На первый взгляд, поиски дьявола в Греции лишены всякого смысла, ибо мы точно знаем, что нога злого духа никогда не ступала на землю Эллады. Откуда у нас такая уверенность? У людей, верящих в нечистую силу, всегда мрачные лица. Я сказал «у людей», хотя подразумевал произведения живописи, ощущая на себе устремленные из глубины веков скорбные взоры. Готическое, равно как и византийское, искусство донесло до нас облики неизлечимо больных людей с истощенными и морщинистыми лицами. «Улыбающийся ангел» из собора Нотр-Дам дю Реймс вовсе не похож на весельчака, а угрюмый лик Христа, взирающий на нас с иконостаса Собора Святой Софии в Стамбуле, отнюдь не свидетельствует о божественной радости.

Загадочная улыбка Джоконды, возродившая, возможно, немного лукавую и в то же время торжествующую улыбку греческих богов, пользовалась с момента появления на полотне художника неслыханной известностью, словно во искупление греха портретистов, опасавшихся до начала эпохи Возрождения изображать предающихся веселью людей и воспевать красоту человеческого тела. В глубокой древности, еще задолго до того, как греческое искусство приобрело восточную напыщенность, отличающую скульптурную группу «Лаокоон и его сыновья»[283] или мраморный с украшениями Пергамский алтарь, оно было словно озарено улыбками, что нашло свое выражение в гармонии архитектурных форм и росписях на вазах. Объяснение простое: боги еще не знали своего врага в лицо. Божий промысел торжествовал, а человечество пребывало в безмятежности. Или наоборот.

Итак, наши поиски не принесут результатов, но, может быть, все-таки дадут ответ на вопрос: что заставило нашего героя пренебречь этой прекрасной страной? Как случилось, что греки, жившие рядом с выдумавшими дьявола иранцами, избежали нечистой силы? И чем же таким особенным отличались их божества, то есть они сами, ибо люди создают богов по образу и подобию своему?

При упоминании греческих богов на память чаще всего приходят герои в легких одеждах, которые не вникали в дела земные, если только не возникало желания поссорить людей между собой. И речи не может идти ни о чем подобном в монотеизмах, где Бог неустанно следит недремлющим оком за каждым шагом человека в отдельности и поведением всех людей вместе; подтверждением тому служит история городов Содом и Гоморра, когда Господь пролил дождем серу и огонь.

На фоне монотеистических религий греческие боги выглядят едва ли не легкомысленными, если не сказать больше — нелепыми. Ни один из них не способен зажечь искру божью в душе верующего, к чему стремятся небожители монотеистических религий — Иегова, Господь или Аллах, чтобы божественный огонь превратил в пепел все чуждое в человеке, очистил от случайного и наносного и привел к озарению. И если пойти на поводу подобного врожденного заблуждения людей, часто усматривающих прогресс в преобразованиях, как отражении иллюзий о «смысле истории», то пришлось бы согласиться с тем, что монотеистическое представление о божественном более широко, глубоко, динамично и таинственно по сравнению с воззрениями греков о повелителе Олимпа Зевсе.

Все поиски дьявола или его прообраза в религиях Греции и Рима заранее обречены на провал, ибо, если бы в греческой мифологии оказалось какое-либо чудище, которое, на худой конец, могло занять место прародителя в родословной монотеистического дьявола, оно интересовало бы нас не больше сказочного змея из Арля, о котором упоминается в провансальских легендах. Общеизвестно: человек имеет таких врагов, каких заслуживает. И если бы это утверждение было в полной мере применимо к Древней Греции, то мы могли бы говорить об исключении из общего правила, а произведения искусства и памятники истории этой прекрасной страны годились бы разве только для запасников музеев.

Однако все обстоит иначе. И мировую историю невозможно представить без Греции, так же как, впрочем, и без Рима.

Греция, какой ее знают европейцы, начиная с эпохи Возрождения и особенно после великих открытий XVIII века, сделанных во время раскопок и привлекших внимание ученых к греческой цивилизации, представляет собой нечто большее, чем случайный эпизод в истории развития человечества, — Эллада стала для всех людей ареной борьбы свободной мысли со старой, отжившей идеей, которую насаждают монотеизмы: «Нет дьявола — нет бога!» И только победа в этом споре сможет окончательно покончить с предубеждением, что без дьявола человечество непременно обречено на безбожие.

В конце концов, это битва Тесея[284] с Минотавром, единственным греческим чудовищем, отдаленно напоминающим нашего дьявола своими рогами. Возможно, неслучайно Минотавр приходился сводным братом Ариадне[285], по странной и фатальной ассоциации женщины и чудовища. Изучать Грецию — это все равно что спускаться в лабиринт, где затаился Минотавр, а затем принимать участие в метафизической корриде, открывающей дорогу к морскому побережью, на котором колючий соленый ветер непременно развеет страшное воспоминание о мерзком дыхании, а пена смоет с тела кровь, слюну и пот чудовища.

Воздадим хвалу Греции за то, что она сумела предохраниться от дьявола.

Но какой Греции? Той, чье имя долгое время ассоциировалось со спекуляциями, заимствованными из теоретических выкладок ученых XVIII и XIX веков и основанными главным образом на результатах изучения «века Перикла»[286], продолжавшегося в действительности не более пятидесяти лет. Так, аттический период характерен для Эллады так же, как если бы век Людовика XIV давал представление о всей истории Франции. Греция отнюдь не мраморная глыба, высеченная одним махом гениальным скульптором, которую тотчас утащили к себе римляне, чтобы выставить напоказ всей Европе, как до сих пор считают некоторые ученые. Небо над головами греков вовсе не похоже на окрашенную в нежные тона декорацию, на фоне которой парят бесплотные боги. Греческая культура распространилась по всему средиземноморскому бассейну, достигнув даже границ Азии. Находившаяся за пределами Эллады Александрия[287] заслуживает того, чтобы ее отнесли к греческой территории так же, как Афины или Коринф. От самых истоков и до упадка, от микенских набегов[288] II тысячелетия и дорийского вторжения XII века до н.э.[289] до возвращения византийских гераклидов[290] в VII веке мировоззрение греков претерпевало на протяжении почти тридцати веков такие метаморфозы, какие, пожалуй, не происходили ни с одной другой цивилизацией, за исключением, может быть, китайской.

Греция не появилась подобно восходу солнца или как Афина из головы Зевса[291]: в гомеровскую эпоху она представляла собой объединение небольших поселений под управлением вождей, осуществлявших набеги на соседские земли, как честно признался Фукидид[292] в «Истории Пелопоннесской войны». У греков уже была своя религия в бронзовом, а затем и в железном веке, но ее ткань, по образцу местных общественных структур, была разношерстной и сотканной из легенд, которые наделяли животных, явления природы, как, например, ветры, человеческими свойствами.

Перестав быть частью фольклора, религия еще не превратилась в культ богов и «не включала специальные ритуалы и не нуждалась в институте духовенства. Богов почитали, выпивая за их здоровье, или же им приносили в жертву целые стада»[293]. Эти обычаи просуществовали вплоть до покорения Греции Римом. Греки считали, что поддерживают прямые контакты со своими богами, и появившиеся позднее жрецы, в обязанности которых входила охрана храмов и оказание помощи при свершении отдельных ритуалов, так и не смогли сосредоточить в своих руках власть, подобную той, которой пользовались служители культа в некоторых других цивилизациях, как, например, египетской или иранской. Время шло, и греческий пантеон приобретал конкретные очертания и пополнялся новыми богами, но по своей сути не менялся, оставаясь сообществом достойных восхищения и страха героев, ни один из которых, однако, так и не дорос до метафизической высоты абсолютного Добра и Зла.

Самое удивительное в единственном в своем роде решении всех проблем человечества состоит в том, что в Греции нет ничего доморощенного. Как признавал сам Геродот, язык греки позаимствовали у финикийцев, религия пришла к ним с Востока, своим прошлым Греция обязана жестоким Эгейским цивилизациям, а ее былое величие большей частью связано с героем, которого меньше всего можно назвать греком, а именно Александром Македонским, то есть варваром, представителем полукочевого народа, даже не говорившим на греческом языке. До сего дня Греция претендует на земли Македонии, как в прошлом Италия оспаривала территорию Савойи и графства Ницца или как Германия требовала вернуть ей Эльзас и Лотарингию.

Если подходить к Греции со строгой исторической меркой, имея в виду воспетую Расином[294] и Пуссеном[295] застывшую в белом мраморе Элладу — родину «Молитвы на Акрополе» и «Юной Парки», откуда лорд Эльджин в XVIII веке вывез для Британского музея мраморные статуи, — она предстанет в наших глазах ареной самого фантастического действа. И вот эллины, столь дорогие сердцу западного почитателя университетских традиций от педантичного Винкельмана[296] до великого Гете, которые с незапамятных времен считались захватчиками Греции, были на самом деле во времена Гомера малочисленным фессалийским[297] племенем!

Рожденная в мечтах и берущая начало в VII тысячелетии непознанная Греция похожа на пену, взбитую за три тысячелетия волной Средиземного моря. Микенская цивилизация, заложившая первые кирпичи в фундамент здания, названного в более поздние времена «классической Грецией», зародилась на Крите, а затем распространилась на другие острова. Так, на Крите, чья история насчитывает около четырех тысячелетий, то есть восходит к концу каменного века или неолиту, нет почти ничего, что можно было бы назвать греческим. Первыми на остров высадились практиковавшие культ Богини-Матери анатолийцы или североафриканцы[298]. Пришельцы с Востока, поддерживая тесные контакты с Египтом, проявляли гораздо больший интерес к южной части острова, чем к северной. Наглядным тому доказательством служит дворец правителя, напоминающий величественный египетский храм. Даже каменные вазы дворца сделаны по образцу и подобию египетских сосудов. И только после того, как к концу II тысячелетия во времена правления XIX египетской династии микенское государство достаточно укрепилось, отношения с Египтом охладели. Тем не менее, именно на этой иностранной территории в гроте родился Зевс, — возможно, для противовеса власти Богини-Матери, будущей Сивиллы.

Микенская цивилизация достигла своего расцвета к 1250 году до н.э. и распространилась не только на острова Киклады и Спорады, но и на «нашу» Грецию: Мессению, Пелопоннес, Кефаллению, Аттику, Эвбею, часть Этолии и Тессалию. Такие известные нам города из античных трагедий и произведений современных авторов, как Афины, Коринф, Фивы, Дельфы, оказались под пятой завоевателей с Востока.

Можно было бы предположить, что Греция сформировалась под влиянием микенской культуры. Ничего подобного. По неизвестным причинам евразийскими народами неожиданно завладел яростный дух экспансионизма. Иллирийцы, даки и протокельты ринулись на Балканы, в то время как трако-фригийцы устремились в противоположном направлении — в сторону Анатолии. Тем временем народы, которые впоследствии будут зваться «классическими греками» — дорийцы, эолийцы, ионяне, пойдут походом на Элладу и, оттеснив микенские племена, заложат фундамент будущей Греции. Так кто же были эти завоеватели? Варвары-дорийцы, вторгшиеся, но всей видимости, с острова Крит, азиаты-ионийцы[299] и позднее фригийцы, азиаты-эолийцы, то есть книдийцы, захватившие Эолийские или Липарские острова. Таким образом, можно сделать вывод, что Грецию заселили ионийцы и эолийцы, в жилах которых текло немало чужих кровей, включая персидскую[300].

Все эти новоиспеченные индоевропейцы, увлекаясь мифами, привили свои вкусы грекам, которые стали большими любителями сказаний, эпических произведений, трагедий и комедий. Неслучайно Софокл, Эсхил, Эврипид родились на греческой земле, а среди римлян у них так и не нашлось достойного конкурента. Кстати, отдадим должное завоевателям: именно дорийцы, бывшие микенские племена, привезли с собой в Грецию своих верховных богов Аполлона и Геракла, чей культ удивлял соседние народы.

Надо признать, что по прошествии некоторого времени Греция превратилась в настоящее чудо света. За время бесконечных набегов родилось не одно поколение нечистокровного населения, создавшего ни с чем не сравнимую культуру. Греческий пантеон известен почти наизусть. И он так же противоречив, как, например, индусский. Так, в порыве безумной ярости олицетворяющий для нас красоту, свет, божественное величие Аполлон, которому мы приписываем все достоинства и благородные черты людей, сдирает живьем кожу с сатира Марсия только за то, что тот сыграл на флейте лучше, чем он. Кстати, уже женатый на Гере царь богов Зевс волочится за всеми встречными юбками и соблазняет Антиопу, Алкмену, Леду, Европу, не брезгуя при случае попользоваться юношами, ибо он также похищает красавца Ганимеда (иногда упоминается и другой красивый молодой человек по имени Фаэнон, который также попадает на небеса). Бог морей Посейдон, разгневавшись на Афину, вызывает потоп. Афродита, супруга уродливого и хромого бога огня и кузнечного ремесла, изменяет мужу с Аресом и даже не краснеет от смущения, когда ее застают на месте преступления. А сопровождающий души усопших в преисподнюю Гермес крадет пятьдесят коров из стада Аполлона... Можно без конца перечислять присущие греческим богам мелкие человеческие слабости, совершенные ими ошибки или, скорее, проступки. У нас тем более нет желания отказывать богам в уважении, хотя мы склонны думать, что они скорее могли быть героями легкомысленной оперетты Оффенбаха, чем персонажами оперы.

Нечего сказать, хорошенькая подобралась компания: развратники, воры, неверные жены, жестокие убийцы со злобным и скрытным характером. Откуда у греков столь нелестное представление о богах? Прежде всего, жители Эллады считали необходимым напомнить сидящим на Олимпе богам о том, что, созданные человеческим воображением, олимпийцы не чужды слабостей. Заметим, однако, что делать это следовало со всей осторожностью, чтобы не разделить судьбу Прометея, который, возомнив себя ответственным за судьбу всего человечества, украл небесный огонь, чтобы принести его людям, за что и был жестоко наказан: после того как Зевс приковал титана на вершине горы, орел прилетал ежедневно клевать печень и рвать когтями тело пленника. Боги и в самом деле были злопамятны или считались таковыми. Обладая сверхъестественной силой, они не всегда служили примером людям и поступали порой как отъявленные негодяи. Однако вместе с тем следует отметить, что греки, придерживаясь определенных нравственных устоев, никогда не опускались до чтения нравоучений.

Неужели эллины не предвидели всплеска религиозных чувств после падения Рима и пришествия варваров? Неужели по какому-то странному недоразумению они не увидели проявления высшей добродетели в божьем промысле? Надо сказать, что Гесиод[301] в своей «Теогонии» попытался по-своему истолковать вмешательство потусторонних сил в дела земные. Однако греки не принимали своих богов всерьез, считая неспособными преподать нормы нравственного поведения. К тому же сами эллины не так уж особенно верили в благородные поступки и возвышенные устремления своих богов, хотя те иногда снисходили до помощи им. Так, Афина взяла под свою защиту Ореста, когда тот убил свою мать Клитемнестру. На заседании ареопага[302] она повлияла на решение судей и склонила чашу весов в пользу обвиняемого. А в «Илиаде» она вступилась за Диомеда[303]. Отличный пример благосклонного отношения к смертным. Однако гораздо чаще боги враждовали с людьми. Подтверждение тому — ящик Пандоры, который Зевс преподнес Эпиметею, брату Прометея и мужу Пандоры. Сгорая от любопытства, женщина открыла ящик, и все заключенные в нем людские бедствия, как то: болезнь, голод, злоба, ненависть и многие другие, вылетели наружу, кроме оставшейся на самом дне ящика обманчивой надежды.

В представлении греков боги не были ни друзьями, ни врагами людей. Простым смертным не были доступны помыслы богов, что подтверждалось многими примерами. Когда Геракл, побочный сын Зевса, в припадке насланного на него безумия убивает собственных детей во дворце своего предполагаемого отца Амфитриона, принимая их за чудовищ, о чем поведал Эврипид в трагедии «Геракл», он впадает, очнувшись, в отчаяние и хочет наложить на себя руки, не в силах справиться с душевными муками, и тогда Тесей успокаивает его: «Простой смертный не может ничем досадить небесам». Когда же разгневанный Геракл заговаривает о мщении богам, по вине которых он утратил разум: «Мне не нужны такие боги, если они поступили со мной так жестоко», Тесей возражает в ответ: «Неужели ты думаешь, что боги обратят внимание на твои угрозы?»[304] Так, в эпоху расцвета классицизма, в 424 году до н.э., Эврипид представил на суд греческой публики развенчанный образ богов, не изменившийся за всю историю греческой религии.

Простые смертные не испытывали страха перед богами. Когда Ахиллес уже собирался пронзить мечом Агамемнона[305], он почувствовал на своей голове чью-то руку. Оглянувшись, он увидел перед собой Афину, решившую успокоить героя дружеским жестом. «Что ты от меня хочешь, дочь Зевса? — воскликнул Ахиллес в гневе. — Куда ты смотрела, если не заметила дерзости Агамемнона, сына Атрея?»[306]

Греческие боги так же непредсказуемы, как и их далекие индоарийские предки. Невозможно угадать, какая муха их укусит, с какой ноги они встанут утром и что подвинет их на свершение благих или, наоборот, недобрых дел. Какие религиозные чувства можно было питать к таким богам? Что из себя представляло вероисповедание греков? Уже давно ученые задаются этими вопросами. Во всяком случае, слово «религия» имело у греков иной смысл, чем в наших монотеизмах, когда верующие обращаются к Богу с просьбой о заступничестве в состоянии полной отрешенности от внешнего мира. Если мы обратимся к этимологии слова «религия», то увидим, что оно происходит от латинского ligare и означает «связывать». И религия греков вполне соответствовала этому понятию, ибо служила связующей нитью между верующими, или же, если быть более точными, горожанами. Без учета политической роли, которую играла вера в греческих городах, невозможно понять античную Грецию.

В самом деле, религия Греции была тем цементирующим раствором, который использовался при строительстве здания государства. Культ богов, выступавших, подобно небожителям других религий, в роли героев основополагающих мифов, не носил метафизического характера и не выражал собой стремлений человеческой личности к чему-то возвышенному, а был прославлением добродетели, отождествляемой с духовной сущностью горожан, способных при случае затеять смуту или бунт. Случилось так, что греческая демократия оказалась тесно связанной с политическими идеалами, воплощенными в образе богов. Греческие боги, ассимилированные римским пантеоном, придут в упадок, когда римские императоры присвоят их лавры и дискредитируют своей жестокой деспотией. В Греции тирания была просто невозможна из-за находившихся на Олимпе богов, и вот почему безжалостные правители свергли с пьедестала небожителей, чтобы единолично властвовать в Риме. Однако истинным божеством эллинов считалась политика.

Духовные запросы греков отличались разнообразием, ибо трудно найти двух более не похожих между собой людей, чем, например, житель Македонии и уроженец Афин, и свидетельствовали о щепетильном отношении к вопросам соблюдения чести, что, пожалуй, не наблюдалось никогда ранее; несомненно, в основополагающем мифе речь шла об общечеловеческом долге, но это понятие все же рисковало остаться пустой фантазией тиранов и не соответствовать смыслу, который вкладывал в это слово свободный человек. Парадоксальность греческого гения состояла не столько в создании пантеона, сколько в отказе от тирании богов. Ибо тирания, то есть абсолютная власть одного человека или нескольких людей над всем народом, не имела ничего общего с Грецией. Когда герольд, войдя в Афины, спросил, где живет правитель, Тесей ответил ему: «Чужестранец, ты совершил ошибку: Афины — город свободный и не может находиться под властью одного человека...»[307] Вот почему власть богов ставится греками под сомнение, и мифы разоблачают пороки небожителей, перечисляя драки, дурные поступки и развратные действия, что, безусловно, вызывает недоумение у приверженцев наших монотеизмов.

Древняя Греция представляет собой уникальный период в истории развития духовной жизни людей, когда человеческий разум разрушил созданные им же мифы и довел до такого же жалкого состояния, в каком оказывается через несколько часов выброшенная на морской берег медуза. Уже в V веке до н.э. киники[308] покусились на эту сокровищницу легенд, составленную из преданий, священных историй, произведений драматургов и поэтов, продемонстрировав, таким образом, пример истинного неуважения к свободе. Один из основателей школы, Диоген, заявил, что Эдип, «отправившись в Дельфы посоветоваться с оракулом, обратился к Тиресию[309], который не решился сказать царю всей правды. Призвав сопровождавшего Лая[310] пастуха, Эдип узнает, что женат на собственной матери, родившей от него сыновей; ему бы промолчать или, по крайней мере, скрыть этот факт от ушей фиванцев; он же, напротив, принялся громко и возмущенно жаловаться на то, что является одновременно отцом и братом собственным детям, и мужем, и сыном одной и той же женщины». На что собеседник ему заметил: «Послушай-ка, Диоген, для тебя Эдип — самый глупый человек на свете! Греки же считают его умным царем, только ему, по их мнению, не повезло в жизни». Диоген рассмеялся в ответ и продолжал чернить Эдипа, рисуя его полным дураком, и отвергал саму возможность встречи со сфинксом[311], символом глупости[312].

Тому же Диогену принадлежат дерзкие слова, с какими он обратился к Александру («Не заслоняй мне солнце», — сказал он герою, когда тот спросил, чем он может ему помочь); он также высмеял Платона (поинтересовавшись, почему тот написал «Законы» после «Республики», как будто в республике не было законов); затем развенчал Геракла, поставив под сомнение его подвиги, — короче, обращал в прах весь хлам истории, которому впоследствии, особенно в XIX и XX веках, стали придавать столь большое значение.

Итак, киники Диоген, Моним, Онесикрит, Деметрис, Демонакс, Гераклейос являются такими же представителями Греции, как Платон, Аристотель, Софокл, Эсхил и Фидий[313]. В «безумном Сократе», как называл его Платон, можно найти удивительное сходство с мудрецами Индии, в особенности с гимнософистами, проповедовавшими (тогда и до сих пор) полное самоотречение и аскетизм.

Понятно, что престиж богов был в то время невысок. Что ж тогда говорить о демонах? Позднее император Юлиан, возмутившись, назвал киников бесстыдниками и заявил, что трагедии, предположительным автором которых был Диоген (тексты утеряны), вызывают у него отвращение обилием дерзостей»[314]. И все потому, что бог и тиран — два сапога пара. Дочитав до конца эту книгу, читатель узнает, что в наши дни отрицается сама возможность существования дьявола, и поймет, почему это тревожит полицию. Ибо от полис[315] до полиции рукой подать.

Однако слова и поступки императора не могли не вызывать подозрения у греков. Юлиан, несмотря на все свое восторженное отношение к Греции, продолжал оставаться римлянином и к тому же приверженцем христианского учения. Во всяком случае, в классическую эпоху греки не верили даже оракулам, предсказательницам и прочим прорицателям, призванным, как предполагалось, доносить до людей божественное слово. Так, Тесей отчитывает царя Адраста за то, что тот послушался оракула Фойбоса, передавшего ему положительный ответ Аполлона, перед тем как принять окончательное решение отдать дочерей замуж за чужеземцев на свою беду: «Ты из той породы людей, кто безрассудно верит искусству оракула, которым в совершенстве владеет Фойбос; поэтому ты отдаешь своих дочерей замуж за иноверцев!»[316] Это лишний раз говорит о том, что оракулы не пользовались большим уважением в Афинах. И Юлиан, вероотступник насколько известный, настолько и осторожный, рассуждал как римлянин, но не как грек.

И все же следует считать Грецию, имеющую тринадцативековую историю, цивилизацией дерзких героев, которые не ведали страха бытия и не веровали в Бога. Что же касается всяких суеверий, deisidaimonia, то греки еще в V веке до н.э. сначала на территории Греции, а затем в Magna Graecia[317] и римских провинциях постоянно обращались к магам, колдунам, чудотворцам, кудесникам и чародеям, magoi, goetoi, pharmakoi[318], которые в те далекие времена были чем-то вроде наших деревенских знахарей. Власти их не признавали, и им приходилось практиковать нелегально.

Слово deisidaimonia заслуживает отдельного разговора; оно означает не только безотчетный животный страх перед всем непознанным, но и трепетный ужас перед божествами и даймониями[319]. Ибо все рассуждения христианских теологов о пресловутом «демоне», вдохновлявшем Сократа, основаны на ошибочной и устаревшей интерпретации этого слова, обозначающего не только «духа» или «гения», но и «бога». Какая-нибудь Эпикаста, испугавшись, что дурной глаз соседки может расстроить выгодный брак ее дочери, который ей удалось с таким трудом устроить, обращается тайком к pharmakos, которого Софокл считал отравителем, а Платон колдуном. И тот замешивает тесто из самых невероятных продуктов и обжигает на огне, приговаривая самые невообразимые заклинания, чтобы отвратить чары вредной соседки.

Как ни странно, столь презренные властями шарлатаны весьма часто вмешивались в частную жизнь честных граждан. Быт греков, особенно в эллинскую эпоху, был просто немыслим без заклятий, колдовства и чародейства. Греки нередко взывали к злобной Гекате[320], Артемиде, Плутону, Персефоне, Гермесу и многим другим, прося внести раздор в ту или иную семью или посодействовать, чтобы тот или иной человек, мужчина или женщина, не получал ни малейшего удовольствия в постели, как говорится, ни до, ни после.

Андре Бернар[321] приводит множество цитат из волшебных заклинаний, отличающихся необычайно красочным слогом: «Год за годом, месяц за месяцем, день за днем, ночь за ночью, час за часом доверяюсь вам, подземные боги и богини, Плутон и Кора, Адонис и Гермес подземного царства[322], Тот и Анубис, подземные духи, преждевременно ушедшие из жизни мальчики и девочки, юноши и девушки. Заклинаю всех духов, оказавшихся в здешних местах: помогите вашему покорному слуге. Дух умершего, проснись для меня. И кто бы ты ни был, мужчина или женщина, загляни в каждый квартал, в каждый дом и сделай так, чтобы Херона, родившая Тзенубастиса, не знала ни коитуса вагинального, ни коитуса анального и не испытывала удовольствия ни с одним другим мужчиной, кроме меня». Чего только не приходилось выслушивать подземным богам!»

Помимо некоторых богов с совершенно экзотическими и экстравагантными именами, как Барушамбра, Барбарамшелумбра, Абратабрасакс, Сесенгенбарфаражес и прочих подобным им Пакефтохов, которые были позаимствованы у финикийцев, азиатов, проживавших в жалких лачугах в лабиринте узких улочек беднейших кварталов Сицилии и Мальты или же рожденных безудержной фантазией самих колдунов, чародеи большей частью обращались к официальным греческим богам, что означало только одно: боги не всегда являли людям свой сияющий лик, как хотелось бы думать гуманистам прошедших веков. Так, с одной стороны, боги занимались темными делишками, а с другой — приходили на помощь суеверным людям, как, например, Тот и Анубис, когда пребывали в благодушном настроении.

Колдуны обращались к духам умерших, которые при жизни были недобрыми болтливыми людьми или же любителями совать нос в чужие дела, ибо у греков, как и у многих других народов, в том числе меланезийцев, существовало поверье, согласно которому души людей, ушедших в мир иной в результате несчастного случая или тяжелой болезни, остаются озлобленными на весь род людской. И потому, если обратиться к ним за помощью, они не откажутся излить накопившуюся желчь. Иначе говоря, греки были суеверными людьми, о чем свидетельствует их постоянный страх перед сглазом и порчей, боязнь жуткого phtonos, то есть той самой лютой ненависти и зависти, которую испытывают неудачники к преуспевающим людям.

Однако даже при самом тщательном изучении заклинаний мы не найдем в них ни одного намека на единого дьявола. Более того, нас удивит то обстоятельство, что эллинское колдовство имело конечной целью удовлетворение плотской любви или решение мелких бытовых споров. К помощи богов и духов умерших чародеи чаще всего обращались, когда речь шла о плотских наслаждениях, что само по себе не является темным делом, или же о несправедливости, жертвой которой стал считавший себя обиженным человек, то есть удовлетворения жажды мести, или phtonos. Обращение к витиеватым именам вовсе не напоминало черные мессы, полюбившиеся декадентам-французам XVII и XVIII веков, раньше, чем англичанам XIX века, а скорее наводило на мысль, не потешались ли современники над неудовлетворенными влюбленными. И наконец, нашему современнику может даже прийти на ум, не было ли их целью уничтожение всякого стремления к предмету вожделения в сердце любящего человека.

При первом же рассмотрении становится ясно, что было бы неосмотрительно с нашей стороны ставить в один ряд с религией практику суеверий, поле деятельности которой было настолько узкое, а преследуемые цели настолько незначительные, что только скудоумные или слишком категоричные в своих суждениях теоретики — у нас еще будет возможность о них поговорить — могут обмануться. Однако более тщательный анализ показывает, что все не так просто, как может показаться на первый взгляд. В самом деле, псевдорелигиозная практика незаметно начинает соотноситься с тем негативным, что впоследствии будет называться Злом. Страх и человеческая глупость создают религию, которая, в свою очередь, порождает дьявола. Лишенный благородных черт, злой дух всегда будет выступать в роли униженного и оскорбленного после пережитого страха, от которого пот выступает на лбу, а также невежды, — в общем, будет выглядеть бедолагой, к тому же озлобленным.

Кроме того, при чтении заклинаний сразу же замечаешь, что суеверные просители давали выход своим злым чувствам. Религия утрачивает не только свое прямое назначение, то есть не способствует прославлению добродетели; более того, она подрывает устои города-государства, ибо помогает людям, строящим козни другим и, как мы видим, призывающим на помощь темные силы. Ибо не при свете же дня они обращались к злым духам, чтобы «навести порчу», как позднее говорили во Франции. Это была тайная кухня магов, колдунов или других чародеев, одним словом, шарлатанов всех мастей. Кроме того, за такого рода помощью обращались не к верховным богам, таким как Зевс, Аполлон, Дионис, Афина, Афродита, а к божествам «второго» порядка, наподобие Плутона, или к антиподам небожителей, как Геката, которая является полной противоположностью Артемиды, или к духам умерших. И, как мы могли заметить, — что еще более показательно, — они зачастую обращались к иноземным богам.

Характерный признак, присущий также монотеизмам, — темные силы непременно приходят извне.

Подобный прообраз христианского колдовства без дьявола говорит сам за себя: как только речь заходила об исполнении неблаговидной или личной просьбы, на помощь призывались темные силы. И понимаешь, что люди, по-настоящему верящие в злых духов и желающие извлечь для себя как можно больше выгоды, как раз и являются теми крючконосыми дьяволами, которых мы столь упорно ищем!

Становятся понятными суровые высказывания философов о практике суеверий: для Платона magganeia, то есть магия, есть не что иное, как «обман с помощью колдовства»[323]. Он утверждает, что честному гражданину не следует бояться богов. А Сократ уточняет, что маг не кто иной, как шарлатан[324]. Желая воспользоваться помощью духов умерших людей в своих личных целях, чародеи вносят смуту среди горожан. Однако, чтобы понять, почему рядом с официальной религией уживалась практика суеверий, необходимо напомнить читателю, что учитель и ученик, какими были Сократ и Платон, выступали поборниками тоталитарного общества. Описание идеального, на их взгляд, города, приведенное в «Республике», леденит кровь[325].

Поэтому естественно возникает вопрос об истинно религиозных чувствах Платона. Трудно ему поверить даже тогда, когда он выступает за чистоту религии против посвященных в таинство колдунов: «Что же до тех, кто не только не верит в богов, что роднит их с хищниками, или же не считает их обязательными и честными божествами, но настолько презирает человеческий род, что завоевывает доверие многих людей, уверяя в том, что способен взывать к духам умерших и задабривать небожителей с помощью жертвоприношений, молитв и заклинаний, кто по своей алчности в меркантильных интересах из кожи лезет, чтобы разрушить отдельные семьи и погубить целые города, то им не миновать суда и тюрьмы, где их не навестит ни один уважающий себя свободный человек...»[326]

Вот какое категоричное высказывание. Однако возникает вопрос, за кого же ратует на самом деле Платон, ибо трудно себе представить, чтобы одни и те же люди отрицали существование богов и в то же время делали жертвоприношения, щедрые жертвоприношения, как уточняет Платон, чтобы никто не посчитал их скупыми людьми. Так что заявление греческого мыслителя выглядит по меньшей мере странным. Что же до сравнения с хищными животными, то философ подразумевает участников празднеств в честь бога Вакха (Диониса), рядившихся в шкуры пантер, которые по традиции ассоциировались с именем Диониса. Вот, похоже, за кого ратовал Платон.

Кроме того, Платон, наверняка хорошо знавший своих богов, утверждал, что они не обязательны перед верующими и в то же время продажны (доказательством тому служит крайнее усердие, с каким боги преследуют слишком красивых смертных обоих полов), и это помимо того, что они капризны, грубы и драчливы. Делая вид, что поносит колдунов, а на самом деле прикрываясь замысловатой риторикой, Платон исподволь критиковал не только чрезмерное религиозное рвение верующих, но и самих богов. В «Этифроне»[327], когда он подводит теолога Этифрона к Сократу и тот говорит ему о благочестии и набожности, богослов так и не понимает смысл высказывания философа. В «идеальной республике» он, без сомнения, занял бы крупный государственный пост.

В действительности — и это хорошо прослеживается как в «Этифроне», так и в «Тимее» — Платон выступает как пифагореец, то есть представитель Востока. Он — мистик и более близок к Заратустре и философии мистических таинств, чем к аттической философии. В самом деле, пифагорейцы верили в метемпсихоз[328], который они унаследовали от индийского ведизма. Об идее бессмертия души говорится в «Федоне» и особенно подробно в «Банкете», где Платон утверждает, что боги и люди общаются между собой через посредников в лице небезызвестных даймониев, которые по своей сути выступают в роли добрых духов (как это ни парадоксально звучит, но именно у Платона христианские авторы позаимствовали идею о демонах, заселивших воздушное пространство вокруг нас). Позднее об этом будут говорить христианские схоластики.

Впрочем, в I веке неопифагорейская школа слилась со школой Платона: обе заявили о том, что миром руководит высший порядок, идея. Жаклин де Ромилли на сей счет заявила: «Она (идея, правящая, по Платону, миром) обретает права на существование: все, что мы считаем реальным, на самом деле представляет собой затертую копию»[329]. В этом утверждении уже содержится намек на то, что реальный мир — иллюзия. Последователи гностицизма возведут этот тезис в постулат, заявив, что все материальное должно рассматриваться со знаком минус. Иными словами, религия Платона имеет чуждые Греции корни; особенно это заметно в «Республике»: когда Платон излагает принцип абсолютного, совершенного, познаваемого и сверхчувственного Добра, он расписывается в неприязни к греческому пантеону и всей эллинской религиозной практике, о чем не решался признаться в других книгах или скрывал под мишурой красноречия. Такое отношение входит в противоречие с греческой культурой, в основе которой диалектическая связь предмета и темы, что исключает Платона из числа эллинских философов, где он, впрочем, занимал уникальное положение скорее благодаря основанной им школе, чем своей деятельности. Ибо абсолютное Добро, прославляемое в «Республике», подразумевает абсолютное Зло, то есть дьявола — столь чуждого греческой философской мысли понятия. А за появлением злого гения последует неминуемое освобождение Олимпа и депортация богов! А это излюбленная тема последователей гностицизма и даже самого христианства. Вот почему платоновское учение так легко воспринималось христианами платоновского толка. Позднее оно окажет свое влияние на развитие разных форм теизма[330]. Можно сказать, что Платону оставалось совсем немного, чтобы отнести все Зло на счет дьявола.

Ксенократ[331], также как и ученик Платона Аристотель, стал автором настоящей демонологии: по его мнению, добрые или злые даймонии представляли собой блуждающие в пространстве души, которые еще не обрели телесную оболочку или оставили ее после смерти человека.

Интересовавшийся деятельностью колдунов, Аристотель полагал, что движущей силой всякого чародейства было чувство зависти, которое могло нарушить гармонию города — идеал греческого мира, а колдовство причинить ему вред, почему и практиковалось тайно в мрачных закопченных помещениях, в то время как богослужение совершалось открыто в торжественной обстановке. Бертран[332] указывал, что многие греческие мыслители считали зависть, phtonos, первопричиной всех бед; и ворожба, как инструмент зависти, противостояла религии, высшей задачей которой было поддержание порядка в обществе. Однако вынося приговор зависти, Аристотель вынужден был признать, что это недоброе чувство было одним из проявлений Зла и являлось «недостатком».

Под влиянием философских идей Востока и, несомненно, Ирана, Плутарх[333] затронул проблему даймониев в своих сочинениях «Об Исиде и Осирисе» и «De defectu oraculorum»: не вступая в спор с Ксенократом, он представил даймониев как промежуточных духов, способных превратиться в настоящие божества или же, наоборот, принять человеческий облик. Кроме того, он разделил их на добрых и злых и, давая им характеристику, обрушился на злокозненных даймониев за то, что они подбивали на дурные поступки как богов, так и людей, в то время как добрые духи призывали и тех и других к благородным деяниям. Все это напоминает гностицизм: раз есть Добро, где-то неподалеку должны находиться злые духи. Тут уж свое слово должна сказать христианская апологетика[334]: само существование злых даймониев освобождает богов от ответственности за их дурные действия. В этом умозаключении мало что остается от мировоззрения греков, ибо не может быть «свободы», если люди и боги подчиняются сверхъестественным силам. Мы уже почти подошли к постановке вопроса о дьяволе. Как только даймониев разделили на хороших и плохих, появилась необходимость делать выбор между ангелами и демонами.

Нам бы пришлось изрядно потрудиться, чтобы попытаться найти в работах греческих философов прообраз единого Зла, так же как, впрочем, и понятие единого божественного Добра. Было бы настоящим абсурдом рассматривать греческую философию как чисто интеллектуальное построение, чуждое повседневной жизни греков и их верованиям. Убедительное тому доказательство привел Кожев[335]: венцом учения Аристотеля, сформировавшегося под влиянием Платона, стали в эллинскую эпоху философские размышления стоиков[336], утверждавших, что высшее божественное начало, с которым можно отождествить космос, находится в состоянии вечного становления, а мир, где проявляется божественная сущность, пребывает в круговом и циклическом движении. Таким образом, все возвращается на круги своя, и нет «победителей» в споре идей, то есть греческая философия отвергает понятие истории в современной трактовке по Гегелю. Она также не приемлет идею апокалипсиса, выдвинутую во времена позднего иудаизма. Всякое движение — иллюзия, как выскажется по поводу этого парадокса Зенон[337]. В эллинскую эпоху греческая философия своим утверждением о том, что все течет и меняется, как бы замыкает круг, начертанный Гераклитом, первым выдвинувшим идею вечного возобновления природы. Человеческая мысль не опережает космос в своем движении вперед.

При таком раскладе, как подчеркивает Кожев[338], не может идти речи ни о понятии абсолютного Добра, ни абсолютного Зла. И, как следствие, нет ни бога Добра, ни бога Зла. Во времена позднего стоицизма, который проповедовали эллинские мыслители и риторики, как, например, Аполлоний Тианский, эта тема была подхвачена последователями гностицизма, считавшими Демиурга[339] создателем мира вне Добра и Зла, а богов христиан и иудеев, как Всевышний и дьявол, божествами второго порядка.

Если все было бы так просто, то «греческий философ» — этот термин имеет самый широкий смысл на страницах этой книги, ибо между таким мыслителем, как, например, Гераклит, и каким-нибудь неизвестным нам киником имеется огромное различие — отказался бы от эллинской практики и никогда не поддался бы чувству тревоги, которое охватывает всякое разумное существо при мысли о бренности бытия и незащищенности перед силами природы. Греческая религиозная практика оказалась, однако, способной превзойти и, более того, выйти за пределы государственной религии не только в суевериях: пример тому — мистерии. Все говорит за то, что не здесь следует искать ответ на вопрос, как греки общались с чудовищами, порожденными страхами, порожденными мыслями о бренности бытия.

Возможно, эллины пытались найти успокоение, принося человеческие жертвы даже в самые поздние времена. Одно только предположение о подобных жертвоприношениях в Греции может показаться абсурдным; и тем не менее об этом написал сам Плутарх. Происходя из старинного состоятельного рода, он руководил в родном городе Херонее церемонией «изгнания голода», состоявшей в избиении раба прутьями из ветвей особого дерева (Agnus castus), а затем изгнании из города под ритуальные крики зрителей: «Изгоним голод и впустим в город здоровье и процветание»[340]. Но как уточняет Фрезер, церемония не всегда заканчивалась столь символически: во время эпидемии чумы в одном из самых богатых греческих колониальных городов Марселе всегда находился доброволец, как правило, из самых малоимущих людей, предлагавший себя в качестве жертвы; в течение года его содержали за счет города и одетого в церемониальные одежды, в венке из ветвей священного дерева, проводили по городу, и все горожане, встречавшиеся на пути процессии, молились за то, чтобы все беды выпали на долю бедняги. Случалось так, что этого человека изгоняли из города или же забивали камнями до смерти за городскими стенами.

В Малой Азии, если случалась эпидемия или другое бедствие, например землетрясение, всегда находился какой-нибудь урод или калека, на которого возлагалась ответственность за все выпавшие на долю местных жителей неприятности; под звуки флейты его били по гениталиям, а затем сжигали на костре. Подобные жертвоприношения не были ни правилом, ни исключением. В предыдущие столетия на Таргелийском ежегодном майском празднестве в Афинах, как указывает тот же Фрезер, мужчину и женщину выводили за городские стены и забрасывали камнями. В Абдере, в Трасе даже состоятельный горожанин мог вызваться на роль покаянной жертвы. В Лейкадах каждый год горожане бросали в море мужчину, чтобы заплатить дань морскому богу Посейдону.

Веря, что боги алчны и тщеславны так же, как и люди, и стремясь задобрить их человеческими жертвоприношениями, греки таким образом очищали город от скверны, что позволяет сделать вывод: у греков уже существовало понятие нематериального зла, которое можно было нейтрализовать, вступив в переговоры с тем или иным небожителем. Однако зло не отождествлялось с каким-то конкретным божеством, а лишь считалось отрицательной чертой характера. В Лейкадах бросали в море молодого человека, задабривая Посейдона; точно так же его могли принести в жертву Аполлону или двум богам сразу.

Жертвоприношения носили ритуальный характер, но не были обязательными. Они могли практиковаться во время многих обрядов, о чем свидетельствуют мистерии. В эллинскую эпоху было три главных типа мистерий: дионисийские, элевсинские и орфические. Первые были посвящены прославлению греческого бога виноградарства и виноделия фракийско-фригийского происхождения Диониса[341], способствовавшего росту хлебов, цветов и трав (в Аттике и Ахайе он был богом цветов, в Афинах — фруктов, в Коринфе — кедров, во Фракии — хлебов), также как и богиня земледелия и плодородия Деметра. Он был внебрачным сыном Зевса и Семелы, за что его возненавидела Гера, законная супруга его отца — царя богов, и, согласно одной из критских легенд, титаны по наущению мстительной богини схватили, растерзали, сварили и съели Диониса, что стало их последним «подвигом», ибо, придя в неописуемый гнев, Зевс уничтожил слуг, несмотря на их старые заслуги. Тело Диониса было собрано по частям Аполлоном и погребено, по одним легендам — в Дельфах, а по другим — в Фебе, а затем воскрешено или же, по другой версии, вновь рождено Зевсом: греческая религия допускает множество вариантов одной и той же легенды.

Можно было бы сразу же задаться вопросом, не были ли титаны разновидностью демонов, расправившихся с прообразом вечного героя, которому осталось только воскреснуть, чтобы вознестись на небо, и не были ли они, подобно нашему Люциферу и многим его рогатым сородичам, изгнаны с небес прямо в преисподнюю. Поучив палкой, Зевс сбросил титанов к подножию Олимпа. Главный небожитель, низвергающий плохих слуг в Тартар, весьма напоминает христианского Бога, который также отправил провинившихся ангелов в преисподнюю. После того как титаны расправились с Дионисом, о них мы находим упоминание в легендах лишь тогда, когда из их пепла были сотворены первые люди. Возможно, миф об убийстве Диониса, как утверждает Элиад, копирует посвящение в таинство, включающее обряд с расчленением и варкой кусков тела в котле.

Уроженец Фракии или Фригии, бог плодородия и земледелия упоминался в VII века до н.э. под именем Сабазий. Хотя о нем говорится в микенских текстах, однако некоторые ученые считают, что его культ восходит к доминойской эпохе III тысячелетия, а зародился он еще во времена неолита. Другие же утверждают, что он был аватаром египетского Осириса со сходной судьбой, ибо тоже был богом умирающей и возрождающейся природы и растерзан на куски. Возможно, следует вспомнить, что многие боги из других цивилизаций были символами возрождения, как, например, вавилонский Таммуз. И их тоже убивали, а после воскрешения торжественно призывали на небеса.

Если судить по античным скульптурам, бог плодородия был приятной наружности, выглядел упитанным даже в юности и всегда улыбался. Его можно упрекнуть разве что в чрезмерной вспыльчивости, из-за чего вакханки растерзали Орфея. Трагическая смерть Диониса также приписывается дурному глазу Геры, которая, сидя на Олимпе рядом с мужем Зевсом, вовсе не напоминала богиню подземного царства. Греки любили Диониса и организовывали в его честь ежегодные праздники, дионисии. В честь бога виноградарства и виноделия устраивались шествия и ставились представления. Праздники не обходились без диких обрядов. Так, на Крите разрубался бык, и каждый участник ритуала должен был унести домой в зубах окровавленный кусок.

По одной из легенд, в древние времена, вероятно в VII веке, участники мистерий[342], звавшиеся «менадами» или «безумствующими», набрасывались на людей (sparagmos), рвали на части и пожирали (как людоеды). По крайней мере об этом поведал Эсхил[343] в «Вакханках», и не думается, что это было игрой воображения автора, ибо человеческие жертвоприношения отнюдь не смущали греков, и уроженцы Фракии и Фригии, откуда пришел культ Диониса, были способны на подобное зверство. Однако в V или IV веках до н.э. жертвоприношения выходят из моды. И тому была веская причина: ритуальные мистические обряды, выражавшие единение людей с силами природы, не подразумевали покаяния. Не осуждая Зло, мисты прославляли жизнь, утверждая метафизическую связь между мертвыми, живыми и их потомками. Вот почему можно говорить о том, что религия выходила далеко за пределы полиса.

Однако следует заметить, что начиная с античности быстропроходящее «безумство», так называемый «корибантизм»[344] участников дионисийских мистерий озадачивал многих ученых. Геродот и Демосфен высмеивали их. Суета и излишества казались им лишенными здравого смысла. Еще немного, и они усмотрели бы присутствие дьявола. Однако до этого дело не дошло.

Второй тип мистерий назывался по имени города Элевсин, расположенного между Афинами и Мегарой, где проходили организованные в честь Деметры и ее дочери Коры (Персефоны) праздники земледельцев. Согласно мифу, бог подземного царства Плутон похитил Кору. В поисках дочери богиня плодородия Деметра прибыла в Элевсин и приостановила созревание хлебов, что грозило гибелью от голода всему человечеству. Плутону ничего не оставалось, как выдать Кору, родившую от него сына Плутоса, имя которого в переводе с греческого языка означало «богатство», предварительно уговорив жену съесть несколько зерен граната, считавшегося двойным символом рождения и смерти, после чего она не могла больше оставаться на земле. По достигнутому между богами компромиссу зиму она проводила с мужем, а остальное время, когда все на земле цвело и зеленело, с матерью. И умиротворенная Деметра учредила элевсинские мистерии[345].

Мы не можем отождествить Плутона с дьяволом или же с одним из его прообразов, ибо он приносил на землю смерть преходящую, вызывающую обновление природы, но никак не вечный покой. «О, трижды счастливы смертные, кто после участия в этих мистериях отправится к Плутону: только они смогут по-настоящему наслаждаться жизнью; для других все обернется страданием», — писал Софокл по поводу элевсинских мистерий. Иными словами, участие в единении с силами, противодействующими природе, обращает миста в посвященного в таинство и обеспечивает вечную и счастливую жизнь.

Третья мистерия называлась орфической и походила на первые две, ибо Орфей также оказался растерзанным менадами, впрочем, как утверждают некоторые источники, по приказу Диониса. Неожиданная жестокость со стороны добродушного Диониса напоминает поведение Аполлона, но при других обстоятельствах, хотя причиной тому была все та же банальная зависть к тому, что мифический греческий певец упрямо продолжал почитать Аполлона вместо того, чтобы воздать хвалу Дионису. И бог пьянства поручил вакханкам убить Орфея, что дало повод Элиаду, цитируя Диодора Сицилийского[346], заявить об изменении характера дионисийских мистерий. Возможно, он слегка преувеличивал, ибо орфические мистерии напоминали также элевсинские, потому что в них также предпринималось путешествие в подземное царство и поиски среди мертвых Эвридики, скончавшейся от укуса змеи.

На страницах этой книги невозможно рассмотреть все варианты греческих мифов и их взаимные связи. Можно только отметить противопоставление орфики эллинской культуре, а также восточное и явно дохристианское происхождение мистерий: ибо известно, что, отвергая плотские радости, авторы орфических гимнов проповедовали строгий образ жизни и призывали к отказу от мяса и вина. Согласно проповедям посвященных в таинство жрецов, только в этом случае человек обретает спасение и попадает на Елисейские поля[347] — о чем заявлялось впервые, — а также избегает страданий, ожидающих всякого на том свете, если он не откажется от дионисийских удовольствий. Забота о загробной жизни и стремление к спасению души особенно заметны на общем фоне эллинской культуры.

Более того, орфика стала первым греческим философским направлением, содержавшим определение Добра и Зла и первородного греха. Согласно орфическим текстам[348], даже сам факт рождения людей из пепла злых гениев-титанов говорил о заложенном в них изначально зле. А так как титаны еще до того, как их разразил гром, отведали мяса юного Диониса, которого сначала сварили, затем зажарили, то восставшие из их пепла люди несли в себе с самого рождения элементы божественного начала. До появления рода человеческого мир был совершенен. Однако равновесие было нарушено по вине титанов. Отныне каждому человеку самому предстояло найти в себе частичку бога, чтобы заработать прощение и обрести спасение. Перед нами прообраз христианской эсхатологии[349]. Дьявол еще не появился на сцене театра жизни, хотя для него уже подготовлены все декорации. Осталось только подождать начала действа.

Encyclopaedia Universalis справедливо замечает, что «орфика была своего рода религиозным протестом, зародившимся в Греции в VI веке до н.э., против официальной религии греческого города». Не стоит удивляться, что орфика не получила широкого распространения среди греков, если не считать влияния, которое она оказала на Платона (несмотря на сарказм греческого мыслителя в адрес отдельных орфистов), и в особенности на пифагорейцев[350].

Орфика если и была греческим религиозным течением, то в такой незначительной степени, что вплоть до 1962 года, когда были обнаружены тексты, восходящие к концу V века до н.э., считалось, что она возникла гораздо позднее. После находки у ученых не осталось сомнений в том, что орфика была таинством, которое давно и безуспешно пыталось утвердиться в Греции. Названный Диодором Сицилийским «пророком Диониса» и «основателем всех начинаний»[351], Орфей был не только современником Диониса, но и, возможно, предшествовал ему. Можно сколько угодно удивляться, но в Греции рано сформировалось единое отношение к всемогущим богам, «этим пожирателям даров», по образному выражению Гесиода, которого с полным основанием можно назвать одним из отцов греческой религии. В «Теогонии» («Происхождении богов») заметно влияние поздних эллинских мыслителей. Согласно Гесиоду, вначале был хаос, и только после ожесточенной борьбы Зевсу удалось воцариться на Олимпе. Для последователей орфики, напротив, началом всего было «яйцо», от которого произошел первый бог, Эрос, то есть антихаос существовал изначально. Для Гесиода упорядоченный мир возник из хаоса, для орфиков он существовал всегда. Невозможно себе представить, чтобы орфики не знали ни Гесиода, ни главного философского течения эллинской религиозной мысли. Можно только сделать вывод, что их учение выражало протест против господствовавшего течения, или же орфики жили особняком и не вникали в другие философские школы.

В той форме, в какой она сложилась, орфика не внушала грекам доверия, ибо проповедовала, что место жреца, как избранного заступника людей перед богом, находится на вершине триады, предложенной Дюмезилем: царь — жрец — воин, — и это при том, что жизнь горожан без демократии была в то время просто не мыслима. Вскоре был заключен священный союз, положивший начало правовой тирании, и в конце концов произошло слияние роли царя и жреца, или царская власть обожествилась, как в Египте или же в Римской империи.

Теперь можно понять, почему Дионис, выйдя из себя, указал на Орфея безумным вакханкам. Такой вариант мифа об Орфее, по всей вероятности, появился значительно позднее возникновения орфики и отражает неприязнь греков к легендарному певцу. Откуда же пришел Орфей? На это мы не нашли ответа. Археология — это своего рода неоконченная книга, а великое переселение индоевропейских народов во II и I тысячелетиях весьма слабо изучено. Целомудренный и суровый фракийский бог был вегетарианцем и не походил ни на своего соотечественника Диониса, ни на другого бога. Он не скиф, не фригиец, а по своему характеру больше напоминает перса. Если Орфей пришел из Ирана, то это произошло во времена великих переселений народов из Центральной Азии, Ближнего и Среднего Востока в XV и VIII веках до н.э. Возможно, однажды ученые найдут в Иране или Афганистане изображение бога с лирой в руках, и тогда можно будет с уверенностью сказать: он родился тогда-то и там-то. До той поры мы можем только согласиться с теми исследователями, которые утверждают, что он едва не поднял на Олимп дьявола и не выпустил это чудовище с фальшивым ликом на Гиметт[352]. Такая близкая индоевропейцам и восточным народам, падкая до мифов Греция ловко увернулась от чужака-иностранца.

Остается только обратить внимание читателя на то, что эллинская демократия удерживала дьявола за пределами своих границ. Ибо поверженный ангел — всего лишь стратегическая уловка тоталитарной власти. Никогда греческое духовенство не присвоило бы себе права безапелляционно судить о том, что есть Добро и Зло. Никогда греки не забывали, что придумали себе богов по образу и подобию своему, а значит, никогда не были рабами.

Слишком явный парадокс, чтобы обойти молчанием: цивилизация, придумавшая трагедию, рассказ о рабстве, одержала победу в драме, поведавшей о борьбе с судьбой.

Как это ни парадоксально, но могущественный Древний Рим, оставивший неизгладимый след в истории человечества, где общественная жизнь впервые начала регламентироваться законами, не воспользовался выпавшим ему историческим шансом. На протяжении многих веков, особенно начиная с эпохи Возрождения, лишь немногие из политиков и идеологов строили свою жизнь, не оглядываясь на Римскую империю, хотя имели о ней, впрочем, самое поверхностное представление, в то время как другие, начиная с Людовика XIV и Наполеона и кончая Муссолини и Гитлером, не считая множества возомнивших себя основателями Нового Рима мелких тиранов, подражали римским властелинам. Взять, например, хотя бы Версаль, всего-навсего похожий на гигантских размеров римский загородный дом, или правительственные здания, построенные в Германии во времена Вильгельма, или Капитолий и Белый Дом в Вашингтоне, ставшие вульгарными копиями величественных римских сооружений. И даже старушка Англия, вспомнив, что в далеком детстве она получила «римское воспитание», скопировала классический римский фронтон и поместила его на радиатор своего знаменитого автомобиля. В христианском прошлом византийские императоры по-прежнему присваивали себе титул «августейших», закрывая глаза на то обстоятельство, что римляне отвергали монотеизм и индивидуальную практику религиозных обрядов. Римское общество состояло преимущественно из торговцев, решавших спорные вопросы в основном политическими средствами. Долгое время ученые выражали недоумение по поводу того, что у Рима как будто бы не было, что называется, «души», ни фашистской, ни нацистской, ни тем более христианской. И что же? Ее срочно выдумали. В самом деле, Рим не признавал ни единого и всемогущего Бога, ни черта, то есть преисподней. Так как же римлянам удалось обходиться без дьявола?

В спорах о происхождении римской религии[353] сломано немало копий. И в наши дни вы не найдете исследователя, который бы не стремился доказать правоту своего мнения. Большинство ученых склонно считать, что религия жителей Вечного города была как бы вовсе не римской. С момента основания Ромулом она только и делала, что подготавливала возникновение христианства. Видные историки отказываются верить, что римляне могли почитать «столь приземленных богов и богинь эпохи расцвета греко-римской культуры, которые только и делали, что возлежали на ложе, словно участвуя в пирушке, как простые смертные»[354]. Такой где-то на грани гротеска ревизионизм продиктован заветным желанием «создать культ» Древнего Рима, остававшегося моделью государственного устройства вначале для Британской империи, а затем, вплоть до середины XX века, для всех поборников идеи монархического государства. Историю Древнего Рима следовало бы изучать в школах, но тогда как объяснить учащимся политеизм римлян, если им уже давно набили оскомину слова о том, что многобожие — удел варваров, язычников и прочих отсталых и слаборазвитых народов? В наши дни ученые превозносят Светония[355] и Тацита[356], оставивших нам целую галерею портретов коварных, порочных и кровожадных глупцов, которые, слава Богу, не были выразителями духа «настоящего» Рима — родины Вергилия, Цицерона и Марка Аврелия, и не пожалевших нелестных слов, когда давали характеристики императорам, преследовавшим христиан. Пришлось дожидаться конца нашего века, чтобы понять, что Тацит, например, проявил неоправданную недоброжелательность, а Нерон, вопреки измышлениям романистов, вовсе не был виновником поджога Рима, находясь в пятидесяти километрах от города, а на пепелище Вечного города перебирал струны лиры совсем другой человек. Более того, Нерон был весьма удручен пожаром, спалившим, помимо всего прочего, лучший дворец. И, в довершение всего, представленный Сенекой[357] эдаким «истеричным лицедеем», едва ли не приспешником Сатаны, хотя Нерон, поощряя поэзию и изящные искусства, распорядился отстроить заново библиотеку храма Святого Августина[358]. Со временем люди узнали о других весьма существенных поправках к характеристике, данной Сенекой своему воспитаннику.

Короче говоря, историки всячески старались приписать римским божествам мистическую потустороннюю сущность, удивительно похожую на иудейско-христианскую идею, которую они выражали одним термином, тапа, заимствованным в XX веке у этнографов Меланезии и означавшим сверхъестественную тайную силу[359].

Никто открыто не выражал своего несогласия с тем по меньшей мере странным обстоятельством (если не сказать нелепым), что римская религия обозначалась словом, нет, хуже, характеризовалась понятием, которое было в обиходе у приверженцев противоположного вероисповедания, живших в краях, куда никогда не ступала нога римлянина. Более того, определять сущность явления словом, которого нет в родном языке, это все равно что объяснять буддизм с помощью термина, которым в церковном учении выражают способ пребывания Тела и Крови Иисуса Христа в таинстве причащения[360]. Оставим пока слово тапа и обратимся к другому, питеп, которое по крайней мере имеет римское происхождение. Вергилий[361] приводит его в «Энеиде», и. хотя существуют разные точки зрения, я беру на себя смелость утверждать, что оно означает «божественное присутствие». Как можно догадаться, эта гипотеза имеет право на жизнь: даже первобытные люди верили в сверхъестественные силы. Известно, что древние римляне, отличаясь большим практицизмом, наделили своих богов функциональными именами, то есть назвали в соответствии с тем или иным видом человеческой деятельности, которым они покровительствовали: так, бог озимой вспашки назывался Вервактором, а весенней — Репаратором, бога боронования звали Импорцитором, в то время как бога посевной — Инситором, и так далее. Да простят мне римские боги за дерзость: жертвоприношения, которыми задабривали своих божеств во время жатвы римляне, напоминали дары природы, которыми вначале нашего столетия землевладельцы расплачивались с сезонными рабочими (точно так же, как в наши дни платят членам добровольческих студенческих отрядов, отправляющимся из городов на сбор винограда).

Должен заметить, что дьявола в Риме искали и до меня. Однако не нашли. Причина проста: когда у римлян что-то не ладилось и все шло вкривь и вкось, они не винили злого духа, а возлагали ответственность на одного из богов, по имени Обаратор или Оккатор, решившего отомстить за совершенный проступок.

От какой народности римляне унаследовали богов прикладных ремесел? Когда и какими племенами была заселена Италия? И во что они верили? Итак, освоение Италии пришлыми народами началось значительно раньше основания Рима, жителей которого называют италийцами I тысячелетия до н.э.: именно с той поры потомки древних римлян разделялись на тех, кто хоронил умерших в могилах, и тех, кто использовал для захоронения праха урны. К первой группе относятся так называемые пастушеские адриатические, апулийские[362] и другие племена, ко второй же — Golasecca, atestine и latiale. Нам мало что известно, каким богам они поклонялись. Заметим только, что племена различались по отношению к покойникам[363].

Мы знаем, что после захвата Трои греками Эней[364] отправился в низовье Тибра. После того как он похоронил в Сицилии отца, буря прибила путешественника к берегам Карфагена, где в него влюбилась царица Дидона. Верный принятому решению, троянец продолжил путь, а царица, не вынеся разлуки с любимым, покончила с собой. Когда же Эней прибыл в Лаций, он познакомился с царем Латином (вот откуда происходит слово «латинский») и попросил руки его дочери, именем которой был назван основанный Энеем город Лавиний после того, как он одержал победу над женихом своей будущей невесты Турном, а затем сочетался браком с дочерью царя и унаследовал трон. Таким образом, еще в XIII веке до н.э. на территории Италии существовала по меньшей мере одна цивилизация, так как именно к этому времени Геродот относит появление Энея. У жителей Лации была своя религия, и именно от нее римляне унаследовали отчасти вышеперечисленных богов. Слово «отчасти» выбрано неслучайно, ибо другие италийские племена, сабины, от которых ведут свой род самниты, заложили первый камень в фундамент Рима и также принесли своих богов на алтарь римской церкви.

По своему происхождению латины и сабины были, по всей вероятности, индоевропейцами, ибо большинство языков древних народов, населявших Италию, на которых говорили оски, фалиски, венеты, включая восточно-италийский диалект, кельтский язык племен, обитавших в долине реки По, в Ломбардии, Пьемонте, Лигурии и частично в Эмилии, а также мессапийский язык, распространенный в Апулии, греческий язык народов прибрежных районов на самом каблучке итальянского «сапога» и в Сицилии, принадлежало к индоевропейской языковой группе[365].

Возможно, вероисповедание латинов и сабинов также имело индоевропейское происхождение, по крайней мере в то время, когда в Италию прибыл Эней. Другими словами, оно было политеистическим. У вышеназванных народов за каждой природной стихией, сферой человеческой деятельности и чувством: солнцем, небом, звездами, плодородием почвы, сбором урожая, военным делом, искусством, торговлей, любовью и т.д. — стоял конкретный бог. Вероятно, влияние индо-иранского пантеона несколько преувеличено, но я умышленно не останавливаюсь на этом вопросе[366]. Как и большинство других вероисповеданий, римская религия, берущая начало от италийской веры и впитавшая в себя местные культы, превозносила небожителей, среди которых особое место занимал Юпитер. Вначале ему воздавали почести как громовержцу (позднее он наказывал людей за невыполнение данного ими слова), а затем как царящему над миром властелину, который не слишком часто снисходил до мирских дел. Позднее к его пантеону присоединились другие боги: Марс, Квирин[367], Церера, Геркулес, Бахус, Венера...

Так случилось, что Италии присуща одна характерная особенность, которая не позволяет, вопреки существующей традиции, отождествлять ее жителей с другими средиземноморскими народами, в том числе греками и далекими индоевропейцами. В самом деле, во времена основания Рима в 753—749 гг. до н.э. легендарными Ромулом и Ремом, которые, согласно греческой легенде[368], были потомками Энея, в этих краях обитали этрусские племена, также принявшие участие в закладке Рима. Они не были, на первый взгляд, похожи на индоевропейцев. Я сказал «на первый взгляд», ибо раньше считалось, что этруски не входили в число индоевропейских народов; по крайней мере это утверждение было справедливым по отношению к их языку.

Откуда же пришли этруски? Геродот полагал, что родом они были из Лидии, находившейся в западной части Анатолии, откуда в конце II и в начале I тысячелетия[369] перебрались в Италию. Хотя этруски и принадлежали к другой языковой группе, они все-таки[370] по своему происхождению были индоевропейцами. Есть еще одна удивительная особенность: троянец Эней родился во Фракии, то есть на юго-востоке Балканского полуострова, недалеко от Лидии, и приходился, таким образом, «близким родственником» этрускам. Все это позволяет сделать вывод, что большая часть первобытного населения Италии состояла из вторгшихся на полуостров в I тысячелетии из Турции народов. И этруски совместно с латинами стали основателями римской метрополии[371].

Что же касается происхождения дьявола, то мне хотелось бы обратить внимание читателя на тот факт, что этруски, так же как, впрочем, и другие жители Италии, покинули свою индоевропейскую историческую родину задолго до зороастрийской реформы. Иными словами, они избежали противопоставления бога дьяволу в ведийском пантеоне. Вот почему ни в этрусской, ни в римской религии мы не отыщем следа дьявола. Встретиться с нашим «героем» на земле римлян практически невозможно прежде всего потому, что начиная с VI века до н.э. Италия попадает под влияние Греции, что, кстати, вызывало раздражение Катона Старшего, основоположника латинской прозы. Однако, как мы уже успели убедиться, в Греции дьявола не было и в помине. В пантеоне нашлось место только для нескольких мелких демонов, обладавших сверхъестественными способностями, которым неудачливые любовники, разорившиеся торговцы, мужья-рогоносцы и завистливые соседки изливали душу и делились черными замыслами: этих злых духов было так мало, что маги и колдуны рисковали остаться без работы.

Как мне кажется, влияние Греции на Рим было не столь сильным, как принято считать, ибо Юпитер и Зевс похожи только внешне. Например, властитель Олимпа никогда не считался у греков гарантом данного слова. Долгое время не утихают споры о том, что Церера, Либера, Ариадна, Венера, Семела[372] — это имена одной и той же богини. Следует отметить, что Рим никогда слепо не копировал Афины.

В свое время этрусская, латинская и сабинская религии слились в единую италийскую. Выражала ли она богатый духовный мир римлян? Возможно, Дюмезиль пошутил, когда утверждал, что «эпоха расцвета римской культуры не оставила следа в мифологии, в то время как Дионисий Галикарнасский[373] без тени сомнения заявил о том, что италийская религия не отличалась богатством воображения. Это и уберегло ее от профанации и позволило создать чистую и строгую теологию»[374]. Римлянам не следовало бы принимать на веру «комплимент» грека Дионисия Галикарнасского, который, живя в Риме, не уставал повторять, что Рим был зеркальным отряжением Греции. Столь неожиданное славословие кажется по меньшей мере подозрительным. Возникает вопрос, уж не был ли он заинтересован в том, чтобы римляне до конца своих дней не изменяли своим достаточно примитивным религиозным обрядам, действительно весьма практичным!

С самого начала, как мы видели, боги римлян были консулами, префектами, чиновниками, то есть состояли на государственной службе. Так, Сатурн покровительствовал земледелию, богиня Опс заботилась о своевременном сборе урожая, Янус олицетворял собой всякое начало в природе и в жизни людей, Ювента считалась богиней юности, а Термин стоял на страже межей и границ и потому особенно почитался крестьянами, при помощи бога Статулина ребенок делал первые шаги, и т.д. Даже у воров была своя богиня, Лаверна! «Римский пантеон отражает мир земной», — отмечал немецкий историк античности Моммзен[375]. Все, что касалось государства, семейных отношений, явлений природы, вопросов общественной морали, человеческой деятельности, устройства жилища, домашней утвари и даже законодательных актов, нашло отражение в религиозной системе... Не следует, однако, ожидать от римлян каких-то особых гимнов во славу Аполлона, в котором воплотились бы вполне земные качества, так же как придавать особое значение ритуальным возлияниям Бахуса-Диониса. Напрасно мы будем искать непререкаемые истины, знакомясь с основополагающим мифом о Земле. Отправление культа осуществлялось жреческими коллегиями[376], как, например, «Арвальскими братьями»[377], молившимися за добрый урожай, или хранителями священного огня тридцати курий[378], или понтификами[379] и фламинами[380], служителями культа Геркулеса[381]. Можно без конца перечислять названия жреческих коллегий и организуемых ими культовых обрядов и церемоний. По сравнению с ними современные религиозные шествия напоминают унылое прохождение отряда солдат, получивших наряд вне очереди.

Конечно, римляне не отличались особым полетом фантазии, когда придумывали свои мифы. Даже меланезийцы, при всей поэтике или абсурдности вероисповедания, проявили гораздо больше воображения в легендах о мироздании и пантеоне. Однако у нас отнялся бы язык, если бы мы упрекнули римлян за то, что они не отрывались от реальной почвы и не пытались при помощи сверхъестественных сил решить свои земные проблемы. Ведь эти силы отождествлялись с хаосом, от чего римляне, ставящие порядок превыше всего, приходили в священный ужас. Если для греков религия стала основой демократии, то для римлян — гарантом порядка и в дальнейшем государственности, но ни те ни другие так и не смогли смириться с несуразностями мифов и согласиться с тем, что люди произошли от камня или птицы со змеиным хвостом или появились на свет после космического соития чудовищ. Как только религия сформировалась в стройную систему, она сразу же была поставлена на службу людям, кланам, семьям и, что весьма показательно, куриям и коллегиям. С самого начала римская религия была функциональной без греческих излишеств, имевших, впрочем, восточное происхождение; к тому же ей были чужды изыскания в духовной сфере, свойственные восточным вероисповеданиям. Скажем только, что это замечание добавляет последний штрих к характеристике культа, где нет ничего лишнего: ни в толковании, ни в идеализации богов. Все это позволяет сделать вывод, что метод художественного реализма зародился в Риме.

Весь парадокс заключается в том, что ключом к пониманию римской религии, о чем ученые часто забывают, а возможно, и намеренно умалчивают в многочисленных трудах, претендующих на глубину и полное изучение предмета исследования, является запрет на прямое общение с богами; при малейшей попытке нарушить этот запрет римлянин обвинялся в superstitio, то есть в «религиозном анархизме»; впрочем, этот термин мало кому известен, как и само понятие, которое он обозначает. Несмотря на то, что римлянин считался хозяином своей судьбы, хотя и подспудно понимал, что ему никуда не скрыться от недремлющего ока своих богов, он не имел права напрямую обращаться к богам[382]. Жители Вечного города относились к пророчеству, ясновидению и колдовству как к нарушению религиозных норм и правил, ибо религия в их глазах прежде всего была неким социальным контрактом, заключенным с покровительствующими божествами. Только гаруспики[383], деятельность которых регламентировалась жреческими коллегиями, могли предсказывать будущее. Даже могущественный римский император Веспасиан[384], заявлявший в Египте, что обладает даром ясновидения, ни разу не заикнулся о своих сверхъестественных способностях по возвращении в Рим, опасаясь санкций Сената.

Запрет на прямой контакт с богами не означал, однако, отказа от вариантности трактовки статьи вышеназванного социального контракта: например, Сенека написал целый трактат, De superstitio, в котором подверг критике некоторые римские культы, усмотрев излишества, в частности восточные, уже начинавшие входить в моду в Вечном городе. Запрет прежде всего объяснялся распределение ритуалов между общинами: по роду деятельности, куриям, коллегиям и т.д. Нашему современнику, воспитанному в духе традиций христианства, такое veto, возможно, покажется странным; но все становится на свои места, если только уяснить, что прямое общение с богами было чревато опасными последствиями. Во-первых, отдельная личность злоупотребляла добрым отношением ангела-хранителя города, что, в свою очередь, открывало лазейку для установления власти тирана, который тут же заявил бы о том, что получил полномочия на правление от самих богов. И потому каждый римский гражданин, став свидетелем сверхъестественного или необычного явления, был просто обязан доложить о нем жрецу своей общины, имевшему исключительное право вступать в контакт со сверхъестественными силами.

Вторая же опасность заключалась в размывании законов города, основанных на принципе коллегиальности. Ибо как только отдельная личность заявит о том, что боги облекли ее властью, тут же другие горожане последуют его примеру.

И этот же запрет объясняет не только отсутствие, но и невозможность возникновения мистицизма в римской религии, что вначале раздражало, а затем огорчало современных историков, вовсе не свидетельствуя о слабости, а скорее говоря об исполнении долга перед обществом, ибо божьи избранники не могли больше оставаться членами общины. И каждый знал, что мистицизм мог привести если не к истерическим припадкам, то уж обязательно к расстройству желудка.

И наконец, тем же запретом объясняется отсутствие дьявола в римском пантеоне. Властелин, облеченный огромной властью, какой маздеизм или иудаизм наделили Аримана или Сатану, не мог быть никем другим, кроме как божеством. И если какой-либо человек в своих личных целях решил бы обратиться за поддержкой к такому всемогущему божеству, то могла бы возникнуть опасность для общественного порядка и нарушились бы гармоничные взаимоотношения покровительствовавших городу богов. Вот почему было почти сведено на нет значение немногочисленных демонов в римской религии, таких как Робиго, из-за которого прело зерно, или других второстепенных духов, способных творить мелкие козни, вроде Какуса, демона огня, или Вейовиса, мужского бога подземного царства, находившегося, впрочем, далеко не в первом ряду раздутого римского пантеона (насчитывавшего по богу и богине на каждый случай человеческой жизни). Практически все римские небожители выполняли роль покровителей. Понятие божественной сущности было тесно связано с жизнью города. И не случайно троица богов с Капитолийского холма следила за выполнением трех основных правил, на которых зиждилась городская жизнь: так, Юпитер заботился о соблюдении клятвы, Юнона способствовала крепости брачных уз, а Минерва, выступая в роли ангела-хранителя Рима, покровительствовала ремеслам.

Неужели римляне не ведали Зла, раз их демоны были представлены мелкими божествами? Конечно, ответ будет отрицательным, если говорить о нормах нравственного поведения людей, и положительным, если вести речь о религии и метафизике: понятие вездесущего зловонного Зла восходит к христианству и к его порождению — страху бытия. В римский пантеон входили мелкие второстепенные божества, вызывавшие лихорадку и болезни; однако их относили к «полезным» духам, и потому даже не было попытки нарисовать портрет главного носителя Зла. По мнению римлян, причина всех бед — неподобающее исполнение верующими религиозного культа, что являлось высшим выражением первобытного табу. Считалось, что незнание было главной причиной Зла. «Что есть добро? Понимание реальности. Что есть Зло? Неразумение», — писал Сенека[385]. Если побеждало Зло, это означало, по мнению римлян, что боги прогневались на людей. «Однако она (римская религия) не смогла пробудить в людях таинственного трепетания души», — писал Моммзен[386]. Похоже, у римлян не было сердца или же оно билось в правой стороне грудной клетки, ибо, как нам кажется, римляне на протяжении веков свыклись с мыслью, что им неведомо таинственное трепетание души, от которого заходится сердце.

Означало ли это, что римляне были скучными людьми, как говорится, без огонька? «Под стремлением к удовлетворению личных потребностей скрывался страх перед явлениями природы, когда она показывала людям всю свою необузданную силу; как раз этим можно объяснить своеобразие латинской религии, — писал все тот же Моммзен. — Оракулы и пророки никогда не имели в Италии такого влияния, какое у них было в Греции». В религии не делался акцент на духовные первоначала бытия, что было причиной того, что римлян едва ли не обвинили в варварстве. Однако все обстояло иначе, так как речь шла о цивилизации с необычайно высоким уровнем культуры, где никогда не практиковались человеческие жертвоприношения, как было, например, в той же Греции: «...Мы не допустим, чтобы в Италии приносили в жертву человека, пусть даже осужденного по закону преступника, чтобы нечаянно не предать смерти невиновного».

Возможно, Моммзен, также как и большинство его современников, завороженный моделью римского общества, слишком идеализировал жителей Италии или же разделял ошибочное мнение британцев, отождествлявших римлян с горожанами викторианской эпохи. Жители Вечного города были такими же людьми, как и все другие, способными как на великие дела, так и на самые жестокие и низкие поступки. И несмотря на то, что Моммзен увенчал их лаврами, из нашей памяти не сотрется воспоминание о жестоком убийстве Цицерона, или же мы не забудем, как злобная Фульвия, вдова народного трибуна Клодия Пульхра, а впоследствии жена триумвира Антония, при всем честном народе пронзила шпилькой для волос язык оратора[387], которому отрубили голову. С зарождения Республики (о монархии нам известно мало, разве только то, что последний царь, Тарквиний Гордый жестоко обращался с народом и патрициями) до момента падения империи Рим оставался городом, поражавшим воображение неслыханной утонченной роскошью, где правили бал безнравственность и насилие, где, как в огромном котле, до краев наполненном интригами, кипели страсти. Однако не следует забывать о том, что это был город высочайшей культуры. Та едкая ирония, с которой обрушивались на своих современников такие поэты и писатели, как Ювенал[388] и Петроний[389], доказывает, что римляне не скучали.

И отнюдь не случайно правители многих стран на протяжении веков, независимо от того, практиковался у них политеизм или нет, строили общество по образцу и подобию римской модели. В самом деле, Рим остался самым совершенным государством-нацией, тогда как Греция пыталась создать значительно упрощенную модель города-нации. Рим особенно преуспел в экспансионистских, по сути дела колонизаторских, стремлениях, носивших, тем не менее, просветительский характер. Поглотив город, он расширил его границы. Так появился Раx romana, но никак не Pax graeca.

На этом можно было бы поставить точку. У римлян никогда не было дьявола, и можно лишь назвать несколько второстепенных демонов, как, например, лемуры, прятавшиеся в темных уголках жилищ. Однако нам бы хотелось, чтобы читатель получил представление о том, что римляне думали о загробном мире, ибо в дошедших до нас источниках нет определенных установок на сей счет, а также узнал, что подразумевалось под понятием «Зло». Уместно будет заметить, что римская религия, начиная с эпохи империи, противоречила здравому смыслу, ибо была насквозь пропитана манихейской[390] чертовщиной и экзистенциалистскими бреднями. С таким же упорством, как плющ обвивает поседевшие от времени камни античных храмов, так и мыслители прошлого пытались домыслить римскую религию, приписывая жителям Вечного города душевные муки и страхи предвестников иудеохристианства.

За примером далеко ходить не надо. В начале нашего века многие историки[391], разочаровавшись в религии, которую они назвали «безжизненной», изо всех сил старались доказать, что она была ненастоящей и не следовало строить иллюзий относительно древних текстов и надписей. Со временем подобную позицию назвали «ревизионистской», по поводу чего, как мне кажется, не стоит пускаться в долгие и утомительные рассуждения, ибо мы можем вспомнить о некоторых сомнительных теориях, выдвинутых по поводу так называемой «тайны Великой пирамиды»[392].

Внося свою лепту в изучение «дохристианского» Рима, Дюмезиль утверждал, что римлянам не были чужды религиозные чувства, однако со временем они притупились[393], но он не удосужился уточнить, что подразумевалось под «религиозными чувствами», и не пояснил, почему римляне утратили веру. Еще в 1939 году Каркопино говорил об уменьшении интереса к религии во времена империи: «На первый взгляд, римский пантеон продолжал существовать. По-прежнему соблюдались обычаи предков, справлялись обряды и церемонии, как и полагалось испокон веков по определенным дням, указанным понтификами, согласно их священному календарю. Однако умонастроения людей изменились, и если религия пока еще не испытывала нужды в служителях культа, то от нее уже начали отворачиваться верующие. Своими безликими богами и незатейливыми мифами, походившими на примитивные сказания, в которых описывались латинские ландшафты и пересказывались подвиги греческих богов с прославленного Олимпа, а также своей приземленностью и холодной расчетливостью римская религия перестала отвечать высоким духовным запросам верующих».

Упорное желание мыслителей прошлого, разочарованных религией империи, приписать римлянам зачатки христианской веры, вызывает недоумение. Что же тогда говорить о китайцах, японцах, индусах, египтянах, африканцах, племени майя, ацтеках, о которых доподлинно известно, что им было чуждо понимание «веры» в христианском смысле этого слова? Римская религия не изменилась со времен Республики. Тогда как объяснить тот факт, что народ, по утверждению Каркопино, отвернулся от нее? И как же она смогла в таком случае просуществовать целых двенадцать столетий?

Удивительно, что в своем обличительном пафосе Каркопино не нашел более убедительных доводов, чтобы доказать обратное; в римской религии не было чертей, кроме таинственных духов, которых пытались ей навязать историки. И именно отсутствие единого Бога и, следовательно, единого дьявола ставится в упрек религии Вечного города.

Однако римляне отнюдь не пренебрегали религиозной практикой! Весь парадокс заключается в том, что этот факт признает и сам Каркопино. «...Народ с все возрастающим рвением принимал участие в религиозных праздниках, щедро оплачиваемых из государственной казны... Среди празднеств, привлекавших наибольшее число простолюдинов, были такие, которым отдавалось наибольшее предпочтение, ибо они были веселыми, шумными и самыми доступными», — писал Каркопино, цитируя Марка Аврелия[394]. В словах императора проскальзывает пренебрежение, с каким он относился к народу; однако Марк Аврелий вовсе не собирался оспаривать законное право на веселье «простолюдинов», как он презрительно назвал народ. Что же касается «щедрого» финансирования религиозных праздников из государственной казны, то здесь нет ничего удивительного, так как для нас не секрет, что религия способствовала укреплению государства.

Как мне кажется, следует навсегда отказаться от расхожего мнения о том, что римская религия была пустой оболочкой общества, с самого начала обреченной на гибель.

По правде говоря, современные историки, которые стремятся во что бы то ни стало отыскать в римской религии ничем не подтвержденные следы мистицизма, идут по пути, проторенному еще в глубокой древности. Ибо уже давно делались попытки доказать, невзирая на очевидные противоречия, что, с одной стороны, «религиозные чувства» римлян не были удовлетворены, а с другой — жители Вечного города ощущали, что им не хватает веры в богов. Об этом свидетельствует история «ненареченного Бога».

Когда в 181 году на Яникуле, одном из семи римских холмов, была открыта гробница, надпись на которой гласила, что в ней покоятся останки Нумы Помпилия, второго царя Древнего Рима, в ней находились, по некоторым сведениям, загадочные рукописи, которые сенат во главе с претором города Квинтом Петилием распорядился поскорее предать огню. Так, никогда и никем не увиденные и не прочитанные рукописи, похоже, действительно существовали, так как о них упоминает Плутарх в жизнеописании Нумы[395]. Историки вначале предположили, что римский сенат избавился от книг, содержание которых противоречило первобытной религии[396]. Позднее было высказано мнение, что рукописи были написаны пифагорейцами, которым покровительствовал Нума[397]. Остается узнать, не было ли это делом рук мошенников высокого класса.

С точки зрения хронологии, подобная гипотеза выглядит по меньшей мере абсурдно, ибо Рим был основан в середине VIII века до н.э. Ромулом. Его преемник Нума никак не мог царствовать в конце VIII или в начале VII веков. Как полагают историки, он правил Древним Римом в период между 715 и 672 гг. до н.э., в то время как Пифагор основал свою школу в Кротоне, дорийской колонии в южной Италии, в 530 году до н.э. Разница в пару сотен лет делает бессмысленными всякие споры. Однако ученые постарались не заметить расхождения в датах, ибо горели желанием вдохнуть мистическую душу в римскую религию, что и сделал в свое время, по всей видимости, рационалистически настроенный римский сенат.

Более подробно эта гипотеза была рассмотрена в наши дни историком Армандом Делаттом, который привел веские доводы в пользу того, что легендарные рукописи были созданы Фульвием Нобилиором[398], жившим во II веке до н.э. Он полагал, что Нума мог быть причислен к пифагорейцам только на том основании, что древний царь хорошо разбирался в небесных светилах. В самом деле, Нума изучал звезды и именно ему принадлежит заслуга в разделении римского года на двенадцать месяцев. Однако он не считался хорошим астрономом, если судить по высказываниям Плутарха[399]. Короче говоря, Фульвий и его сотоварищ Энний Квинт разработали на основании ошибочно истолкованных ими древних текстов, таких, как «Пифагор» Овидия, — повествование, посвященное «ненареченному богу»[400], — традиционную историю Рима в форме греческого эпоса, в которой действует придуманное ими божество «Геркулес Мусагет», то есть покровительствовавший музам Геркулес. Неудивительно, что сенат распорядился предать огню подобные творения. Несомненно, пифагорейская школа оказала влияние на многих римских мыслителей. Однако утверждать, что Нума почитал «ненареченного бога», как предтечу гностического Всевышнего, а сенат задушил в зародыше нарождавшийся римский монотеизм, было бы с нашей стороны слишком опрометчиво.

И не только из-за религиозной практики Древнего Рима, но и отношения жителей Вечного города к своим богам. С самого основания Рима вера предопределяла действия и поступки горожан. «Если человек не сдерживал данного им слова, то это было равносильно нанесению оскорбления Юпитеру», — писал Тацит по поводу заключения торговых сделок[401]. Клятве придавалось такое большое значение, что за тем, как она выполнялась, следил не кто-нибудь, а сам царь богов Юпитер. Будучи государством торговцев и воинов, то есть людей, придирчиво относившихся к соблюдению чести и выполнению данного слова, Рим особо почитал божество, удовлетворявшее запросы блюстителей морали, каким был бог Доверия, Deus Fidius, по всей вероятности небожитель, покровительствовавший торговле, но не вторгавшийся в сферу деятельности Меркурия, покровителя торговцев вообще и жуликов в частности (надеюсь, вы оценили иронию). «Его почитали, — писал один древний автор, — во всех итальянских городах и селениях; его алтари можно было встретить повсюду: на улицах городов, по обочинам проезжих дорог»[402]. Вот кто мог бы поспорить с Каркопино, который утверждал, что участие римлян в религиозных шествиях свидетельствовало о религиозности римлян не больше, чем празднование парижанами Рождества подтверждает незыблемость католических традиций. Продолжая эту тему, можно задаться вопросом: сколько людей останется верующими, если в одночасье будут отменены все религиозные праздники, закрыты культовые здания и запрещены ритуалы?

В конце концов, надо быть либо слишком легкомысленным, либо чересчур злонамеренным человеком, чтобы утверждать, что римляне, воздвигшие на протяжении веков столько величественных и роскошных храмов, понапрасну расходовали огромные средства. У жителей Вечного города было множество религиозных праздников и торжеств, к числу которых относились Carmentalia в честь древней богини Карменты[403], Parentalia в память об умерших предках, отмечавшийся весталками[404] в феврале; кроме того, праздновались Regifugium, Equirria, Fodicidia, во время которого приносились жертвы богине земли Теллус, богине растительности Церере и покровительнице пастухов и животных Палес; в апреле делались жертвоприношения Юпитеру как хранителю виноградной лозы, причем откупоривались бочки вина предшествующего года (Vinalia); отмечались также семейные праздники Lemuria в честь изгнания духов умерших, Vestalia, женский праздник Matralia, а также Nones caprotines, праздник мореходов Neptunalia;, Furrinalia; праздник в честь бога портов и пристаней Портуна (Portunalia); Consualia, празднество, посвященное божеству мудрых советов, созревших хлебов Консу; Fontinalia, Armilustrium, Saturnalia... Не говоря уже о торжествах Lupercales, так шокировавших историков прошлого из-за того, что обнаженные молодые люди устраивали танцы вокруг Палатина, одного из семи холмов Рима. А еще были игры, очистительные ритуалы, многочисленные торжественные шествия, устраиваемые коллегиями жрецов, куриями, фламинами, понтификами, весталками, авгурами[405]. Мы бы погрешили против истины, если бы утверждали, что возведение храмов было пустой тратой средств. К тому же богохульство у римлян считалось преступлением и каралось смертной казнью.

Откуда же пошли слухи о том, что римляне не почитали своих богов? От скептицизма римских авторов по отношению к мифам, в частности к рассказу о преисподней, который затем перекочевал в монотеизмы.

«...Даже дети, за исключением тех, кто еще не достиг возраста ходить самостоятельно в бани, не верят, что где-то обитают души предков и находится подземное царство, в котором Харон переправляет души умерших через реку Ахерон, а также водятся черные лягушки на дне текущей из Океана в подземный мир реки Стикс, и достаточно одной лодки, чтобы переправить на тот свет столько мертвецов», — писал цитируемый Каркопино Ювенал, стараясь доказать, что во времена империи римская религия постепенно приходила в упадок. Проявляя заботу о «простолюдинах», Каркопино добавляет, что «скептицизм Ювенала носил общий характер. Своими сатирами он завоевывал доверие простолюдинов, и самые благонамеренные из них проявляли полное безразличие к большинству своих богов, которым раньше «лизали пятки до никелированного блеска»[406] — pedes lanatos. Знатные дамы, stolatae, без стеснения заявляли, что «Юпитер больше никому не интересен».

Объяснение, предложенное Ювеналом, дает ключ к разгадке: не может быть по-настоящему верующим тот человек, кто не верит в преисподнюю. Так, несмотря на все наше уважение к Каркопино, остается только заметить, что он плохо знает далекую от догм римскую религию; в те давние времена, когда Ватикан был ничем другим, как одним из семи холмов в Риме, в культе богов не содержалось ни малейшего намека на преисподнюю и дьявола. Подземное царство было плодом воображения поэтов, и каждый человек был волен верить в него или нет. Впервые об аде упомянул Вергилий, который вовсе не был богословом. Когда поэт указывал на одну из дорог к вратам ада, ведущую через болото Ашерон под Каннами в Кампани, которое в наши дни называется озером Фюзаро, то это вовсе не означало, что он был прав. Болото, по всей видимости, было выбрано неслучайно, так как распространяло вокруг сильную вонь, а Вергилий отождествлял зловоние со смертью и тленом, и, по его мнению, именно через болото должен был пролегать путь в мир теней.

«Эпическая поэма «Энеида», в основе которой лежал миф об Энее, пользовалась большим успехом. Романтический, наполненный аллегориями и в то же время реалистический сюжет покорил не одно поколение людей; повторенный в легендах, он оказал заметное влияние на целые народы»[407]. Однако не следует делать вывод, что вера в преисподнюю была главной проблемой римской религии; ведь речь шла только о популярности литературного произведения. Лукреций[408] полагал, что «не надо робеть перед Ашероном, ибо проникнувшая в душу боязнь сеет смятение и отравляет жизнь»[409]. «Цицерон никогда не верил в преисподнюю, считая ее плодом воображения поэтов. Для него существовала только одна альтернатива: счастливая жизнь на небе или небытие», — пишет Жорж Минуа[410], с которым нельзя не согласиться. Вот в чем состоит трудность современных историков: воспитанные на христианских ценностях, они меряют все остальные вероисповедания на свой аршин и потому не способны понять сущности другой, лишенной страха смерти религии, которая выступает в роли связующего элемента в обществе.

Несомненно, представления римлян о преисподней, как, впрочем, и обо всем остальном, сформировались под греческим влиянием. Платон трижды упоминает ад в «Федоне», в «Georgias» и даже в «Республике», когда спустившийся в преисподнюю, а затем восставший из праха Эр поведал о высшем суде, делящем людей на правых и неправых, что, безусловно, предваряло христианскую идею. Однако Платону так и не удалось в своих произведениях привести достаточно доводов, чтобы найти среди римлян единомышленников во времена Республики или империи. Кроме того, нам еще предстоит выяснить, почему Платон оказался в плену идей пифагорейцев и орфиков (то есть философии, ведущей начало от иранского монотеизма) и почему его школа тяготеет к дохристианскому гностицизму, особенно явственно проступающему в «Федоне», с почти манихейским дуализмом между чувственным восприятием вещей и понятийным мышлением. На эту особенность философии Платона указывается в одной из работ Ницше, которая истолковывается зачастую неправильно (как «доказательство» антисемитизма немецкого мыслителя, хотя он открыто осудил Вагнера): «Нам дорого обошлось, что этот афинянин присоединился к школе египтян, представленной скорее всего египетскими евреями»[411]. Наконец, нельзя упрекать римлян в безбожии за то, что они остались равнодушными к учению Платона. В 1992 году большинство христиан в Германии с таким же недоверием относились к огнедышащей преисподней, населенной крючконосыми чудовищами[412].

Несомненно, римские патриции и богатые плебеи, задумывавшиеся о смысле бытия, проявляли заметный скептицизм по отношению к греческим мифам: их не могла не коробить непочтительность, с которой жители Эллады относились к обитателям Олимпа. Начиная со времен Республики, «римское богословие стремилось сделать понятными явления и атрибуты божественного начала», писал Моммзен[413]. Здравомыслие в сочетании с логическим анализом не оставляло места для суеверий, которые ассоциировались другими народами с богами. Небожители в основном выступали в качестве блюстителей присущих народу добродетелей и традиций, которые носили больше общинный, чем личностный характер. Бесспорно одно: римская культура была полностью лишена мистицизма.

Не вызывает сомнений также и то обстоятельство, что и патриции, и богатые плебеи были неверующими в современном смысле этого слова, иначе говоря, атеистами. Нельзя забывать о том, что римская religio, только по названию похожая на верование в нашем понимании этого слова, является, по сути дела, моральным кодексом, «связывающим» общество этическими нормами. Итак, религия есть не что иное, как дух закона. Она, безусловно, не несет в себе божественного откровения, хотя все тот же Нума, как гласит легенда, отправился в грот за советом к нимфе Эгерии. Именно в этом контексте следует понимать слово pietas[414], столь часто встречающееся в римских текстах. Оно не означает набожности в христианском понимании, а говорит лишь о почитании ангелов-хранителей городов. «Не будем под ним подразумевать то, что всякий христианин понимает под верой... Речь, скорее, идет о такой форме поведения человека, когда вся его воля направлена на выполнение долга и в особенности взятых на себя обязательств».

Итак, понятие pietas является своеобразным кодексом чести; оно неотделимо от virtus, обозначавшего вовсе не добродетель, а храбрость и мужество, а также от fides[415] выражающего в трактовке Полибия[416] правило поведения, по которому настоящий римлянин ни при каких обстоятельствах не запустит руку в общественную казну, а слово жителя Вечного города скреплялось символическим рукопожатием, тождественным нашему «слову чести». Итак, pietas, virtus, fides — вот три основополагающих понятия, делавшие римлянина хозяином своей судьбы. Они утверждали свободу личности и человеческое достоинство. Кажущаяся строгость римской религии, так раздражавшая современных историков, была залогом сплоченности нации.

Титул «августейший», так полюбившийся римским императорам, означал «приумножающий силу»[417]. Вначале он распространялся на храмы, как на места, символизирующие дух предков; он свидетельствовал о том, что императоры считались носителями и в то же время защитниками силы нации. Так, при римском императоре Домициане, объявившем себя богом, фламины из его окружения весьма тонко намекнули на превышение власти: они восстановили храм Юпитера с Капитолийского холма, бывшего для мыслителей прошлого символом сопротивления тирану.

По своей природе римлянин был скорее всего философом, а его теология носила исключительно светский характер. Когда после открытия гробницы Нумы были сожжены найденные в ней книги, римский сенат, принимая такое решение, руководствовался не только тем, что в рукописях проповедовался пифагорейский мистицизм, но также и тем, что сенаторам претила сама мысль о том, что в древних текстах могла идти речь о божествах, которые были возведены в ранг богов из простых смертных. Какое заблуждение! Какое безумство! Сенат никак не мог потворствовать подобной ереси. И у него были на то довольно веские основания, ибо римские императоры только и мечтали о том, чтобы объявить себя наместниками бога на земле. Какого здравомыслящего человека не покоробил бы в душе тот факт, что Октавиан, в прошлом пифагореец, а значит, человек, обязанный принять на веру тайные знаки, выбрал «святым покровителем» Аполлона только потому, что его флот одержал победу у мыса, где был расположен древний храм этого бога[418]. Однако делать на этом основании вывод о том, что римляне не испытывали благоговения перед своими богами, было бы неверно.

Некоторые историки[419] усмотрели в произведениях некоторых авторов, как, например, Тацит, скрытую симпатию к иудейству, следовательно, к христианству, что могло быть истолковано как отречение от римской религии. Я бы посоветовал внимательно перечитать источники, на которые они ссылаются! Ибо Тацит, упоминая единственный раз имя Иисуса под именем «Христос» и отождествляя его, по всей вероятности, с иудейством и христианством (ибо римские христиане в большинстве своем были обращенными евреями), подразумевает совсем другое. «Чтобы опровергнуть ходившие о нем слухи, Нерон решил найти виновного в поджоге Рима среди людей, к которым негативно относились в обществе по причине их принадлежности к уголовному миру или их преступных нравов. В народе их называли «христианами», по имени человека, которого во времена Тиберия приговорил к смерти прокуратор Понтий Пилат; некоторое время спустя подавленное властями мерзкое суеверие вновь возникло в Иудейском царстве, ставшем колыбелью этого поистине жуткого поверья, которое затем объявилось в Риме, куда со всех сторон стекалось и тут же расцветало пышным цветом все, что по тем временам было самым мерзким и отвратительным на земле. Так, прежде всего были арестованы те, кто признавал эту веру, а затем по их доносам были осуждены многие христиане, не столько за поджог, сколько за человеконенавистничество»[420]. «Преступные нравы», «мерзкое суеверие», «жуткое поверье», «самое мерзкое и отвратительное на земле», «человеконенавистничество» — какие еще слова Тацита нужно привести в пример, чтобы найти подтверждение «скрытой симпатии» к иудеохристианству?

В Римской империи следовало принадлежать к самым высшим слоям общества, а лучше всего быть императором, чтобы с некоторой иронией относиться к религии. Так, умиравший в 79 году от неизлечимой болезни император Веспасиан, не утратив присущего римлянам чувства юмора (ибо древних греков и римлян можно считать предшественниками англичан), пошутил перед самой кончиной: «Кажется, я становлюсь богом». Слова императора вошли в историю. Веспасиана упрекали в том, что он не любил философов, тогда как при Нероне их было великое множество, без всякой, впрочем, пользы для государства. В Риме беспокоились по поводу связи его сына Тита с еврейкой Береникой, которая могла убедить императорского отпрыска принять чужую веру. Однако в доказательство преданности вере Тит отказался от новой Клеопатры (которую, впрочем, без всякой расистской окраски обвиняли в кровосмесительной связи со своим братом Геродом во время царствования Агриппы II).

Пришло время остановиться на двух уроках, которые римская религия преподала истории. Во-первых, можно хорошо и долго жить, не зная, кто такой дьявол. Во-вторых, дьявол никак не связан с расовой или этнической теорией: индоевропейцы, как иранцы, сторонники империи, как римляне, не унаследовали, подобно этрускам, латинам и сабинам, ни неуемной любви к мифам, ни желания упростить свой пантеон.

Рассуждая на эту тему, можно было бы задаться вопросом, нет ли какой причинной связи между территорией и религией? Трудно себе представить, например, Вергилия ацтеком, а Моисея — жителем Венеции или Неаполя. Красивейший пейзаж Италии от Апулии до Тосканы должен был бы привлечь наводящего ужас существа по имени Сатана. Родившийся в суровом климате иранских плоскогорий, а затем вскормленный на солончаковых берегах Мертвого моря, этот бедолага-дьявол разморился под ласковым небом Италии. И первобытное христианство, помешанное на сексе, не нашло ничего лучшего, как придать ему облик бога Пана, наполовину козла, наполовину человека, к тому же сексуального маньяка. И всего таланта Микеланджело хватило лишь на то, чтобы изобразить его на потолке Сикстинской капеллы с черным ликом в легкомысленной позе.

Однако наше представление о небесных силах никак не связано с определенной территорией.

Историей египетской религии занимались не только ученые, но и, к сожалению, дилетанты. Так, в соответствии с одной весьма незрелой гипотезой, выдвинутой, как говорят англосаксы, людьми недалекими half-baked, монотеизм зародился во время царствования легендарного фараона Аменхотепа IV[421], или, как он себя впоследствии назвал, Эхнатона, потомка основателя прославленной XVIII династии фараонов Нового царства Яхмоса I, правившего с 1352 по 1338 год до н.э.

Сын Аменхотепа III и царицы Теи обладал, как считают современные ученые, даром предвидения. Когда фараон пришел к власти, он ввел вместо египетского пантеона с множеством богов культ солнечного диска Атона[422]. Знаменательно, что предвестником единобожия стал легендарный и, можно сказать, «загадочный» фараон с широкими бедрами, супруг небезызвестной бледнолицей красавицы Нефертити, с удивительно грустным выражением лица, профилем которой можно полюбоваться в Берлинском музее. Употребляя слово «удивительно», я обращаю внимание читателя на то, что другие фараоны и члены их семей своими блаженными улыбками больше напоминали Будду или все перевидавших на своем веку и ничему не удивлявшихся и не печалившихся мудрецов, что нельзя сказать о Нефертити.

Ее супруг, египетский фараон Эхнатон, так же как, впрочем, и зять Тутанхамон, прославился не столько мудрым правлением или ратными подвигами, сколько роскошной гробницей, вызвавшей ажиотаж среди западных ученых. Из всех ярлыков, которые поочередно навешивали на него историки, следует прежде всего назвать образ миротворца, носителя никому неведомой «истины». С последним тезисом, право, еще можно было бы согласиться, но причислять фараона к миротворцам за четырнадцать веков до н.э. было бы все же опрометчиво. Кроме того, дело дошло до того, что некоторые исследователи назвали его монотеистом и чуть ли не христианином.

Подумать только! Фрейд, который обо всем на свете имел собственное мнение, утверждал, что Моисей, которому приписывается решающая роль в исходе древних евреев из Египта, будто бы заимствовал у Эхнатона идею монотеизма и передал племени Израиля. Мы дальше увидим, что подобная гипотеза не больше, чем вымысел и не подтверждена достоверными фактами.

Изучая историю фараона-реформатора с загадочным ликом и верой в единое божество и его красавицы-супруги, а также факт предполагаемой передачи Моисею вещего послания, составленного, безусловно, в духе того таинственного Египта, которому многое что в последнее время приписывают, включая изготовление собственной атомной бомбы и летающих тарелок, отнюдь не самые некомпетентные ученые выдвинули версию известной триады. Воображение занесло их так далеко, что они провозгласили Атона концептуальным отцом Иеговы[423]. Они просто млели, когда читали гимны, с которыми Эхнатон обращался к созданному им «новому» божеству Атону, чьи лучи древние египетские художники рисовали в форме раскинутых во все стороны человеческих рук:

Что нам известно об Африке? С чем пришел к концу самого жестокого века в истории человечества «черный» континент, раздираемый противоречиями слишком поздно обретенной свободы, корчащийся в предсмертных судорогах после автоматной очереди ошалевшего от ката сомалийского подростка, одурманенный марксистской идеологией в Анголе, измученный бредовыми идеями одержимых манией величия племенных вождей — ставленников оказавшихся не у дел европейских политиканов, разграбленный мелкими продажными дельцами, готовыми служить и Богу и черту, словно кусок старого дерева изъеденный червоточиной своих и иностранных секретных служб, распятый на кресте межплеменных разногласий, уставший от навязчивого внимания международных организаций, спешащих наперегонки научить африканцев передовым методам агротехники и познакомить с ЭВМ, одуревший от достижений западной цивилизации — аэропортов, над которыми летают одни грифы, и телевидения, демонстрирующего только американские боевики, ресторанов с кондиционированным воздухом, где «зомби» в рубашках с крахмальными воротничками в разгар жары подают бургундское вино. О какой Африке может идти речь? Если кто-то и отважится высказать свое мнение, то пусть вначале вспомнит название хорошей и наводящей на грустные размышления книги Мишеля Леири «Африка-призрак», превратившейся в некотором роде во второй том «Путешествия в Конго» Андре Жида, или же посмотрит замечательный и страшный в своей правде фильм Жана Руша «Безумные хозяева», где африканцы, пытаясь заклинаниями изгнать белых со своей исконной земли, имитируют шум поезда и разбивают над головой яйца, изображая полковников Британской империи в их нелепых пробковых шлемах.

О какой же Африке может пойти речь? Конечно, не о странах Магриба, где не осталось ничего африканского, и не о едином в прошлом Египте, рассеченном долиной Нила, и уж точно не о Сахаре, где до сих пор бродят призраки испанских и французских завоевателей, и не о бунтустане Сискеи, придуманном южноафриканскими колонизаторами, чтобы заменить пользующиеся дурной славой «гетто».

И мы отправимся в Африку на поиски дьявола? А почему бы и нет! Ибо настоящим злым гением этого континента стал белый человек: прославленный Киплингом колонист, ненавистный строитель империй, а чаще всего торговец живым товаром и слоновой костью, вроде героя романа английского писателя Жозефа Конрада «Сердце Тьмы» гнусного Курта, встречающего смерть как трус, с криком: «Ужас! Ужас!» В то время как родина-мать захлебывалась речами об искуплении грехов и взывала к душе, колонизатор набивал до отказа вонючие трюмы кораблей и вез на продажу за океан чернокожих туземцев, считая их чем-то вроде одушевленной древесины.

Васко де Гама, прибыв в XVI веке в Малинди, город на восточно-африканском побережье, был весьма удивлен, увидев почти европейскую цивилизацию. Вы только подумайте: «в 1500 году книжная торговля в городе Томбукту, находившемся на левом берегу реки Нигер, приносила прибыль», а «бродячие торговцы утверждали, что в городе, насчитывавшем в те далекие времена сорок тысяч жителей, было много просвещенного и ученого люда»[471].

Вот это была Африка, не правда ли? И посмотрите, что от нее осталось? Одни только книги, хранящие воспоминания об уходящем мире, который обречен на вымирание прежде всего потому, что изменился климат планеты в результате промышленной деятельности стран Севера. В то время, пока я ищу дьявола на развалинах африканских культур, ста миллионам жителей этого континента угрожает голодная смерть из-за засухи! Я сказал «книги»: увы, их слишком мало, ибо письменность возникла не в столь отдаленные времена. И едва ли мы теперь узнаем, какой была Африка в X тысячелетии до н.э., когда в результате проливных дождей после последнего обледенения планеты Сахара превратилась в цветущий край, где водилось множество всяческой живности и где, вероятно, жил человек. Нам ничего не известно о существовавшей в те времена цивилизации, и, возможно, не единственной, ибо наскальные рисунки, найденные на плато Тассилин-Аджер в Северной Африке, свидетельствуют о том, что здесь жили охотники, у которых была своя мифология.

Две с половиной тысячи лет до н.э., когда на востоке Египта правила II династия загадочных чернокожих фараонов, а на севере данубийские племена двинулись в направлении Западной Европы, в Сахаре наступила засуха, постепенно превращая плодородные земли в пустыню и вынуждая населявшие ее народы мигрировать к югу. Бушмены пустыни Калахари в Ботсване являются, возможно, потомками того первобытного населения. Каким богам поклонялись древние люди? Загадка и тайна. Прошлое Африки покрыто для нас мраком неизвестности. Мы не можем его восстановить даже по сохранившимся до наших дней древним постройкам, таким как руины культового здания, обнаруженные в 1928 году Лео Фробениусом на территории современного Зимбабве. Мы не знаем, в какие божества веровали предки древних зимбабвийцев и в каком году они соорудили этот храм, ибо, согласно предположениям ученых, он был построен в период между XII и XVII веками н.э., то есть расхождение в датах — ни много ни мало, пять веков.

Итак, наши познания в области истории Африки оставляют желать лучшего. Когда глава католической церкви обращался в 1177 году с письмом к «Отцу Иоанну Индийскому», он даже не знал его адреса! Европейцам только в XV веке стало известно, что повелитель легендарной «Земли священника Иоанна», прослывший защитником христиан, проживал в Абиссинии и был императором аксумской династии. В самом деле, этот монарх был уже тогда христианином. В Восточной Африке обращение в христианство началось в IV веке и велось странствовавшими сирийскими монахами, и первым abouna, другими словами, епископом Абиссинии, основателем коптской[472] (то есть александрийской) церкви стал Фрументиус. Однако царство со столицей Аксум, располагавшееся на плато Тигре на высоте 3000 метров над уровнем моря, было еще более древним: как свидетельствует Абиссинская книга Аксума, государство на севере Эфиопии образовалось задолго до наступления нашего тысячелетия.

А кто же основал его? Ведь древнее царство отнюдь не было плодом воображения местных мифотворцев: упоминание об эфиопах встречается в поэмах Гомера. Кто эти люди? Откуда они пришли? Историю Абиссинии ученые восстанавливают по немногочисленным древним надписям на сабейском, греческом и кушитском языках. Известно, что первые постройки Аксума были возведены во II тысячелетии до н.э. (а может быть, еще раньше) семитами, приплывшими из Южной Аравии по Красному морю[473]. Они-то и стали первыми колонизаторами, одержав победу над эфиопами — «темнолицыми людьми». Первые завоеватели Кушитского царства принесли свою религию. Высеченные в скалах удивительные фигуры позволяют отнести их к солнцепоклонникам.

Сразу же напрашиваются несколько вопросов: каким богам поклонялись эфиопы до нашествия семитов? Как сосуществовал навязанный завоевателями культ Солнца с уже занесенным сюда христианством? В самом деле, Аксумское царство было могущественным государством вплоть до VII века. Наши представления о культах древней Эфиопии — весьма поверхностны и схематичны. Нам только известно, что в Аксуме перемешались первобытные африканские, семитские и христианские религии, не считая иудаизма, греческой, римской (так как порт Адулис, называемый в настоящее время Зула, был крупным торговым центром со странами Средиземноморья[474]), египетской и азиатских верований... Как нам распутать этот клубок вероисповеданий и добраться до истоков каждого из них? И самое главное — как узнать, какие представления о Зле имел тот или иной народ?

На примере народов банту нам с трудом удалось проследить азиатское влияние, осуществлявшееся посредством полинезийско-малазийских моряков, которые в первый раз приплыли к африканским берегам из Индонезии в V веке н.э. Они познакомили местное население с огнестрельным оружием и научили обрабатывать землю. Нам все же неизвестно, воспользовались банту новыми знаниями на благо своих племен или нет, точно так же мы ничего не знаем об удивительном расцвете культуры Бенина во времена средневековья.

Мы также практически не имеем сведений об иудейском влиянии в Восточной Африке со стороны загадочного еврейского государства в Южной Аравии, против которого аксумский царь Калеб Элла-Ацбыха направил в VI веке войско.

В своей нелепой гордыне Запад всегда смотрел на Африку как на спящий континент, безразлично взирающий на то, как к нему со всех сторон тянуться алчные руки европейцев, тогда как еще в VII веке один африканец, по имени Абрахам, предрешил будущее всего мира. Именно царь Аксума[475] великодушно предоставил убежище Магомету, внеся тем самым неоценимый вклад в утверждение самого сильного противника христианства. Если бы не гостеприимство африканца, великий пророк и его ученики непременно погибли бы. И вот Абрахам, о котором впервые поведал миру английский историк Эдвард Гиббон, помог едва зародившемуся исламу окрепнуть и в дальнейшем призвать под свои зеленые знамена народы, проживающие на обширной территории от Гибралтара до Индонезии. Вот так Африка изменила ход истории.

Раз мы задались целью выяснить сложный религиозный состав населения, то как не упомянуть о христианстве? Ибо бытует мнение, что Африка не была подвержена европейскому влиянию. Быстро улетучилось из памяти, как британские, французские и немецкие миссионеры буквально шли по пятам устремившихся на «черный» континент в XIX веке колонистов. В Западной Африке португальцы начали обращать местное население в христианство с середины XV века в Эльмине (первый европейский форт, ныне город в Гане) и дошли до Конго. Они окрестили местного племенного вождя и большинство его подданных. По-видимому, евангелизация вызвала недовольство местных жрецов, ибо вождь внезапно прервал дружеские отношения с португальцами и на некоторое время приостановил деятельность пришельцев. Однако запрет не остудил пыл миссионеров, которые не оставили попыток обратить африканцев в христианство, в результате чего возникли синкретические секты[476]. Африканские народы не отличались оседлым образом жизни, и потому трудно проследить происхождение их собственных верований, так же как зачатков религий, возникших в результате деятельности миссионеров. Ибо племена постоянно мигрировали, что накладывало свой отпечаток на африканские родовые культы, оказавшиеся особенно восприимчивыми к влиянию азиатских религий.

В качестве примера можно привести племена бвити, живущие в экваториальных лесах Габона. До 1927 года они практиковали культ, заимствованный у другого племени, мизого. Парадокс заключается в том, что самобытная религия воспользовалась христианской символикой. «Используя свечи, четки, кресты и алтари, племя бвити практиковало любое другое верование, но только не христианство, ибо предметы культа предназначались для того, чтобы изгонять болезни или насылать порчу на врагов во время кровавых ритуалов[477]». Если в прошлом африканцы в основном обращались в христианство, то в наши дни они все больше становятся приверженцами ислама, по крайней мере в тех районах, где не обречены на вымирание, как покинувшее граничащие с Сахарой территории голодающее население, которому сейчас нет дела ни до Бога, ни до черта.

Но, что гораздо хуже, африканские культы приходят к упадку еще и потому, что две великие религии, ислам и христианство, занесли на «черный» континент неведомый раньше фанатизм. Так, мусульмане из народа фульбе[478], проживавшие в южном Камеруне, вначале поработили племя кирди, а затем, произведя отбор по религиозному и культурному принципу, собрали местных жителей в своего рода гетто или вовсе продали в рабство. «И только в начале XX века при германском колониальном господстве удалось изжить торговлю рабами, которой промышляли вожди фульбе»[479].

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что в настоящее время нам не удастся изучить африканскую религию в «чистом» виде, ибо в свое время произошло смешение африканских местных культов, на которые, в свою очередь, оказали влияние христианство и ислам.

По свидетельству этнологов, до сих пор еще недостаточно изученная африканская мифология перенасыщена мифами и легендами. Как известно, на всем необозримом пространстве «черного» континента, похожего на гигантский плод манго, свирепствуют два главных бедствия — засуха и смерть, или, наоборот, смерть и засуха. От саванны до джунглей, от равнины до предгорий жизнь возможна только там, где есть вода. «Если бы не Nommo (вода)... то не было бы Земли, ибо только вода дает ей жизнь», — утверждалось в предании догонов[480], приведенном в одной из самых известных работ по африканской этнологии «Dieu d’eau»[481].

Изменившиеся до неузнаваемости африканские культы считаются самыми древними на земле, ибо первые люди сначала появились на африканском континенте, а уже затем в Азии. Антропологи полагают, что человеческая раса возникла в результате многих последовательных превращений и прошла путь от первобытных людей[482] до Ноmо sapiens и Ноmо sapiens sapiens[483]. Начиная с восьмидесятых годов нашего столетия никто больше не поддерживает гипотезу о существовании единого очага гоминизации и не делает скоропалительных заявлений о последующем распространении людей по всей планете[484]. Надо иметь большую смелость, чтобы, подобно Мартену Берналу[485], утверждать, что африканцы породили все другие мировые культуры, сравнительно недавно (в XV веке до н.э.) перебравшись на соседние континенты через Средиземное море. Еще как-то можно допустить, что нубийцы[486] оказали большое влияние на культуру Египта, а племена первобытных людей с территорий, занимаемых в настоящее время саваннами, поднялись на север и, добравшись до Ближнего Востока, двинулись к другим континентам. Однако к этой гипотезе следует подходить с особой осторожностью, ибо у нас нет доказательств, что неандертальцы, а затем кроманьонцы выделились в человеческую особь именно на «черном» континенте.

Наконец, учитывая тот факт, что человек религиозен с самого рождения, можно предположить, что африканцы были первыми людьми, придумавшими себе богов. Безусловно, мы никогда точно не узнаем, как они себе их представляли в то далекое время, ибо африканские культы традиционно передавались из поколения в поколение в форме сказаний. Мы можем только догадываться, какой была африканская религия тысячу лет назад. Наиболее распространенным видом народного творчества в Африке является резьба по дереву, то есть произведения искусства и предметы быта создаются из материала, который не выдерживает долгого хранения в тропических условиях, в результате чего возраст самых старинных кустарных изделий, если не считать тех, что изготовлены в Бенине, не превышает двух столетий. Тем не менее нам удалось проследить влияние отдельных мифов на ту или иную религиозную секту и установить, как одна становилась производной другой.

Отличительной чертой всех африканских религий является то, что они формируются вокруг двух полюсов или величин, напоминающих бинарную систему в вычислительной технике: жизнь или ничего, 1 или 0, — с той лишь разницей, что между ними, если взглянуть на эту проблему с точки зрения логики, нет противоречия. Если бы нам удалось абстрагироваться от евроцентризма, представляющего в искаженном виде все неевропейские культуры, в особенности так называемые «примитивные», базируясь при этом на вере в «прогресс» (скажите на милость, какой может быть прогресс в вере в Бога), — как видите, весьма странный и наивный подход — и отказаться от ссылок на экзотику, что оскорбительно для тех, к кому это обращено, и унизительно для тех, кто выставляет подобное отношение напоказ, можно сделать вывод: африканские религии привлекательны не столько обилием мифов, сколько своей сущностью. Африканец, живущий в Гане или в Судане, религиозен потому, что его окружает мир, который ему кажется таинственным и волшебным. К божествам обращаются не только по случаю рождения, смерти, обрезания, свадьбы, праздника урожая, а каждый день. По словам одного образованного африканца, «черная Африка безнадежно больна религией»[487].

В отличие от верующих, которые, направляясь по определенным дням в места отправления культа, лишь «выполняют свой долг», а все остальное время занимаются привычными или не совсем привычными для себя делами, нисколько не связанными с ритуалами, в которых они только что принимали участие, любой кенийский или суданский крестьянин спешит на базар продать жалкие по европейским меркам плоды труда: пригоршню зерен, перец, пучок трав, тощую курицу, сушеную рыбу, фрукты или коренья, — и у него при этом поет душа от того, что он находится в постоянном контакте со всемогущими богами, от которых зависит материальное благополучие или, наоборот, нищета семьи. Он прославляет жизнь во всей ее красоте и величии, где нет места дьяволу, ибо оборотной стороной бытия может быть только смерть и ничто больше. И стоит увидеть в середине нашего просвещенного века африканца, поднимающего в религиозном экстазе руки к небу, приветствуя первые капли дождя, падающего на землю после долгой засухи, чтобы понять, что льющаяся с неба вода воспринимается не как результат встречи холодного и теплого фронтов воздуха, а как подарок Всевышнего, проявившего милость к людям или выказавшего гнев.

Долгое время европейцы не могли понять сущность африканских религий, в которых животные и растения наделялись душой. Разнообразие африканских мифов, а также богатство пантеона породили иллюзию сначала у арабских колонизаторов, а затем уже и у европейских, так же как, впрочем, у христианских и исламских миссионеров, что местные верования наивны по своей сути и больше похожи на детские сказки. К тому же бытовало мнение, подхваченное средствами массовой информации, что африканцы настолько лишены воображения, что возводят баобабы и цветы в ранг высшего божества, творца вселенной. Многие европейцы верили, что африканцы «обожали» (смысл слова, впрочем, не совсем точен в данном контексте) фетиши, что было глубочайшим заблуждением, ибо жители «черного» континента поклонялись не неодушевленным предметам, обладающим сверхъестественной силой, а духам, воплощенным в фетишах и используемым во время искупительных жертвоприношений.

И будет ошибкой ставить знак равенства между атеизмом и анимизмом прежде всего потому, что анимизм, или культ духов, основывается на концепции бессмертия души, родственной, если не сказать идентичной идее монотеизмов. Для африканца любое божественное создание несет в себе частичку духа Господнего[488], и самый острый ум не может постичь всей его тайны. Например, народы динка и шилак из Судана верят, что каждый индивидуум вобрал в себя божественную частичку, от которой, в свою очередь, зависит мировое равновесие. Вот почему, когда человек стареет или тяжело заболевает, божественная сущность изменяется к худшему, что чревато всеобщей катастрофой. И потому в некоторых племенах существует (или существовал раньше) обычай «помогать» больным и умирающим поскорее отойти в мир иной. Такая связь с космосом прослеживается почти во всех африканских верованиях.

В то же время подавляющее большинство религий признает высшего Бога, создателя Вселенной, на что указывают многие современные африканские авторы, старающиеся опровергнуть сложившееся мнение антропологов[489]. Долгое время Запад напрасно гордился тем, что «изобрел» монотеизм и свысока поглядывал на все прочие религии, объявляя «языческими» или «примитивными», хотя монотеизм был, если так можно выразиться, «придуман» Заратустрой в VI веке до н.э., а сведения, которыми мы располагаем на настоящий день, позволяют нам сделать вывод, что уже в глубокой древности африканские верования были монотеистическими, хотя и допускали некоторый политеизм. Например, в сказаниях народа динка упоминается нечто подобное семитскому мифу о рае: в незапамятные времена, когда люди могли беспрепятственно общаться с богами, они не знали, что такое страдания и смерть. Здесь, как мы видим, неприятие африканцами двух бедствий, ставших неотъемлемой частью человеческого бытия, своего рода стихийное кредо, которое можно выразить парафразом: «Не может быть, чтобы нас создали только для страданий и смерти. Видимо, раньше такого не было, и все изменилось после какого-то несчастного случая». Возможно, миф о рае носит общечеловеческий характер, потому что в нем отразилась ностальгия по утраченному детству.

Отождествление сверхъестественных сил с земной реальностью свидетельствует не о слабости богов, а о необходимости показать божественные воплощения низшего порядка в истории о сотворении мира. Ибо в африканских религиях, так же как, впрочем, и в «Генезисе», рассказ о зарождении мира передается в форме преданий. Никто не удивляется человеку-льву или человеку-шакалу в африканских культах или сходству Создателя с патриархом древнееврейского общества в иудейском и христианском монотеизмах в образе капризного и завистливого старика с белой бородой.

Божественная вездесущность, исповедуемая африканскими религиями, долгое время не воспринималась европейцами, которые никак не могли решить для себя две альтернативные проблемы: либо Бог есть, и тогда по отношению к ним он почему-то проявлял странную несправедливость, за что они отказывали ему в привилегии считаться воплощением Добра, либо Бога нет, и тогда мир представлялся им полным абсурдом. Для африканца, напротив, противоречия носят поверхностный характер и идут от неспособности человеческого существа понять окружающий мир во всей его полноте. Издавна известна вера народа йоруба[490] в одновременное существование на небе и земле, но так никто до сих пор не дал этому толкового объяснения, пишет нигериец Воло Соинка[491]. «И это вовсе не абстракция. Йоруба, в отличие от европейцев, нет дела до чисто концептуальных аспектов времени; время слишком конкретно реализуется в жизни, религии, чувственном восприятии, становясь тем средством, при помощи которого объясняется метафизический порядок мира...» Однако, в противовес некоторым европейским теориям, носящим явно расистскую окраску, йоруба четко видит различие «между собой и божествами, между собой и своими предками, между виртуальным и реальным миром...» (Соинка).

Кроме того, необходимо подчеркнуть, что самые «современные» африканские культы имеют схожие представления с отмирающими религиями; примером тому могут служить североамериканские индейцы, которые уже в начале XX века чувствовали себя ответственными за судьбы человечества в той форме, в какой оно выражено у экологов. В самом деле, перед нами религии подлинного единения с природой. Как писал Рене Бюро[492]: «Африканец не чувствует себя абсолютным хозяином природы. Природа наполнена божественными существами, в руках которых находятся источники плодородия, здоровья и общие природные явления...» Бог, «верховный предок и некая божественная ипостась, иногда сопровождаемый несколькими близнецами и множеством невидимых человеку существ... управляет вселенской реальностью, которая и есть жизнь. Мир построен согласно этой модели, обратная сторона которой — смерть. В этом смысле можно говорить о «космобиологической» религии. Человек — составная часть космоса. Он живет в нем, он зависит от него, он пользователь, но не хозяин». Лучше не скажешь, ибо африканские религии уже давно признавали ценности, которые сегодня открывает для себя белый человек после того, как «успешно» отравил воздух, воду и землю, а все потому, что слишком долго считал себя полновластным хозяином на земле.

Так, в Африке на примере «простой организации жизненного пространства (устройства сельского жилища) можно видеть заботу о поддержании порядка, лежащего в основе отношения человека к окружающей среде», замечают А. Ба. Хампат и Жермен Диетерлен[493]. «Известно, — пишет Соу, — что в устройстве некоторых жилищ отразилась структура космоса... Являясь самой малой частицей космоса, оно (жилище) приспособлено для жизни человека и в то же время представляет собой суперструктуру, выражающую в самой высокой степени концепцию Вселенной»[494].

Мы не сможем понять суть африканских религий (как, впрочем, и все так называемые «примитивные» религии), если не уясним основополагающий принцип мироздания, заключающийся в необходимости сохранения предвечного порядка. Впрочем, мы встречаемся с подобным взглядом на мир у Жан-Жака Руссо в знаменитом мифе о «добром дикаре». Он предполагает посмотреть на мир со стороны и определить, что собой представляет природа на настоящий момент и какой она должна быть в будущем, чтобы соблюсти первозданную чистоту и избежать загрязнений[495]. Сторонники этой концепции могут дойти до самых нелепых крайностей; так, «у народа кикуйю (Кения) человек объявлялся нечистым лишь из-за того, что не отвел глаза, когда обитающая в водной среде лягушка прыгнула в огонь. Подобный проступок считался грехом, и человек должен был исповедаться»[496]. «Люди из племени ба-ила, называвшие странные и непонятные им вещи tonda (термин, по смыслу аналогичный слову «табу»), отказались попробовать на вкус бананы, когда впервые эти фрукты были завезены в их края, мотивируя тем, что они не что иное, как tonda»[497].

Такова подоплека культа предков, практикующегося африканцами, так же как, впрочем, китайцами (но по другим причинам): мертвые, видевшие мир в его первозданном виде, наделены верховной духовной властью. Например, у народов талленси и лодагаа, живущих на севере Ганы, именно мертвые диктуют живым, как надо вести себя[498].

По всей видимости, именно по этой причине дьявол, играющий в нашей мифологии столь значительную роль, поскольку с самого начала участвовал в мироздании, отсутствует в африканских религиях, несмотря на христианское и мусульманское влияние. В самом деле, если бы возникла необходимость рассматривать его как врага, то пришлось бы тут же признать, что нечистота существовала во все времена, иными словами, нечистота была составной частью чистоты, а это несовместимо с африканской религиозной философией. В африканских религиях нет первородного греха, а есть только ошибка. Зло в мире возникает от неспособности индивидуума вписаться в космический порядок, для поддержания которого — а от этого зависит сама жизнь — необходимо выполнять определенные ритуалы и не нарушать установленные нравственные нормы, что всегда поражает западного наблюдателя, привыкшего к «светскому характеру» поведения, то есть относящегося с полным пренебрежением к тому, как он себя ведет в обществе.

Так, в космогонии одного вымирающего народа ик, живущего в горной местности на юго-западе от озера Рудольф, между Суданом, Кенией и Угандой, небесное божество Дидигвари дало мужчинам рогатину, посоветовав при этом не убивать друг друга, а охотиться и собирать фрукты. С той поры люди имели свободный доступ к божеству, и, чтобы с ним поговорить, им надо было только взобраться вверх по лианам. Однажды после удачной охоты мужчины не поделились добычей с женщинами. Разгневавшись, Дидигвари перерезал лианы, и мужчины больше не смогли подниматься по ним, чтобы увидеться со своим божеством. Так в легенде отразилась необходимость в проявлении таких добродетелей, как доброта, благородство, уважение, любовь к ближнему, честность, гостеприимство, сопереживание, милосердие, без которых не выжить в условиях пустыни. В представлении народа ик человек, наделенный подобными добродетелями, не ждет какого-то вознаграждения от небес, ибо уже счастлив тем, что может проявить свои добродетели[499].

Дьявол не только глубоко чужд миропониманию африканцев, он исключен из их религий за то, что допускает свободное волеизъявление индивидуума, также несовместимое с африканской религиозной философией. Зло, ставшее целью нашего исследования, не имеет никакого смысла для африканца, за исключением тех представителей «черного» континента, которых мы успели «европеизировать». В самом деле, мифы, лежащие в основе местных верований, имеют трагический конец, ибо в них балом правит смерть, как свидетельствует предание племени базумбва из округа Виктория Ньянза о молодом человеке и смерти. Однажды юноша увидел перед собой умершего отца, пасшего стадо смерти. Призрак привел молодого человека по уходящей глубоко в землю борозде к месту, где собралось много народа, и исчез. К людям вышел Великий повелитель смерти. Одна половина его тела была верхом совершенства, а вторая разлагалась и кишела червями. Верующие обобрали червей и омыли раны полутрупа. Когда они закончили, Великий повелитель смерти объявил: каждый, кто родился в этот день, будет обворован, если будет заниматься торговлей, зачавшая женщина умрет при родах, крестьянин потеряет урожай, если будет обрабатывать свое поле, а отправившийся в джунгли охотник будет растерзан львом. С этими словами он исчез. На следующий день Великий повелитель смерти появился вновь. Верующие обмыли и натерли благовониями здоровую часть его тела. Когда они закончили, он объявил: каждый, кто родился в этот день, станет богачом, зачавшая женщина родит ребенка, которому будет дано долголетие, тому, кто появился на свет в этот день, будет сопутствовать удача в делах, а тот, кто отправился на охоту в джунгли, добудет много дичи, и ему даже подвернется стадо слонов.

«Если бы ты родился сегодня, — сказал умерший отец своему сыну, появившемуся на свет в неудачный день, — ты был бы богачом, но твой удел — бедность, и бесполезно спорить с судьбой. Завтра ты должен уйти»[500].

Итак, судьба человека заранее предопределена и не подлежит обжалованию. Такого понятия, как борьба против божественного волеизъявления, просто не существует, ибо она могла привести к нарушению космического порядка, что считалось самым страшным преступлением. Мы сталкиваемся с чем-то подобным в египетской религии: богиня правопорядка Маат, которая клала души на весы справедливости в Зале суда вечности, всегда тут как тут, когда надо засвидетельствовать, что усопший не нарушал предвечного порядка. Какими бы ни были различия, разделяющие африканские верования, они исключительно ориентированы на божества и не включают злых духов противоположной империи Зла. В своей книге «Dieu d’eau» Оготеммели приводит поверье догонов, согласно которому у каждого человека с момента рождения имеется душа в образе животного, а в день обрезания он наделяется другой душой, в образе солнечной ящерицы. Как видим, здесь нет даже намека на империю Зла: запреты устанавливаются внутри племени в зависимости от законов природы, и их нарушение считается ошибкой, но не преступлением[501].

Обезопасить злых духов, выступающих против космического порядка, призваны колдуны. Злые духи рассматриваются не как «дьяволы низшего порядка», а как следствие прошлых ошибок, ревности, недовольства усопших предков или нарушения табу. Африканская община призывает оступившегося к порядку, а не изгоняет.

Миропонимание африканцев проявляется в лечении «безумия»[502], считавшегося на Западе вплоть до XVIII века проклятием Всевышнего и едва ли не выражением сатанинской сущности. Африканская община не отворачивалась от душевнобольных, что приводило к 90-процентному излечению[503]. Перефразируя известное замечание доктора Кнока, можно сказать, что африканец считает всякого больного здоровым, не знающим, на что он способен.

Раз в африканском пантеоне нет дьявола, значит, нет и борьбы божественного начала с антагонистическими силами, разделяющими мир на две половины, несмотря на отдельные конфликты между уфологическими силами. Когда «недостойный сын Бога» Шакал решил завладеть Словом, он прикоснулся к тонким одеждам богини, которая была его матерью, не побоявшись греха кровосмешения. Слово, защищаясь, приняло обличье муравья и зарылось в муравейник. «Однако Шакал не отступал, так как мать была единственной в мире женщиной». И Слово уступило домогательствам Шакала, Кровосмесительная связь тут же принесла свои плоды: богиня научила Шакала говорить, что позволило ему посвящать всех будущих колдунов в замыслы Всевышнего»[504]. Другими словами, запрет стал составной частью порядка.

Надо заметить, что это весьма распространенный случай, ибо во многих мифологиях кровосмешению отведено значительное место. Григорьев[505] различает три разновидности кровосмешения. Одно из них называется самовоспроизводством или внутренним кровосмешением, «логически оправданным, ибо оно необходимо, чтобы высвободиться из состояния сходства-различия»; примером тому может служить Гея, Мать-Земля из греческой мифологии. Родившись из первородного хаоса, она тут же от непорочного зачатия родила сына Урана. Затем произошло первородное кровосмешение матери и сына, когда сын совокупился с Праматерью-Землей. От брака Геи и Урана родились титаны, циклопы и гикатонхейры[506]. Другое кровосмешение происходило между близнецами для получения потомства, как, например, в Египте, где власть фараона узаконивалась только после того, как государь женится на родной сестре.

Однако кровосмешение как причина беспорядка, а именно понятие нечистоты в африканских религиях, часто приобретало совсем другое значение, чем то, которое ему приписывается в наши дни на Западе. «Знаменательно, что очень часто запрещался не половой акт как таковой, а брачные узы, соединяющие родственников или людей, принадлежащих к одному клану»[507]. Секс не имел никакого значения, если не возводился в общественную категорию; в личной жизни на него почти не обращалось внимания. В Африке не существовало системы запретов, которыми Запад ограничил свои сексуальные аппетиты. Происки дьявола, не в пример Западу, не усматриваются в мастурбации и адюльтере. Как указывает Турнбул, половые отношения мальчиков в пределах одной семьи не вызывали нареканий со стороны взрослых[508]. Другие исследователи посвятили целые научные труды изучению превращения в ритуал одной из разновидностей сексуальных отношений, а именно гомосексуализма, который, на первый взгляд, кажется особенно опасным для космического порядка[509]. Например, в Гвинее у народа банда существует обычай публично совершать действия, имитирующие гомосексуальные половые акты[510]. У практикующих многоженство массаев, проживающих в Восточной Африке (Судан, Кения), существует обычай среди равных по возрасту и положению мужчин обмениваться женами без каких бы то ни было запретов и ограничений.

Европейцу кажется странным пренебрежительное отношение африканцев к гомосексуализму, способному нарушить космический порядок. Однако прежде всего следует отметить, что в соответствии с многими африканскими мифами человеческое существо может быть одновременно двух полов. «Каждому ребенку Номмо... дает две разнополые души», — пишет исследователь догонов Оготеммели. На вопрос, освобождается ли мальчик от своей женской души во время ритуала обрезания, когда вместе с крайней плотью отсекается его вторая душа — «ящерица», он отвечает: «Нет! Она только становится размером поменьше»[511].

Во-вторых, африканская культура не имеет западного «органического», или биологического, представления о сексуальности: так, народ азанде в Верхнем Конго «верит, что зародыш появляется не за один раз, а после многочисленных последовательных оплодотворений в течение многих дней»[512]. Впрочем, для египтян родство передавалось по материнской линии, что было одной из причин, по какой фараон возводился на трон только после того, как символически брал в жены свою сестру, и только после этого власть могла наследоваться по закону.

Африканские религии, во всяком случае те, которые избежали заметного влияния христианства или ислама, не считают гомосексуализм «противным человеческой природе», так же как не признают за адюльтером нарушения божественного закона. По мнению африканцев, подобное сексуальное поведение не может ассоциироваться с дьявольскими наветами. Фактическое одобрение чуждых Западу нравов идет от характерного для Африки стремления избегать конфликтов, способных нарушить социальный и космический порядок, и предложить другой способ секса (что же касается гомосексуализма, то он обычно ограничивается подростковым возрастом)[513], который не будет иметь последствий для общества.

Наш западный дихотомический[514] образ мышления, в соответствии с которым при любом логическом рассуждении одно понятие не может быть заменено другим, мешает нам понять африканцев, считающих, что одно, безусловно, не может быть другим, но в то же время нередки случаи, когда одно бывает неотделимым от другого, точно также, как в квантовой механике свет может быть корпускулярным и волнообразным, то есть имеет противоречивые свойства. У этнической группы бамбара, живущей в верховье сенегальских и нигерийских рек, где особенно остро стоит проблема воды, существует следующее поверье: после того как пустота звука глан, являвшаяся, в свою очередь, звуком пустоты, раздвоилась и появился диа, от их союза родились колебания, в которых витали зачатки предвечности. Вот тогда-то сдвоенный звук глан-диа произвел «мысль-действие» йо, в результате чего сотворился мир, где человек «думающий-действующий» ничем себя не проявил. Земля Пемба, божество, между прочим, мужского пола, получила от неба Фаро оплодотворяющую воду, которая ее оживила[515] (еще один случай «природной» бисексуальности).

Согласно одной записанной Григорьевым версии этой космогонии, Пемба зачала «женщину-женственность»; ее мужем стал Мусо Корони, породивший деревья и животных. Стремясь расширить сферу своего влияния, Пемба в своей мужской ипостаси пожелал совокупиться с каждой женщиной в мире; а так как женщин ему показалось маловато, он захотел попользоваться и мужчинами. Так он использовал людей, предложив взамен огонь. Человечество было обречено на вымирание, но его спасло небо Фаро, подарив «кровавый и двуплодый» помидор. Между Пемба и Фаро завязалась драка, закончившаяся поражением Пемба, который решил отомстить людям, превратив их в смертных. Фаро утвердил мировой порядок, охранять который должны были духи.

Приведенный в мифе конфликт между Землей и Небом, действующих как антагонистические силы, не имеет этической окраски, если не считать осуждения сексуальной невоздержанности Пемба. Так, тема умеренности в поведении красной нитью проходит через многие африканские религии: у йоруба есть легенда, повествующая о том, как соперники принудили Санго, бога-громовержца и тирана города Ойо, покончить жизнь самоубийством за злоупотребление властью. Однако как тут не вспомнить о греческой богине смерти и возмездия Немезиде, призванной наказывать людей за излишества и невоздержанность?

По второй версии этого предания, ставшего предтечей мифа об Осирисе и приведенного Григорьевым в своем фундаментальном труде, от первородного яйца на небесах вначале появились две пары близнецов; двойняшками мужского пола были соответственно Пемба и Фаро, то есть Земля и Небо. Преждевременно родившийся Пемба задумал захватить мировое господство и завладел частицей первородной плаценты, из которой образовалась Земля, но она была безводной и бесплодной. Тогда Пемба решил снова подняться на небеса, чтобы прихватить остаток плаценты, а затем совокупиться со своей сестрой-близнецом. Бог разрушил планы Пемба и отдал сестру-близнеца под покровительство другой паре, а остаток плаценты превратил в Солнце. Пемба все же ухитрился украсть на небесах восемь мужских семян и посеял в Землю-Мать, что было кровосмешением, ибо Земля происходила от материнской плаценты. Во все еще остающейся стерильной земле проросли семенам, так появилось фонио — разновидность проса. Фаро тем временем кастрировали, а из обрубков его тела выросли деревья. Однако Бог возродил Фаро на небесах и придал ему человеческий облик, а затем заставил спуститься в ковчеге...

Во второй версии легенды, так же как, впрочем, и в первой, решается конфликтная ситуация, но все же в результате преодоления антагонизма между Пемба и Фаро рождается всемирный порядок. Перед нами всеобщая религиозная концепция, согласно которой порядок устанавливается после принесения жертвы, в данном случае Фаро. Пемба напоминает Сетха, а Фаро — Осириса, также расчлененного и удаленного с небес. Однако Пемба в мифологии бамбара наделен роковой силой не больше, чем Сетх в мифологии Египта, и все потому, что конфликты разрешаются, не нарушая мирового равновесия.

Так что ни одна из африканских религий не делила мир на две непримиримые божественные сущности: бог оспы у йоруба Шопена, прозванный также Обалуаие, стоит в одном ряду с богинями рек Осун и Ойа, а также богом пророчества Ифа (который встречается по другую сторону Атлантики в культах народа кандомбле в Бразилии). Создавая Мать-Землю, затем ее будущего мужа Небо, потом звезды, ставшие его глазами, а также Луну и животных, бог бошиманов остановился только после того, как создал льва-человека, прародителя всего человечества. Так закончилось сотворение мира, в котором не нашлось места дьяволу.

В мифе о сотворении мира кенийского племени вахунгве макони[516], первый человек на Земле, Мвуетси, которого Бог создал Луной, скучал на дне озера и мечтал пожить на суше. Всевышний сжалился и исполнил желание человека, но Мвуетси снова затосковал, а дороги назад уже не было, ибо переселение не прошло даром: он стал смертным. Бог дал ему дочь и подругу Массасси (Утреннюю звезду), чтобы как-то утешить прародителя всего живого на Земле. Мвуетси и Массасси занимались любовью, и от их брака родились травы, кустарник и деревья. Они жили душа в душу, но их счастье оказалось недолгим: Массасси умерла. Мвуетси снова затосковал. Проявив сострадание, Бог послал ему Моронго (Вечернюю звезду). Любовная парочка в первый же вечер произвела на свет кур, баранов и коз, во второй — антилоп и рогатый скот, в третий — мальчиков и девочек. Сотворение мира было закончено, однако Мвуетси поступил против воли Бога и продолжил заниматься любовью. Появились на свет леопарды, львы, скорпионы, а под конец огромная змея мамба. Однако печальный опыт ничему не научил Мвуетси, и он снова возжелал Моронго. Однако на этот раз из под кровати выполз змей, сын и муж Моронго, и укусил Мвуетси в бедро. Тяжело больной, Мвуетси стал вождем народа, рожденного от кровосмесительной связи с дочерьми, и был приговорен чернью к смерти. Змей в этой легенде выступает как хранитель равновесия в природе.

Из легенды следует, что африканские культуры видят угрозу космическому равновесию в неповиновении. Было бы неправильным утверждать, что им не хватало интуиции или опыта: у народа банту, проживающего в долине реки Замбези, есть миф о рождении первого мужчины и первой женщины, в котором это событие представлено в юмористическом свете: «Для начала Бог сотворил три дыры в земле. Из одной вышел мужчина, а из другой — женщина. Бог приказал им мотыжить землю и посеять просо, а затем построить дом, внутри которого они будут готовить пищу из собранного ими урожая. Однако вместо того, чтобы в точности выполнить приказ Бога, мужчина и женщина съели, даже не сварив, полученное ими зерно, а затем, не построив дома, отправились на поиски ночлега в лес. Видя такое дело, Бог вызвал к себе самца и самку обезьяны и дал им такое же задание. И те, к большой радости Бога, самым тщательным образом выполнили все данные им указания. В благодарность Создатель отрезал им хвосты и сказал: «Будьте людьми!» А затем привязал отрезанные у обезьян хвосты мужчине и женщине со словами: «Будьте обезьянами!»[517]

Следует отметить, что африканская мифология прямо-таки искрится юмором, как, например, в легенде племени нуп (Нигерия) о говорящем черепе: однажды охотник нашел на дороге череп и шутки ради спросил: «Кто принес тебя сюда?» Заикаясь, череп ответил: «Слово!»[518] Ибо слово и в самом деле могло нарушить предвечный порядок.

Остается узнать, почему политическая элита оставила местные верования в первозданном виде и не попыталась преобразовать в этические нормы, как в Иране, где зороастризм породил миф о дьяволе. Такая постановка вопроса для современной Африки вовсе не кажется абсурдной, ибо мы уже не раз видели, как христианское и мусульманское духовенство вмешивалось в политику. Однако для этого необходимы определенные предпосылки, которых в древней Африке еще не было. Во-первых, если мы уверены в том, что религии Африки отражают ее культуру, так как они неотделимы от африканской действительности, у нас, напротив, мало данных о зависимости верований от территорий, где они возникли. В сходной с мифотворчеством недавней истории африканских «империй», как Гана, Сонгай[519] или Зимбабве, нет сведений об институте жречества в Африке, таком как в Иране или Месопотамии; впрочем, эта гипотеза кажется весьма сомнительной по той простой причине, что в Африке никогда не было государства-нации. А появившаяся в колониальную эпоху концепция, которая оказалась живучей и в постколониальные времена, возможно, подразумевает создание института духовенства, способного навязать религиозную этику для поддержания и укрепления своей власти, также, как мы это видели в Иране. Однако африканцы, согласно тем немногим сведениям, которыми мы располагаем, были великими переселенцами, а миграция населения вовсе не способствует созданию государства.

Кроме того, понятие «государство-нация» не только чуждо, но и противоречит африканскому духу, ибо основой доколониальной Африки были этнические группы, проповедовавшие различные культы. Главенствовала только одна концепция — этнос-религия. Как и в новейшей истории, этнические группы оформлялись в монархии, но монархи не нуждались в государстве, а духовенство — тем более. Этнические группы состояли из племен, и не было никаких предпосылок для того, чтобы прорицатели, колдуны, знахари и другие служители культа выступили за объединение верований в одну религию.

И последнее, само понятие «духовная власть» не мыслимо без разграничения материального и духовного начала, что неприемлемо для Африки. Унаследованные от греков категории картезианства[520] не нашли бы себе применения на «черном» континенте. Для африканца весь мир состоит из божественных созданий, начиная от рога соседского буйвола до муравья, от акации до гвоздя кузнеца; все предметы вокруг имеют душу, также как и, впрочем, невидимые духи.

Сенегальский поэт и фольклорист Бираго Диоп[521] воспевал высокую духовность африканских народов, часто обвиняемых в «фетишизме» и «дологическом инфантилизме»:

Среди множества поверий коренных жителей Северной Америки есть одно, позволяющее получить представление об образе мышления индейцев. Это история одного юноши по имени Нульк, который однажды прогуливался по берегу озера со своей сестрой Маноной. Увидев нависшую над водной гладью лозу дикого винограда, он ухватился за нее и стал раскачиваться, словно на качелях. «Как здорово! Давай покатаемся вместе!» — предложил юноша. Манона последовала примеру брата. Внезапно лоза лопнула, не выдержав веса молодых людей, и девушка соскользнула в воду. Как раз в это время мимо проплывал Хозяин озера. Увидев Манону, он влюбился в нее с первого взгляда. А так как он был прекрасен, как и подобает богам, Манона не смогла остаться равнодушной и забыла обо всем на свете. Что же касается Нулька, то он никак не мог успокоиться после потери любимой сестры. Каждый день юноша приходил на берег озера, чтобы слезами облегчить душу. Увидев однажды брата, Манона всплыла на поверхность озера и попросила не горевать, ибо, став супругой Хозяина озера, она наконец нашла свое счастье и потому не собирается возвращаться на землю.

Однако юноша продолжал горевать. Перестав принимать пищу, он только и делал, что молился о спасении сестры. Голод оказал на Нулька столь очищающее воздействие, что он не мог больше переносить человеческий запах. Однажды вечером к нему явился Маниту[523] и спросил, почему юноша так страдает; узнав, в чем дело, Маниту с сожалением сказал, что не в силах освободить Манону. А Нульк продолжал молиться и голодать. По прошествии шестнадцати дней ему пригрезился бог-громовержец, который вызвался помочь его горю. Он посоветовал юноше отправиться на берег озера и, срубив толстое дерево, выдолбить каноэ. Затем он 246 проводил Нулька до места, где под сенью двух деревьев стоял высокий вигвам, где жил человек-олень, который отправил юношу дальше, к человеку-журавлю, а тот, в свою очередь, посоветовал обратиться к человеку-бобру.

Молодой человек заключил союз с духами, вызвавшимися оказать ему необходимое содействие в освобождении сестры. Бог-громовержец устроил такую страшную грозу, что от ударов грома сотрясалось дно озера, где властвовал муж Маноны. Заволновалось, забурлило озеро, высоко к небу поднялись волны. Хозяину озера ничего не оставалось, как обратиться за помощью к жене. И тут небо просветлело, ибо хорошо известно: что хочет женщина, то хочет бог. Пуще прежнего закручинился Нульк. И пришлось чародеям превратить Манону в озеро, а самого Нулька в небольшой островок, чтобы брат и сестра никогда больше не разлучались[524].

В легенде есть все: и естественный союз человека с духами природы, и гром, и олень, и журавль, и бобер, и доброжелательное отношение божеств к человеку, попавшему в беду, и пределы возможностей духов, способных исполнить желание только при человеческом участии, и ритуалы посвящения (с Маниту можно было встретиться только после нелегкого пути очищения посредством голодания и частых омовений), и ограниченное зло, и любовь, и верность. В свое время было нетрудно поближе познакомиться с жизнью североамериканских индейцев. Поэзия их мифов ни в чем не уступает нашим средневековым легендам или преданиям эпохи романтизма. Однако жившие в полной гармонии с природой полуголые люди обитали на слишком обширных, на взгляд европейцев, территориях, и пришельцы решили «во имя прогресса» завладеть бескрайними просторами.

В наши дни можно только с грустью говорить о североамериканских индейцах. Еще в прошлом веке были истреблены такие племена, как такельма, кус, атсувеги, микасуки и хичити, а от дорогих сердцу Шатобриана начезов, так же как от племен туника и тонкава остались одни только воспоминания. Несколько лет назад племена ваппос, шаста-костас, маттолес, юки насчитывали всего-навсего несколько десятков человек, и если кому-то удалось выжить, то их осталось считанные единицы, что также наводит на грустные размышления. Хотя канадские племена оказались более жизнеспособными, и их культура еще не стерта с лица земли, можно сделать вывод, что цивилизация коренных жителей Америки обречена на скорое исчезновение. Окружающая среда и изоляция от других народов сделали свое дело. Все, что еще осталось от культуры индейцев, превращается со временем в экспонаты музеев.

Пожалуй, нет такого другого народа, который был бы у европейцев больше окружен мифами, чем американские индейцы. Вспоминаю, как в 1970 году я посетил одну «индейскую» деревушку в Эрменонвиле, где застал выходцев из Парижа, Оверни и Пикардии, не знавших ни слова на английском языке, ни тем более на чироки или комачи, однако ряженных под «краснокожих» и проводивших выходные дни в вигвамах в компании «жен индейцев», говоривших с настоящим парижским акцентом и обутых в мокасины ручной работы, если только так называемые «индейцы» не пытались охотиться Бог знает на кого со своими луками и стрелами. Если не брать в расчет турецкие и китайские произведения искусства, собранные в Версале и при других европейских дворах, то можно сказать, что поделки индейцев интересовали европейцев больше всего на свете.

Однако некоторые ученые проявляли некоторую долю скептицизма. Так, Буффон[525] уверял, что Америка населена «дегенерирующим видом» людей, которых он, впрочем, никогда в глаза не видел. Так что Томасу Джефферсону[526] пришлось доказывать обратное. В 1818 году он писал:

«Что побуждает их оставаться дикарями и обрекает на нищету в наши дни, если не суеверное почитание мнимой высшей мудрости отцов и абсурдная идея оглядываться все время назад, отыскивая лучшее в прошлом, а не в будущем?»[527]

В самом деле, американские индейцы все время раздражали белых, которые воспринимали их как вызов всем основополагающим ценностям Запада, в том числе христианству и письменности (ибо индейцы не умели писать, а опубликованные в наши дни тексты собраны и обработаны этнографами). Европейцы считали индейцев людьми без определенных моральных устоев ввиду того, что они не верили в Злого духа. Например, в XVII веке Р.П. Савиньен был вынужден с удивлением признать, что индейские жены любят детей «не меньше, чем цивилизованные женщины». К тому же эти чувства распространялись и на мужчин: «Когда вождь племени сиу (дакота) Эх-ах-са-пе (Черная скала) потерял свою дочь, славившуюся у индейцев красотой и скромностью, он был безутешен. Увидев у бледнолицего фотографию дочери, он предложил взамен лошадей»[528].

Столь странное мнение, сложившееся об индейцах на Западе, сформировалось не без участия кинематографистов, в первую очередь американских, взявшихся за неблагодарную задачу оправдать захват принадлежавших индейским племенам территорий белыми пришельцами, представляя аборигенов некими кровожадными «дикарями», только и мечтавшими о том, как бы поскорее снять очередной скальп с подвернувшегося под руку европейца[529]; а с недавних пор, впав в двусмысленную сентиментальность, они вдруг стали воспевать индейца как некое архаическое явление, умудрившегося сохранить мудрость предков, — образ, безусловно, трогательный, но, признайтесь, ни к чему не обязывающий. И все для того, чтобы поскорее забыть об индейской реальности. Для начала следует отметить, что у пресловутых американских краснокожих столько культур, сколько племен насчитывает или, вернее, насчитывал их народ: сто сорок семь в одной только Северной Америке! И подходить к ним с одной меркой — это все равно что смешивать народ фула из Западной Африки с зулусами или бретонцев с осетинами. У них даже разные языки![530] Они воевали друг с другом! И многочисленное племя Лисицы было почти полностью истреблено племенем Медвежьей лапы.

Можно с уверенностью утверждать, что все американские (и не только североамериканские) индейцы имеют одни и те же уходящие в Азию корни. Вот почему этнологи отнесли их к «монголоидам». Тридцать пять тысяч лет назад (а не двенадцать, как упорствовали в своем заблуждении ученые вплоть до 1985 года[531]) они мигрировали из Азии в Америку, перейдя пешком через замерзший Берингов пролив. Короче говоря, история им отмерила достаточно времени, чтобы появились различия между отдельными племенами. Известно, что первые волны иммиграции состояли из долихоцефалов, то есть первобытных людей с вытянутыми черепами, а последующие — из брахицефалов, то есть людей с круглыми черепами[532]. Можно также утверждать, что первые обитатели Северной и Южной Америки могли обзавестись собственной мифологией и религией.

У индейцев было достаточно времени, чтобы каждое племя имело свою самобытную культуру: столь полюбившиеся голливудским сценаристам и режиссерам лесные индейцы, пишет Рьедер, по характеру были скорее романтиками и отличались меньшей агрессивностью (победа над противником состояла для них в том, чтобы высвободить из плена раненого товарища) по сравнению со своими степными собратьями. Что же касается произведений искусства, то лесные индейцы увлекались орнаментами, в то время как степные племена отдавали предпочтение геометрическим формам[533].

Наконец, находясь в стороне от других мировых культур, индейцы создали свое собственное мировоззрение, не нуждавшееся в изменении, ибо на обширных изобиловавших дичью территориях жило не так уж много людей. Люсьен Леви-Брюль в своей работе «Первобытный менталитет» цитирует абзац книги «Связи иезуитов», появившейся в XVII веке, где рассказывается о первых контактах святых отцов с индейцами, проживавшими на востоке Северной Америки: «Надо полагать, что люди из племени ироки не способны рассуждать, как, например, китайцы или любые другие приобщенные к культуре народы, перед которыми открывается божественная истина... Ироки не умеют мыслить. Первое впечатление остается у них на всю последующую жизнь. Они не воспринимают самые веские доводы, к которым обычно прибегают богословы, чтобы убедить недоверчивых. Они называют ложью все неоспоримые для нас истины и верят только в то, что видят собственными глазами»[534].

В этом необычном высказывании нашло отражение истинное отношение западного мира к индейцам. В самом деле неверно утверждение, будто индейцы верили только своим глазам, что делало из них позитивистов[535] еще до возникновения письменности. «Индейцы племени хидатса из Северной Америки, — писал позднее Фрэзер[536], — верят в одушевленность каждого предмета окружающего их мира или, если быть более точным, в то, что у каждого предмета есть своя тень, которую они могут уважать, впрочем, не в равной степени. Например, тень тополя, самого высокого дерева в долине истоков Миссури, обладает, по мнению индейцев, разумом и может помочь им, если обратиться к ней по всем правилам с подобающим уважением; в то же время тени кустарника и трав не приносили, как они считали, никакой пользы».

Как видите, вопреки утверждениям иезуитов XVII века, у индейцев была своя вера, а те из них, кто еще не умер, продолжают, возможно, верить в невидимых духов. Вероятно, миссионеры прошлого не имели подготовки этнологов (тогда еще этнология не сформировалась как наука), а также, возможно, и опыта обращения в свою веру. Иезуиты мерили интеллект народов на свой аршин, считая, что основным критерием в оценке должна быть вера в догмы католической церкви. Однако, как утверждает все тот же Леви-Брюль, «осудив индейцев за неспособность рассуждать, миссионеры все же наделили, например гренландцев, простодушием и здравомыслием без способности строить умозаключения»[537]. Конечно, можно было бы задаться вопросом, что же это за здравомыслие без умозаключений, но рассмотрение данного вопроса выходит за рамки нашего исследования. И главное состояло в том, чтобы доказать: раз индейцы не воспринимали самое сложное из всех понятий, которое можно было бы постигнуть разумом, а именно то, что называется Богом, значит, они не обладали способностью мыслить.

Впрочем, так же как обитатели Африки, Океании и Азии, равно как кельты, греки, римляне и многие другие народы, североамериканские индейцы верили в «нечто» более конкретное, чем духи или «тени»: в божества в прямом смысле этого слова, похожие на те, которые можно найти в других религиях, однако все же не в «Великого духа», о ком прожужжали им все уши миссионеры. Племя хопис в Аризоне поклонялось божеству прорастания злаков по имени Миуинги, его сестре Тупавонг-тумси (из-за которой листва падала с деревьев), а также богу кустарников, огня и смерти Маса[538], и если у индейцев в штате Виргиния[539] Ахоне было божеством настолько высокого ранга, что его почитали исключительно мужчины, Койот у апачей и навахо отождествлялся с героическим trickster, освободившим Вселенную от отпрысков властителя океанской пучины, водного чудища Тиехолдсоди, создав тем самым условия для появления современного мира из пучины океана[540].

Как и во всех вышеперечисленных цивилизациях, божества выполняли двоякую роль, менявшуюся от племени к племени: тот же Койот, упоминавшийся как герой, считался противоположностью богов (однако не врагом) у калифорнийского племени маиду. Несмотря на то что у индейцев не было единой религии, у некоторых племен, в силу многообразия американского коренного населения, были общие божества, как, например, Большой Косматый Змей (особое перевоплощение мексиканского пернатого змея) у племен Новой Мексики пиут, моно, пима, юма и многих других, который, обитая в преисподней, властвовал над всем живущим на земле, включая животных и растения. Он мог принести человеку богатство, однако водить с ним дружбу считалось опасным делом[541].

Безусловно, в религиях индейцев, также как и у других народов, действовали злые духи, неся ответственность за определенные невзгоды и неприятности: не веривший в игру судьбы человек взваливал ответственность за необъяснимую или необъясненную «ошибку» на демона, одиноко живущего посреди лесной глуши или в зарослях кустарника. Таким злым духом для племени сиу было чудище Иуа, проглатывающее или калечащее людей и животных, порождающее болезни своим отравляющим дыханием и порой проносящееся над землей, как ураган[542].

Однако подобный тип демона не был достоянием одних только индейцев; он живет в легендах многих народов под другими именами и в разных обличьях. Его можно сравнить с Пеусом у тамилов, косматым трупоядным демоном, по ночам высасывающим кровь из трупов, а также с Псезполникой («Полуденной дамой») у сербов, спускающейся к людям во время уборки урожая. Она сводит с ума и отрезает серпом головы и конечности или же пролетает над полями, круша все на своем пути; это бог огня Страт у западных славян; это Кайя, превращающаяся в змею или дикого кабана, чтобы строить козни на островах Новая Британия в Тихом океане...

Ибо народы верят, что со времен предвечной ночи остались злые и добрые духи. Однако добрые духи могут совершать жестокие поступки, а злые духи — добрые. А почему так происходит, остается загадкой сверхъестественных сил. Когда индейцы из племени хопис во время великой засухи взывают к небу, прося пролить дождь, они отправляются вначале к норе, где обитают опасные гремучие змеи, и, отловив рептилий, помещают их в большой глиняный сосуд, перед которым начинают читать заклинания, так как верят, что змеи — посланцы богов дождей. Затем они исполняют танец дождя, начинающийся с песнопения и барабанной дроби, а потом под предводительством жрецов с ритуально раскрашенными лицами имитируют змеиные телодвижения. «Заклинатель приближается к священному сосуду, ловко выхватывает змею из сосуда и держит в зубах, не причиняя себе никакого вреда!»[543]

Будучи у западных цивилизаций символом зла, змея в представлении индейцев воплощает живительные силы земли и — как бы уточнили греки — потусторонние силы, с которыми люди хотели бы жить в мире. Вот удивительный рассказ очевидца церемонии «змея-антилопа»:

«Присутствующие уселись кружком, скрестив ноги и коленями касаясь соседа. Один индеец открыл глиняный кувшин, и в тот момент, когда раздалось тихое и стройное пение, он вытряхнул из сосуда около шестидесяти змей. Под звуки песнопения змеи стали расползаться по сторонам, не выпуская из поля зрения неподвижно сидящих и поющих людей... Вдруг одна из самых крупных змей подползла к старику, певшему с закрытыми глазами, и, свернувшись клубочком на его скрещенных коленях, задремала...» Вопреки расхожему мнению, как уточнил американец, поведавший нам эту удивительную историю, у змей не вырывают ядовитые зубы и не опустошают мешочки с ядом. Тем не менее принимаются меры предосторожности. Участники церемонии предварительно выпивают коктейль под названием «шукнга» (противоядие), и им же натирают руки, перед тем как отправиться на охоту[544].

Индеец шагает по священной земле предков с таким же чувством, какое охватывает при сходных обстоятельствах грека, проникнувшись сознанием, что он — главное действующее лицо вселенского братства. Такое братство может принять магическую форму, подобно той, которая существовала под именем «ман» в Меланезии и «оренда» у ирокезов. «Оренда, — пишет Мосс — нечто иное, как власть, и власть мистическая. Природа оживает лишь тогда, когда в нее вселяется оренда. Боги, духи и люди — все наделены орендой. Такие природные явления, как грозы, происходят в результате деятельности оренды этих природных явлений»[545]. Оренда лежит в основе духа всеобщей любви. «Стрекоза зовется «способствующей созреванию кукурузы», ибо, если она стрекочет в жару, это означает, что ее оренда вызывает жару, столь необходимую для произрастания кукурузы»[546].

И в это братство с собственной орендой входят также животные, и когда индеец расчленяет бизона, он старается не повредить кости, убежденный в том, что тем самым помогает животному воскреснуть в нынешней жизни, а не в иной. Вот почему аккуратно складывались черепа бизонов, обнаруженные исследователями в начале нашего века в американских прериях[547]: индеец рассеивает нетронутые кости, так же как крестьянин разбрасывает косточки от плодов, которые только что съел...

Весь мир представляется индейцу сосудом жизни, в котором тесно переплелись естественное и сверхъестественное, о чем повествует миф племени ожибвае о происхождении кукурузы, вдохновивший американского поэта Лонгфелло создать знаменитую «Песнь о Гайявате». В легенде рассказывается история подростка, которому во время ритуального очистительного поста привиделся Маниту. На третий день поста, когда ослабленный голодом подросток слег, он увидел, как с неба спускается прекрасный молодой человек в богатых одеждах, сшитых из зеленого и золотистого полотна. Небожитель предложил побороться. Юноша, несмотря на слабость, принял вызов, решив скорее умереть, чем признаться в плохом самочувствии. Возвратившись на следующий день, небожитель снова стал подзадоривать больного, и так происходило во все последующие дни, пока посланец богов не объявил, что своим мужеством юноша завоевал благосклонность высших сил. Он сказал: «Завтра я буду бороться с тобой в последний раз, и после того, как одержишь победу, раздень и закопай меня. Когда закончишь, оставь мое тело покоиться в земле, но не забывай время от времени приходить на могилу, чтобы выполоть сорную траву и раз в месяц подбросить сверху ком земли». Подросток в точности выполнил указания Маниту. Однажды вечером в самом конце лета он увидел, как на месте могилы выросло стройное и высокое растение с золотой верхушкой и пышными листьями: так появилась кукуруза на благо всего человечества[548]. Таким образом, можно сделать вывод, что сверхъестественное начало лежало в основе возникновения растительного мира. После того как оренда молодого человека небесного происхождения смешалась с орендой подростка, родилась кукуруза.

Магическая власть, которую можно употребить на то, чтобы околдовать, закабалить, не является прерогативой одних только ирокезов, а всех индейцев: у племени сиу магическая власть зовется махорой, у омаха она известна под именем «нуб», у дакота — вабан, а у шошонес — покунт. Мы же будем называть ее «оренда». Все коренное население Америки верит в постоянное присутствие безымянного духа, которого необходимо почитать. Это же понятие легло в основу гипотезы «Гайя», выдвинутой английским ученым Джеймсом Ловелокком в конце XX века, в соответствии с которой наша планета должна рассматриваться как живой организм и единая система в состоянии равновесия, нарушить которое может только человек, неуемно занимающийся хозяйственной деятельностью[549].

Окруженному природными оренда, составляющими основу вселенского братства, индейцу непонятно, как это человек может стать предметом спора между Богом и дьяволом. Подобное мировоззрение, согласно которому человек есть центр Вселенной и конечная цель всего мироздания, чуждо североамериканским индейцам, независимо от того, из какого племени они родом. Если индеец и признается в принадлежности к роду человеческому, он ощущает себя исключительно близким к растительности и животному миру. Если бы он верил в конфликт между Богом и дьяволом, как иудеи, христиане или мусульмане, в этот извечный спор были бы непременно втянуты бобры, ивы, облака...

Однако все же предвзятое мнение взяло верх. Запад так и остался во власти своих предубеждений относительно индейцев, считая их людьми «низшего» сорта из-за того, что они не верили ни в Бога, ни, по логике вещей, в черта. Псевдоэтнология веками насаждала понятие «дикари-язычники», которые едва ли достойны обращения в христианскую веру даже после искупления всех своих грехов. В 1922 году Мосс писал: «Редкие примеры проявления «магического окружения» не должны нас вводить в заблуждение относительно его универсальности. В самом деле, мы располагаем слишком скудной информацией; за три столетия, отделяющие нас от тех времен, когда европейцы познакомились с ирокезами, мы впервые обратили внимание на оренду»[550]. И сейчас, спустя семьдесят лет, ничто не изменилось к лучшему: мы не обогатились новыми знаниями, да и индейцы Северной Америки не стали лучше жить. Что же касается Запада, то он посчитал за великое достижение веру индейцев в Великого духа, приняв за начало естественной эволюции к дуализму «Бог—дьявол». Впрочем, это понятие было скроено из разных кусков. Однако европейцы поспешили объявить индейцев «анимистами», что и решило их судьбу.

Парадоксально, но «анимизм» североамериканских индейцев, на первый взгляд, весьма похож на теизм и в то же время не противостоит монотеизму. И это наиболее сбивающая с толку и самая малоизученная сторона религий коренного населения Северной Америки: у индейцев нет такого понятия, как единый дьявол, тем не менее они верят в единого Бога. Например, в племени сиу солнечный бог Ви, символом которого является бизон, считается высшим вездесущим божеством, защищающим храбрых и честных людей. А что самое удивительное, его дочь Вхопе спустилась однажды на землю, чтобы передать людям трубку мира. Согласно другим версиям, бог Ви — одно из четырех превращений божества более высокого ранга, известного под именем Вакан Танка[551].

Такую склонность к монотеизму североамериканских, также как и южноамериканских, индейцев все же не следует считать естественной для местных верований. Нет уверенности в том, что Колумб был первым европейцем, посетившем Северную Америку. Уже доказано, что викинги высадились в Винланде задолго до него. И можно задаться вопросом, а не привезли ли с собой белокожие гости ростки христианства, давшие затем обильные всходы внутри индейских религий?

В подтверждение данной гипотезы приведу миф о Пахане, исчезнувшем белом брате племени хопис, которого можно сравнить разве только с Кукулканом, белым бородатым божеством народа майя, и Кветцалькоатлем ацтеков и толтеков. Когда в феврале 1540 года дворяне при полном параде во главе босоногих солдат конкистадора Франциска Васкеса де Коронадо добрались до поселений племени хопис в Аризоне, их ждала радушная встреча, ибо туземцы уже давно готовились к возвращению Пахана. «Каждый год в Орайби в последний день Суайяля делалась отметина на двухметровом шесте, чтобы знать, когда прибудет божество. Индейцы племени хопис верили, что его следует встречать у подножия Третьего плато, если он прибудет к рассчитанной дате. В случае опоздания на пять, десять, пятнадцать или двадцать лет оно спустится к ним соответственно по тропе Сикуа ва (Желтая скала), Шокува (Остроконечная скала) или же пойдет по Нахоунгвасаа (Пересеченные поля). Весь шест был в отметинах, ибо возвращение Пахана задержалось на целых двадцать лет». Наконец он появился. Это был испанец по имени Педро де Товар, первый белый человек, которого увидели индейцы племени хопис[552].

Однако ни иностранное происхождение и смешение с индейскими верованиями, ни спорадическая тенденция некоторых индейских религий к монотеизму и вера в вечность души — ничто не может нас убедить в том, что они представляют собой первоначальный набросок христианского монотеизма. И действительно, им не достает главной составляющей христианской религии — понятия первородного греха, неразрывно связанного с христианской концепцией дьявола. В зачатках космологии, содержащейся в мифах индейцев, конфликты между сверхъестественными силами, закончившиеся сотворением жизни на земле, не повлияли на человеке, иными словами, homo sapiens оказался неспособным нести в себе Зло. В то же время покровительствующее воинам полубожество Кичикавано, которое на заре мироздания сошло на землю, чтобы сразиться с силами Зла, не походит под то, что индейцы понимали под воплощением добра: представляя собой идеализированное воплощение храбрости, Кичикавано не наделен суровым характером. Он большой весельчак, о чем свидетельствовал его звонкий смех[553].

В мифе апачей о сотворении мира рассказывается о том, что вначале не было ничего, кроме тьмы, воды, циклонов и божеств, звавшихся Хактцинами. Вокруг простиралась одна толька пустыня. Вначале Хактцины сотворили из подручного материала землю, преисподнюю и только потом небо. Они придали земле женские формы и назвали матерью. Когда же пришел черед неба, которое они сделали похожим на мужчину, индейцы назвали его отцом. Теперь понятно, почему небо склонилось над землей. Черный Хактцин, вылепив из глины животное, от которого пошли все прочие живые существа, произнес: «Посмотрим, как ты будешь ходить на четырех конечностях». В те времена все звери обладали даром речи и говорили на одном языке, называемом «апач жикарилла». Черный Хактцин вытянул руку, и выпал дождь. Смешав землю с глиной, он вылепил птицу и подбросил ее в воздух так, чтобы она перевернулась слева направо. У птицы закружилась голова, и ей привиделись орлы, ястребы, совы и воробьи. Когда головокружение прошло, пернатые остались по-прежнему парить в небе.

Некоторое время спустя зверям и птицам стало что-то не хватать в этой жизни, и они попросили Черного Хактцина сотворить человека, а когда тот появился на свет, они настояли, чтобы ему дали подругу. Так была создана женщина.

Следует отметить, что сотворение всего живого на земле происходило в преисподней. Еще не было ни Солнца, ни звезд. Тогда Черный Хактцин вместе с Белым Хактцином вытащили из своих котомок маленькое Солнце и маленькую Луну и, подождав, пока они подросли, выпустили в небо. Увидев светила, люди пришли в неописуемое волнение. Шаманы наперебой стали заявлять, что заслуга сотворения Солнца и Луны принадлежит им, чем весьма рассердили Хактцинов. И они убрали с неба Солнце и Луну. «А теперь, — обратились они к шаманам, — посмотрим, как вы вернете Солнце и Луну!»

Как ни старались шаманы, растворившись в воздухе, где от них не осталось ничего, кроме глаз, сколько бы ни проглатывали стрелы и даже деревья, им никак не удавалось возвратить светила назад. И только после того, как Хактцины подвергли людей многим испытаниям, они смилостивились и вернули Солнце и Луну[554].

Очевидно, в подобной космогонии нет и тени злого духа, если не считать хвастовства шаманов. И уж вовсе нет намека на первородный грех. Если в индейской мифологии и действуют злые духи, то это божества-паразиты, но никак не основные персонажи божественного мироздания. Например, tricksters в легендах Северной Америки, чемпионы розыгрыша, порой весьма жестокого, очень похожи на Локи из мифологии кельтов.

Европейские миссионеры и этнологи не устояли перед соблазном усмотреть предшественников дьявола в колоритных персонажах Большого Зайца, Кума-Кролика, Синей Сойки, Старика, Ворона и, безусловно, Койота, приняв их за близких родственников нашего средневекового лиса; они признали в них дьявола, хотя и индейского. Как же можно, на их взгляд, обойтись без дьявола? Все же для начала следует отметить, что речь скорее шла не о божестве, а о супершамане[555]. «Мы можем представить, как он, забравшись вечером на вершину горы, обратил свои взоры на юг, — писал Кэмбелл. — Увидев вдалеке свет, он догадался, что это — огонь. Решив использовать это чудо на благо человечества, он призвал на помощь своих приятелей: Лису, Волка и Антилопу, которые славились тем, что бегали быстрее всех. После долгой дороги они наконец добрались до дома Огненных людей и заявили при встрече: «Мы пришли к вам, чтобы потанцевать и повеселиться вместе». Гости и хозяева начали готовиться к пирушке.

Койот придумал себе парик из желтых хвойных игл с длинной бахромой из коры дуба, свисавший до самой земли. Огненные люди первыми пустились в пляс, немного притушив огонь. Когда пришла очередь Койота и его товарищей войти в круг танцующих, они пожаловались, что ничего не видят вокруг. Огненные люди добавили дров, но Койот не успокоился, пока не был разведен такой огромный костер, что языки пламени вздымались к самому небу. Друзья Койота, заявив, что им слишком жарко, отошли в сторонку, чтобы якобы подышать свежим воздухом; на самом же деле они приготовились к побегу. У костра остался один Койот. Он вдруг пошатнулся и низко наклонил голову. Импровизированный головной убор загорелся. Сделав вид, что испугался, Койот попросил Огненных людей погасить парик, но те, улыбнувшись в ответ, посоветовали отойти подальше от костра. Когда же заполыхал весь парик, Койот сломя голову бросился прочь. Огненные люди пустились в погоню. Койот передал свой головной убор Антилопе, а та — другому бегуну. Так огонь переходил из рук в руки. Огненные люди поочередно расправлялись с беглецами и едва не настигли Койота, когда он поджигал дерево. С тех пор человечество научилось разводить огонь с помощью прутьев»[556].

Как уточнил Кэмбелл, почти такое же предание существует у индейцев на реке Томсон в Британской Колумбии, у криков в Джорджии, у шилкотенов, живущих намного севернее реки Томсон, у племен каска и атабаскас. У племени крики роль Койота исполняет Кум-Кролик; у племени каска Медведь ревностно охраняет Огненный камень, то есть кремний, который в конце концов у него выкрадывает маленькая птичка[557]. Trickster отождествляется с огнем, с которым у христианских специалистов по мифологии (а как иначе их назовешь?) ассоциируется дьявол, однако он также и тот, кто выкрадывает огонь, то есть персонаж, долгое время считавшийся исключительной принадлежностью индо-европейской мифологии. И он действует на благо всего человечества. Если бы он был дьяволом, то тогда бы пришлось согласиться с тем, что Прометей тоже представлял силы Зла, и считать происками дьявола всякий протест против сильных мира сего. Впрочем, именно так заклеймили французскую революцию.

Значит, тот, в ком хотели видеть дьявола индейцев, выступал в роли Прометея? Находясь в шести или восьми тысячах километров от Эллады, индейцы сочинили такой же миф, как и греки, только неизвестно когда. Возможно, раньше или одновременно, но какое это имеет сейчас значение? На этом совпадения не кончаются. Так же как грек, кельт и островной житель Океании, американский индеец — свободный человек. И можно с уверенностью говорить о том, что, живя в полной гармонии с окружающим миром, он был самым свободным из всех людей на Земле: ему нужны были только лук, каноэ и чувство хозяина на Земле. На юге Соединенных Штатов индейцы племени пуэблос строили даже деревни. Однако кажется удивительным и странным (о чем, кстати, никогда не упоминалось), что индейцы никогда не строили городов. Индейцы никогда не увлекались политикой, не создавали централизованные государства. И если у них и были племенные вожди, то они никогда не превращались в тиранов. Столь удивительное исключение из правил в истории человечества заслуживает того, чтобы о нем упомянули.

Боги и мифы, о которых можно говорить до бесконечности, отражали свободолюбивый характер индейцев, которым не надо было ни вырабатывать концепцию первородного греха, ни изобретать Великого провокатора, то есть Великого врага. По иронии судьбы таким Великим провокатором для индейца стал белый человек, вторгшийся на его территорию, а затем истребивший коренных жителей. Американка Элен Мария Хунт Джексон еще в 1881 году осмелилась сказать об этом в своей книге, название которой говорит само за себя: «Век бесчестья». Однако было уже слишком поздно, чтобы что-то изменить.

Можно смело утверждать, что эмигранты, хлынувшие в Америку в XIX веке, продвигались в направлении тихоокеанского побережья по территории, исконно принадлежавшей индейцам: Колорадо, Монтана, Невада, Орегон, — и не были встречены аборигенами с распростертыми объятиями. Представленные большей частью всяким сбродом[558], они стремились сюда с единственной целью — захватить земли, и в их планы не входило оставлять краснокожих на бескрайних просторах, где не было ни паровых машин, ни домов из кирпича и камня. Другими словами, часть иммигрантов неправильно поняли основы модного в те годы учения Сен-Симона, а большинство действовало как отпетые бандиты.

Однако одними низменными инстинктами невозможно объяснить чудовищные зверства белых по отношению к индейцам. Когда знакомишься с последними страницами истории войны на Западе, понимаешь, что действия американской армии, сознательно уничтожившей большую часть индейцев, нельзя квалифицировать иначе как геноцид и преступление перед человечеством. В начале семидесятых годов прошлого столетия в Аризоне и Новой Мексике насчитывалось двадцать тысяч апачей, «к 1875 году их оставалось около семи тысяч, а во время переписи 1890 года их набралось не более нескольких сотен», писали Тевенен и Коз[559]. Ненависть белых пришельцев к краснокожим проявилась не только по отношению к их культуре, но прежде всего к религии. По мнению белого человека, тот, кто не верит в дьявола, и есть дьявол.

Однако кого же тогда считать воплощением Зла?

По свидетельству испанского монаха-миссионера Бернардино де Саагуна[560], экспедиция из одиннадцати или двенадцати кораблей во главе с испанским искателем приключений Эрнандо Кортесом подошла весной 1519 года к северному побережью мексиканского полуострова Юкатан. И тут же навстречу бледнолицым существам явно неземного происхождения направились пироги с туземцами, прижимавшими к груди охапки цветов и безделушки из разноцветных перьев. Индейцы встречали долгожданных богов, не ведая, что собирались преподносить дары варварам, которых привел к ним в поисках золота и рабов сам дьявол.

Путешествие Кортеса в столицу государства ацтеков Теночтитлан[561], где посланца короля Испании ожидал император Монтесума, не обошлось без кровопролития, ибо в Холула чужеземцы уже успели по пустячному поводу уничтожить три тысячи индейцев. По свидетельству Кортеса, глазам испанцев открылась поистине сказочная картина, поразившая воображение европейцев: посреди большого озера Тескоко раскинулся соединенный с берегом подвесными мостами город на сваях, где одна лишь базарная площадь по размерам превосходила в два раза испанский городок Саламанка. Питьевая вода подавалась в самый центр Теночтитлана из горного источника по акведуку. В этой индейской Венеции проживали босоногие люди, прикрытые лоскутами разноцветной ткани и увешанные сверкавшими на солнце амулетами и украшениями. По словам Саагуна, все это удивительное зрелище походило на «сказочное видение».

Монтесума в сопровождении двухсот босоногих придворных в переливавшихся на Солнце разноцветных головных уборах вышел навстречу Кортесу и его бравому воинству. Кожа туземцев сияла чистотой, что было особенно заметно на фоне темных от грязи испанцев, которые, несмотря на то что воды вокруг было хоть отбавляй, не умывались и спали при оружии, не снимая кожаных доспехов, в то время как жители Теночтитлана, следуя примеру своего повелителя, приобрели привычку перед сном окатываться водой.

Эта встреча стала для индейцев прелюдией катастрофы: и цветы, и райская роскошь были принесены на алтарь чудовищу, предводителю убийц, истинному дьяволу во плоти, в котором ошиблись сами христиане, принимая за истинно верующего.

Я вспомнил об этой имевшей столь трагические последствия встрече двух миров в 1975 году, когда, начитавшись популярной литературы, решил отправиться в Ксохимилко, пригород на окраине Мехико. Мне предоставился случай по достоинству оценить недавно построенное французами метро. Поднявшись из серо-голубой станции наверх, я сел в трамвай. Мне показалась целой вечностью поездка по беднейшим кварталам, а угрюмые лица погруженных в свои невеселые мысли входивших в трамвай босоногих и оборванных пассажиров не добавляли мне хорошего настроения.

Как часто со мной бывает во время путешествий, открывшаяся передо мной картина оказалась весьма далекой от представлений, сложившихся после прочтения книг. И я задал себе вопрос: существовал ли тот земной рай, о котором нам в свое время поведал Саагун? Ибо древние мексиканские религии, облагороженные в последующие годы христианством, изначально отличались суровыми правилами. И я не ошибся, убедившись немного позже в правильности своих предположений. Добравшись наконец до Ксохимилко, названного с легкой руки туристических справочников «веселым городом-садом, где раздаются веселые аккорды mariachis», то есть свадебных оркестров, чье название напоминает о недолгом присутствии французов на земле Мексики, закончившемся трагическими злоключениями императора Максимиллиана[562], я даже не взглянул в сторону торговцев цветами, сидевших на корточках перед гирляндами аронника и других цветов, высматривая редких покупателей. В раскаленном воздухе у меня тут же пропало желание дожидаться, когда начнет играть свадебный оркестр. Недолго думая, я взял такси и вернулся в Мехико. Следует признаться: пребывал я в самом дурном расположении духа.

Должен заметить, что не помню случая, когда чувствовал себя туристом. В Мексику я прибыл по делам, а потому мне не пристало горевать из-за постигшего меня разочарования в Ксохимилко. Тем не менее настроение было испорчено, однако как раз в этот момент у меня внезапно возникло желание получше узнать Мексику. И я нашел в себе силы стоически провести ночь на постоялом дворе в Паленке[563], где не было даже воды, чтобы умыться. Вдобавок ко всем огорчениям, я заночевал голодным, так как приехал уже после закрытия ресторанов и мне пришлось довольствоваться горсткой орехов. Меня мучил вопрос: почему у мексиканцев, которых я видел в селениях и на улицах городов, где полным-полно туристов, был столь удрученный вид? Словно они были в похоронном настроении, как говорят у нас во Франции.

На первый взгляд, Западу уже давно известны цивилизации индейцев, которые сформировались в Центральной и Южной Америке не только до открытия Колумбом, но и после и названные евроцентристами «римско-католическими», а историками и этнологами — «южноамериканскими» (надеюсь, мне простят, что я соотношу столь разные по смыслу определения), то есть появившиеся на землях, которые простираются от южных границ Калифорнии, Аризоны, Новой Мексики и Техаса до Огненной Земли. Благодаря средствам массовой информации, туристическим поездкам и выставкам, мы познакомились с искусством майя, ацтеков, инков. Самые искушенные любители древностей восхищаются особой утонченностью, строгостью и законченностью линий и форм произведений искусства этих народов; однако, на мой взгляд, их больше всего привлекает экзотика. Европейцы оценивают искусство индейцев так же, как французы «золотого» века воспринимали произведения искусства в восточном стиле, а в следующем столетии изделия китайских ремесленников, вошедших затем в моду у англичан, которые создали в Бригтоне любопытный стиль «летучая мышь» под китайскую старину: и все только потому, что он был «необычным» и «экзотичным». Вероятно, китайские поделки, выставленные в Бушере или Бригтоне, имели такое же отношение к Китаю, как наши придорожные «гостиницы» к средневековым монастырским гостевым дворам. Мы восстановили их в первозданном виде, полагаясь на собственное воображение, а оно, к сожалению, нас обмануло. Однако мы продолжаем действовать в том же духе, ибо нас не так-то легко остановить.

В самом деле, в большинстве случаев мы не знаем почти ничего о предназначении тех или иных построек или предметов, открывающихся нашему взору. За прошедшие века мы до того поднаторели в античном мире, что без особого риска ошибиться способны отличить Гора от Анубиса, Венеру от Минервы или Гермеса от Зевса. Однако если разговор заходит о перуанском боге дождя Тлалокеили или Виракохе, нам приходится обращаться за помощью к специалистам, лучшие из которых зачастую ограничиваются предположениями по поводу загадочных персонажей. Кто же эти бородатые, но явно кастрированные божества, строящие нам гримасы со стел Оахака? В самом деле, бородатые личности нередко изображались на предметах культа ольмеков и запотеков, проживавших на американской земле задолго до прибытия Колумба. И, как мы увидим ниже, это не единственная загадка, которую оставили нам древние цивилизации Южной Америки.

Надо отметить, что с памятниками старины не так уж легко, как кажется на первый взгляд, познакомится на этой земле. И турист, добравшийся наконец до долины храмов под Мехико или совершивший утомительное головокружительное путешествие по краю пропасти на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря, скорее почувствует недомогание перед развалинами Мачу-Пикчу, чем ощутит «восторг». Хочу признаться, что изумление проходило по мере того, как в семидесятые годы я знакомился с древним искусством: и в Мексике, и в Коста-Рике, и в Боливии — повсюду меня встречали лики уродливых гримасничающих идолов. Однако в музеях были собраны произведения искусства, носившие исключительно символический характер, а значит, имевшие особую ценность. Наибольший интерес у меня, как представителя западной цивилизации, вызвали удивительно тонко выписанные портреты детей и взрослых, а также предметы быта, гончарные изделия, фигурки животных, короче говоря, все, в чем нашел отражение талант наблюдателя или сказалась артистическая натура отдельной личности, не предоставившая, однако, при этом возможности судить о культуре общества в целом. Порой приходится брать себя в руки, чтобы не идти на поводу пагубного пристрастия к экзотике и проявлять больше терпимости к слишком далекому от европейца миру.

Несмотря на подробные описания туристических справочников, о которых, каюсь, я порой слишком плохо отзываюсь, путешественник с трудом верит, что человек мог соорудить храмы Солнца и Луны в Теотиуакане и удивительную, похожую на мозаику, Стену красоты из отполированных и точно пригнанных одна к другой гранитных глыб в Мачу-Пикчу. К ним не подходит банальное понятие «красота»; следует подобрать какое-то другое определение для характеристики подобных памятников культуры. Но только какой?

В конце восьмидесятых годов наши археологи вместе с антропологами готовы были дать руку на отсечение в том, что им известна разгадка великих древних цивилизаций. Некоторые ученые после продолжительных исследований делали довольно безапелляционные заявления. По их мнению, вопреки данным, указывающим на более древнее заселение американского континента, первые люди появились на этих землях всего-навсего около двенадцати тысячелетий до н.э. Эти ученые мужи посчитали, что накопили достаточно знаний об американских цивилизациях и религиях, чтобы приступить к написанию многостраничных трудов с богатыми иллюстрациями. Однако открытия, сделанные в 1986 году Ньедом Гидоном и Жоржеттой Делибрия в Бразилии, дают нам право утверждать, что первобытные люди жили на американском континенте тридцать три или даже тридцать пять тысяч лет до н.э. Археологи из США, как и из многих других стран, сначала с недоверием отнеслись к «французским» открытиям. Однако датировка, произведенная при помощи углерода 14, доказала, к великой растерянности некоторых ученых (в основном американских), правильность выводов исследователей.

Дело в том, что находки французских археологов не устраивают многих ученых мужей, ибо доказывают, что появившийся, как полагают, около сорока тысяч лет назад кроманьонский человек еще не успел достичь зрелого возраста, когда пересек, не замочив ноги, скованный льдом Берингов пролив и покорил территории, принятые Колумбом, как гласит молва, за Китай. Вот как! Однако имеются вполне правдоподобные доказательства того, что люди жили на американском континенте семьдесят тысяч лет назад[564]. В таком случае, обе Америки были заселены не кроманьонцами, ибо в те времена они еще не родились, а неандертальцами. И это только часть проблемы.

Нет полной уверенности в том, что первые переселенцы мигрировали из Азии, как до недавнего времени думали ученые, ссылаясь на то, что американские индейцы были монголоидами. Возможно, они правы, но только отчасти. Ибо тогда пришлось бы согласиться с гипотезой, что на тихоокеанском побережье высадились жители Океании, относящиеся к другой человеческой расе. Однако, если внимательно приглядеться к головам некоторых идолов, воздвигнутых в ольмекский период в Мексике, в особенности в Ла-Вента, невольно приходишь к выводу, что это типичные головы африканцев с толстыми губами и приплюснутыми носами. Таким образом, можно предположить, что задолго до викингов, образовавших в IX веке небольшие поселения в районе Ньюфаундленда на территории, названной Винландом, «Землей винограда» (викинги приняли смородину за виноград), Новый Свет посетили выходцы из Океании и Африки, оставив, возможно, свой след в американской культуре.

Кроме того, в 1976 году в Венесуэле был найден клад римских монет, самые поздние из которых относились к IV веку н.э. В одном из захоронений, обнаруженном в мексиканском штате Веракрус в 1967 году, находился торс римской Венеры, в то время как в Британской Колумбии было найдено множество китайских медных монет XII века до н.э.; понятно, что эти находки по-разному трактовались учеными, хотя они пришли к единому мнению относительно скульптурной головы римлянки, относящейся к III веку н.э., которая была найдена в Мексике, в гробнице, датированной XII веком[565].

Все это, похоже, означает, что средиземноморским мореплавателям были хорошо знакомы восточные берега Южной Америки. И можно предположить, что именно они занесли элементы средиземноморской культуры, скорее всего римской, а возможно, и восточной. По сей день не издано ни одного научного труда, проливающего свет на весьма странные тесные этимологические связи между греческим языком и нахуатл, на котором говорили ацтеки: так корень «тео», означавший «бог» на языке индейцев (отсюда название Теотихуакан — «город, где были созданы боги»), почти идентичен греческой словоформе «теос»; а имя греческого титана Атланта, поддерживавшего небо на своих плечах, сходно со словом Aztlan, означавшим у ацтеков «небо»; в связи с этим возникает вопрос о происхождении географического названия «Атлантика»: является ли оно производным от мифической страны ацтеков Aztlan, или же связано с названием горной системы Атлас, простирающейся до самой Атлантики?..

Однако последние открытия мало что изменили в представлениях ученых, снизошедших до того, что отдали первенство в открытии Америки викингам и, возможно, ирландцу по имени Брендан. И все потому, что тема оказалась недостаточно изучена. Например, мы почти ничего не знаем об ольмеках, образовавших первую из известных мезо-американских цивилизаций, существование которой подтверждают находки археологов, то есть нам мало что известно об ольмеках-астрономах, живших в Мексике в районе Веракрусы в 1250 году до н.э. и создавших, кроме глубоко самобытного искусства, первый американский календарь, а затем внезапно исчезнувших в 600 году до н.э.

«Откуда пришли ольмеки? Каково происхождение их иероглифического письма? Сколько времени понадобилось на то, чтобы составить календарь?»[566] На эти вопросы никто пока не смог дать ответ.

Из истории континента, заселенного по меньшей мере тридцать пять, а может быть, и все семьдесят тысяч лет назад, до нас дошли лишь скудные сведения о последних трех тысяч лет до н.э. Иными словами, не исключено, что после новых археологических открытий сложившиеся в конце XX века представления ученых об индейских цивилизациях Центральной и Южной Америки подвергнутся коренному пересмотру. Вдобавок, нам почти ничего не известно о практиковавшихся здесь религиях, и с нашей стороны было бы весьма опрометчиво утверждать, что на них не оказали влияния духовенство стран Среднего Востока, Средиземноморья или христиане. И искать в Латинской Америке нечистую силу — задача, скажем прямо, по плечу разве что самому черту!

Мы не находим объяснения, когда узнаем, что Центральная Америка в какой-то степени заселена монголоидными эмигрантами, пришедшими из Азии с севера. Если мы еще что-то понимаем относительно племен наваха или ожибвей, то с ольмеками, толтеками, ацтеками и майя все обстоит гораздо сложнее. Целые пласты истории остаются для нас загадкой. А порой наши представления о прошлых эпохах, не успев сложиться, в корне пересматриваются. Например, только в восьмидесятые годы было высказано предположение, что толтеки, жившие, как считалось, обособленно к северо-западу от Мехико, покорили едва ли не весь Юкатан в X и XI веках. Эта гипотеза в семидесятые годы вызвала бы улыбку у американских ученых, которые посчитали бы подобную идею экстравагантной. Нам больше известно о том, какими были Египет или Месопотамия три тысячи лет назад, чем что-то об индейцах, живших всего тысячу лет назад в так называемой Латинской Америке.

Наше незнание объясняется не только недостатком сведений, полученных в результате археологических раскопок, но также и тем, что в отличие от своих северных собратьев индейцы Центральной и Южной Америки оставили после себя достаточно крупные исторические памятники: храмы, пирамиды, скульптуры из глины и камня, фрески и барельефы, предметы культа и быта, а также письменные источники. Культура может достигнуть столь высокой степени развития только в том случае, если имеет хорошую материальную базу и использует накопившийся опыт, то есть обладает исторической памятью, связанной со становлением самосознания народа и переходом к оседлому образу жизни, иными словами, носит комплексный характер. Как видите, я дополнил замечание, сделанное историком В.Г. Шильдом, в соответствии с которым письменность появляется в тот момент, когда объем материальных ценностей, накопленных населением, достигает «критической массы» и возникает необходимость ведения счета. После изобретения цифр появляется необходимость в письменности. У владеющих письмом людей оттачиваются умственные способности, что и произошло с индейцами Центральной и Южной Америки.

Однако до сих пор мы никак не можем ответить на вопросы: как сформировались цивилизации индейцев, какое влияние оказали на них жившие до них на американском континенте люди. Еще одна загадка! Насколько нам известно, самый древний народ на территории Мексики, ольмеки, появился в середине II тысячелетия до н.э.[567]; цивилизация майя достигла своего расцвета в III веке н.э., а пришла в упадок в начале второй половины XVI века. Возникнув во времена римского императора Диоклетиана, она угасла, по словам Сустеля[568], когда во Франции правил Филипп II.

В то время как большинство их североамериканских «собратьев» охотилось на медведей и бизонов и вело полукочевой образ жизни, проживая в юртах, которые при необходимости можно было перевезти с собой на новое место, южноамериканские индейцы уже умели обрабатывать камни, познали основы архитектуры и секреты земледелия, включая ирригацию, наблюдали за солнечными затмениями при помощи полированных стекол вулканического происхождения. У них уже была своя потомственная знать, военная каста, и они имели, как любое сформировавшееся государство, территориальные притязания на соседние земли. Непосвященному человеку могут показаться почти однородными племена Северной Америки, в то время как ему уже известно о том, что ольмеки в Южной Америке — это никак не майя, а майя — не ацтеки и инки, хотя центральноамериканская культура отличается от южноамериканской, а на юге Соединенных Штатов в современных границах практиковались в свое время совсем другие религии.

Однако нам мало что известно о них.

На первый взгляд, «первобытные» люди, жившие в Центральной Америке, верили, что мироздание состоит из двух частей: земли людей и вотчины сверхъестественных сил — неба и подземного царства, названного впоследствии преисподней. Начнем наш разговор с ольмеков, самых древних жителей Мексики. Полагая, что земной мир включает землю и воду, они представляли его крокодилом или кайманом, плававшим по первобытному морю; со временем они стали почитать крокодила как бога плодородия. Символом воды у них была рыба и, безусловно, акула. Найденные во время археологических раскопок акульи зубы указывают на то, что это божество в образе акулы было причастно к ритуальным жертвоприношениям. Третьим священным животным скудного зоологического пантеона ольмеков была змея, ставшая эмблемой правящего класса.

Ольмекам приписывают кровавые человеческие жертвоприношения[569]. О них можно также сказать, что они исповедовали грубую жизненную философию: когда умирали правители, то их подданные торжественно разбивали статуи, созданные в период их царствования, и заново отделывали резьбой величественные троны, украшая огромными резными головами, наподобие тех, что были найдены в Ла-Вента, Сан-Лоренцо[570]. Мы не знаем, верили ли ольмеки в демонов. Самое большее, мы можем предположить, что посредством жертвоприношений они задабривали двуликие божества, способные как на хорошие, так и на плохие поступки.

Если мы не знаем, откуда пришли ольмеки, то нам тем более не известно, в каком направлении они удалились. Ибо они исчезли внезапно в IV веке до н.э. Их сменила так называемая цивилизация Теотиуакана, города-государства, чье влияние распространилось на всю Центральную Америку и на соседние народы: тотонаков из Веракрусы и запотеков из Оахака. В Теотиуакане зародилось мексиканское искусство. Однако об этом городе-государстве у нас имеются весьма скудные сведения, ибо не сохранились памятники письменности. А мы уверены, что горожане были грамотными, но «рисунки, папирус или кожа, должно быть, утеряны навсегда»[571]. Тем не менее, представления древних мексиканцев об окружавшем мире нашли отражение в произведениях искусства: на найденной в Тетитла, одном из кварталов Теотиуакана, фреске, получившей название «Земной рай», некие смахивающие на духов существа танцуют вместе с бабочками, что указывает на идиллический взгляд горожан на потусторонний мир и говорит о том, что люди не очень-то страшились смерти. И, как следствие, жизнь не имела в их глазах большой ценности; впрочем, человеческие жертвоприношения носили скорее ритуальный характер; из тела несчастной жертвы извлекали сердце, предназначенное, по всей видимости, в дар божеству плодородия или дождя. Но один бог, символом которого стала «Утренняя звезда», — в нем можно узнать прообраз знаменитого бога по имени Кветцалькоатль[572] — отказался от кровавых жертвоприношений, согласившись принимать только такие безобидные дары, как цветы или фрукты. Однако он не всегда и не везде проявлял такое миролюбие, ибо у племени пипилов в Гватемале ему приносились в дар человеческие сердца.

У нас возникает большой соблазн сделать вывод, что в религии Теотиуакана было четкое разграничение между Добром и Злом, Богом и его антагонистом-дьяволом. В самом деле, власть в этом государстве была в руках военной теократии по схеме, очевидно, не соответствующей триаде, предложенной Дюмезилем: «воин—жрец—земледелец». «Боги Теотиуакана покровительствовали сельскому хозяйству и в то же время носили оружие и весьма походили на воинов... Церковная иерархия была военной иерархией»[573]. Однако, похоже, она опиралась скорее на двойственность богов, благосклонность которых можно было снискать только с помощью жертвоприношений. Один и тот же бог мог быть благожелательным или злонамеренным, в зависимости от того, понравились ему жертвоприношения или нет, с чем мы уже сталкивались в других цивилизациях, в частности в Индии.

Как цивилизация ольмеков, так и город-государство Теотиуакан неожиданно пришли в упадок в VI веке н.э. Причина тому — восстание вассальных племен пипилов или тотонаков, отрезавших Теотиуакан от остального мира. Однако это всего лишь предположение, не подтвержденное достоверными фактами. Равно как о религиях, у нас мало сведений о цивилизациях, существовавших на американской земле до прибытия Колумба.

Цивилизация майя возникла так же внезапно, как и все предшествующие цивилизации. По свидетельству Сустеля, «она словно выросла из-под земли»[574]. Однако тут же ученый добавляет, что речь скорее идет об оптическом обмане, ибо о майя у нас больше данных, чем об ольмеках или цивилизации Теотиуакана. Как известно, с приходом ольмеков коренное население мигрировало на север и юг, положив начало этносу майя. Поэтому можно смело говорить о том, что у народа майя была своя предыстория.

О религии майя у нас гораздо больше сведений, чем о других верованиях индейцев. Этот народ оставил после себя многочисленные памятники: величественные постройки, скульптуры, фрески, рукописи[575]. Мы почерпнули много информации из письменных источников, как то: книга под названием «Чилам Балам», требник бакабов (где утверждается, что небосвод держится на четырех деревьях), а также собрание местных преданий «Пополь Вух», названное Сустелем «вершиной мировой религиозной литературы». Однако если мы и имеем больше сведений, то это вовсе не означает, что нам удалось последовательно восстановить всю историю религии майя: прежде всего потому, что дошедшие до нас источники относятся к временам, когда расцвет майя был уже далеко позади, и не содержат данных о том, что было раньше. И потому нас продолжают мучать сомнения относительно европейского влияния. Напомню только, что все вышеназванные книги написаны на латыни. И, наконец, вторгнувшиеся на территорию Мексики толтеки принесли с собой чуждые майя божества и даже изменили имена местных богов. Так, бог дождя майя Чак стал называться Метцабоком. И у нас нет уверенности в том, что религия майя не трансформировалась под влиянием толтеков, ибо до нас дошли только сведения о религии народа майя, жившего на Юкатане в более поздние времена.

И все же наших знаний вполне достаточно, чтобы сделать вывод, что цивилизация майя была самой развитой из всех, существовавших в древние времена на американской земле. «Названный одним современным антропологом «греками Нового Света» народ майя достиг... самого высокого интеллектуального развития и расцвета искусств», — отмечается в Encyclopaedia Universalis в предисловии к статье «Майя». Можно лишь сожалеть, что Запад это понял только через четыре века после «открытия» Америки Колумбом, когда ослепленная блеском золота христианская Европа уже успела по-хищнически разграбить все, что осталось от древнейшей цивилизации, оставив завершать черное дело джунглям, поглотившим монументы и произведения искуства, которые были названы европейцами «варварскими» или, другими словами, порождением дьявола. В самом деле, цивилизация майя была по-настоящему открыта только в XIX веке, когда американский дипломат Джон Л. Стефен опубликовал иллюстрированный отчет о находках, сделанных в Мексике и Гватемале. Приходится только диву даваться, восхищаясь богатым воображением коренного населения Америки, когда видишь склеп в Паленке с застывшим на огромной стеле юношей с тонким профилем, разглядывающим, словно испытывая какое-то тревожное предчувствие, крест с крылатой эмблемой верховного божества Кветцалькоатля наверху, или причудливый и роскошный скульптурный ансамбль Копана. В особенности много размышлений вызывает крест. И не случайно.

Но сколько всего утеряно!

Как и во всех древних земледельческих цивилизациях, главными в пантеоне майя были три покровительствовавшие плодородию божества: бог солнца Киничахо («Господин Кинич»), бог дождя Чак и бог кукурузы. За ними шли девять богов темноты и подземного мира и тринадцать дневных божеств, которые представляли небеса, покрывавшие землю голубым шатром. Главным среди божеств темноты был бог смерти Сицин, вызывавший весьма нередкие в этом регионе землетрясения и эпидемии. Над дневными божествами царил «великий» бог Итцамна, «Дом игуана», творец мира, отождествлявшийся с Солнцем «беззубый и морщинистый старец». Тот же Итцамна, супруг покровительницы ткачей богини Ихшебельях, появляется у майя в Юкатане в образе предвестника единого бога Хунаб Ку. Единственные в своем роде божества действовали в четырех ипостасях, словно представляя четыре стороны света, и проявляли, в зависимости от обстоятельств, добрый или злой нрав[576].

Поэтому Сицина вряд ли можно считать предтечей единого дьявола.

Бог смерти изображался ходячим скелетом с иссохшим телом и даже отождествлялся с не менее отвратным Юмсимилом, сеньором «Смерть», дальним родственником зловещего Барона Самеди из мифологии воду[577], бродившего по деревням в поисках неизлечимо больных людей. Впрочем, следует отметить, что этот миф удивительным образом напоминает легенды жителей островов Тихого океана.

Однако следует помнить, что в представлении майя Зло порождается не только двуликими богами, как во многих других религиях мира, например в ведийской, но и по-настоящему злонамеренными божествами, как Юмсимил. По правде говоря, Сицина вряд ли можно назвать дьяволом, ибо он был все-таки богом, хотя и весьма неблагожелательно настроенным к людям, и, конечно, он не выступал в роли антагониста Создателя, бога Итцамна, хотя и представлял в религии майя прообраз «нашего» дьявола: будучи богом, он обитал, как и христианский дьявол, в преисподней, то есть в подземном царстве, и выглядел чудовищем. Для полноты картины ему только недоставало выступить в роли духа протеста, что делал иногда Сатана. Его вполне можно считать дальним родственником Аримана из зороастризма или демонов Месопотамии, хотя он и не занимал такого же положения в мировоззрении людей, как они. Как бы то ни было, он вполне вписался в государственную структуру народа майя с Юкатана. В отсутствии культурных обменов у отрезанных от всего остального мира двумя океанами жрецов майя еще не созрела концепция дьявола, хотя они уже были готовы к ее восприятию.

Подобно древнему Ирану или Месопотамии, обществом майя управляла родовая знать. Однако в то же время общество было теократическим, ибо выполнение функций по управлению страной возлагалось на жрецов, что, впрочем, и привело в тысячном году к ослаблению государства майя из-за крестьянских волнений. Одряхлевшее духовенство оказалось неспособным бороться с местной «Жакерией», опустошившей империю майя; так называемый классический период расцвета цивилизации майя завершился; такие богатые поселения, как Ухмаль и Чичен-Ица опустели. Однако бунтари так и не обрели долгожданной свободы, ибо вторгшееся на их землю племя итца установило новую тиранию, а также принесло с собой практику человеческих жертвоприношений[578].

В результате неоднократной смены одной тирании на другую во времена, предшествовавшие открытию Колумба, верующие жили под постоянным гнетом вины, что не могло не сказаться на местных религиях. В самом деле, можно только удивляться числу и размаху покаянных ритуалов у народа майя. Сустель описывает скульптурную группу, на которой изображена женщина на коленях перед жрецом, которая вознамерилась проколоть язык колючкой, что, безусловно, не могло не закончиться травмой. Перед женщиной стояла корзина с набором инструментов, предназначенных для осуществления своеобразного «жертвоприношения». Люди дырявили себе не только язык, но и уши или лодыжки. Прибегая к подобным ритуалам, индейцы пытались изгнать из себя «демона». Подобное членовредительство напоминает изуверские ритуалы, характерные для религий Месопотамии. И в этом нет ничего удивительного, ибо мексиканское общество управлялось жестокими тиранами.

Хотя человеческие жертвоприношения у майя были не столь распространены, как, например, у ольмеков, они все же имели место, что подтверждают многочисленные барельефы и фрески, например, в Храме Тигров или Храме Воинов. Распростертые на алтаре тела мужчин, которых держат за руки и за ноги служители культа, в то время как главный жрец замахивается ножом, приготовившись вскрыть грудную клетку, чтобы вырвать сердце, свидетельствуют о том, что майя, по всей видимости, ни в чем не уступали ацтекам, горячим поборникам такого вида хирургического вмешательства. И никто не мог избежать ни самоистязания, ни принесения в жертву.

Возникает вопрос, как себя ощущали люди, часто наблюдая, как расчленяются и потрошатся человеческие тела, словно свиные туши. Как представитель западной культуры конца XX века должен признаться, что у меня возникли некоторые сомнения относительно способности майя к сопереживанию. Однако следует помнить: индейцы из этого народа с пренебрежением относились к жизни на земле, считая, что жертвам суицида уготовано вечное блаженство на небесах, и даже имели особую богиню, изображавшуюся повешенной с завязанными глазами. Смерть — ничто, так же как, впрочем, и жизнь. Перед нами фатализм, о котором настойчиво и зловеще напоминает фундаментальный нигилизм некоторых политических режимов нашего «прекрасного» XX века: шестнадцать миллионов жертв почившего в бозе СССР сталинской эпохи, шесть миллионов жертв Третьего Рейха, два миллиона жертв красных хмеров и десяток миллионов погибших в автокатастрофах со времен появления первого автомобиля.

Как и в Месопотамии, местному населению невозможно было вырваться из религиозного кошмара. Общество майя имело весьма жесткую структуру, очевидно, со строгой иерархией. Жизнь народа майя была подчинена суровым, одинаковым для всех ритуалам. Предводитель воинских формирований был опутан, как утверждает Сустель, «настоящей сетью табу: избиравшийся на три года, он не должен был прикасаться к женщине, употреблять в пищу мясо и пить вино. Кроме кукурузы, он питался только рыбой и игуаной из отдельной посуды...»[579] Почти как жрец! По количеству храмов и ритуалов можно предположить, что жрецы составляли многочисленную касту, куда не допускали никого, кроме своих детей. Иными словами, общество майя было авторитарным (к тому же милитаризированным) и нуждалось в мифе о злом духе, чтобы изгонять его искупительными жертвоприношениями.

Теперь понятно, почему местное население сравнительно легко восприняло христианскую веру, отождествив Иисуса с солнечным богом Кветцалькоатлем, или Кукульканом, а Пречистую деву Марию — с Луной и превратив крест в символ благотворящего дождя[580]. Этим людям уже был знаком первородный грех! Так же как, впрочем, и искупление!

Помимо всего прочего, у них был Кветцалькоатль. Весьма своеобразный персонаж, который заслуживает того, чтобы о нем сказать несколько слов.

Когда испанцы отправились по следам Колумба, они открыли не только религию майя, но и вероисповедания предшествовавших цивилизаций толтеков и ацтеков, о происхождении которых мы также ничего не знаем. Толтеки появились, возможно, в VIII веке; но кто был до них? Неизвестно. Предполагалось, что они вели кочевой образ жизни, пока не образовали государство. Однако такое объяснение удовлетворило далеко не всех американистов.

Мы почему-то все время ссылаемся на VIII век. Но откуда такая уверенность? По иронии истории, она основывается на сведениях, почерпнутых из мифов, но могла бы опираться на расчеты астрономов. В мифе идет речь о сотворении мира, где бог Кветцалькоатль, «вегетарианский» бог ольмеков, знаменитый пернатый змей, сошел на Землю для того, чтобы основать династию толтеков, в полном соответствии с навязчивой идеей всех царей приписывать себе божественное происхождение. Итак, Кветцалькоатль был прекрасным юношей и царствовал в Толлане. Творя добро, он запретил приносить в жертву людей. Помимо всех достоинств, природа одарила его пенисом невероятных размеров. Влюбившись в одну из принцесс, он принял стимулирующее средство, возможно пульке (алкогольный напиток из сока молодой агавы) или настойку эхинокактуса, и в пылу страсти предался с богиней сексуальным излишествам. Очнувшись, он почувствовал тяжесть на сердце и, чтобы как-то развеяться и облегчить душу, сел в лодку из змеиной кожи и ушел в открытое море. Однако солнце спалило лодку, и сердце Кветцалькоатля вознеслось на небо, превратившись в планету, которую люди назвали Венерой. Согласно другой версии легенды, добравшись до морского берега, Кветцалькоатль покончил с собой, бросившись в костер, а его сердце засияло на небе. Как гласила легенда, это происшествие совпало с солнечным затмением[581], дату которого можно рассчитать.

Более того, в руках современных историков оказалось одно свидетельство, представляющее несомненный интерес: Венера была видна во время солнечного затмения. А это весьма редкое явление. Ученые английской обсерватории установили, что подобное событие имело место 16 июля 790 года[582]. Значит, династия толтеков была основана именно в тот день. И в тот же день индейцы увидели в первый раз «Утреннюю звезду», «Дыхание жизни», или, как ее также называют, «Богиню ветров».

Как было сказано выше, Кветцалькоатль, словно отвечая миролюбивым пожеланиям историков и этнологов, уставших, по всей видимости, от созерцания вырванных из трепетной груди мучеников окровавленных сердец, положил конец этим зверствам[583]. Следует отметить, что толтеки передали свою культовую традицию ацтекам; в результате Кветцалькоатль приобрел заклятого врага в лице коварного Тескатлипока.

История этого божества удивительным образом напоминает миф о Кветцалькоатле: он был также красавцем (хотя и без ноги, откусанной крокодилом, которую ему заменял кусок вулканического стекла). Тескатлипока, так же как Кветцалькоатль, был наделен пенисом внушительных размеров. Когда он появился на рыночной площади в Толлане без одежды (согласно легенде, как это ни парадоксально звучит, под видом торговца), принцесса Толлана, в столице ацтеков, увидев прекрасного юношу, тут же влюбилась так, что едва не заболела; в конце концов она добилась разрешения отца на свадьбу. По другой версии, Тескатлипока спаивает пулькой царя Толлана и соблазняет его дочь. Как бы то ни было, принцесса в магический день девяти ветров родила мальчика. Став отцом наследного принца, Тескатлипока сеет смуту в государстве толтеков, так что Кветцалькоатлю не остается ничего другого, как покинуть столицу, а Тескатлипока тут же восстанавливает обряд принесения людей в жертву. Во время пышного праздника, устроенного в его честь, жрецы выбрали самого прекрасного юношу и принесли в жертву, вырвав сердце из его груди.

Можно подумать, что Тескатлипока был отражением Кветцалькоатля, но только в отличие от него имел отрицательные черты характера: оба были молоды и красивы собой и не обижены природой. Тот и другой выступили в роли соблазнителя принцессы. Один запретил жертвоприношения, а другой разрешил. Один сеял добро, а другой — смуту. Тескатлипока в каком-то смысле стал «дьяволом» бога Кветцалькоатля.

Однако в действительности все обстояло по-другому, и дуализм отнюдь не подразумевал антагонизма между Добром и Злом. Кветцалькоатль, по крайней мере в его «вегетарианской» версии, был не кем иным, как богом цивилизации Теотиуакана[584] с пантеоном из покровительствовавших земледелию богов. А их, как и Кветцалькоатля, трудно представить кровожадными. Далее, в VIII веке, немного раньше того времени, когда Кветцалькоатль основал царскую династию толтеков, могущество Теотиуакана пошатнулось. Пришла в упадок и религия, ибо в ней вдруг появилось чуждое божество Ксиптотек, которому необходимо было приносить человеческие жертвы. Однако Кветцалькоатль не исчез из пантеона, а только приобрел соперника, начавшего оспаривать первенство среди богов. В IX веке воинственные толтеки захватили Теотиуакан и основали столицу Толлан, принеся с собой культ бога звездной ночи Тескатлипоки. И на протяжении века велась, как повествует легенда, борьба между Кветцалькоатлем и Тескатлипокой, закончившаяся поражением Кветцалькоатля, который был вынужден покинуть Толлан[585]. В этом удивительном религиозном мифе отразились реальные исторические события. По содержанию миф не несет этической нагрузки. Кветцалькоатль не был идеальным носителем Добра, точно также как и Тескатлипока не являлся воплощением Зла. Тот и другой стали символами антагонистических отношений, порожденных разными культурами.

Как и все примитивные народы, толтеки, а затем сменившие их ацтеки стремились к завоеванию новых территорий. Войны были необходимым условием выживания, а боги, обеспечивавшие военные победы, жаждали крови. Победа Кветцалькоатля могла привести к поражению сначала Ксиптотека, а затем и Тескатлипоки. Но об этом не могло быть и речи. Ибо только кровавые жертвоприношения держали соперничавшие племена на почтительном расстоянии. Когда наступала передышка в военных действиях, толтеки устраивали праздник под обманчивым названием «Война цветов», ибо организовывались турниры, заканчивавшиеся смертной казнью побежденных. Эту традицию возобновил в 1440 году знаменитый император ацтеков Монтесума; вот почему кажется странным решение Кветцалькоатля отказаться от «основополагающих» жертвоприношений.

Победа Тескатлипоки лишний раз подтверждает, что религиозные традиции были ни чем иным, как выражением социальных и политических противоречий. Подобное происходило на юге. Что еще можно сказать о Кветцалькоатле? Как мы увидим, у нас имеются веские основания задаться вопросом, не был ли Кветцалькоатль европейцем, и, возможно, не просто европейцем, а христианином. Мы еще поговорим об этом, несмотря на недостаток знаний о прошлом Южной Америки...

Нам почти ничего не известно о древних цивилизациях Центральной Америки, которая напоминает тонкую кишку, соединяющую два огромных континента. Разделенная современными политиканами на несколько стран, а именно: Гватемалу, Гондурас, Белиз, Никарагуа, Коста-Рику и Панаму, — лишь весьма условно отличающихся друг от друга и объединенных враждебным отношением к вторгшимся с севера gringo, Центральная Америка, тем не менее, имеет древнюю историю, о которой мы мало что знаем. На сегодняшний день нам только известно, что начиная с I тысячелетия до н.э. на континенте продолжительное время происходило «броуновское» движение народов, которые, мигрируя на север или юг, не упускали случая пустить друг другу кровь и обменяться генами при акте насилия или после бракосочетаний, на время прекращавших междоусобицы, которые тут же возобновлялись с новой силой, и так до самого прихода европейцев. Вовсю велась торговля кукурузой, маниоком и, самое главное, золотом, из-за которого шли беспрерывные войны. И это удалось выяснить современным европейским археологам. Кроме того, ученые узнали о том, что племя чибча, проживавшее в древности на территории Колумбии еще до того, как эта страна получила свое настоящее имя, установило в этом регионе свое господство. Но ненадолго.

До нас дошло слишком мало свидетельств о жизни древних народов, об их повседневных заботах и чаяниях; мы не знаем, о чем они мечтали, чему радовались и отчего горевали, а также почему истребляли друг друга.

Нам известно из рассказов спутников Колумба, посетивших Центральную Америку не в столь давние времена (но для нас это единственные источники, откуда мы черпаем хоть какую-то информацию), что деревенские жители обходились без одежды, и только женщины по большим праздникам прикрывали лобок камнем зеленого цвета; мы знаем также, что практиковался каннибализм[586]. При всем нашем уважении к народам, проживавшим на американском континенте, а также к современным ученым, старательно работающим над восстановлением древней культуры, мы можем охарактеризовать нравы индейцев как своеобразные и в некоторой степени экзотические.

Что же касается религий народов, обитавших южнее Мексики, в частности в Перу, ставшем родиной самой развитой цивилизации Южной Америки под названием царства инков, до нас дошли только свидетельства о пышных празднествах и изображения богов с головами ягуара, аллигатора, обезьяны. Не опасаясь впасть в ошибку, выражаю уверенность в том, что это были первобытные божества, которым также приносились человеческие жертвы: одним — кровавые, другим — бескровные. Ибо чибча убивали свои жертвы без кровопускания, просто-напросто оставляя без воды и пищи под палящими лучами солнца. Боги в представлении инков не были ни хорошими, ни плохими. Так же как ольмеки, майя, ацтеки и представители прочих цивилизаций, инки считали богов способными на добрые дела, если их как следует задобрить, и на дурные поступки, если дары вдруг не приглянутся божествам, и называли псами богов тех несчастных, которых они выставляли жариться живьем на солнце[587]. Ничего не изменилось с приходом инков, покоривших в 1200 году народы мочика и чиму.

Дьяволу в том виде, в каком он представал перед людьми на протяжении веков, вовсе не надо было принимать облик того или иного божества: он присутствовал во всех божествах сразу, другими словами, был вездесущ. И это вовсе не силлогизм, ибо дьявол мог, как мы знаем из многих других первобытных религий, включая буддизм и даосизм, появляться когда и где угодно. «Мы не верим, мы боимся!» — говорили ацтеки; и большинство населявших Америку индейцев придерживались подобного философского кредо, которое соответствовало взглядам Кьеркегора[588]. Как и другие южноамериканские цивилизации, инки поклонялись Богу-Ягуару вовсе не потому, что этот зверь считался священным животным, huaca, он внушал им ужас[589]. Инки так же дрожали от страха, как и жители Месопотамии!

Крушение замкнутой теологической и социальной системы в соответствии с предсказаниями жрецов о Пятой катастрофе произошло во время наибольшего расцвета государства инков в Перу в ноябре 1532 года, когда обезумевший от жажды золота и славы конкистадор по имени Франсиско Писарро — из тех, кого в наши дни называют солдатами удачи, — во главе отряда из ста шестидесяти дрожащих от страха искателей приключений шествовал по центральной площади провинциальной столицы Кахамарка по направлению к балдахину, где расположился на отдых царь Атауальпа, направлявшийся вместе со своим восьмидесятитысячным войском в Куско. Доминиканец[590] Висенто де Вальверде преподнес Требник[591] правителю инков, который, взяв в руки и пощупав переплет, бросил богослужебную книгу на землю, ибо не понял ее предназначения (так как у инков не было письменности, что, в свою очередь, объясняет недостаток сведений о них[592]). И тогда бывший в сговоре с Писарро доминиканец крикнул: «Вперед, христиане! Накажем этих псов за то, что они отвергли книгу Бога!» Пушка выстрелила, и воины инков разинули рты от удивления. Началось кровавое побоище. Не прошло и двух часов, как шесть или семь тысяч индейцев были разоружены, а Атауальпа взят в плен. Несмотря на клятвенное заверение Писарро освободить правителя инков, как только за него внесут выкуп, Атауальпа был удушен 26 июля следующего года после обращения в христианскую веру. Похоже, Писарро решил, что истинный христианин может не выполнять обещание, данное «неверному псу».

Вот когда самый настоящий дьявол во плоти, носитель вселенского Зла, пресловутый персонаж, изображавшийся почему-то в древности рогатым, несмотря на то что рога во все времена символизировали изобилие, силу и власть, до которых так охочи европейцы, наводящее ужас чудовище, скроенное из разных кусков богатым воображением иранских магов и жрецов Месопотамии, торжественно вступило на перуанскую землю. И люди вскоре забыли Пачакамака, верховного бога народов чиму и мочика, перешедшего в религию инков под именем Виракоха, которого они почитали как Создателя мира, прародителя первого мужчины и первой женщины и, более того, как воплощение Солнца. Вот с чего началось падение царства инков, закончившееся тем, что бледнолицые прибрали к рукам принадлежавшее индейцам золото.

Воспринимая гнев богов как источник Зла, инки и раньше подозревали, что злой рок многолик и преследует человека повсюду; в понимании христиан Зло выступает как единая сила, расставляющая сети на каждом шагу. Сходство мировоззрения индейцев и пришельцев из Европы заслуживает особого рассмотрения, ибо оно проявилось в таком странном божестве, как Кветцалькоатль.

Вытесненная фанатиками монахами и испанскими завоевателями, которыми овладела горячка легкой наживы, религия инков известна в наши дни только узкому кругу историков и некоторым ностальгически настроенным южноамериканским исследователям, интересующимся темными сторонами отношений человечества с божествами. Однако местная религия не показалась бы столь странной, если бы испанцы захотели с ней поближе познакомиться, и доминиканец Вальверде, возможно, не стал бы утверждать, что Христос помог Писарро и его сообщникам уничтожить уйму народа. Если бы завоеватели проявили к индейцам хотя бы немного христианского милосердия, они вскоре с удивлением узнали бы, что инки, также как и их предшественники мочика и чиму, верили, что у каждого человека есть свой «ангел-хранитель», Hauqui, своего рода тень, «душа», выступающая в роли доброго друга и советчика[593]. Испанцы, несомненно, поразились бы, узнав, что покоренные ими «дикари» верили в высшее божество, творца мира и создателя человечества. Они непременно задали бы себе вопрос, почему у этого бога, так же как у Иисуса Христа, было заплаканное лицо на изумительном по красоте таинственном горельефе, который украшает Врата Солнца, возвышающиеся в настоящее время среди развалин грандиозного религиозного центра народа мочика в Тиауанако на берегу озера Титикака[594]. Этот плачущий бог может кого угодно сбить с толку, ибо подобного божества нет ни в одном южноамериканском пантеоне.

Впрочем, столь странное сходство не способствовало обращению в христианство народов Перу: и по сей день, несмотря на прошедшие века, смену вероисповедания, гонения и уговоры, шесть или семь миллионов потомков инков верят в то, что верховным богом является Солнце. И когда они обращаются с молитвой к Пречистой Деве Марии, они не отождествляют ее с Луной, как это делали в свое время обращенные в новую веру майя, а с Землей. Св. Иакова, Santiago, они принимают за Апу Иллапу, громовержца и бога дождя. Случилось так, что религиозные праздники инков в конце концов совпали с христианскими, как, например, День зимнего солнцестояния, считавшийся днем рождения покровительствовавших вегетации молодых богов, превратился в праздник Рождества Христова. Девственницы, жрицы Луны, пользовались таким же уважением, как и христианские монахини, и падре Каланча отозвался о них следующим образом: «Они ничем не отличаются от наших послушниц»[595], что, однако, не помешало де Сото, подручному лейтенанта Писарро, изнасиловать в 1532 году пятьсот келейниц.

По правде говоря, множество совпадений между христианством и язычеством инков не могло не вызвать интерес у европейских завоевателей Перу, как и их детей, родившихся от связей испанцев с индейскими женщинами и называвшихся «cholos», что означало «метисы». Даже не вникая в суть южноамериканских религий, прибывшие в страну христиане или же родившиеся на этой земле после испанского нашествия метисы не скрывали своего удивления, когда знакомились с культом плачущего бога. Метис по имени Гуаман Пома де Эяла, появившийся на свет в 1534 году, придал местной религии такое большое значение, что обратился к королю Испании с посланием по крайней мере на тысячу двести страниц, содержащим четыреста рисунков, чтобы описать цивилизацию и верования инков[596]; другой не менее известный метис, де Ла Вега, воссоздал в 1609 году летопись Перу со слов инков[597]. Однако ни тот ни другой не смогли донести до нас ничего, кроме ходивших в то время слухов, которые ни в коей мере не соответствовали истинной истории Перу. Некоторые сочинители XVI века пытались навязать миру легенду о том, что инки были потомками Ноя. Если бы это соответствовало действительности, христиане гордились хотя бы тем, что обратили в свою веру заблудших евреев[598], что не могло не возвысить их в собственных глазах.

Однако другой живший в то время испанский писатель, Педро Сиеза де Леон, поведал миру нечто любопытное, что сбило с толку многих ученых: при посещении города Хуари в долине Пакейказа, неподалеку от Аякучо, он узнал, что настоящее название этого города — Винак. «Здесь много высоких и весьма ветхих построек, воздвигнутых в незапамятные времена. Когда я поинтересовался у живущих по соседству индейцев, кто построил эти старинные дома, они мне ответили, что город основан другими белыми бородатыми мужчинами, обосновавшимися здесь задолго до инков. Мне показалось, что постройки, равно как и другие вооружения древнего царства, отличались от домов инков, ибо были квадратными, в то время как инки предпочитали вытянутые и узкие формы»[599].

Инки появились в Перу приблизительно в 1200 году н.э.[600] Поэтому можно сделать вывод, что центр Хуари был застроен предшественниками инков во времена культуры Тиауанако. В самом деле, до прихода инков здесь жили народы мочика, с III века до н.э. по X век н.э., и чиму — с X по XV века н.э. Однако индейцы никак не могли быть бледнолицыми и к тому же никогда не носили бороды: вы не отыщете ни одного рисунка индейца с бородой. Кроме того, ни мочика, ни чиму никогда не жили на занимаемых инками территориях. А это еще одно доказательство того, что белые люди, о которых рассказали туземцы Сиеза де Леону, могли появиться в этих краях только во времена закладки города Хуари, то есть в период расцвета цивилизации Тиауанако, между 1000 годом и началом XIII века, когда в эти края начали мигрировать инки.

Сама по себе идея появления белых людей на высокогорных плато перуанских Анд за три века до прибытия Колумба была настолько экстравагантной, что не должна была бы найти отражения в легендах и местном фолклоре. Однако она подтверждается другим, не менее удивительным мифом. Все тот же Сиеза, рассказывая о своем посещении Тиауанако, расположенном в двадцати километрах от южного побережья озера Титикака неподалеку от города Ла-Пас, то есть в Боливии, сообщает следующее:

«Я поинтересовался у туземцев в присутствии Хуана Варагаса, не воздвигнуты ли эти сооружения во времена инков. Засмеявшись, индейцы повторили свой ответ, сводившийся к тому, что постройкам было много лет, когда сюда пришли инки. От своих дедов они слышали, что дома были построены за одну ночь. Узнав также о том, что бородатых мужчин видели на острове Титикака, где они якобы построили культовое здание Винака, я сделал вывод, что все эти сооружения построены задолго до инков неизвестно откуда прибывшими немногочисленными пришельцами, принявшими смерть в бою с туземцами»[601].

Конечно, не следует принимать всерьез историю строительства Тиауанако за одну ночь, однако гипотеза Сиеза и рассказы о белых бородатых мужчинах, воздвигнувших храм в Хуари и побывавших на острове Титикака в давние времена, заслуживают более внимательного рассмотрения. Две местные легенды в изложении Сиеза подтверждают предположение о том, что в этом регионе побывали европейцы или жители Средиземноморья. Этот вопрос еще интересен и тем, что прибывшие из Старого Света бледнолицые люди приняли участие в строительстве культовых зданий периода расцвета Тиауанако и вполне могли принести с собой и плачущего бога, позволившего цивилизации Тиауанако подняться на более высокую ступень развития[602].

Откуда пришли эти люди? По всей видимости, они приплыли к западным берегам Южной Америки после того, как преодолели Атлантику, затем Карибское море, чтобы высадиться в Центральной Америке, например, на побережье современной Панамы[603]; продвигаясь пешком вдоль Тихого океана, они добрались до Перу; по другой версии, переплыв Атлантический океан, они продолжили свой путь вдоль восточных берегов Южной Америки и, обогнув мыс Горн, поднялись на север вдоль тихоокеанского побережья, чтобы высадиться в Чили или Перу. Наконец, они должны были бы пересечь Тихий океан. Последнюю версию можно сразу отбросить; вероятнее всего, мореплаватели — выходцы из стран Средиземноморья или Европы — высадились бы на одном из многочисленных тихоокеанских архипелагов. Известно, что и в наши дни нелегко обогнуть мыс Горн, но все же можно допустить, что отдельные суда, например скандинавские, могли выдержать подобный переход[604]. Скорее всего европейцы высадились в Центральной Америке. При этом необходимо уточнить, что считавшиеся еще сорок лет назад вымыслом гипотезы о трансатлантических переходах предшественников Колумба обрели реальные очертания после знаменитых океанских путешествий Тура Хейердала. Теперь все энциклопедии мира, называя историческим фактом открытие Северной Америки викингами, допускают возможность пересечения Атлантики ирландским монахом Бренданом (он же Брандан или Брендон и даже Брененд) в VI веке. Тем более в наши дни никто уже не удивляется предположению, что финикийцы совершили путешествие вокруг Африки за пятнадцать веков до нашей эры.

Бросается в глаза сходство Кукулькана с Кушуленом (существует много вариантов написания этого имени), героем ирландцев, напоминавшим одновременно и Ахиллеса, и Геракла и погибшего, согласно легенде, в двадцать семь лет от роду из-за предательства. Ибо эта связь не только фонетическая, проявляющаяся в созвучии их имен, она прослеживается в сходстве персонажей: мексиканский Кукулькан-Кветцалькоатль, превратившийся у инков в Виракоха, а у ирландцев в Кушулена, погиб в юные годы, пытаясь восстановить мир. Что же мог рассказать Брендан? Возможно, чтобы привлечь на свою сторону индейцев, он изобразил Иисуса в образе Кушулена? А может быть, и сам представился одновременно Кушуленом и Иисусом? Ибо в легенде о Кукулькане, спустившемся в преисподнюю в сопровождении друга с головой собаки по имени Ксолотль, чтобы собрать кости умерших и воскресить их, явно прослеживается миф об Иисусе...

Когда высадились европейцы на южноамериканскую землю? Согласно рассказам туземцев, одновременно с появлением плачущего бога в религии цивилизации Тиахуанако, то есть между 600 и 1200 годами н.э. Я уже приводил доводы в пользу того, чтобы отнести высадку белых людей, возможно даже ирландцев, к VIII веку, так как в период между 600 и 1200 христианство завоевывает прочные позиции на Западе.

А может быть, белые пришельцы принимали участие в строительстве храма в Хуари и принесли с собой культ плачущего бога, лик которого можно увидеть в Тиахуанако и еще во многих других местах. В соответствии с данными, полученными археологами во время экспедиций в Анды, маловероятно, что храм был возведен до закладки города Хуари: вначале появился город-государство Тиауанако, который оказал огромное влияние на народы, жившие на западе Анд вплоть до Боливии, а возможно, Чили, что не могло не сказаться на Хуари[605]. И величественные сооружения эпохи расцвета культуры Тиауанако вовсе не служат подтверждением гипотезы о чужеземцах, пусть даже белолицых и бородатых, посоветовавших основать город или же руководивших его строительством за одну или тысячу ночей.

В нашем распоряжении три достоверных факта: только в Тиауанако верили в плачущего бога; влияние этой цивилизации на другие народы происходило на религиозной почве; согласно рассказам туземцев, как свидетельствует Сиеза, это божество входило в состав пантеона цивилизации Тиауанако. Пришельцы из Европы, воспоминание о которых передавалось туземцами из поколения в поколение, несомненно были христианами, а плачущий бог, способствовавший завоеванию соседних с Тиуанако территорий[606] был Иисусом Христом в южноамериканском варианте или всего-навсего белым бородатым христианином (и обладателем выдающегося пениса), героем кельтского или христианского эпоса.

В пользу гипотезы о частичной христианизации Америки до прибытия Колумба говорит тот факт, что крылатый змей Кветцалькоатль, он же Кукулькан у майя и, что особенно знаменательно, Виракоха у инков, отождествлялся с представителем христианской веры. Мы знаем, что в Мексике он был известен как мудрый монарх, враждебно относившийся к человеческим жертвоприношениям. Ему пришлось покинуть Толлан из-за коварства Тескатлипоки и выйти в открытое море. Кроме того, в некоторых древних рукописях упоминается светлая кожа и борода божества, что делало его похожим на европейца. Помимо всего прочего, южноамериканцы не носили длинные одежды. И, самое главное, он изображается с крестом[607].

Однако следует заметить, что христианизация в те далекие времена носила поверхностный характер и растворилась в многочисленных андийских религиях, что повторится несколько веков спустя. Несмотря на появление в мифологии Тиауанако импортированного извне плачущего бога, синкретизм Кветцалькоатля-Кукулькана-Виракоха-Иисуса не создал благоприятных условий для появления дьявола в религиях народов Южной Америки. Возможно, страдания этого бога только усилили стремление к покаянию у инков, так же как у майя и ацтеков. Мы не знаем, почему эти народы отвергли концепцию дьявола.

Возможно, с учетом языкового барьера в том виде, в каком она была представлена населению Южной Америки задолго до пришествия испанских монахов, христианская религия показалась опасной местным владыкам и андийским верховным жрецам. В самом деле, вера в возможное спасение отдельного индивидуума могла поколебать их господство. И та же политическая власть, которая на Ближнем Востоке создала злого духа, вынуждена была занять круговую оборону и не пускать его в Латинскую Америку вплоть до массированного наступления христианского Запада.

Именно тогда начали приноситься человеческие жертвы.

Как известно, официальная история религии западноевропейских христиан всех конфессий, так же как, впрочем, и евреев, начинается с великой утраты[608], имевшей место в те далекие времена, когда создавались библейские мифы или же, по крайней мере, предание, главными действующими лицами которого были евреи, называвшиеся в те далекие времена иудеями, ибо именно они стали авторами первой книги Священного Писания. И сборник незатейливых легенд, рассчитанный всего-навсего на несколько десятков тысяч верующих, обошел за двадцать пять веков весь земной шар. Сотни цивилизаций нашей планеты вписали свои страницы в Ветхий завет. Испокон веков человечество стремилось узнать, кто сотворил мир, а так как заветной мечте так и не суждено было сбыться, люди придумали не менее увлекательную легенду. Во все времена мы, то бишь человечество, не признавали никого, кроме себе подобных. В своей гордыне мы напоминаем заключенных в клетку канареек, поющих с чужого голоса, ибо им так и не удалось услышать, как пели их предки. Так, в результате какого-то снобизма, а возможно, дани некоему космическому романтизму, о котором впервые возвестил Мильтон[609] в «Потерянном рае», Дарвин решил, что в родословной приматов он «нащупал» дворянское колено[610]. Надеюсь, читатель меня простит за то, что я немного отклонился от темы нашей книги.

С тех давних времен, когда в Рим вошел Саул[611], западный мир знал только одну историю Ветхого завета. От падения Римской империи, единственной, пожалуй, подлинной империи за всю историю человечества (ибо государство Александра Великого распалось после смерти македонского царя), до начала XX века, то есть до возникновения современной этнологии, люди так и не узнали ни одной легенды, способной хотя бы в какой-то степени сравниться с Библией.

В самом деле, человеческая память слишком коротка, если нет письменных источников. В самые разные времена, начиная от пожара Александрийской библиотеки до священной конгрегации римской и вселенской инквизиции, от священной конгрегации римской и вселенской инквизиции до Гитлера, люди устраивали аутодафе[612] при любой смене идеологии. Если бы наши читатели родились в конце прошлого века, то могли бы подтвердить, что вплоть до середины XX века по всей земле от Браззавиля до Дублина, от Бреста до Брест-Литовска, от Гоа до Лос-Анджелеса, от Сиднея до Огненной Земли невозможно было найти другого предания о сотворении мира, кроме Бытия, адресованного вначале нескольким десяткам тысяч иудеев, уцелевших от карающей руки тирана с напомаженной бородой, получившего в наследство царство от своего отца (и потому дважды деспота), который вошел в историю под именем Навуходоносора II.

Вот тогда люди узнали, или, возможно, им только показалось, что узнали, о дьявольских кознях.

Как же это произошло? Еще в начальной школе мы слышали от учителей, что наши прародители Адам и Ева жили в отрадном уголке под названием «земной рай», который, по сути, представлял собой весьма парадоксальное понятие и являлся воплощением идей восточной философии вперемешку с предположениями Руссо. Там, в обстановке, воссозданной богатым воображением неповторимого фламандского художника Питера Брейгеля, пантеры мирно паслись на лугу рядом с ягнятами, ибо в раю даже пантеры были травоядными; следовательно, эти хищные животные не были пантерами в привычном понимании этого слова. Подобные сказки издавна почитались на Востоке, и Эдем вовсе не был плодом фантазии иудеев: это шумерское слово восходит к III—II тысячелетию до н.э.; оно происходит от аккадийского edenu и означает «рай»[613]. Похоже, эта земля не принадлежала исключительно иудеям. Археологи полагают, что «четырьмя реками», орошавшими райские кущи Эдема из Бытия, были Пишон, Тихон, Хиддекель и Пера, впадавшие в Персидский залив[614]. Возможно, это были современные Евфрат и Тигр со своими двумя основными притоками. Короче говоря, земной рай располагался на территории современного Ирака. Неважно, что это предположение может, на первый взгляд, показаться по меньшей мере странным; мы уже знаем, что в древности Ирак играл такую же роль, какую он избрал для себя в конце XX века.

С самого начала Адам и Ева были невинными, как дети, а затем — согласно Священному Писанию, с которым мне довелось познакомиться в детстве, — дьявол соблазнил Еву, и она согрешила, а затем пришла очередь Адама, и тот (вероятно, скуки ради) предался греху. С той поры все человечество, в том числе и мы с вами, несет на себе груз первородного греха, совершенного людьми в то время, когда они еще не знали, что такое Зло, так как никогда с ним не сталкивались по жизни, пока не вкусили запретный плод, оказавшись беззащитными перед соблазном. С юридической точки зрения, о грехе не может идти речи, ибо человек впадает в него сознательно, без чего это не грех, а просто-напросто ошибка. Какая вопиющая несправедливость! Однако как нам поступать, если преступление, совершенное нашими праотцами, вовсе не было, как оказалось, грехопадением?

И не «наш» ли дьявол в образе «голого Змея» в Ветхом завете? Этот коварный искуситель, нашептывающий первой женщине на земле, что ни она, ни Адам не умрут, если отведают плод с дерева, растущего посреди райского сада? История явно надуманная, хотя и окутанная некой завесой тайны, ибо растение, о котором шла речь, было древом познания Добра и Зла. И возникает вопрос, на чем же основывалась божественная заповедь, запрещавшая людям познавать Добро и Зло? И разве почитание Бога не зиждется именно на этом знании? В самом деле, непонятно, Бог был против того, чтобы люди узнали, что такое Добро и Зло, или нет? Кроме того, Змей-искуситель нашептывал Еве, что, если она и ее супруг, бывшие на тот момент бессмертными, вкусят известный всем плод, они ни в чем не будут уступать богам. Однако Адам и Ева походили на небожителей, пока оставались в раю. Можно предположить, что в речах Змея отсутствовала логика, что явно не похоже на мудрого и хитрого соблазнителя.

Ключ к разгадке тайны лежит на поверхности; даже дети в начальной школе сразу понимают: грехопадение состояло в том, что Адам и Ева занялись любовью. Можно бесконечно спорить о том, зачем Бог сотворил мужчину и женщину, чтобы тут же занести над ними карающий меч, как только они совершат непоправимое; однако не вызывает сомнения, что Адам и Ева все равно бы согрешили, ибо были без одежд в саду, где царило вечное лето. Да простят меня читатели за дерзость, но я не перестаю удивляться, какая была необходимость привлекать к этому деликатному делу болтливого Змея? Ведь с точки зрения биологии в нем не было никакой необходимости.

Короче говоря, древо Добра и Зла, безусловно, оказалось символом, таким же двойственным, как и все другие. Но, может быть, и сам Змей играл какую-ту особую роль в замыслах Бога? У меня, например, сомнений в этом нет, ибо Элохим, то есть Бог, обратился с гневными словами именно к Змею: «Раз ты это сделал, то станешь самым презираемым среди всех тварей и зверей полевых. От рождения и до самой смерти ты должен ходить на своем чреве и есть прах»[615]. И добавил: «Я посею вражду между твоим и его семенем». А как могло быть иначе? А в Эдеме разве змеиные и людские семена не были отделены друг от друга?

Предание анафеме заставляет не только задуматься, но даже в чем-то усомниться. Похоже, божественное проклятие ограничилось только Ближним Востоком, ибо поначалу египтяне, затем индусы, а впоследствии мексиканцы и еще многие другие народы обожествляли змею.

Более того, напрашивается вопрос: что мог делать дьявол в раю, если он действительно был злым духом, принявшим обличье змея? Правда ли, что Бог сотворил и приютил в раю носителя зла? Но тогда за что же упрекать Адама и Еву, если они поверили словам небожителя?

Как мы увидим дальше, толкование мифов — дело весьма непростое.

По одной версии Библии (ибо их несколько) «Змей был самым хитрым из всех диких животных, сотворенных Всевышним»[616]. Однако в Бытии нет ни слова о том, как Змею удалось убедить Еву нарушить наказ Создателя. И что в таком случае выиграл Змей? Всегда считалось, что Змей был творением Господним. Почему же тогда Бог не покарал гада земного? И что произошло потом с этим сеятелем смуты, как зовут его в наши дни? На эти вопросы Библия не дает ответа.

Изгнание из рая, похоже, не слишком опечалило представителей человеческого рода, родившихся от перволюдей. Все они умерли в преклонном возрасте, что свидетельствует об их физическом и нравственном здоровье: Адам прожил девятьсот тридцать лет, Сиф — девятьсот двенадцать, Енос — девятьсот пять, Каинан — девятьсот десять, Мехиаель — восемьсот сорок лет, Иаред — девятьсот шестьдесят два года и, наконец, побивший все рекорды долгожительства Мафусал умер в возрасте девятьсот шестидесяти девяти лет. Но самое удивительное заключается в том, что Создателю не понравилось, что людей становилось все больше на земле: он «увидел, как преумножается зло, из-за чего не мог не испытывать каждый день сердечные муки». Если у кого еще и остаются сомнения относительно недоброжелательного отношения Создателя к своему творению, то следующий довод должен убедить их: «Яхве[617] сожалел о том, что дал земле пользователя»[618]. И Бог принял решение: «Истреблю с лица земли все, что создал». И не только «землепользователя»: «... от человека до скотов, гадов и птиц небесных. Ибо я раскаялся, что создал их»[619]. И случилось так, что все живое на земле должно было расплачиваться за божественное разочарование. Но все-таки какое чувство испытывал Создатель — разочарование или досаду? По Бытию, весь человеческий род, не говоря уже о баранах, рыбах, птицах, папоротниках и колокольчиках, будет веками испытывать последствия божественного разочарования, а также гнуться под тяжестью воображаемого первородного греха, расплатой за который станет Всемирный потоп.

А может быть, землю покрыло море в результате козней коварного Змея? Или же Всемирный потоп стал следствием преступления Каина, убившего брата за то, что Бог принял дары Авеля, а на приношение Каина даже не взглянул? Но тогда в чем провинились перед Богом, например, птицы небесные? Никто не может ответить на эти вопросы. Создатель вел себя подобно деспоту, недовольному состоянием дел в своем королевстве. Первая книга Священного Писания представляет Бога капризным, несправедливым и вспыльчивым тираном, который и не думал отпускать грехи. Разочаровавшись в своем творении, он в гневе решает навести на Землю потоп. Всемирный потоп! И только Ною было даровано прощение Всевышнего перед лицом вечности, но этого оказалось недостаточно, чтобы усмирить божественный гнев, ибо «земля саморазрушается на глазах Элохима, землю захлестывает насилие. Элохим видит перед собой землю, и она разрушается». И снова, словно для того, чтобы устранить всякое сомнение относительно «добрых» намерений, Создатель берет на себя ответственность за разрушение: «Вот как я их всех уничтожил вместе с землей»[620].

Выходит, что с самого начала иудаизм не дал объяснения происхождению Зла, ибо из письменных источников явствует, что Библия была написана значительно позже возникновения народа, известного специалистам-археологам по Месопотамии под названием иудейского, что лишний раз свидетельствует о том, что евреи были древним народом[621].

Библия появилась значительно позже, ибо со времени опубликования критических заметок известных в XIX веке ученых К. Графа и Ю. Вельхаузена (Karl Graf, Julius Wellhausen), получивших впоследствии название теории Графа-Вельхаузена, считалось, что Бытие, как плод коллективного труда, было создан после Исхода, то есть после захвата и разрушения Иерусалима Навуходоносором II в 587 году до н.э. и вавилонского пленения евреев в 538 году до н.э.[622] Таким образом, Бытие было сочинено по возвращении евреев в Иерусалим вначале V века до н.э.

Кроме того, разве не кажется удивительным, что постигшее Создателя разочарование, о котором говорится в Бытии, напоминает гнев желчного божества вавилонян по имени Апсу, раздосадованного громкими голосами людей и криками детей и потому решившего уничтожить их? Или рассказ о сотворении человечества богом Энки и его супругой Нинмах, которая, выпив лишний стаканчик вина, дрожащими руками вылепила из глины уродов и калек (см. главу 6)? Следует отметить, что во всех перечисленных примерах первое творение Создателя оказалось неудачным и навлекло на себя божественный гнев, и лишь немногого не хватило, чтобы он послать его прямиком к дьяволу.

Безымянные авторы Бытия, похоже, воспользовались версией о сотворении мира, впервые обнародованной в Месопотамии[623]. Значительная часть Ветхого завета составлена в духе религии месопотамских поработителей. Однако в Священном Писании есть и другие заимствования.

В самом деле, история Ноя перекликается с легендой вавилонян, еще более древней, чем Бытие. В 1965 году ученые расшифровали тексты, хранившиеся в запасниках Британского музея, которые были выбиты на каменных дощечках в городе Сипар во времена правления вавилонского царя Аммисадука. Из них явствует, что разочарованный Создатель принял решение уничтожить свое творение и наслал на него потоп; однако уже известный нам бог водной стихии Энки сообщил о столь губительном замысле Творца царю-жрецу Зиусудра, который построил ковчег и избежал неминуемой гибели. Этот государь не был вымышленным персонажем: он жил в 2900 году на юге Вавилонского царства и властвовал над городом под названием Шурупак[624]. Зиусудра был настолько похож на Ноя, что возникает вопрос: не построил ли он два ковчега?..

Однако из какого источника иудеи почерпнули идею Сатаны? Ибо, хотя на него нет ссылки, когда речь шла о деяниях Змея в райских кущах, все же можно предположить, что гад земной был его прототипом. В вавилонском эпосе о Гильгамеше встречается эпизод обольщения, удивительно напоминающий искушение Адама Евой в Бытии: поддавшись чарам Иштар, Энкиду обрел «великую мудрость»; девушка обращается к своему возлюбленному со словами, необычайно похожими на коварную фразу Змея: «Вы станете такими же, как боги». Иштар говорит: «Энкиду, ты мудр, как сам бог». Однако в вавилонской религии Иштар не выступает в роли злого духа; несомненно, она и есть богиня-искусительница, способная при случае совершить необдуманные и жестокие поступки, но все же она отнюдь не носительница зла.

Отличительной чертой Бытия стал образ Змея — предтечи будущего Сатаны. Возможно, этот персонаж существовал во все времена? На первый взгляд, именно на такие мысли наводит увещевание Бога, обращенное к Каину, когда тот принес ему плоды своего первого урожая, а Бог по неизвестной причине не захотел принять дары:

«И ушел Иисус вслед за Святым Духом в пустыню, чтобы испытать дьявольское искушение», — говорится в Евангелии от Матфея (IV; 1—10)[686] Проведя сорок дней и ночей без еды, он почувствовал голод. Искуситель приблизился к нему и произнес: «Если ты на самом деле Сын Божий, преврати эти камни в хлеб», — на что Иисус ответил: «В Писаниях сказано: не хлебом единым жив человек, а словом, слетающим с божественных уст». Пришлось дьяволу привести его в Святой город и поднять на кровлю храма. «Если ты Сын Божий, — произнес он, — прыгай вниз, ибо в Писаниях сказано: «Он доверит тебя ангелам, и они подхватят тебя под руки, чтобы ты не ушиб ноги о камень». Иисус ответил: «В Писаниях также сказано: «Ты не станешь испытывать терпение своего Бога и повелителя».

«Дьявол привел Иисуса на самую высокую гору и, указав на открывшиеся его взору государства, сказал: «Все, что ты видишь, будет твоим, если не будешь упрямиться и покоришься мне». Однако Христос ответил: «Уймись, Сатана! В Писаниях сказано: «Ты поклонишься мне и будешь славить имя мое».

Всем известная встреча Иисуса с дьяволом дает пищу для размышлений, ибо она произошла сразу после противоречивой по своей сути сцены крещения Иисуса: нам прекрасно известно, что крестились в те далекие времена только эссены. И нам пришлось бы причислить Иисуса к этой религиозной секте, если бы она упоминалась в Новом завете. Кроме того, крещение у эссенов считалось обрядом, искупающим первородный грех, а применительно к Иисусу, рожденному земной женщиной от Святого духа, то есть, согласно современной теологии, в результате беспорочного зачатия, оно было бы не только бессмысленным, но, пожалуй, кощунственным.

Нам неизвестна цель пребывания Иисуса в пустыне, а в синоптических Евангелиях[687] слишком много несоответствий и расхождений, чтобы сделать какой-то вывод. Например, в Евангелии от Матфея говорится о том, что попытка искушения Иисуса имела место по окончании поста, в то время как в Евангелиях от Марка и от Луки указывается, что Иисус подвергался искушению во время поста. А в Евангелии от Иоанна об искушении вообще нет ни строчки. И только Евангелия от Матфея и от Луки описывают тройственный характер искушения, в то время как в Евангелии от Марка о нем даже не упоминается. Вот так-то.

Однако напрашиваются сразу три вопроса.

Во-первых, Иисуса подвергает испытанию дух и, очевидно, не простой, а Святой. И это был все тот же Божественный дух, который в сокращенном варианте Евангелия от Марка (1; 1—12) принимает обличье голубки и опускается на плечи Иисуса в момент крещения и советует отправиться в пустыню. Как мы видим, искушение Иисуса удивительным образом напоминает испытание Иова; можно даже сказать, что Бог при участии Святого духа устроил испытание собственному сыну, хотя божество ни в коем случае нельзя подвергать испытанию, о чем и напомнил Богу сам Иисус. Дело в том, что Всевышний как будто сомневался в своем божественном происхождении или же не совсем был уверен в том, что принадлежность к небесной рати убережет сына от искушения.

Во-вторых, Сатана оказался тугодумом: ведь ему было известно о божественном происхождении Иисуса, однако это не остановило дьявола в попытке ввести в искушение Сына Божьего; Сатана упрямо твердил одно и то же, как будто был не способен найти другие, более убедительные доводы. Таким образом, перед нами Противник, который вполне мог сойти за круглого идиота.

В-третьих, ученики Иисуса видели подтверждение божественности Учителя в творимых им чудесах. Похоже, что и дьявол не сомневался в этом, но, тем не менее, Иисус отказался проделать что-нибудь диковинное хотя бы для того, чтобы избавиться от назойливых предложений искусителя. Его отказ кажется еще более немотивированным, если вспомнить, что при других обстоятельствах Иисус, не колеблясь, пользовался своей чудодейственной силой в борьбе против того же Сатаны.

Итак, мы чуть было не согласились с тем, что весь рассказ о тройном искушении в пустыне, показавшийся нам весьма запутанным, придуман только для того, чтобы представить Сатану злейшим врагом Бога.

Впрочем, современные ученые не верят в этот рассказ. «Диалог между Иисусом и дьяволом отражает дискуссию последователей раввинского учения», — полагает Бультман (Rudolf Bultmann). «Подобный спор по трем пунктам, где ответом на каждый вопрос служит цитата из Священного писания, встречается во многих раввинских текстах. В одном из них, например, раввин вступил в диалог с князем тьмы, в другом, — продолжает Бультман, — изложена еврейская легенда об Аврааме, где «дьявол, чтобы спасти Нимврода от адского пекла, потребовал его душу». И что еще нужно доказать? «Что, несмотря на свой человеческий облик, спустившийся на землю Иисус был столь долгожданным мессией?[688] Тогда как же быть с искушениями, которые никак не вписывались в задачи, которые должен был решать Спасатель?»[689] В конце концов, нам трудно судить о том, был ли рассказ о словесном поединке с Сатаной только «мифом, аналогичным легенде о схватке Мардука с Драконом», — заявляет Бультман. Другими словами, не заимствован ли этот рассказ из мифологии Месопотамии?

Таким образом, можно сделать вывод, что рассказ навеян чужеземным мифом. Более того, тема искушения не почерпнута из боговдохновенных текстов, хотя и не стоит сбрасывать со счетов влияние эссенов.

Вплоть до тридцатых годов XX века, когда были опубликованы немногочисленные статьи об еврейских рукописях Мертвого моря, предоставивших нам наиболее полные сведения об эссенах, считалось, что христианство началось с Иисуса. Затем взгляды изменились вследствие заметного сходства учения Иисуса с религией эссенов и более внимательного изучения деятельности Иоанна Крестителя (Иоанна Предтечи[690]) — общепризнанного проповедника идей эссенов. Так, благодаря крещению, восторжествовала справедливость.

Вначале Иисус — что, впрочем, до сих пор еще не доказано — исповедовал учение кумранских отшельников, обосновавшихся на берегах Мертвого моря, но затем пошел своим путем. Как нам уже известно из предыдущей главы, в вероучении эссенов материализовалось влияние мифологии Месопотамии на поздний иудаизм. К тому же часть религиозной общины эссенов обосновалась в Месопотамии, а христианская община эльсезаитов объединила последователей Иоанна Предтечи. Следует заметить, что именно из вероучения эссенов, а не из ветхозаветного иудаизма, дьявол не без помощи последователей Иисуса перекочевал в христианство. Евангелия — и не только четыре канонических писания — позаимствовали основополагающую концепцию эссенизма, согласно которой рано или поздно с дьяволом будет покончено, что приблизит конец Света или апокалипсис, после чего грядет царство небесное.

Итак, Иисус боролся с Сатаной, Вельзевулом, Азазелем независимо от того, под каким именем скрывалась нечистая сила. Иисус только и делал, что излечивал людей от одержимости «бесами», приспешниками Сатаны[691], и своим ученикам он завещал ни в коем случае не сворачивать с проторенного им пути: «Наступит день, когда многие скажут: «Учитель, разве твои слова не оказались пророческими и разве не от твоего имени мы изгоняли демонов...?»[692] Во всех Евангелиях приводится такое огромное число примеров излечения от одержимости бесами, что невольно напрашивается вопрос: неужели в Палестине жило столько блаженных? «Когда наступил вечер, ему привели толпу одержимых нечистой силой; и он изгнал демонов словом...»[693]

В Евангелиях болезнь обостряется и принимает острую форму. Так, вселившийся в Кафанаума[694] бес, завидев издали Иисуса, принимается вопить истошным криком, услышав заклинания, и, прежде чем покинуть тело несчастного, валит его на землю. То же происходило и с сыном Чезаре де Филиппа, с детства одержимого нечистым духом, который заставлял его с пеной у рта кататься в конвульсиях по земле[695]. В Евангелии от Марка этот рассказ выглядит еще более впечатляющим: одержимый Кафарнаум бродил по кладбищам, где его не раз пытались поймать. Несчастный страдал синдромом членовредительства, ибо бил себя камнем[696]. Завидев Иисуса, он бросился к нему навстречу и упал перед ним на колени с криком: «Что тебе от меня нужно, Сын всемогущего Бога?» Евангелие от Марка толкует эти слова как тревогу вселившегося в человека дьявола, что совсем не было типично для Сатаны. Так впервые упоминается клинический случай истерии, открытый в конце XIX века Клерамбо и Шарко, после того как на протяжении долгих веков десятки тысяч людей, девяносто процентов которых составляли женщины, были сожжены на костре за колдовство.

Кроме того, дьявол впервые отождествлялся с болезнью, именуемой в Евангелиях «нечистым духом». Так, в «одном городе[697], обращаясь к Иисусу с мольбой об исцелении, прокаженный произнес: «Учитель, если бы ты только захотел, ты очистил бы меня от скверны». Похожий случай произошел со слепым Бартимеем, излечившимся верой[698]. Примерно так же люди выздоравливали от многих других болезней, таких как паралич и суставной ревматизм. «Ты искупил свои грехи», — произносил Иисус, и паралитик как ни в чем не бывало вставал с постели[699]. Подобное случилось с разбитой ревматизмом Галилеей, чья спина давно не разгибалась. «В нее вселился нечистый дух, и она мучилась целых восемнадцать лет», — говорится в Евангелии от Луки[700]. И во всем плохом виделся демон; например, человека поразила немота, а люди говорили, что в него вселился немой бес[701]. И постепенно вина за болезни и всякого рода уродства стала возлагаться на бесов, и так продолжалось вплоть до конца XX века. Как мы видим, человечество в конце концов вернулось к религиозным суевериям Месопотамии, где каждой болезни соответствовал определенный демон.

Впрочем, влияние древних верований Месопотамии прослеживается в словах, приписываемых Матфею, когда он обратился к Иисусу: «Когда нечистый дух покидает человека, он бродит в пустыне в поисках какого-нибудь другого пристанища, но так и не находит его». Затем он говорит себе: «Я вернусь в жилище, которое оставил». По возвращении он нашел, что в доме, где убрано и подметен пол, никого нет. Он призвал себе на подмогу семь других духов, еще более злых, чем сам, с которыми и обосновался в доме. В результате человек стал еще более одержимым, чем прежде»[702].

Действия дьявола приобретают немотивированный и случайный характер. Так, он вселился в девочку, финикийку из Сирии[703], по причине, на первый взгляд, не более веской, чем та, которая побудила его терзать сына Чезаре де Филиппа, или же кладбищенского сумасшедшего. Если действия Сатаны в Ветхом завете еще можно как-то объяснить, то в Новом завете его поведение напоминает поступки демонов Австралии и Океании: он делает первое, что ему на ум взбредет, — а это было явным признаком духовного упадка общества, порожденного апокалипсическими ожиданиями в I веке в Палестине: общество усмотрело угрозу в действиях дьявола, оказавшимися такими же непредсказуемыми, как поведение сорвавшегося с цепи бешеного пса.

И еще одно новшество в Новом завете: демонические сказки. Когда Иисус изгонял дьявола из кладбищенского сумасшедшего, он освободил целое сонмище демонов. Они обратились к Иисусу с просьбой разрешить им вселиться в стадо из двух тысяч свиней, мирно пасущееся на вершине холма. Случай весьма странный, ибо евреи не занимались свиноводством. И, кроме того, символический. «Пошли нас в стадо свиней и позволь вселиться в них», — попросили демоны. Но еще более удивительным кажется то, что они получили разрешение. И несчастные животные, по-видимому, совершенно обезумев, спустились по холму и, словно лемминги[704], бросились в море, где и погибли. История неправдоподобная, ибо Иисус при своей доброте и мудрости никогда бы не допустил, чтобы подобная участь постигла божьи создания, которых к тому же на протяжении веков будут уплетать за обе щеки люди, то есть рабы Господни на земле. Следует отметить, что рассказ был наверняка чисто еврейской выдумкой[705], ибо в те времена только израильтяне считали свиней нечистыми животными.

Мы так никогда и не узнаем, что же на самом деле ответил Иисус, ибо его слова были записаны раннехристианскими книжниками, и уж они-то постарались вложить в них именно тот смысл, который хотели. Однако удивительным кажется еще и тот факт, что, отправившись незадолго до своего ареста в оливковую рощу, Иисус уже больше не ссылается на «нечистых духов» и прочее наследие религии Месопотамии, чтобы впервые отозваться о дьяволе в духе Ветхого завета:

Прошло уже четыре века после рождения Сына Божьего, но никто так и не смог бы возвестить всему миру, что знал, кем был дьявол и в чем состояла его миссия на земле, хотя ни у кого не возникало и тени сомнения, что он действительно существовал. Философы сказали бы, что бытие определило сознание. Многие авторитетные теологи высказывались по этому вопросу, но так и не пришли к единому мнению. Короче говоря, никому так и не удалось разработать стройную концепцию дьявола.

Стремясь как-то восполнить этот пробел, духовенство постаралось объединить свои усилия. Однако на первом соборе, состоявшемся в Никее, епископы лишь косвенно затронули тему нечистой силы. Несмотря на то, что ни один из святых отцов не предложил какой-либо более-менее подходящей концепции дьявола, они сошлись в одном: всем хорошо известно, кем Сатана не мог быть. Императору Константину, по чьей инициативе состоялся собор, только хотелось внести некоторую ясность в расхожие теории и, главное, предотвратить разброд в христианском мире, главой которого он был только что провозглашен. Ибо перед едва вышедшей из младенческого возраста религией возникла угроза превратиться в пеструю мозаику самых разнообразных сект и течений. Вот почему Никейский собор прежде всего обсудил ряд вопросов, касавшихся инакомыслия, и посчитал необходимым осудить арианство[773]. Новая религиозная доктрина была чревата для христианства самыми пагубными последствиями, ибо проповедовала весьма взрывоопасную концепцию дьявола. После закрытия обсуждения вопроса о единосущности Отца и Сына участникам собора было предложено подписать протокол в следующей формулировке: «порожден, но не сотворен». Священник Арий вместе с двумя епископами отказались поставить свои подписи. Их тут же отлучили от церкви и даже не пригласили на заключительный торжественный пир, устроенный Константином. Еще совсем недавно созданная церковь решила, что дьявол не был креатурой Иисуса, что само по себе явилось определенным достижением.

Однако духовенству пришлось приложить немало усилий, чтобы хоть как-то замедлить распространение всякого рода домыслов о нечистой силе, продолжавших волновать воображение верующих. В народе ходило такое множество самых невероятных слухов, что два столетия спустя духовенству все же пришлось перейти к более решительным действиям. Так, в конце IV века некий епископ Присциллиан, «человек благородного происхождения, поначалу не связанный с религией[774]», но затем принявший духовный сан, стал призывать верующих в Испании к суровому аскетизму, что пришлось не по нраву местным епископам. По их мнению, Присциллиан слишком увлекся теорией и своими проповедями запугивал прихожан, рисуя жуткие картины все более распространяющейся и всепроникающей власти Сатаны. Следует отметить, что идеи Присциллиана походили на другую ересь восточного толка — энкратизм, в соответствии с которой все человечество погрязло в грехе. Энкратиты проповедовали безбрачие, воздержание от мяса и вина. И Присциллиана объявили их последователем. После собора, состоявшегося в Бордо в 384 году, Присциллиан и примкнувшая к его движению богатая прихожанка, а также четверо его последователей были заживо сожжены на костре (а не обезглавлены, как утверждают некоторые исследователи) по обвинению в черной магии. Присциллиана осудили на столь страшную казнь по наущению епископов Мерида Хидатуса и Оссонуба Итакуса, донесших на него императору Максиму Великому[775]. Хотя было известно, что Присциллиан занимался астрологией, но кто, скажите, в те далекие времена не увлекался ею! Однако церковь уже вынашивала черные замыслы и усматривала Зло во всем, что не соответствовало взглядам священников. Смертные приговоры, вынесенные предполагаемым еретикам, предваряли бесчинства церкви в эпоху охоты на ведьм, которая велась не только на протяжении всего средневековья, но и в последующие столетия вплоть до отмены святой инквизиции.

Однако присциллианизм как религиозное движение исчез бы вместе со своим основателем, если бы не сама церковь[776]. Вначале преданные Присциллиану верующие после казни признали в нем святого и мученика, достойного самого истового почитания, и исповедовали псевдоучение (хотя будущий святой никогда не был проповедником) в Испании вплоть до V века[777].

Епископы собирались опровергнуть присциллианизм на Толедском соборе в 400 году, то есть пятнадцать лет спустя после казни священника. Однако, как оказалось, к тому времени уже отпала всякая необходимость что-либо опровергать; обвинительное заключение основывалось на одной ошибке, закравшейся при переводе. Присциллиан перевел греческое слово agenitos как innascibilis, и получилось «кто не мог быть рожден» вместо «кто не был рожден»[778]. И не одно поколение его последователей закончило свои дни на костре! Присциллианизм пустил глубокие корни. Как нам известно от Иоанна Крестителя и святой Терезы де Авилы, в Испании, в частности в том городе, где Присциллиан был епископом, создались весьма благоприятные условия для распространения мистических идей и аскетической морали. И на втором поместном соборе в городе Браге в 563 году святые отцы решили навсегда покончить с ересью, чьим появлением христиане были обязаны двум епископам-раскольникам. Собор принял восьмой канон в следующей формулировке: «Всякий, кто верит в учение Присциллиана, согласно которому демон принес на Землю нечто такое, что ему оказалось под силу сотворить: гром и молнии, ливни и засуху, — тот будет предан анафеме».

Ничего подобного не проповедовал в своем учении Присциллиан. Не вызывает сомнения и тот факт, что перед духовенством стояла задача преуменьшить значение дьявола, все больше и больше вселявшего страх в сердца верующих. И свидетельством тому стало опровержение, содержавшееся в двенадцатом каноне: «Всякий, кто считает, что формирование человеческого тела, равно как и зачатие в женском чреве, происходит не без участия дьявола, и потому не верит в Воскрешение плоти, тем самым признавая учение Мани и Присциллиана, тот будет предан анафеме». Обвинение было также беспочвенным: ничего подобного ни Мани ни Присциллиан не проповедовали.

Так была открыта «охота на ведьм», растянувшаяся на целые столетия. До той поры ни один теолог так и не сумел объяснить, по какой причине ангел Люцифер оказался причисленным к нечистой силе, однако это не мешало церковникам, борясь с ересью, принимать одни законы за другими. На Константинопольском соборе, созванном в 543 году для опровержения учения Оригена[779], епископы ввели новое уточнение в демонологию. Так, одобренный ими шестой канон гласил: «Все, кто говорит, что «есть два разновидности демонов: одни охотятся за душами людей, а другие отнимают у них разум; что есть только один дух, игравший основополагающую роль и потому воплотившийся в Иисусе, который стал повелителем всех разумных существ и сотворил все, что есть на Небе и на Земле, а также между Небом и Землей; что Божья воля правит миром, но вместе с тем существуют такие предвечные понятия, как наводнения и засуха, жара и холод...», — тот будет предан анафеме»[780]. Короче говоря, по утверждению церковников, существовала лишь одна-единственная разновидность демонов, и вовсе не Иисус был создателем всего сущего.

Мало что изменилось и семь веков спустя; на двенадцатом Латранском экуменическом (вселенском) соборе в 1215 году епископы приняли первый канон: «Дьявол, равно как и демоны, созданы Богом; на момент сотворения они еще не были нечистой силой; они стали грешниками по собственной вине; и с той поры они только и делают, что искушают людей»[781]. И ни слова о том, в чем таком дьявол и демоны провинились перед Богом. В каноне также не упоминалось, как следовало понимать те многочисленные страницы Ветхого завета, где говорилось о том, что Бог находился не в столь уж плохих отношениях со злыми духами и с самим дьяволом. И все же это было первое официальное заявление церкви по поводу дьявола.

Однако одобренный духовенством канон не положил конец брожению умов, порожденному страхом перед вездесущим дьяволом. Ибо дьявольскими проделками объявлялись не только неизвестные болезни и, разумеется, «одержимость», но и естественные науки. Когда изобретатель механических часов Герберт д’Орийяк занял папский престол под именем Сильвестра II[782], ходили слухи о том, что он заключил союз с самим лукавым. Подумать только, он изобрел часы! Впрочем, инквизиция, вплоть до своего последнего часа, всегда проявляла нетерпимость к наукам. Люди часто забывают о том, что, помимо Галилея, церковь преследовала Декарта[783] и Бюффона[784].

Пока теологи вели бесконечную и бесплодную полемику о том, возможно ли, например, искупление нечистой силы, западный мир все больше и больше погружался в темное и вонючее болото — истинное царство дьявола: наступили времена настоящего сатанинского шабаша, когда вера в существование нечистой силы, как ни парадоксально насаждаемая и поддерживаемая именно теми, кто был призван искоренять это вселенское зло, приняла поистине патологическую форму и вызывала у населения почти животный страх. Волна неслыханных по своей жестокости кровавых преступлений, совершавшихся от Божьего имени и с благословения самого папы, захлестнула Европу. И этот разгул темных сил продолжался вплоть до отмены инквизиции. Пятнадцать веков воинствующего мракобесия, поощрения преступных доносов религиозных фанатиков или жадных до наживы негодяев! Пятнадцать отравленных ненавистью окаянных веков бесчестия!

Церковники усматривали дьявола во всем и везде. Его скульптурные изображения можно было встретить на церковном портале и на цоколе кафедры собора. Как и прежде, он представал в обличье козлоногого Пана с головой похотливого мужчины, который давал волю рукам при виде первой встречной юбки. И в этом, очевидно, нашла отражение сексуальная одержимость, характерная для той эпохи, раздираемой противоречиями гностического мистицизма и погрязшей в безудержном разврате. Дьявол, несомненно, распространял вокруг себя вонь серы, а его хвост, так же как и копыта, были раздвоены (что наверняка свидетельствовало о том, что он должен неминуемо сгореть в огне). Видный государственный и церковный деятель VII века Исидор Севильский[785], весьма просвещенный и образованный для своего времени человек, которого некоторые исследователи считают «отцом средневековья», — весьма сомнительное, даже если и вполне справедливое звание, — также верил в существование бесчисленного племени состоявших из весьма тонкой воздушной материи демонов — инкубов[786]. Исидор Севильский обвинил дуцианов из Богемии в том, что они частенько предавались сатанинским удовольствиям не только с инкубами, но и с суккубами[787].

Следует отметить, что Исидор Севильский не был первым, кто заговорил об ангелах, согрешивших из-за пагубной страсти к земным утехам и прославившихся своими талантами доводить женщин до оргазма несчетное число раз. До него на эту тему высказывался епископ Гиппонский Августин[788], приобщенный к лику святых и прозванный Блаженным. В прошлом, по собственному признанию, большой ловелас, в своем труде «О граде божием» он уже упоминал об инкубах, назвав их лесными духами — сатирами и фавнами. По старой эллинистической традиции Августин превратил бога Пана вместе с его дриадами[789] в инкубов и суккубов. Некоторые священники усмотрели признаки гностицизма в том, что Августин отождествил материальный мир со Злом, однако никто не захотел вступать с ним в богословский спор. «Нет числа проделкам демонов-инкубов или дьяволиц-суккубов, и верхом безумия было бы отрицать этот факт»[790], — утверждал он. Конечно, Исидор Севильский не мог произносить вслух все, что думал. Однако и десять веков спустя не столь ограниченный в своих суждениях авторитетнейший католический богослов Фома Аквинский также заявил о том, что и ему известны сексуальные козни демонов.

Всякий раз, когда перед людьми встает проблема великого запрета, среди них непременно находятся такие, кто утверждает, что нарушил этот запрет. Так и в те далекие времена встречались впечатлительные натуры, способные убедить самих себя в том, что им довелось вступать в половую связь с похотливыми демонами. Так, например, славившаяся на протяжении тридцати лет своим благочестием настоятельница монастыря в Кордове Магдалина де ла Круа на исповеди обмолвилась (однако в действительности признание было у нее вырвано под пыткой), что «с двенадцатилетнего возраста совокуплялась с инкубами по имени Бальбан и Патонио и даже с одним особенно бесстыжим демоном, являвшимся к ней в обличье мужчины с козлиными копытами и ликом фавна»[791]. Следует отметить, что преподобная монахиня была из молодых да ранних, хотя и не совсем в своем уме. И откуда ей были известны имена ее сверхъестественных любовников Бальбана и Патонио?

По всей Европе ходили самые нелепые слухи, а рассказов о девицах, изнасилованных весьма прыткими инкубами, было не счесть. Вошло в легенды описание внешнего вида нечистой силы. По свидетельству одних женщин, у инкубов не было спины, другие же утверждали, что от них рождались уроды и чудовища. Однако нет правил без исключений: например, некоторые люди доказывали с пеной у рта, что «Каин, Александр Великий, Платон, фея Мелюзина, Лютер и вся нация гунов»[792] были отродьем суккубов или инкубов. И подобным нелепым сказкам на протяжении долгих веков верили папы, кардиналы, теологи, монахи, простолюдины и крестьяне. В середине XVIII века Даниэль Дефо, «отец» незабвенного Робинзона Крузо, в своей работе «История дьявола», под которой он так и не отважился поставить свою подпись, привел легенду о том, как Кромвель заключил соглашение с дьяволом, по которому получал титул Протектора, однако нечистая сила отказала в королевской короне, что привело Кромвеля в неописуемый гнев, «и он скончался от гангрены селезенки»[793].

И в европейских городах, не имевших в то время канализации, к реальному смраду от нечистот и разлагавшихся отходов добавилась воображаемая мерзкая вонь серы. К несчастью, подобный вздор мог привести на костер любого человека, вставшего кому-нибудь поперек дороги, как и многих слегка помешанных или совсем лишенных рассудка женщин.

Самой известной и загадочной жертвой инквизиции, свирепствовавшей до той поры, пока Французская революция не отрубила щупальцы у гигантского спрута, опутавшего все сферы жизни западного общества, была Жанна д’Арк. Ибо епископ города Бове, верховный судья «священного» трибунала Пьер Кошон обвинил Жанну д’Арк в ереси и колдовстве:

«Жанна, объявившая себя Девой, повинна во многих преступлениях против веры: лжи, колдовстве, хвастовстве, призывах народа к мятежу и насилию, связях с демоном, идолопоклонничестве, возведении хулы на Иисуса Христа, раскольничестве, безрассудстве, отступничестве и ереси».

«Взывающая к дьяволам» — вот под каким лживым обвинением продавшийся англичанам и бывший на службе у церкви трибунал приговорил Жанну к костру, так же как раньше другой трибунал вынес приговор Присциллиану. «Что ты сделала со своим мандрагором?» — вопрошал один из судей. Мандрагором назывался считавшийся сатанинским корень, якобы выраставший под виселицей, после того как у висельника происходило семяизвержение. У Девственницы не было и не могло быть такого корня. Она даже не знала, что это такое. Однако один из «дознавателей» на службе у продавшегося трибунала уверял, что Жанна носила «между грудей мандрагор»[794].

Предъявленное Жанне обвинение может быть приравнено к характерному знамению нашей эпохи: отождествлению с дьяволом всего, что выходит за рамки обычного и общепринятого. Все, что не вписывается в общие правила, объявляется дьявольщиной. Раз Жанна не соответствовала нормам своего времени, значит, была ведьмой. Здесь мы сталкиваемся с аватаром греческого «фоноса» (phonos), согласно которому все, что встречается в природе «в избытке»: слишком большая красота, доброта, ум, храбрость, невинность, — приписывается к дьявольщине. В силу своей обывательской натуры человек не может простить соседу, что у того, например, есть корова, свинья, яблоня или более способный, красивый и рослый ребенок, чем его дети, и он обвиняет соседа в заключении пакта с дьяволом. Вот, пожалуй, в чем состоит самая неприглядная сторона демократии: она не приемлет права человека обладать чем-то лучшим по сравнению с другими людьми. Иными словами, у дьявола была самая что ни на есть плебейская натура и происхождение. В нем воплотилась извечная зависть темного крестьянина, неспособного смириться с мыслью о том, что у соседа в котелке варится больше мяса, чем у него самого. И стоит ли удивляться тому, что в народной среде испокон веков широко распространены всяческие суеверия?

Однако мракобесие пустило глубокие корни и в политике: чтобы заполучить деньги тамплиеров, Филипп IV Красивый обвинил в колдовстве главу ордена храмовников Жака де Моле, который был казнен 18 марта 1314 года после семилетнего судебного разбирательства. Мы не ошибемся, если скажем, что тамплиеры никогда не вынашивали сатанинских замыслов, однако обвинение против них все же было состряпано, и с 1318 по 1326 годы из-под пера папы Иоанна XXII вышли три грамоты, клеймившие «сатанизм» и оправдывавшие судебные процессы. Следует отметить, что на этого папу явно не снизошел Святой дух: в народе его прозвали «Авиньонским банкиром». Недобросовестно относившийся к выполнению своих священных обязанностей, жалкий трус, дрожавший от страха перед королевским престолом с тех пор, как по приказу Филиппа Красивого был похищен его предшественник Бонифаций VIII в Ананьи в 1302 году, папа приговорил к смерти бедных монахов, проповедовавших, что Иисус и его апостолы были бедняками и что алчность противоречит учению Христа. Мы подошли к той поистине удивительной странице в истории христианства, когда глава христианского мира, вместе со служителями церкви, превратился в самого заклятого врага учения Иисуса.

Грамоты папы (буллы) Иоанна XXII были не чем иным, как своеобразной взяткой Филиппу Красивому за то, чтобы он не чинил препятствий коррупции при Авиньонском дворе, названном поэтом Петраркой «западным Вавилоном». «Войдя в комнаты, занимаемые духовными лицами, я увидел менял и прелатов, взвешивавших и подсчитывавших золото, грудами лежавшее перед ними», — писал канцлер Альваро Прелайо, несмотря на то, что всегда выступал на стороне папской церкви[795]. Прелайо только подтвердил слова одного французского священника, однажды разоткровенничавшегося перед Петраркой: «Наши два Климента нанесли церкви такой урон, какой не смогли бы исправить и семеро ваших Григориев вместе взятых»[796]. Оба Климента были пятым и шестым по счету папами, первый из них оказался предшественником пресловутого Иоанна XXII, приложившего немало усилий, чтобы перевести папский двор в Авиньон.

Дьявол был необходим королям, чтобы держать в страхе врагов и оправдывать лихоимство, а папские буллы служили прикрытием творимого повсюду беззакония. Правители использовали дьявола в качестве дымовой завесы, чтобы скрыть тайные замыслы или гнусные намерения. Если бы короли и папы той эпохи хотя бы немного верили в дьявола, то пришли бы в ужас от низости своих деяний. На потребу черни Сатана превратился в пугало, и весь горький парадокс заключался в том, что с помощью этой вымышленной фигуры — Князя тьмы, был завоеван и покорен весь мир. Так же, как в Иране или в Месопотамии, религия оказалась орудием в руках политиканов. Следует ли напоминать, что папство было не чем иным, как преходящей властью?

Сильным мира сего было легче обделывать свои темные дела, когда народ пребывал в невежестве и погряз в суевериях и иррационализме. С самого начала всячески поощрялась пророческая деятельность духовенства, находившегося на службе у власть предержащих, а истинные пророки подвергались гонениям. Политизация веры проявилась в туманном заявлении Реймсского епископа Ремигия, которого мы называем «нашим» святым Реми, ибо он способствовал распространению христианства среди франков, став основателем Теруанского, Арасского и Лаонского епископств, обратив в христианство и короновав Хлодвига в 496 году:

«Сын мой, знайте, что такова была воля Божья, чтобы королевство Франции защищало римскую церковь — единственную церковь Христа. Наступит день, когда это королевство станет самым могущественным из всех других государств. Границы протянутся до рубежей Римской империи, и все покорятся его власти; господство будет длится до скончания времен»[797].

В этих довольно опрометчивых и претенциозных словах сквозит явное желание разбудить честолюбие Хлодвига и поставить церковь выше королевской власти. Увы, а может быть, к лучшему, что мы так и не покорили все государства, и в 1993 году население Франции составляло всего лишь 1,2 % населения мира. К когорте более или менее зарвавшихся церковников присоединились и другие прелаты. Так, два с половиной столетия спустя архиепископ Рабан Мор[798] превзошел в своих высказываниях самого Св. Ремигия:

«К концу времен (по-видимому, эта тема особенно волновала людей и вызывала у них священный ужас) потомок королей франков будет властвовать над всеми королевствами, ранее входившими в состав Римской империи. Этот король станет последним и самым великим повелителем на земле. По окончании славного правления он направится в Иерусалим и оставит корону и скипетр у подножия горы Елеонской в Гефсиманском саду. Вот так закончится история Святой Римской империи и христианства»[799].

Видали? Немало воды утекло с той поры, как распалась Святая Римская империя, а конец времен так и не наступил. Однако не это было главным; ведь сказать можно все что угодно, и досужие сплетники еще бы долго судачили, если бы французские революционеры не свернули шею этим болтунам, а заодно и тысячам других ни в чем не повинных людей. В мрачную эпоху средневековья было немало законников, которые, стараясь не отстать ни на шаг от мифотворцев всех мастей, вносили свою лепту в составление бесконечного списка демонов с указанием их проделок и связанных с ними преступлений. Не вызывает сомнения, что все эти преступления были такими же вымышленными, как и сами демоны.

Так, доминиканец по имени Николас Эймерик, подвизавшийся в XIV веке в роли главного каталонского и арагонского инквизитора, власть которого распространялась также и на Валенсию и Майорку, написал мерзкий труд под названием «Руководство для инквизиторов» (Directorium Inquisitorum). Надо сказать, что предшественник пользовавшегося мрачной известностью Торквемады[800] Эймерик также вошел в историю, как самое страшное чудовище из всех, которых породила эта поистине дьявольская машина, какой была инквизиция: его жестокость внушала в народе такой страх, что церковь была вынуждена отказаться от его услуг. В первой части своего «руководства» Эймерих описывает три разновидности культа дьявола: поклонение, состоявшее в восхвалении дьявола и самобичевании в его честь, смешение имен демонов с именами блаженных, «использование круга или некромантии, любовных напитков, колдовских колб и волшебных колец». И вот все те же кольца оказались темой французских судебных новостей в начале девяностых годов нашего столетия[801].

Самое печальное заключалось в том, что в те далекие времена подобный вздор считался противоправным действием, нарушавшим закон, и стоило только донести куда следует о том, что кто-то восхвалял дьявола или же не совсем обычно себя вел, как того человека тут же хватали и волокли на костер. Ибо на страже закона стояла инквизиция, действовавшая с IV века, хотя официально была учреждена в 1184 году буллой папы Луция III при поддержке императора Фридриха I Барбароссы[802]. Так, светская власть, оказавшаяся на службе у инквизиции, обрушилась всей своей мощью на еретиков и раскольников, и с той поры регулярно отправляла в ссылки, конфисковывала собственность, разрушала жилища, предавала анафеме, лишала гражданских прав и, конечно, при «отягчающих» вину обстоятельствах, приговаривала к смертной казни с благословения папы Иннокентия III. Однако конфискация имущества у одних приносила огромные барыши другим.

В самом деле, с 1054 года формально отделенный от Восточной церкви католический Рим стремился стать полноправным наследником языческого Рима, творца и блюстителя имевших мировое значение законов. А для этого он должен был обладать политической и финансовой властью.

Причины последовательного ужесточения властей, приведшего к учреждению инквизиции как института власти и введению смертной казни, очевидны: во всей Европе в результате союза короны и церкви, основанного на божественном праве и религиозном посвящении, враг одних стал ipso facto противником других. Если любое раскольничество и всякая ересь представляли угрозу для церковной власти, они в то же время расшатывали троны христианских царей и королей. Так, с X по XII век процессы над «колдунами» устраивались не только по инициативе церковников, но большей частью инспирировались власть предержащими, опережавшими действия духовенства. Принимая решения, светская власть легко манипулировала законами, тем более что такое чувство, как милосердие, и вовсе было ей чуждо. Следует подчеркнуть, что введение смертной казни в качестве меры наказания для раскольников, еретиков, «колдунов» и «ведьм» противоречило мнению святого Иоанна Хризостома[803], который заявил, что «предать еретика смерти означало бы совершить на земле ничем не искупимое преступление»[804].

Однако к мнению Златоуста (Хризостома) никто так и не прислушался. На горизонте уже забрезжила новая опасность, внушавшая правителям и церковникам такой же страх, какой дотоле они сами сеяли в народе. И единственным средством, способным, по их мнению, защитить их, была инквизиция. А угрозой для них стало учение катаров.

Катары[805], в самом деле объявившие себя «чистыми» христианами, казалось, возрождали для католического духовенства уже подзабытый ими былой кошмар под названием «гностицизм», с которым церковь неустанно боролась на протяжении первых пяти веков своего существования. В самом деле, катары считали Сатану предвечным началом, создателем всего материального в этом мире (что, впрочем, проповедовал сам Иисус). Согласно их учению, дьяволу было подвластно все преходящее, от желаний до смерти, а земля представлялась катарам настоящим чистилищем, где человек был обречен искупать свои грехи до тех пор, пока не обретет право на царство небесное. Однако его не примут на небеса, если при жизни он не станет «новым Адамом», каким был Иисус. Если человек не достигнет подобного совершенства, ему придется снова перевоплотиться и пройти еще один жизненный цикл. Катары провозгласили себя посланцами Иисуса, носителями добра и духовного начала.

Служители церкви имели серьезную причину для беспокойства: катары отрицали такой основополагающий догмат христианской религии, как Воскресение. Они не признавали также таинства крещения, трактовавшегося церковниками как приобщение к Христу путем искупления первородного греха. Катары совершали так называемый обряд «утешения» или consolamentum, бывшее своего рода крещением огнем. Но, что еще хуже, основанная катарами параллельная церковь, — ибо их духовную элиту составляли так называемые «совершенные», — отличалась большой организованностью и имела огромное влияние на простых верующих, преклонявших колени перед священниками, когда они обращались к ним с просьбой помолиться за них. В самом деле, только «совершенные», на которых снизошел Святой дух и потому посвященные в таинство общения с небом, могли напрямую обращаться к Богу и взывать к его милости.

Другими словами, катары представляли собой опасность для папской власти. Если поначалу они выступали только с теологической полемикой, то впоследствии стали вмешиваться в политику, что угрожало финансовым интересам официальной иерархии.

Не ограничившись отказом от обряда крещения, катары отвергли также таинство причащения: они лишь символически раздавали освященный хлеб, но не верили в то, что, вкушая хлеб, поклонялись Телу и Крови Христовой. И, наконец, последнее, что больше всего вызывало гнев священников: во время церемонии отречения, весьма отдаленно напоминавшей католическую конфирмацию, посвящаемый должен был отречься не только от Сатаны и его сотоварищей (то есть армии демонов), но и от «церкви, проституциирующей своими преследованиями»[806]. Названная едва ли не продажной девкой, церковь должна была принять вызов. Однако, прежде чем взять реванш, ей пришлось еще некоторое время закрывать глаза на деятельность секты, ибо не все верующие христиане прониклись сознанием того, что «совершенные» не были людьми доброй воли.

Откуда пришло учение катаров? Можно с полной уверенностью утверждать, что катары позаимствовали основополагающие положения своей религии у богомилов[807] из Тракии (Болгария). Вот почему катаров прозвали «булгарами», намекая на распространенный среди них гомосексуализм, ибо, по слухам, у этих людей была распространена противная природе склонность. Начало движению катаров было положено попом по имени Богомил, проповедовавшим свое учение во второй половине X века в Боснии и других районах Балкан. Он понял, что ни вероучение, ни католические институты не отвечали чаяниям широких народных масс и не соответствовали их духовным потребностям. А в чем же они состояли? Вопрос древний как мир и весьма непростой для ответа, ибо испокон веков многие прикрывали свои личные интересы ссылкой на волеизъявление народа. По-видимому, Богомил также не был лишен честолюбия, но и византийская церковь, прославившаяся пышностью церемоний, вызывала раздражение у болгар.

Однако главную роль в распространении учения богомилов[808] сыграла ненависть болгар к византийцам, чей император Василий II[809], прозванный «душителем болгар», с неслыханной жестокостью поставил на колени в 1018 году первое в истории болгарское государство. Движение богомилов стало, по существу, политическим выступлением, поскольку Византия воплощала в их глазах преходящую политическую, а также духовную власть. Появление учения богомилов совпало по времени с падением болгарского царства. Так, дьяволу выпало лишний раз сыграть политическую роль, поскольку, став врагами Византий, богомилы тут же переходили в разряд врагов папы, а значит, и Бога!

Пока солдаты гностицизма сражались в отдаленных провинциях, западная церковь особенно не тревожилась: господству духовенства ничто, по существу, не угрожало. И только византийские церковники перешли в наступление. Их действия были вполне предсказуемы: богомилов осудили, объявив пособниками Сатаны:

«Они бродят по всему Византийскому государству и средь бела дня выступают перед христианами с обманными проповедями, стремясь отлучить от Бога и вручить души обманутых своему родному отцу, дьяволу», — писал в XI веке в Константинополе во времена наибольшего распространения влияния богомилов монах Евтихий Акмонский, придумавший для богомилов презрительное прозвище «fundagiagites», то есть «нищие с сумой»[810], иначе говоря, попрошайки. И еще: «Fundagiagites — настоящие нечестивцы и находятся в тайном услужении у дьявола». Монах Евтихий призывал верующих всячески разоблачать и искоренять «мерзкую заразу ереси, распространявшую клевету и вероотступничество». Ему вторил другой византийский священник, Косма[811]: «На первый взгляд, еретиков можно принять за невинных овечек: они ведут себя тише воды и ниже травы, прикидываясь скромными и безобидными. У них бледные лица людей, якобы соблюдающих посты. Они скупы на слова и никогда не повышают голоса, не проявляют повышенного любопытства и стараются держаться в тени... Однако за их обманчивой внешностью скрывается волчья хватка и свирепое звериное нутро»[812]. Однако Косма ни слова не сказал о том, как отличить соблюдавшего посты истинного праведника от прикидывавшегося святошей лицемерного еретика.

Тем временем во всех провинциях Византийской империи росло число последователей богомилов, и император Алексей I Комнин решил положить этому конец; в 1111 году он пригласил к себе на пир главу движения монаха Василия, «первого сатрапа Сатаны». Зал, где проходило застолье, был разделен надвое занавесом. И за императорским столом Василий, отличавшийся непомерной болтливостью, не смог удержаться от проповеди своих идей. Стоило обеду закончиться, как тут же поднялся занавес, за которым восседал «весь церковный синод, военачальники и сенат в полном составе»[813]. И тут же на месте Василий был осужден за ересь и приговорен к сожжению на костре. Так, власть предержащим понадобилось зажечь по всей Европе костры якобы для искоренения ереси.

Церковники еще не успели окончательно разобраться с богомилами в Византии, как их движение перекинулось на другие балканские области — Хорватию, Далмацию, Боснию и распространилось в Восточной Европе до самого Киевского княжества. И победоносному шествию Сатаны, в который уже раз способствовали святые отцы. В самом деле, пока в этих краях богослужение велось на славянском языке, введенном Кириллом и Мефодием, то есть до XI века, здесь царило относительное затишье. Однако стоило в 923— 926 гг. папе Иоанну X попытаться претворить в жизнь заветную мечту католической церкви: перевести богослужение на латинский и греческий языки, — как тут же начались народные волнения. Однако для поддержания своего пошатнувшегося авторитета церковь была вынуждена принять на поместном соборе в Сплите, состоявшемся в 1061 году в Хорватии, не только решение о том, чтобы служба велась отныне исключительно на латинском и греческом языках, но и запретить славянам занимать церковные должности. Тут же были закрыты приходы священников славянского происхождения, что способствовало росту недовольства среди восточноевропейских народов.

Так было раздуто пламя костров инквизиции, и факелы ереси богомилов вспыхнули с новой силой. Другими словами, чем активнее священники боролись с дьяволом, тем больше сторонников он вербовал.

Между тем богомилы проникли во Францию, где их прозвали альбигойцами, по названию одного из центров их движения — городу Альби[814]. Движение богомилов приобрело интернациональный характер. В 1167 году богомилы сделали попытку созвать свой так называемый «собор» в Сен-Феликс-де-Караман под Тулузой, пригласив из Константинополя «папу» Никиту. На собор прибыли в сопровождении советников «епископ» альбигойцев Робер Сперноне, ломбардийский «епископ» Марко, альбигойский «епископ» Сискар Целарери, «епископ» из Каркассона Геральд Мерцериль, а также «епископ» из Араренса Раймонд де Казали[815].

Отделившейся в 1054 году от своей восточной ветви Римской католической церкви угрожала реальная опасность. Ибо созванный «собор» усиливал влияние богомилов в Драговисте, Мелникве, Далмации, Боснии, Герцеговине, Ломбардии, откуда их власть распространялась на Францию. Другими словами, катары действовали по схеме, отличной от той, которая разделяла мир на две церкви — Римскую и Восточную (вернее, восточные). Смешав все карты, богомилы внесли сумятицу в политические и финансовые дела Римской церкви и грозили подорвать ее авторитет[816]. С течением времени опасность возрастала и становилась все более реальной. Тень «дьявола» легла уже на земли, издавна находившиеся в сфере влияния папы. И тогда считавшая себя наследницей Великого Рима церковь перешла в наступление.

В период между 1012 и 1020 годом, когда альбигойцы уже объявились в Лимузене, епископы решили заручиться поддержкой светской власти в борьбе против еретиков. Однако успеха не имели: альбигойцам не только оказывал покровительство герцог Аквитанский Гийом IX, но на юге Франции их поддерживала также и местная знать. Однако хуже всего было то, что «совершенные» пользовались уважением у народа, который не верил священникам, обвинявшим богомилов в сатанизме. Столетие спустя, в 1119 году, состоявшийся в Тулузе поместный собор обратился за помощью к светской власти. Однако старания церковников оказались напрасными.

Святым отцам пришлось пойти на самые крайние меры после того, как подчиненный Риму католический епископат Прованса отказался повиноваться легатам папы Иннокентия III, обвинив их в превышении власти. Один папский посланец был даже убит. И только в 1209 году папский Рим получил наконец подтверждение в верности цистерцианцев[817], принявших участие в Крестовом походе, руководители которого отнюдь не испытывали угрызения совести: когда в 1209 году был захвачен один из укрепленных пунктов катаров — город Безье, и крестоносцы спросили папского легата Арнольда Альмарика, командовавшего северными войсками, как им отличать еретиков от правоверных католиков, тот ответил: «Бейте всех подряд, Господь узнает своих»[818]. Так, сражавшиеся с дьяволом верующие превратились в обыкновенных убийц.

Арнольд Альмарик не смог бы похвастаться таким великим чутьем на еретиков, каким обладал раскаявшийся альбигоец Роберто Лебург, ставший главным инквизитором Франции и прозванный «молотом еретиков». В самом деле, Лебург заявлял, что может распознать вероотступников даже по жестам и манере говорить[819]. О Роберто Лебурге почти никто не вспоминает, хотя в свое время он прославился звериной жестокостью и в его послужном списке был второй Монсепор[820]: на его совести оказалось сто восемьдесят сожженных заживо альбигойцев, только что получивших consolamentum от своего «архиепископа». Это произошло в Монтеме (Шампань) в 1239 году. Подобные «ратные подвиги», по-видимому, не были оценены по достоинству его руководством, ибо не ведавший пощады в войне против еретиков Лебург «дослужился» до должности садовника при монастыре, принадлежавшем доминиканскому ордену в Париже.

Вот так во Франции была развязана опустошительная, кровопролитная альбигойская война, в которой правоверный католический север выступил против охваченного ересью юга. Несмотря на Парижский договор, заключенный в 1229 году между воюющими сторонами, несмотря на зверства инквизиции и сожжение Монсегюра (где заживо сгорело около двухсот альбигойцев) в 1245 году, несмотря на собор в Нарбонне, состоявшийся в 1235 году, несмотря на буллу, подписанную папой Иннокентием IV в 1252 году (и возобновленную Александром IV) и разрешавшую применение пыток как средства получения правдивых показаний и предписывавшую отлучение от церкви любого верующего по малейшему подозрению в симпатиях к альбигойцам, пришедший из Болгарии «дьявол» оказался крепким орешком. Движению богомилов был положен конец во Франции только в XIV веке, когда последний епископ альбигойцев был заживо сожжен в Каркассоне в 1326 году. Такая же участь постигла пятью годами раньше его итальянского коллегу. Однако вместе с разгромом альбигойцев пришла в упадок и вся культура Прованса. Служители церкви победили, но слишком дорогой ценой, что, впрочем, повторилось два века спустя в Южной Америке с религиями индейцев.

Итак, лишний раз нашло подтверждение предположение о том, что дьявол был фигурой политической. Ведь в учении богомилов не было ничего такого, что нельзя было бы обсудить на соборе, призванном, как кажется, примирять враждующие стороны. Основополагающий догмат догомилов, гласящий, что дьявол есть не кто иной, как князь этого мира, подтверждается словами самого Иисуса. Названное дьявольским движение богомилов преследовало политические цели, как и война, развязанная между Византией и Болгарией. Оно приобрело более широкие масштабы после попыток канонической церкви ввести латинский и греческий языки в качестве единственных для ведения богослужений, к чему вернется в XX веке собор Ватикана II[821].

Столь счастливая для клириков развязка событий только вдохновила инквизицию на дальнейшие «подвиги» в борьбе с Сатаной, в чем она и преуспела. В самом деле, распространение доктрины богомилов лишний раз подтвердило, что любое оспаривание учения римской католической церкви представляло опасность для церковной иерархии и расшатывало тот мощный фундамент, на который она опиралась, а именно королевскую власть. Людовик VII, объявивший войну альбигойцам, вначале захватил Авиньон, Арль и Тараскон, а затем отправился в Лангедок покорять восставшие города. Он выделял субсидии инквизиторам, в ведении которых были тюрьмы (однако на поместном соборе в Тулузе в 1229 году они попытались было снять с себя лишнюю обязанность). Так в Европе на долгие века установилось едва ли не теократическое правление, когда папы и короли действовали сообща, а порой одна власть подменяла другую.

Однако рвение инквизиторов в преследовании инакомыслящих прежде всего объяснялось финансовыми интересами: когда обвиняемый признавался в том, что разделял взгляды богомилов, а позднее и в колдовстве, имущество осужденного подлежало конфискации независимо от того, приговаривался ли он к смертной казни или нет. Так, война с альбигойцами стала для инквизиции настоящей золотой жилой. Порой алчность инквизиторов принимала такие масштабы, что представляла угрозу для национальной экономики; например, в Испании конфискация собственности у подвергавшихся гонениям морисков (мавров, обращенных насильственно в христианство), иудеев, марранов, вальденсов, содомитов, базилидов, неверных супругов, карпократов, алхимиков, адамистов, богохульников, фратичелли[822], бегинов и разного рода колдунов привела к упадку экономики: ежедневно пускались по миру целые семьи, а закрытые лавки уже никогда больше не открывали свои двери, по всей видимости из-за того, что их владельцы были преданы анафеме. Подобные злоупотребления достигли такого размаха, что это не могло не обеспокоить советников Карла V, которым пришлось неоднократно ставить перед своим повелителем вопрос о том, чтобы инквизиторы получали определенное жалованье так же, как другие государственные служащие. Однако церковь вовсе не стремилась вмешиваться в дела инквизиции, приносившей благодаря захваченному имуществу осужденных «проклятых»[823] еретиков баснословные барыши. Как оказалось, на дьяволе можно было неплохо заработать, и церковь закрыла глаза на самое крупномасштабное в истории служебное злоупотребление.

В «прекрасные» времена средневековья, о которых до сих пор грезят наяву апологеты тоталитаризма и мракобесия, правосудие попиралось на каждом шагу. Когда гражданские адвокаты обвиняемых в колдовстве хотели в соответствии с римскими законами, которых никто не отменял, ознакомиться с документами обвинения, их посылали куда подальше. Теоретически, например в Испании, обвиняемому разрешалось выбирать себе защитника из числа членов суда инквизиции или особо достойных и заслуженных прихожан; на самом же деле у него такого выбора не было, ибо адвоката назначала сама инквизиция. Подследственному было запрещено ссылаться в свою защиту на свидетелей, а встречи с адвокатом проходили в присутствии инквизитора и судебного секретаря. На всех европейских процессах над еретиками и колдунами инквизиторы, назначаемые исключительно римским папой, были наделены неограниченной властью, и даже епископы не могли вступиться за обвиняемых[824]. Поскольку впервые в истории сами папы, попирая правосудие, разрешили применять пытки и ввели смертную казнь, у инквизиторов оказались развязаны руки. Наши современники, возмущенные гитлеровским и сталинским произволом, часто забывают о том, какой замечательный пример им подала святая инквизиция. Ничего нового не принесли с собой ни гестапо, ни ГПУ (НКВД—КГБ).

И неудивительно, что и сами инквизиторы всех времен и народов своей смертью, как правило, не умирают.

Пока схоласты мудрствовали, кто как умел, по поводу дьявола и демонов, Ив де Шартр уверял, что дьяволы летают намного быстрее птиц, а Хильдеберт дю Манс в теологическом трактате «Tractatus theologicus, в свою очередь, утверждал, что дьяволы обитают не на небе, не на земле, а в воздухе[825], как проповедовал основатель картезианского ордена святой Бруно. Весьма странная идея, ибо она связывала Зло с одним из признанных в те времена четырех элементов: водой, воздухом, землей и огнем. Однако на этом странности не заканчивались. Так, Оноре д’Отун в своей работе, «Liber duodecim quaestionibus» решил подсчитать ангелов, последовавших за Сатаной. Половина всех ангелов? Треть? Одна десятая часть? Признавая только девять ангельских орденов, он пришел к заключению, что в каждом ордене оступилось всего несколько ангелов[826]. Впрочем, его выводы дополнил Св. Ансельм, заявивший о том, что «до грехопадения общее число ангелов не было известно». Незнакомому с еще не существовавшей в те времена статистикой Оноре д’Отуну и в голову не могло прийти, что на земле возможен демографический рост: в самом деле, если население земли увеличивается в геометрической прогрессии, а число демонов остается неизменным, у них с каждым днем должно было бы прибавляться работы, а люди все меньше и меньше страдали бы от их козней... По крайней мере, это суждение не вызывает сомнений, если согласиться, что демоны не обладают способностью воспроизводиться. В противном же случае возникает вопрос: каков их прирост?

Аббат Рупер из Дейтца выдвинул оригинальную гипотезу: Бог предоставил Сатане время для раскаяния, чтобы подать пример другим ангелам, однако дьявол и не подумал воспользоваться такой возможностью. Рупер отстаивал еще более нелепую идею, согласно которой Сатана попал «не в ад, а оказался в воздухе, составлявшем нижнее небо»[827]. Абеляр пошел еще дальше: он приписал дьяволу милосердие, что было, по меньшей мере, странно, и в 1141 году, отвечая перед судом инквизиции, он отрицал прямое вмешательство демона в дела мирские и заявил, что «поле деятельности демонических сил ограничено природными явлениями и растениями»[828]. Можно себе представить последствия на желудки инквизиторов дьявольской концепции, заложенной в капусте и отварах.

Разделяя убеждения своих предшественников, Пьер де Пуатье утверждал, что обитавший в воздухе дьявол отправится в ад только после Страшного суда[829]. Парижский епископ Гийом Овернский внес некоторое изменение в эту идею, высказав предположение о том, что демоны внезапно впали в маразм («он объяснил излишнюю гордость и тщеславие демонов снижением их умственных способностей»[830]); болезнь протекала тяжело, и демоны между собой без конца ссорились. Св. Бонавентура объяснил грехопадение Люцифера тем, что тот возомнил себя писаным красавцем, хотя он был рогат, покрыт шерстью и распространял вокруг жуткую вонь.

Известный доминиканец Альберт Легран также считал, что демоны витают в воздухе. Его прославленный ученик Фома Аквинский склонялся к такому же мнению в работе Somme theologique: демоны должны обитать в аду, но до Страшного суда средой обитания для них стал воздух, и они порой принимали вид суккубов и инкубов. Как это следовало понимать? Люди вдыхали их вместе с воздухом? Однако Фома Аквинский расходился во мнении со многими схоластами и теологами по поводу инкубов и суккубов, которые, по его мнению, не могли воспроизводиться. Вообще, у него было свое видение нечистой силы, и, хотя он не испытывал к ней ни малейшего сочувствия, все же довольно благожелательно отзывался, утверждая, что многие демоны не причиняют людям столько зла, сколько могли бы; и тем не менее они не способны творить добро. Как и другие рассуждавшие на тему демона философы, Фома Аквинский выдвинул необычную гипотезу: если бы какой-нибудь суккуб, то есть дьяволица, получившая сперму от мужчины, нечаянно забеременела, она родила бы непременно великана. Кроме того, Фома Аквитанский считал дьявола и демонов бестелесными, но это было его личное мнение, поскольку значительно позже, в XVI веке, кардинал Гаэтано проповедовал, не встречая, однако, понимания у своих современников, что нечистая сила была, напротив, телесна.

Если говорить серьезно, то с самого начала нашего летоисчисления никто так и не предложил стройной теории дьявола и демонов. Никто доподлинно не знает природы греха, из-за чего Сатана и его свита были вынуждены покинуть небеса: были тому причиной зависть, похоть, гордость или нет; никто не может описать его внешность и ответить, был ли он красавцем или уродом; неизвестно также, на какое время пришлось его грехопадение: до или после сотворения Солнца и человека; никто не может с уверенностью утверждать, был ли он бестелесным или состоял из тонкой или достаточно плотной материи; никто не знал, где он обитал; не выяснено до конца также, являлся ли он истинным воплощением Зла или все же был способен на милосердие; до сих пор не доказано, обладал ли он исключительным умом, как считают одни теологи, или же у него были средние умственные способности, а может быть, он был и вовсе круглым дураком; и может ли он в конце времен надеяться на прощение Всевышнего. В те времена особенно жаркие споры разгорелись вокруг последнего положения, которое, по-видимому, было основополагающим. Одни теологи, и среди них был Жером[831], утверждали, что дьявол и демоны могут рассчитывать на Божью милость, а другие авторы, такие как Оноре д’Отун, полагали, что им не на что надеяться, ибо искупления они могут добиться только после исчезновения Логоса, что само по себе немыслимо[832]. Так и остался навеки открытым вопрос о предвечности Зла, заставившего Сатану оступиться.

В наши дни может показаться странным такое многообразие точек зрения и столь высокий полет фантазии религиозных философов; надо заметить, что это была эпоха повального увлечения религией, когда повсюду процветало сектантство всех мастей. Наряду с богомилами были известны другие религиозные течения, начиная с адамистов, участвовавших в работе собраний без одежды и проповедовавших возвращение к состоянию невинности, в котором пребывал Адам в момент сотворения, и кончая Мелхиседеками, считавшими царя Мелхиседека[833] идеалом божественного благочестия и примером добродетели. И духовенство, по всей видимости, также старалось не отставать от проповедников самых бредовых идей.

Что же до концепции дьявола, то наиболее вразумительные идеи высказывали одни только еретики да раскольники, с которыми Римская церковь вела беспощадную борьбу, искореняя инакомыслие мечом и огнем. Однако схоластики продолжали отвергать два основополагающих догмата, входивших в противоречие с каноническим учением о воплощении Иисуса и искуплении грешников и позволявших сделать вывод, что материальный мир не был исключительной вотчиной дьявола, в создании которого Иисус не принимал участия. Однако самым парадоксальным представляется тот факт, что Римская церковь так никогда и не заняла определенной позиции в вопросе о дьяволе, возложив всю ответственность за решение спора на своих богословов[834].

Вопреки тому, что указанные выше теории рассматривались с позиций рационализма, они мало чем отличались от философской концепции, заложенной в религиях Южной Америки или Африки: например, у народов йоруба или догонов, где ни один святой отец не смог бы найти ни дьявола, ни инкуба или суккуба. Подобная религиозная философия была окрашена романтизмом, как и все то, что становилось предметом изучения этнологов. Эти религии осуждались клириками отнюдь не за отсутствие логики, а за последствия.

На протяжении веков западная философская мысль[835] была отравлена не ядом Зла, а кровавым дурманом дьявольских суеверий. Порожденная инквизицией одержимость дьяволом стала в эпоху средневековья необычайно распространенной болезнью, которая в обостренной форме доводила некоторых представителей рода человеческого до полного маразма. Так, в 1581 году некий Фроменто в своем сочинении под названием «Кабинет короля Франции» поведал, что у колдунов был список нечистой силы, в который входили 72 князя тьмы и 7 405 920 демонов рангом пониже. Приводились разные цифры: так, по мнению одних авторов, существовало 6 легионов[836] демонов, каждый из которых насчитывал 66 когорт из 666 подразделений по 6 666 демонов, что в сумме составляло 1 758 064 176 дьяволов[837]. Можно только удивляться количеству падших ангелов! И в наши дни нередки разговоры о дьявольских кознях даже среди американских полицейских!

В средние века верили любым небылицам о дьяволе, и чем они были нелепее, тем больше к ним прислушивались. Обыватели верили, например, тому, что ведьма могла надоить молока из топорища, а колдуны, подобно самому Иисусу, ходили по воде. Не вызывало также сомнений и то, что человек мог быть невидимкой и войти в любой дом, стоило ему только произнести про себя слова дьявольской молитвы:

«Athal, Bathel, Nothe, Jhoram, Asey, Cleyungit, Gabellin, Semeney, Mencheno, Bal, Labenenten, Nero, Meclap, Helateroy, Palcin, Timgimiel, Piegas, Peneme, Fluora, Hean, Ha, Ararna, Avira, Ayla, Seye, Peremies, Seney, Levesso, Huay, Baruchalu, Acuth, Tural, Buchard, Caratim, per misecordiam abibit ego mortale perficiat qua hoc opus invisibiliter ire possim».

Повсюду шла охота на ведьм. К дьявольскому отродью прежде всего причисляли некрасивых женщин. В народе ходили легенды об их злых проделках, шабашах и оргиях, в которых они принимали участие. Очевидно, одни только «нечистые» могли польститься на столь сомнительное удовольствие, как заниматься с ними любовью. Такие авторитетные средневековые «специалисты» по ведьмам, как два доминиканских монаха-инквизитора Генрих Краймер по прозвищу Инститорис[838] и Якоб Шпренгер, написали бестселлер своего времени: с 1486 по 1669 годы их книга переиздавалась 34 раза и продавалась в Страсбурге, Спире, Нюрнберге, Кельне, Париже, Лионе, Венеции, Франкфурте, Фрибург-ан-Бризгау; да что говорить: ее читают и по сей день! Речь идет о знаменитом труде под названием Malleus Maleficorum, или «Молот ведьм». Как мы уже знаем, подобное сочинение было не первым руководством по истреблению ведьм. Из-под пера Эймерика уже вышел похожий трактат, однако «Молот ведьм» получил более широкую известность благодаря детальным описаниям пыток и глубокому знанию предмета изложения, придавшему видимость правдоподобия поистине бредовому творению. Авторы старались доказать, например, что «демон, вселяясь в тело человека, не претендует на его душу», ибо ангельская природа демона не позволяет смешиваться с человеческой сущностью, и т.д.

Подобное противоречивое утверждение заставляет задуматься: князь тьмы, искуситель рода человеческого, всегда рисовался в воображении людей как отталкивающее и омерзительное существо, а его слуги, в особенности служанки, отличались уродством. По этому поводу известно ехидное высказывание Даниэля Дефо: «... Возможно, колдуньи и вынуждены выглядеть такими страшилищами, чтобы не испугаться жуткого лика своего хозяина... Никогда портрет нашей знаменитой английской колдуньи и прорицательницы мамаши Шиптон не был бы написан, не будь ее лицо столь уродливым и мерзким»[839].

Запад явно обеднел духом за время охоты на ведьм и колдунов. И кажется настоящим чудом, что писателям, музыкантам и художникам хватило сил, чтобы противостоять мракобесам. Однако кровавая бойня не утихла и после истребления альбигойцев.

Вот несколько примеров бесчисленных преступлений инквизиции. В 1582 году в Куломьере был повешен некий Абель де Ларю, приговоренный к смерти за то, что, якобы заключив пакт с принявшим обличье спаниеля дьяволом, навел порчу на соседей-мужчин, которые утратили мужскую силу. В 1591 году в Пуату в восьмидесятилетнем возрасте была заживо сожжена Леонарда Шастене за неурожайный год. Кроме того, она была обвинена в участии в шабашах и любовной связи с дьяволом. Позднее, в 1611 году, в Эксе был осужден священник за то, что «испортил» монахиню Магдалину Мандольскую. Его постигла та же участь, что и Леонарда Шастене. В Италии другой священник, Бенедетто Бенда, был заживо сожжен, несмотря на свой преклонный возраст — ему уже было далеко за восемьдесят, — после вырванного у него признания, что на протяжении последних сорока лет у него в доме проживала дьяволица Гермелина. Инквизиторы решили, по-видимому, что он был суккубом, поскольку еще со времен Византии каждому из них было известно, что ангелы — духи бесполые. Даже дети обвинялись в колдовстве. Так, была сожжена на костре одиннадцатилетняя девочка по имени Катерина Нагилла[840].

Мрачную известность получило дело так называемых «Салемских ведьм», по названию города в Массачусетс, где 19 августа 1692 года была повешена женщина по имени Марта Карье по доносу соседки о том, что после ссоры с ней скот поразила «странная болезнь». На суде против Марты выступила ее собственная дочь, дав свидетельские показания о том, что мать была черной кошкой, не больше и не меньше! Марта Карье стала жертвой преступления, порожденного массовым психозом: в период между июнем и сентябрем 1692 года в Салеме по обвинению в колдовстве было повешено четырнадцать женщин и пять мужчин. Менее известен случай, имевший место в Швеции в 1669 году в местечке Мора, где были заживо сожжены восемьдесят пять женщин по обвинению в том, что «околдовали» и увели на гору Блокула триста детей, где, по слухам, устроили шабаш. Расследование, проведенное комиссией во главе с Карлом IX, заставляет усомниться в ее компетентности. Ибо многие «ведьмы» признались в том, что «отдали души детей демонам, принимали участие в оргиях, устраивали мерзкие козни и пытались даже построить каменный дом, чтобы укрыться в день Страшного суда... А затем сожгли пятнадцать подростков...»[841]

Так называемая любовь к Богу оборачивалась обвинениями в ведовстве. Ибо одержимыми бесами можно считать самих изуверов-инквизиторов. Католическая церковь преследовала не только еретиков, но и нехристиан, как, например, евреев. Архидиакон Оксфорда Вальтер Man еще в XII веке рассказывал о том, что катары общались с дьяволом. Ибо, по твердому убеждению правоверных католиков, еретики должны были непременно иметь дело с дьяволом.

«Во время первого ночного бдения в синагоге каждая семья пребывает в томительном ожидании; по висящей в центре веревке спускается огромная черная кошка. При виде ее члены семьи задувают огонь и начинают тихо распевать свои гимны. Затем они приближаются к своему «хозяину», чтобы прикоснуться и поцеловать»[842].

Вот где собака зарыта: катары были евреями, ибо собирались в синагогах, или, наоборот, евреи были катарами. Весьма незначительная, но существенная деталь: дела на подследственных готовились зачастую на основании одних только слухов; так, в 1480 в селении Лагуардия, недалеко от города Авила, «евреи похитили трехлетнего мальчика и устроили над ним нечто вроде страстей Христовых: били по щекам, секли розгами, а под конец надели на голову терновый венец»[843]. Затем вырезали у него сердце, чтобы принести в жертву. Преследуя евреев, инквизиция обрела второе дыхание. В Толедо с 1485 по 1501 годы были заживо сожжены двести пятьдесят иудеев; к 1490 году число посланных на костер еретиков уже достигло двух тысяч, а пятнадцать тысяч инакомыслящих были принудительно обращены в христианство[844]. По мнению инквизиторов, все евреи, катары и гомосексуалисты были колдунами на службе у дьявола.

Не следует удивляться признаниям еретиков. Многие из них были вырваны под пыткой, хотя в наши дни в любом заурядном полицейском участке от вас могут добиться таких признаний, о каких и не мечтали инквизиторы, используя во время допросов кляп, испанский сапог[845] и воду как главные орудия пытки. Однако некоторые показания подследственных выглядят вполне правдоподобными. Неужели некоторые из них попадали под влияние дьявола? Вплоть до начала нынешнего века виднейшие католики, нисколько не сомневаясь, убеждали всех, что одержимые бесом люди действительно существовали[846]. Похоже, церковники не учитывали доказанную наукой особенность человеческой психики, выражающуюся в способности поддаваться внушению как индивидуальному, так и коллективному. История знает немало тому примеров. Да и сегодня во Франции нередки случаи коллективной истерии, когда людей охватывает страх перед дьявольской опасностью и они одержимы манией преследования без малейшего участия дьявола и какого бы то ни было вмешательства церкви, например, в таких городах, как Орлеан или Кале[847]. Особенно в напряженные периоды истории при наличии мнимой или реальной опасности люди приписывают себе неизвестную болезнь или уверяют, что совершили какой-либо жуткий или неблаговидный поступок.

Подобные психозы всегда с чего-то начинаются. Так, проведенное три века спустя историческое расследование дела «Салемских ведьм» открыло ранее не известные факты. В ту роковую зиму 1691—1692 годов многие салемские девушки собирались по вечерам на кухне в доме преподобного отца Парриса, где слушали сказания, которые рассказывала им рабыня по имени Титуба, вывезенная с Антильских островов. Такое невинное времяпрепровождение само по себе казалось девушкам серьезным проступком. Разглядывая, какую форму приобретал вылитый в холодную воду яичный белок, девушки пытались заглянуть в будущее и узнать что-либо про возможного жениха. И вот следствием нарушения семейных и церковных запретов стала повышенная нервная возбудимость; у одних девушек стали происходить нервные припадки, сопровождавшиеся конвульсиями и самыми неожиданными видениями, как, например, в случае с девицей, вставшей на четвереньки и начавшей лаять. Все это не могло пройти незамеченным. Когда у «одержимых» спросили, кто больше всего им досаждает, они назвали три имени. И прежде всего уроженку далеких островов Титуба; по-видимому, они также указали на сварливую нищенку Сару Гуд и еще одну женщину, совершившую неискупаемый грех, когда начала жить со своим вторым мужем до свадьбы. Все три несчастные женщины были схвачены, объявлены одержимыми, после чего пришла в движение жуткая машина смерти[848].

Инквизиции были, очевидно, на руку подобные случаи массовой истерии, ибо позволяли убедить верующих в существование дьявола и заставляли неукоснительно выполнять все предписания церкви. И так продолжалось еще много веков после того, как инквизиция была официально упразднена.

Отмененная во Франции в 1789 году, инквизиция продолжала свирепствовать в других странах Европы. Последний сокрушительный удар был нанесен по ней в 1808 году, когда обосновавшийся в Мадриде брат Наполеона Жозеф упразднил инквизицию своим указом. В 1813 году состоялась чрезвычайная ассамблея кортесов, на которой было объявлено о том, что инквизиция несовместима с конституцией Испании. На защиту инквизиции выступил католический Рим, и в 1814 году сумел убедить вернувшегося из изгнания Фердинанда VII восстановить трибунал католической церкви. Однако, лишившись богатств, испанская инквизиция, которая пользовалась в Европе самой мрачной славой, ибо на ее совести было больше всего сожженных на костре людей, оказалась неспособной к сопротивлению. В 1816 году, чтобы сохранить позиции церкви в выборных органах, где тон начала задавать буржуазия и просвещенная знать, папа отменил пытки, однако время было упущено. Вновь упраздненная после победы либералов в Испании в 1820 году, инквизиция была восстановлена герцогом Ангулемским во время французской военной кампании (Бурбоны всегда выступали в защиту инквизиции). Однако окончательно покончить с испанской инквизицией удалось только в 1820 году, когда был издан соответствующий королевский указ. В народе синонимом проклятия стало само имя Томаса Торквемады, одного из самых кровожадных убийц, каких только знала история, по сути, истинного предшественника Гиммлера. Инквизиция обернулась настоящим народным бедствием, ибо от ее недремлющего ока невозможно было скрыться, и многие люди были вынуждены навсегда покинуть родину. Наконец-то инквизиция была дискредитирована.

Так была перевернута одна из самых черных страниц истории человечества. Однако это вовсе не означало, что дьявол сдал свои позиции.

Если верить энциклопедиям, родиной ислама стал Аравийский полуостров, что не вызовет возражений у географа, но было бы не совсем точно рассматривать эту проблему с позиции историка. А истина заключается в том, что народы, населявшие Аравию в VII веке, то есть во времена становления ислама, не были единым сообществом ни в культурном, ни в религиозном плане. Еще более разрозненными они были во времена, предшествовавшие возникновению мусульманства. Не лишнее также напомнить, что культура предыдущих поколений оказала несомненное влияние на ислам.

Я родился и провел первые восемнадцать лет жизни в Египте, где в то время находился единственный в мире мусульманский университет Эль-Асхар. Изучив арабский язык, я часами наблюдал, как шейхи читали Коран перед мерно раскачивавшимися взад и вперед студентами на огромном красном ковре в мечети. Довольно скоро мне стала понятна разница между суннитами и шиитами. Встречаясь с мусульманами, я узнал о четырех школах Сунны: ханафитов, маликитов, шафеитов и ханбалитов, — названных по именам первых толкователей Корана Абу-Ханифа, Малика, Шафеи и Ахмеда Ибн-Ханбала. Путешествуя впоследствии по свету, мне довелось не раз сталкиваться с многочисленными ответвлениями от двух основных направлений ислама: так я узнал об исчезнувшей весьма экзотической секте ассасинов, или курильщиков гашиша[849], о друзах[850], измаилитах[851], «почитателях двенадцати»[852], зейдидах[853], карматах[854], фатимидах[855]. Все они представляли собой шиитское направление ислама. Кроме того, мне довелось познакомиться и с другими сектами: хариджитами, выбиравшими себе собственных халифов; муриджитами, считавшими, что одному только Богу дано право судить о действиях и поступках человека; мутазилитами, проповедовавшими свободомыслие и отрицавшими божественное предопределение; вахабитами, полагавшими, что смерть в священной войне против неверных (джихад) гарантировала им место в раю; с последователями персидского писателя Джалал эд-Дин Руми, среди которых были знаменитые дервиши и исламские гностики и мистики суфии[856]; с бабидами, приверженцами Мирзы Али Мухаммеда[857], чьи останки покоятся в Кармеле (Палестина)...

В течение многих лет, каждую пятницу, я слышал призывы муэдзинов, созывавших правоверных мусульман на молитву. В наши дни их разносит по округе громкоговоритель, а раньше благочестивый мусульманин судил о достоинствах муэдзина по тому, как тот на одном дыхании возвещал час молитвы, что было результатом длительных тренировок и многолетней практики. Однажды, по приезде на Яву, когда я в такую же пятницу в вечерних сумерках продвигался в автомобиле по южному побережью острова, направляясь в сторону огромного вулкана Кракатау, до моего слуха донесся призыв муэдзина, звучавшего так, словно я находился в Стамбуле или Бейруте. Однако реакция населения была совсем другой: легче принять чужую религию, чем изменить обычаи и привычки.

Согласно преданию, Мухаммед предсказал, что его община распадется на 73 секты, из которых одна только избежит адского огня. Познакомившись с многочисленными сектами, я не приемлю распространенные на Западе суждения о мусульманстве. Представляющий собой, по мнению западников, единое учение, ислам в действительности имеет свои особенности в Алжире и Малайзии, в Иране и Гане. Неизменными остаются только невежественные представления о мусульманстве.

Если история Европы, Индии и Китая изучалась на протяжении многих веков, то в Аравии археологи произвели первые раскопки только в тридцатые годы нашего столетия, одновременно с началом нефтяной разведки. Бескрайние просторы этого, по сути дела, малого континента, простирающегося от сирийской пустыни Хамад до Индийского океана, до сих пор мало изучены, как, например, вполне заслуживающий свое название «Квартал пустыни» — Дахан Руб эль-Хали или большая часть Неджана в Саудовской Аравии. В 1992 году археологи открыли в Омане развалины легендарного центра торговли Убар; другие, возможно, не менее значительные памятники старины и по сей день скрываются под толщей песков пустыни.

На аравийской земле в разное время побывали и поселились представители многих народов: египтяне, римляне, греки, абиссинцы, финикийцы, евреи. До этих мест добирались также и азиатские купцы по дорогам, проторенным по меньшей мере в I тысячелетии до н.э., торговавшие драгоценными камнями, кораллами, жемчугом, пряностями, благовониями, шелком, изделиями из стекла, а также скотом в странах Средиземноморья и Азии, а позднее в Аравии и Азии. Так, в начале II тысячелетия правители Месопотамии вывозили из Индии морским путем слонов и обезьян[858]. Восток никогда не был безжизненной и безмолвной пустыней, каким его многие сейчас представляют. История этих мест связана с именами богов, царей, демонов, и потому совсем не удивительно, что генеалогия дьявола в Аравии походит на мозаичное полотно.

На Аравийской земле развивалось, взаимно обогащаясь, множество культур, о которых многое умалчивает история средних веков[859]. Так, на полуострове в разное время процветало государство минеев[860], основанное в конце II тысячелетия до н.э., царство сабеев — вотчина легендарной поклонницы Соломона царицы Савской, нанесшей визит сыну царя Давида в 950 году до н.э., страна химьяров (гомеритов), сменивших в 115 году до н.э. сабеев, а также царства гассанидов и киндитов. По-видимому, на основании того, что проживавшие на этой земле народы говорили на семитских языках[861], было выдвинуто сомнительное предположение о том, что они исповедовали семитские религии.

Пантеон минеев включал сотню небожителей, о которых нам почти ничего не известно. Так, Шам, по-арабски Shams (что означает Солнце) — прямой потомок Шамаша, вавилонского бога Солнца, правды и справедливости, у минеев почему-то был богиней, а Астарта, олицетворение планеты Венера, оказалась вдруг божеством мужского пола, хотя это был минейский вариант богини вавилонян Иштар, неожиданно претерпевшей столь странное перевоплощение. В Греции ей поклонялись как богине любви и плодородия по имени Афродита. И она стала достойной преемницей доисторической Богини-Матери, так как покровительствовала рабыням, занимавшимся проституцией при храмах. В то же время, как свидетельствуют многие демонологические тексты, христианские священники усматривали в ней дьявольское начало.

Тяготевший к язычеству царь Соломон на склоне лет почитал эту богиню, «ибо, веря не только одному своему Господу Богу»[862], он «поклонялся Астарот, богине сидонийцев»[863]. Другой иудейский царь, Иосиф, построил в честь этой богини такое же святилище на горе Оливов, какое воздвиг богу моабитов Кемошу, а также «отвратительному божеству аммонитов»[864] Милкому, что, однако, нисколько не помешало ему продолжать верить в Иегову. По всей видимости, иудейские цари не спешили отождествлять богиню любви и плодородия с дьяволом.

Переместившись в Абиссинию, Астарта превратилась в богиню небес Аштар[865]. Не говорит ли это о том, что она так и осталась богиней любви и плодородия? Однако у нас нет в том полной уверенности, как писал Филон Александрийский[866], чтобы показать ее принадлежность к богам, ее изображали с бычьими рогами на голове. Была ли Астарта семитским божеством? На этот вопрос так и не смогли ответить древние религии, поскольку это божество напоминает египетскую богиню плодородия Исиду с рогами и солнечным или лунным диском между ними. Следует отметить, что изображения Исиды появились за тысячу лет до первых дошедших до нас упоминаний о сабеях (715 г. до н.э.). Не исключено, что некоторые боги Аравийского полуострова, которым поклонялись местные жители до появления на этой земле ислама, имели египетское происхождение. В самом деле, религии полуострова испытали на себе влияние многих культур, что неудивительно для столь людного перекрестка дорог, ведущих из разных стран мира. Так, самый главный бог здесь назывался Rahman (что в переводе означало «милосердный»), по существу, непосредственно указывая на то, что дело не обошлось без иудейского влияния[867]. К тому же известно, что в VI веке н.э. на берегу Красного моря было еврейское поселение. Во всяком случае, на Аравийском полуострове иудейство проявило себя самым активным образом, ибо мы знаем, что и в Медине, и в Йемене, и в Сирии прижились многочисленные еврейские общины во главе с раввинами. Как свидетельствует стих 62 из второй суры, еврейское влияние распространилось и на царство сабеев:

Казалось бы, что в грозовой атмосфере политических бурь XX века, ознаменованного расщеплением атома и осуществлением ядерного синтеза, позволившими проникнуть в святая святых материи, после успехов, достигнутых генетиками, сумевшими воздействовать на живой организм на уровне двух первородных клеток, а также сексуальной революции, вдребезги разбившей самое устойчивое из всех убеждений — идею первородного греха, вследствие революционных и контрреволюционных переворотов, заставивших оглушенного потоком информации обывателя то и дело менять политические ориентиры, в результате распространения беспроводной телефонной связи, отвоевывающей все более обширные пространства, Сатана, чьей сферой обитания, по утверждению средневековых и современных авторов, испокон веков считается окружающая среда, должен был бы уже давно откинуть копыта.

Однако самое удивительное, по мнению наиболее активных противников Сатаны в лице американских полицейских, заключается в том, что ему все нипочем и он по-прежнему пребывает в добром здравии. В 1989 году офицер полиции штата Айдахо некто Лари Джонс разоткровенничался на страницах газеты File 18 Newsletter:

«Когда мы имеем дело с преступниками, объясняющими свои дурные поступки воздействием на них сверхъестественных либо каких-то других злонамеренных существ, навязавших им свои философские взгляды или же заставивших принять их жизненные принципы, использование обычных полицейских методов не приносит ощутимых результатов. На тот случай, если полицейский в своей оперативной работе столкнется лицом к лицу с князем тьмы или же с его камарильей[912], то ему следует иметь при себе «бич Сатаны», а также использовать все необходимые средства духовной защиты... Лучше чем кто бы то ни было подготовлены к борьбе с силами Зла[913] те полицейские, которые исповедуют христианство».

Некоторые руководители американской полиции считают «сатанистами» членов тайных обществ, из поколения в поколение практикующих культ Сатаны, которые похищают малолетних детей, а также совершают другие преступления с применением насилия и убийств. Как считают «эксперты» по делам сатанистов, на совести разветвленной международной подпольной сатанисткой организации не менее пятидесяти тысяч кровавых преступлений в год. Некоторые семьи только для того и берут на воспитание младенцев, чтобы приносить их в жертву Сатане. По мнению полицейских, специализирующихся на расследовании деятельности подобных сект, участники сатанистких шабашей верят, что кровавые жертвоприношения высвобождают первородные силы и «подпитывают» их особой энергией.

«Ничто не проходит», — утверждал Чехов. Во всяком случае, мало что изменилось с тех приснопамятных времен, когда инквизиция вершила суд над салемскими ведьмами. Однако представления о дьяволе в сознании верящих в его существование людей претерпели значительные изменения. Теперь — и это больше всего тревожит представителей американских властей — Сатана, как говорится, ушел в подполье и наносит удары исподтишка.

Одной из форм проявления сатанизма, по убеждению все тех же полицейских, стала детская порнография. Сатанисты проникают в некоторые детские учреждения и похищают детишек, переправляя их затем на специально предназначенных для этой цели самолетах к местам свершения культовых мероприятий. Детей заставляют ложиться в гробы, которые затем опускают в заранее вырытые могилы, а участники сатанинского обряда забрасывают их сверху комьями земли. Затем малышей из гробов вызволяет и тут же насилует сатанисткий первосвященник, после чего их отправляют обратно.

Казалось бы, что столь нелепый вздор мог прийти в голову только человеку с извращенной психикой. Ничего подобного: именно эти преступления обсуждались на семинаре полиции, посвященном ритуальным убийствам, который состоялся в 1988 году в штате Виргиния. И все же есть все основания предположить, что столь бредовые идеи могли зародиться в воспаленном мозгу какого-то свихнувшегося маньяка. И мы вновь ошибемся, ибо я прочитал нечто подобное на страницах толстенной книги под названием «По следам Сатаны», которую некий высший чин американской полиции по имени Роберт Д. Хикс написал специально для своих коллег. Издательство Prometheus Books, напечатавшее его труд, входит в американскую ассоциацию по борьбе со всеми формами и проявлениями обскурантизма. Под эгидой этой ассоциации выпускается ежемесячник The Skeptical Enquirer, призванный разоблачать злобный вздор, распространяемый людьми с неустойчивой психикой и оккультистами всех мастей. Как главному редактору издания «Наука и жизнь», мне не раз приходилось сотрудничать с издателями The Skeptical Enquirer, в частности с Паулом Куртом, по поводу Туринской плащаницы, а также с Джеймсом Ранди по проблеме «памяти воды», как неожиданному проявлению научного сатанизма.

Если кому-то вдруг захочется услышать доводы в пользу существования Сатаны, то ему следует выслушать мнение «специалистов по сатанинским культам», невзирая на то, что в их роли выступают офицеры полиции (ведь известно, что в полицию идут служить гражданские лица или бывшие военные, разделяющие те же заблуждения, что и рядовые граждане). В самом деле, в подобных рассказах нашли отражение самые извращенные сексуальные навязчивые идеи. Ведь надо полностью потерять рассудок, чтобы заявить во всеуслышание о том, что самолеты, битком набитые детьми, совершают регулярные рейсы к местам отправления сатанистких обрядов, где несовершеннолетние подвергаются насилию, а некоторых из них даже лишают жизни, и по окончании столь чудовищных культовых церемоний оставшихся в живых детей как ни в чем не бывало развозят к определенному часу по детским учреждениям, и все остается шито-крыто. Неужели ни одна мать ни разу не пришла пораньше за своим чадом и не подняла панику по поводу его отсутствия? Неужели ни одна родительница ни разу не была удивлена тем, что ее ребенок с головы до ног в грязи и глине и дрожит от страха? Неужели не нашлось ни одного малыша, который не пожаловался бы на то, что его обидели, и не захотел возвращаться туда, где взрослые люди заставляют его ложиться в гроб, вызволяя оттуда лишь затем, чтобы изнасиловать? И кто же этот «первосвященник», способный совершить насилие над не одной дюжиной детей подряд? Америка, похоже, наводнена неудачными копиями Жиля де Ре[914].

Казалось бы, что стоит только некоторых тронувшихся умом офицеров американской полиции подвергнуть психиатрической экспертизе и отправить досрочно на пенсию, и, как говорится, дело закроется. Между тем все не так-то просто, как можно было бы предположить; несмотря на всю свою нелепость, какая-то доля истины в этих россказнях все же присутствует. Мы можем сколько угодно критиковать методы и приемы полиции, утверждая, что они направлены именно на то, чтобы доказать существование дьявола, и как бы льют воду на мельницу сатанистов. Однако бредовые идеи посещают не одних только американских полицейских: так, отставной сержант полиции в Новой Мексике по имени Паул Жаслер поведал миру жуткую историю о некоем тринадцатилетнем подростке, наслушавшемся рок-музыки и объявившем о своем посвящении в сатанизм. Более того, он был убежден, что Сатана ниспослал ему откровение: любовнику его матери надлежало умереть, и убить его должен был именно этот мальчик. Подросток не знал, на что решиться, ибо, с одной стороны, ему была отвратительна сама мысль об убийстве, а с другой — он не посмел ослушаться приказа Сатаны. «Вот так, хотите верьте, хотите нет»[915], — заявил Жаслер. Подобные случаи стали настолько часто повторяться, что трое американских социологов выпустили в свет совместный труд[916], посвященный этой теме. Впрочем, вопрос показался ученым настолько важным, что был затронут и в других научных работах.

Так, американский Департамент по делам здравоохранения и благотворительности опубликовал сообщение о том, что в 1988 году на каждую тысячу мальчиков приходился 1,1 случай насилия, в то время как на тысячу девочек — 3,9, составив в целом 1 553 000 сексуальных преступлений. Как видите, приведенные выше цифры заставляют задуматься. Однако наиболее острую тревогу вызывает то обстоятельство, что в 1986 году число жертв среди детей, подвергшихся насилию, возросло в три раза по сравнению с 1980 годом. Следует отметить, что подобного рода печальная статистика характерна не только для Соединенных Штатов. Во всем мире проблеме сексуального насилия над малолетними уделяется слишком мало внимания, и потому нам неизвестно число преступлений, совершенных педофилами во Франции, в Германии, Великобритании и других европейских странах. И только шумиха, поднимаемая время от времени средствами массовой информации по поводу каких-либо особенно гнусных преступлений, приоткрывает на какое-то непродолжительное время завесу над этими темными деяниями, и тогда на суд общественности выносится предполагаемая статистика насилий над малолетними. Эта тема недостаточно освещается в газетах и на телевидении, что отражает нежелание средств массовой информации лишний раз шокировать общественное мнение. Однако, к всеобщей радости, подобные случаи быстро перестают быть злобой дня, и о них тут же забывают. Тем не менее известно, что существует специальная литература для педофилов, ибо в наше время нередко встречаются личности с расстроенной психикой, способные совершать над детьми определенные действия. Во всяком случае, Сатана тут ни при чем.

Однако, чем Соединенные Штаты особенно отличились, так это тем, что в этой стране педофилия, так же как, впрочем, и педерастия[917], вошли в практику сатанистких культов. Одна из уцелевших жертв такой агрессии, Марти Джонсон открыто заявила о том, что на протяжении десятка лет подвергалась ритуальному сексуальному насилию до тех пор, пока не повзрослела и потому утратила привлекательность в глазах участников культовых обрядов. Ее перевели сначала в ранг служительниц алтаря, а затем назначили верховной жрицей двух сатанистких групп. Впоследствии она призналась в следующем:

«Я принимала участие в жертвоприношении восьмилетней девочки, похищенной в Техасе в районе Харис Каунтри».

Марти Джонсон подробно описала, как было совершено преступление. Она рассказала, как напичканную наркотиками девочку, с расширившимися от ужаса зрачками, медленно убивали на глазах других детей[918]. Трудно сказать, была ли Марти Джонсон свидетельницей столь страшного преступления, или же все леденящие кровь подробности были лишь плодом больного воображения несчастной женщины; тем более, она заявила о том, что в радиусе пятисот километров вокруг Томбаля — небольшого городка в штате Техас с населением шесть тысяч двести двадцать пять человек — действует не меньше сотни сатанистких групп. После вызова в полицию в качестве свидетельницы по делу об убийстве, она скрылась в неизвестном направлении под предлогом, что разыскивалась членами сатанисткой секты, которые непременно нашли бы способ, как заставить ее замолчать, чтобы она не смогла выдать их тайны. Возможно, речь шла о женщине с нарушенной психикой, а столь отвратительная кровавая оргия имела место только в ее воспаленном воображении.

И все же у этой женщины нашлось немало последователей, выступивших с похожими свидетельствами. Так, некая Джоан Кристиансон поделилась своими не менее мрачными впечатлениями о злодейских деяниях сатанистов, описывать которые я не берусь, а особенно любопытствующим могу только посоветовать обратиться непосредственно к работе Хикса. Кристиансон уверяла, что после того, как публично выступила с рассказом о том, что видела собственными глазами, она получила десять тысяч семьсот шестьдесят телефонных звонков с угрозами в свой адрес, что, по ее мнению, лишний раз доказывало правдивость ее слов, а также свидетельствовало о том, как много развелось сатанистов. Сообщение точной цифры телефонных звонков наводит на некоторые размышления. Невольно возникает вопрос, можно ли верить словам женщины, поведавшей о том, что она четыре или пять раз производила на свет младенцев с единственной целью, чтобы их сердца были тут же съедены? Однако имеются и другие не менее шокирующие заявления. Нашумевшими в свое время историями были, например, такие случаи, как «Глория» и «Шерил», ставшие темой телепередачи Жеральдо Ривера в 1988 году. Шерил, изнасилованная в двенадцатилетнем возрасте, родила младенца, который был тут же принесен в жертву собственным папашей на глазах у принимавшего роды врача.

В нашем повествовании мы как бы оказались у последней черты, ибо восприимчивость человека к ужасам имеет свои пределы. И тут же напрашивается вывод, что Соединенные Штаты превратились в страну, охваченную массовым психозом, где больше не существует ни врачебной этики, ни возможности обратить на путь истины сотни, а то и тысячи одурманенных идеями сатанистов граждан. Ведь, в конце концов, речь идет о простых людях, которые каждый день ходят на работу, приветствуют при встрече соседей, общаются с начальством и сослуживцами. И, вероятно, им не раз доводилось наблюдать, как живут нормальные люди, как матери кормят грудью своих малышей, вместо того чтобы вонзать им в сердце перевернутый крест, как в семьях балуют и пестуют малолетних девочек и мальчиков, а не насилуют во время культовых обрядов, от одного описания которых леденеет кровь.

При самом поверхностном знакомстве с психиатрией и психологией невольно задумываешься о том, что все психопаты или, по Крайней мере, некоторые из тех, кто признается в совершении подобных мерзостей, должны время от времени проникаться отвращением к содеянному или увиденному преступлению. И невозможно поверить, что из сотен, а может быть, и тысяч людей, попавших в сети сатанистов, не нашлось ни одного, кто вывел бы на чистую воду своих сообщников и не попытался бы расправиться с ними. Те же сведения, почерпнутые из психиатрии, заставляют самым серьезным образом усомниться в правдивости несуразных историй, рассказанных развратными женщинами с расстроенной психикой, весьма напоминающих истеричек Шарко[919]. Ибо некоторые из этих женщин впадают то в одну, то в другую крайность: если еще вчера они во всеуслышание говорили о том, что им якобы довелось справлять черную мессу и принимать участие в обрядах некрофилии и каннибализма, то сегодня они уже объявляют себя «возрожденными христианками». И такие «христианки» переходят из лагеря Сатаны под знамена Иисуса из-за одного лишь стремления обрести хозяина. Врачи-психиатры объяснили бы подобное поведение женщин большой эмоциональной неуравновешенностью.

По правде говоря, у нас не вызывают доверия религиозные убеждения даже самих раскаявшихся сатанистов так же, как и их жуткие рассказы.

На первый взгляд, они не показались нам чем-то новым: в прошлом Франция уже не раз была свидетельницей подобных социальных взрывов, вызванных слухами о жертвоприношении новорожденных младенцев. Так, в 1750 году в Париже произошли волнения, возникшие из-за того, что в народе поползли слухи о том, что полиция причастна к похищению детей. Бунт вспыхнул в беднейших кварталах города, располагавшихся между Бастилией и дворцом Тюильри, и сопровождался жестокими стихийными расправами. Так, был растерзан толпой один унтер-офицер по имени Лаббе, чей труп был брошен напротив резиденции начальника полиции Рене Берье. А все началось с того, что Берье, человек весьма «грубый и заносчивый», отдал своим подчиненным приказ «очистить» улицы от бродяг и нищих — этих поистине детей нищеты. Их бросали в тюрьмы для бедняков порой не на месяцы, а на годы. Однако в народе поговаривали о том, что аресты осуществлялись по приказу Людовика XV, и люди, давая волю своему воображению, тут же придумали легенду о том, что дети приносились в жертву, потому что королю или же кому-то из его приближенных понадобилась кровавая баня, чтобы вылечиться от какой-то тяжелой болезни[920]. Как всегда, в мифах искупление не может не сопровождаться кровопролитием!

Создается впечатление, что подобное происходит, как правило, в периоды социальных кризисов, когда общественное мнение особенно восприимчиво ко всяким вздорным слухам, наподобие историй о жертвоприношениях детей по приказу деспотов, глухих к страданиям своих подданных. Нам уже знаком подобный сюжет по куда более известному мифу об избиении младенцев в Палестине, согласно указу Ирода Великого[921], получившего известие о рождении Иисуса, что на самом деле было чистым вымыслом евангелистов. По-видимому, самым достоверным во всех американских легендах о Сатане можно считать лишь то, что подобное мифотворчество стало свидетельством кризиса массового сознания.

И все же не стоит сваливать на Сатану вину за события, происшедшие в Париже в 1750 году. У нас нет основания утверждать, что французы остались равнодушными к этой проблеме: все обстояло иначе каких-то три века назад. Так, создание в 1679 году Людовиком IV комиссии по расследованию обвинений в отравлении, сатанизме и сексуальном насилии, выдвинутых против высокопоставленных лиц, в число которых входили и священнослужители, свидетельствует о том, что случаи помешательства на почве дьявола были и тогда весьма нередки. Хочу только обратить ваше внимание на одну существенную деталь, указывающую на формы, какие может принимать массовый психоз: стены зала, где заседал назначенный королем чрезвычайный суд, получивший также название «Суд над отравителями», были обиты черной тканью, точно также, как это делалось в местах отправления черной мессы. Вот так всегда: преследователь имитирует действия преследуемого, а обвинитель — обвиняемого, по принципу: кто верит в дьявола, тот и сам является дьяволом. Помимо нескольких мегер и высокопоставленных развратников наподобие Бринвиля, Вуазена, Вигуре, аббата Гибурга и прочих жаждавших власти, денег, любовных утех авантюристов и банальных охотников за наследством, стены этого мрачного зала видели многих знатных вельмож. И все они как один, верили в дьявола и обращались к нему за помощью, чтобы разбогатеть, удовлетворить свою похоть или обрести власть. Суд воздал им по заслугам.

Однако дело об отравителях завершилось самым странным образом, ибо в 1682 году Людовик XIV, по-видимому, пришедший в ужас от того, что ему довелось услышать на процессе, приказал предать огню большую часть архивных документов и протоколов заседаний суда. Если бы судьи вели процесс с соблюдением всех законов правосудия, то пришлось бы отправить на виселицу или плаху добрую половину высшей знати. Однако Людовик принял мудрое решение и ограничился тем, что «подал пример», чтобы впредь другим не повадно было, послав на виселицу самых отъявленных негодяев и потерявших разум глупцов. А все прочие обвиняемые по распоряжению короля были объявлены «жертвами сплетен». Безусловно, большинство доносов состояло из самых настоящих наговоров, ибо нет предела подлости, на которую способен человек по отношению к своему ближнему. И тому далеко не первым свидетелем был Иисус. И в XX веке, если бы кто-то из известных деятелей получил доступ к досье, хранящемуся в архивах префектуры полиции, то весьма бы удивился интимным подробностям своей личной жизни вперемежку со злонамеренным, порочащим его вымыслом, на что полицейские писари извели немало чернил.

Однако в наши дни полиция Соединенных Штатов, где якобы были совершены вышеупомянутые гнусные преступления, заявляет о том, что ей ничего не известно о пропажах несовершеннолетних. И все же полиция могла бы не закрывать глаза на тот факт, что ежегодно в стране пропадает пятьдесят тысяч детей. И тем не менее по некоторым заявлениям так называемых «свидетелей» сатанистких ужасов[922] проводились тщательные журналистские расследования, на основании которых был сделан вполне определенный вывод: общественность, поспешившая поверить в отправление сатанистких ритуалов, была введена в заблуждение. Так, в 1987 году по предварительным результатам расследования, проведенного полицией в тридцати шести детских учреждениях, под подозрением оказался девяносто один человек, из которых всего двадцать один был осужден за правонарушения, совершенные без какого бы то ни было участия Сатаны или сатанистов[923].

Другими словами, время от времени совершаются преступления, которые, подобно снежному кому, обрастают всяческими слухами и домыслами, где Сатана служит лишь предлогом.

Однако неоспоримым является одно: перед обществом встала проблема такого психического явления, когда вымышленное зло, порожденное больным воображением, приобрело реальное содержание. Психологам известна патология рефлекса подражания, и они знают, по какой схеме действуют люди с неустойчивой психикой. Эта схема приобретает особое значение в тех случаях, когда совершаются противоправные или же подлежащие общественному порицанию поступки. Именно этим можно объяснить такой, например, факт, как коллективные самоубийства, о которых то и дело сообщают средства массовой информации, когда юноша и девушка или мужчина и женщина вместе кончают жизнь самоубийством[924].

Один из пользующихся самой мрачной известностью преступников в истории Соединенных Штатов, по имени Давид Беркович, который долгое время наводил ужас на жителей квартала Квин, причем сообщения о его многочисленных жертвах месяцами не сходили со страниц газет, в своем признании в полицейском участке Нью-Йорка написал следующее: «Я — чудовище Веельзевул, великий Бегемот». По правде говоря, нет уверенности в том, что если бы этот ублюдок не знал «Веельзевула» или «Вельзевула», а также Бегемота или других известных имен Сатаны, то не совершил бы своих чудовищных преступлений. И все же можно предположить, что преследовавшая этого человека навязчивая идея сыграла решающую роль; она и предопределила его преступное поведение. В свое время этот убийца-маньяк случайно прочитал о Сатане-Веельзевуле-Бегемоте и по своему невежеству тут же возомнил себя полномочным представителем сил Зла. Таков удел всех униженных и оскорбленных: в прекрасном этнографическом фильме Жана Руха «Безумные хозяева», о котором я уже упоминал на страницах этой книги, автор поведал о том, как жители Ганы, доведенные до отчаяния многовековым господством жестоких и высокомерных английских колонизаторов, совершили в высшей степени «сатанисткий» акт, когда съели щенков, считавшихся у англичан едва ли не «священными животными», не выносившими запаха чернокожих, ибо их воспитывали в расовой ненависти к местному населению изнывавшие от скуки под горячим тропическим солнцем хозяйки, которые буквально сдували пылинки со своих любимцев. Хочу заметить, что я и сам был свидетелем подобного проявления расизма у животных в Египте, где псы переняли враждебное отношение своих белых хозяев к «арабам», даже если те и носили европейскую одежду.

Вот тут-то сатанизм поднимается на другой, более высокий уровень и может стать предметом изучения не только криминалистов, но и социологов.

В самом деле, Сатана — бог завистников и неудачников. Именно этим можно объяснить неслыханное по своей жестокости гнусное убийство актрисы Шарон Тейт, супруги известного кинорежиссера Романа Поланского, и ее гостей, собравшихся в тот страшный вечер на вилле Сьело Драйв в Лос-Анджелесе. В этом преступлении выплеснулась наружу вся изначальная ненависть побежденных к победителям и проявился тот самый phtonos, которого больше всего боялись греки. Шарон Тейт была молодой, красивой, обласканной жизнью женщиной, вышедшей замуж за удачливого кинорежиссера, которому сопутствовал успех, а некий душевнобольной по имени Карл Мейсон в сопровождении горстки разъяренных фурий, считавших его своим гуру, ворвались на виллу и без какого бы то ни было мотива убили всех, кто там в тот момент находился, после чего кровью начертали на стенах грязные ругательства. Приговоренный к пожизненному заключению, Мейсон и в тюрьме продолжал разыгрывать из себя «сатаниста».

Во всех совершающихся время от времени преступлениях подобного рода мифическая фигура Сатаны, по-видимому, служит только предлогом отдельным личностям или целым преступным группам для оправдания актов садизма, порнографии и всякого рода непристойных и развратных действий. Так, некий пастор из Виргинии, попавший под следствие по обвинению в сексуальном насилии над одной из прихожанок, объяснил свой поступок дьявольским наваждением. Однако сама женщина призналась в том, что присутствовала на церемонии жертвоприношения и акте каннибализма, совершенного над ребенком. Ее свидетельские показания, как обычно, оказались бреднями. В результате проведенного полицией тщательного расследования, не выявившего никаких следов жертвоприношения, были получены доказательства, что прихожанка выдумала свою жуткую историю только для того, чтобы соблазнить пастора, который тут же уступил ее сексуальным домогательствам. Короче говоря, сатанизм стал прикрытием для нимфоманки и сексуального маньяка, мечтавших только об одном: как бы поскорее лечь в постель.

Однако это еще лишь цветочки, а ягодки впереди: ведь для неудачника Сатана отождествляется со страхом, как это было в случае с Давидом Берковичем.

Однако в мире реально существует и другая форма сатанизма, сфера влияния которой гораздо шире, и не имеет, по крайней мере на первый взгляд, ничего общего с развратными действиями: речь идет о так называемой «религии наоборот», то есть настоящем культе Сатаны. Подобный культ или, точнее, культы, ибо в мире практикуется далеко не один такой культ, внешне весьма походят на религию, ибо обладают иерархией, священниками и жрецами, молельнями и алтарями, свечами (по всей видимости, черного цвета) и прочими атрибутами. Взяв за основу псевдофилософские учения, они используют множество цитат из древних молитв, толкуя их весьма неточно, а порой и вовсе ошибочно. Однако не подлежит сомнению, что приверженцам подобных культов и вовсе не известно, что, если Веельзевул, Астарот или Люцифер действительно почитались в древних религиях, то это нельзя называть культом Зла, а просто Бога, о чем мне однажды довелось спорить с представителями одной из подобных сект в Калифорнии. Однако, как сказал Эйнштейн, искоренить предрассудок труднее, чем расщепить атом.

Одним из наиболее известных сатанистов не только на Западе, но и, пожалуй, во всем мире, стал американец по имени Антон Лавей. Высокий и тощий, не первой молодости человек, с головы до ног облаченный в черное, с тонкой полоской усов над верхней губой, напоминает Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст». И, тем не менее, этот поистине театральный персонаж основал в 1966 году «Церковь Сатаны». Написанная им «Библия Сатаны»[925] пользовалась определенным успехом. На ее страницах он пишет: «Почитание Сатаны представляет собой извращенную религию, целиком основанную на принципе самодостаточности». Должен заметить, что я так до конца и не понял смысла этого высказывания. Тем не менее в этих словах настоящего педанта я усмотрел стремление оправдать половую распущенность. Произведение Лавея отражает, на мой взгляд, философию посетителей борделя и любителей группового секса, которой авторы стараются придать вид возвышенной и «революционной» идеологии.

Из-под пера Лавея вышли также и такие, с позволения сказать, книги, как «Учебник для ведьмы» и «Сатанинские ритуалы»[926], которые тоже пользовались некоторым успехом. Всякий раз, как только в прессе и на телевидение возникает шумиха по поводу какого-либо очередного «дела» сатанистов, Лавей, отвечая на вопросы журналистов, делает порой и такие весьма откровенные заявления: «Успех моих книг, как и сатанизма вообще, объясняется потребностью Америки в постоянных переменах. В этой стране Zeitgeist (слово германского происхождения, означающее «дух времени») порождает совершенно новое общество, где место религии заняло телевидение. Однако, несмотря на все возможности средств массовой информации, люди все же чего-то не дополучают в духовной области, и сатанизм заполняет этот пробел. И так будет всегда, сколько бы ни говорили об изменении общества к лучшему или к худшему. В прошлом протестанты объявляли дьяволами католиков, в то время как сами они считались демонами в глазах католиков, однако те и другие демонстрировали удивительное единство взглядов, когда называли дьяволами евреев. Китайцы также принимают за черта любого представителя белой расы. Однако кто может поручиться, что один из них лучше, а другой хуже?»[927]

С точки зрения философа, заявления Лавея несостоятельны, а социолог вдобавок нашел бы их слабо аргументированными: по сути, они напоминают пустой воздушный шар, бьющийся на ветру. В своих не отличающихся оригинальностью высказываниях Лавей ни разу не коснулся темы происхождения Сатаны. Но в то же время напыщенные речи разоблачили его собственную философию. И прежде всего тем, что он пропагандировал воинствующий иррационализм в стране, долгие годы считавшейся во всем западном мире, в том числе и среди отдельных ученых, «лабораторией будущего». Кроме того, в словах Лавея кроется самый махровый нигилизм, процветающий с начала нашего века во всех областях человеческой деятельности, начиная с искусства и кончая гносеологией[928]. И наконец, своими заявлениями Лавей — и это подтверждается успехом его сочинений — откровенно указывает на потребность общества в сатанизме. Марксизм, например, может показаться убийственно скучным для тех, кто не привык или не способен сосредоточиться на какой-то теме или предмете, а стремление обратить в свою веру требует определенной дисциплины ума, в то время как сатанизм, по словам Лавея, приносит «удовлетворение», и каждый может практиковать его в свое удовольствие.

И я бы сказал, весь «невероятный» парадокс заключается в том, что и Сатана и сатанизм вместе взятые выступают за отмену такого основополагающего понятия, как Первородный грех. Именно тот, кто несет за него ответственность, борется не только за освобождение трудящихся, но и за свободу секса! Еще Марк Аврелий писал о том, что воспетый Орфеем Эрос своей космогонической первобытной силой стирает следы первородного греха![929] Хочу обратить ваше внимание на то, что мало кто знаком с мифом об Орфее, который был, по сути дела, антиэротическим героем; потому-то его и признавали средневековые христиане!

Следует отметить, что школа Сатаны вовсе не явилась единственной в своем роде; я могу, например, назвать Храм Сетха, взявший за основу столь же ошибочную концепцию, что и школа Сатаны, поскольку египетский бог Сетх, как мы знаем, ни в коей мере не отождествлялся с иудо-христианским Сатаной. В семидесятые годы во время посещения Калифорнии я чуть было не сблизился с представителями пара-, прото- или перисатанистских сект. Однако, к сожалению, меня оттолкнула их одержимость и исповедуемая ими тарабарщина с претензиями на эзотеризм, пестревшая ссылками на каббалистику и пресловутое сочинение Necronomicon. Однажды мне на глаза попался один из выпускаемых ими листков. И содержавшаяся в нем явная глупость, приправленная порочными идеями, заставила меня выбросить его в мусорное ведро. В то время я еще не знал, что этот листок мог бы пригодиться мне в дальнейшем как печатный документ в научных целях. И я совершенно «не заинтересовался» изложенным в нем мрачным вздором с многочисленными ссылками на одного известного оголтелого сатаниста начала нашего века в лице так называемого «мага» Алейстера Кроулея[930].

Впрочем, в Соединенных Штатах, Канаде и Великобритании насчитывается несколько ведовских ассоциаций. Одни из них считаются «белыми» и, по признанию их членов, поклоняются не Сатане, а лишь силам природы, как и «кельтские народы Европы», другие же, напротив, известны как «черные» и превозносят Сатану на так называемых «шабашах», устраиваемых по разработанному сценарию, но благоразумно отказываются от непристойных действий, чтобы не навлечь преследований со стороны властей. Если бы я вдруг решился привести полный перечень подобных объединений с указанием их деятельности и идеологической базы, мне бы пришлось занять не одну страницу в книге, которую я предоставляю суду читателей. И вновь я рекомендую обратиться к труду Хикса, который, как мне кажется, собрал более исчерпывающую информацию по столь, по правде говоря, уже давно набившей оскомину теме.

Книга Хикса повествует о распространении оккультизма, практикуемого во всем христианском мире (в том числе и в России), от Сибири до Италии (я хорошо знаком с миром мусульман, но не могу привести ни одного равноценного примера сатанисткой практики). И мы, французы, не можем похвалиться тем, что составили исключение и остались в стороне от этого повального увлечения: так, в 1980 году «Антен-2» показала на своих экранах черную мессу, справляемую «Свидетелями Люцифера», а 27 апреля 1991 года некий житель Кастеллана, по имени Жорж Бурден, называющий себя Хамзахом Манарахом, глава секты, проводящей свои сборища в «Храме религий Мандарома», попал на страницы газеты «Фигаро». И по весьма существенному поводу: на берегу озера Кастийон он соорудил собственную железобетонную статую высотой 33 метра, возвышающуюся над всей округой. Он также удивил всех своим сенсационным заявлением о том, что «повязал Сатану и Люцифера», поскольку представил их как две разные фигуры. Он похвалялся также и тем, что якобы «растворил души пятисот пятидесяти двух миллионов демонов».

Я вовсе не стремлюсь на страницах этой книги перечислить все нелепые слухи, распространяемые по всему свету сатанисткими сектами; пусть этим займется та организация, которая однажды захочет взять под защиту духовное здоровье общества; моя же задача сводится всего лишь к тому, чтобы показать, как этот гениальный вымысел, придуманный последователями Заратустры в VI веке до н.э. и в конце III века до н.э. позаимствованный евреями-диссидентами, а затем взятый на вооружение христианами, по-прежнему живет и здравствует даже в тех странах, которые считаются наиболее развитыми в мире. По-видимому, лучше всего было бы небрежно отмахнуться от этого явления, как, например, поступают некоторые люди с предсказаниями астрологов, если бы дологические верования не влекли за собой столь кровавые последствия. Газетная хроника пестрит сообщениями о преступлениях с кровавым исходом, как результат патологического помешательства на почве дьявола, который служит отвлекающим фактором при определенных психических расстройствах и побуждает больных людей совершать акты насилия, за которые, по их мнению, они не должны нести ответственности, ибо считают себя «одержимыми».

Из сотен и тысяч подобных примеров я выбрал два типичных случая, имевших самые тяжкие последствия. Первый случай связан с арестом в 1992 году в Рио-де-Жанейро некоего Марчелло Коста де Антрада, изнасиловавшего, а затем зверски убившего четырнадцать детей в возрасте от шести до тринадцати лет. Наслушавшись проповедей пастора «Вселенской церкви Божьего царства» — пастор, похоже, был таким же душевнобольным, как и убийца-психопат, ибо внушал своей пастве, что всякий физический недостаток есть следствие неверия, — Антрад посчитал, что, убивая свои жертвы, он отправляет их прямой дорогой на небеса и вырывает их души из лап Сатаны. Следует заметить, что «Вселенская церковь Божьего царства» была одной из сект пятидесятников и насчитывала около пятисот «пасторов», развернувших по всему штату Рио самую активную деятельность по спасению душ верующих.

В 1989 году в Соединенных Штатах произошло событие, потрясшее всю страну. В городе Матаморос, неподалеку от границы с Мексикой, была совершена серия ритуальных убийств. При расследовании банального дела о торговле наркотиками полиция раскопала тринадцать трупов людей. Их убийцы, члены сатанисткой секты, стремились заручиться расположением Сатаны и пошли на такое гнусное преступление, о котором, наверное, не слыхали даже во времена каменного века. «Они думали, — заявил генеральный прокурор штата Техас Джим Матокс, — что убийства станут для них щитом от окружающего мира. Это было проявлением самого настоящего религиозного психоза»[931]. И последние сомнения развеялись после того, как вместе с человеческими останками на месте преступления были извлечены и трупы животных. Общественность особенно возмутилась еще и потому, что незадолго до этих событий имели место случаи сексуального насилия над детьми и был убит подросток в Жоплине, штат Миссури.

В этом деле присутствовала одна существенная деталь: несколько участников массового убийства в Матаморсе после ареста признались, что находились под впечатлением от сцены ритуального жертвоприношения, посмотрев в 1987 году фильм «The Believers» («Верующие»). Однако можно до бесконечности перечислять названия фильмов, где речь идет о дьяволе, одержимости, сатанизме и прочих нелепых выдумках, начиная от малышки Розмари в «Экзорсисте», не говоря уже о такой низкопробной халтуре, как так называемая ненаучная фантастика или же заведомо жестокие и глупые ленты, словно нарочно отснятые для людей умственно отсталых, как «Бетмен» или «Терминатор». Американский критик Роберт Хюг полагает, что фигура антихриста послужила прообразом героев мультфильмов, а также вдохновила создателей таких кинолент, как «Бетмен», «Супермен», «Капитан Мервель». Впрочем, американская массовая культура производит множество других «поделок» подобного рода, пропагандирующих идеи такого махрового манихейства, от которого у самого Мани волосы встали бы дыбом, где за похождениями главных героев, затаив дыхание, следят десятки миллионов людей по всему земному шару.

Сказанное выше лишний раз свидетельствует о том, что творения далекой от науки фантастики стимулируют преступления, и, в свою очередь, преступления вдохновляют авторов на создание все новых и новых подобных «шедевров».

Итак, мы оказались на пороге нового мрачного средневековья, и смертный приговор, вынесенный псевдосатанисту Рушди, стал лишь его зловещей прелюдией. Ибо отныне сатанисты постараются взять реванш над теми, кто оспаривает реальность божества, которому они поклоняются.

Можно ли отнести все наши рассуждения к проблеме чисто религиозного характера? В это трудно поверить. Результаты опроса, проведенного в 1991 году Gallup Organization по заказу американского еженедельника U.S. & World Report[932] показали, что число американцев, верящих в небеса и преисподнюю непрерывно растет: так, с 1952 по 1990 гг. число верящих в небеса возросло с 72 до 78%, а тех, кто верит в ад — с 58 до 60%. Однако тот же опрос выявил, что из 83% американцев, регулярно посещающих богослужения, только 3% считают, что рискуют попасть в ад (против 7%, кто не ходит в церковь, что весьма удивительно). Больше всего верят в то, что попадут в ад, мужчины: 5% против 3% женщин. Из них самыми убежденными в том, что они попадут прямой дорогой в ад, оказались католики, составляющие 5% против 3% наименее склонных к этой мысли евангелистов.

Вышеприведенные результаты опроса подтверждают распространенное среди людей мнение: «Ад — это место для других», что почти перекликается со знаменитой репликой из пьесы Сартра Huis clos: «Ад — это другие». Так, можно сказать, что большинство верующих имеет о себе самое высокое мнение: почти каждый уверен, что не попадет в ад.

Укажу еще на один заслуживающий внимания факт: 46% американских атеистов верят в рай, в то время как 36% — в ад, что весьма красноречиво свидетельствует о так называемом неверии атеистов. И самое интересное: 61% атеистов думают, что у них есть шанс попасть на небеса, а всего лишь 9% предполагают, что рискуют отправиться прямо в ад. Последние цифры вдвое превышают процент верующих американцев. И это свидетельствует о том, что атеисты считают себя вдвое большими грешниками, чем верующие. Или же, чтобы быть более конкретным, подчеркну, что люди прониклись верой в Сатану на суде их собственной совести, после чего перспектива Страшного суда овладела сознанием самых убежденных неверующих.

Подобная статистика кажется особенно удручающей еще и потому, что огонь, разведенный в аду, поблек и уже не кажется таким испепеляющим по сравнению с тем пламенем, которое спалило Хиросиму и бушевало в печах немецких концлагерей. По мнению Мартена Марти, профессора факультета теологии Чикагского университета, «ад исчез и никто этого даже и не заметил»[933]. Следует сказать, что в действительности дело обстоит несколько по-другому.

В самом деле, если мнения богословов разделяются в зависимости от церкви, которую они представляют: римскую или англиканскую, евангелистскую или православную, а также баптистов, мелькитов, маронитов, православных коптов и коптов-католиков, или армянскую католическую и армянскую православную, и если найдется совсем немного таких, кто поверит, что живущего своим трудом скромного работягу и гнусного детоубийцу, насиловавшего свою жертву, прежде чем убить, после того как они оба погибают в одной автомобильной катастрофе постигнет одинаковая участь, как исповедует римская католическая ортодоксальная церковь, то из этого вовсе не следует делать вывод, что многие люди помешались на почве Сатаны.

По-видимому, сатанисты, и прежде всего те из них, кто с прежним рвением исповедует веру в Сатану, не способны понять всю абсурдность подобного культа, представляющего не только разрушительные, но и саморазрушающие силы, ибо бог Зла, с философской точки зрения, не несет в себе ничего, кроме разрушения. В соответствии с насущной потребностью широких народных масс в божьем противнике, который воздаст всем по заслугам, когда придет конец триумфа Бога, взявшего под свою защиту лишь благонамеренных граждан, а также богачей, белых и сильных мира сего, можно утверждать, что уверовавшие в могущество Сатаны твердолобые упрямцы тем более не могут разобраться в социально-политических истоках своей горячей преданности новому учению.

Вывод Макса Вебера[934] о том, что Бог покровительствует богатым, который он сделал на страницах своего труда «Этика протестантов и дух капитализма», облетел не только всю Америку, но и стал достоянием всего западного мира. Начиная с 1920 года Вебер пытается четко определить альтернативу, стоящую перед всем протестантским миром: «Поиск спасения, — писал он, — не может ограничиться, как это делает католицизм, постепенным накоплением отдельных добрых дел, а... должен стать постоянным экзаменом человеческой души, перед которой в любой момент может встать вопрос: быть или не быть ей проклятой богом?»[935] Человеку трудно выдержать столь невероятное напряжение: в итоге в душе верующего назревает протест и он тут же попадает в объятия дьявола! Мы знаем, какой лозунг выдвинули враги капитализма: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!» И Сатана превращен уже в нового Спартака, соперничающего с безнадежно устаревшим Карлом Марксом на фоне вечно молодого дьявола. Как писал Герберт Маркус[936], «чтобы не исчезнуть как биологический вид, всякий индивидуум в своем воображении обращается к своему историческому прошлому»[937].

В действительности вера наших современников в дьявола отражает не только самое махровое мракобесие и склонность ко всякого рода суевериям, но также простую человеческую легковерность, хотя и превратилась в своего рода протест против изнурительного труда и установившегося социального порядка, основанного на несправедливости. По словам итальянского философа Джиованни Папини[938], дьявол ассоциируется с легкими заработками. Вовсе не случайно Сатана, искушая Иисуса в пустыне, предлагал превратить камни в хлеб. Так дьявол стал богом любителей быстрой наживы на спекуляции, торговле наркотиками, контрабанде, проституции, а также самого банального воровства. Сатана пал так низко, что превратился в бога лентяев, лжецов, бракоделов и бездельников, грубых невежд и всех нерадивых и сексуально распущенных людей, о чем можно судить по некоторым приметам современной жизни. Ему тайно поклоняются многие министры и даже президенты, поскольку постоянно обращаются к своим астрологам, чтобы узнать, что им готовит грядущий день. И те бизнесмены, что стремятся в обход закона во что бы то ни стало раздобыть нужную им информацию, чтобы заключить доходную сделку, также продали душу дьяволу.

Вебер не забыл указать, что «отныне над нашей жизнью довлеет... идея выполнения «долга», который мы видим в работе... Когда «исполнение» профессионального долга не может быть непосредственно связано с созданием культурных и духовных ценностей... индивидуум, как правило, считает свой труд неоправданным и непрестижным»[939].

И на этой ниве Сатана также немало потрудился. И, что самое главное, он стал причиной постоянного душевного разлада личности, ощущающей свою полную ничтожность. Так, философам он внушил идею отказа от разумных умозаключений; по его подсказке эстеты принижают достоинства талантливых людей и поощряют бездарей. И Сатана, с блеском исполняя роль подстрекателя, внушает им ложные убеждения и заставляет отстаивать нелепую идею о том, что хорошо сработанное колесо велосипеда стоит в одном ряду с гениальным творением художника, а записанный на магнитную ленту скрип двери звучит отнюдь не хуже, чем квартет Бетховена, или же побуждает вести бесконечные споры о том, что чистый холст, к которому не прикасалась кисть художника, так же прекрасен, как полотно Веронезе[940]. Так Сатана стал богом нигилистов, а также всех отчаявшихся и разочаровавшихся людей.

Далеко не сегодня Сатана прибрал к рукам и культуру. Его почерк можно узнать даже в произведениях самых выдающихся мастеров. И таким примером служит великий французский поэт Шарль Бодлер[941], одним из первых воспевший этого «героя» в «Молитве, обращенной к Сатане»:

Никому не возбраняется иметь свой взгляд на историю. Вот и я, с позволения читателя, хотел бы вкратце изложить собственную точку зрения.

Придуманный в VI веке до н.э. иранским священнослужителем Заратустрой в знак протеста против всевластия исповедовавшей многобожие аристократии, тут же пригретый властолюбивым духовенством, которое испокон веков мечтало о господстве над доброй половиной человечества, дьявол мог вскоре зачахнуть и кануть в вечность. К тому же о нем не знала ни одна цивилизация, из заложивших фундамент западного мира и остающихся до сих пор для европейцев недостижимым идеалом. Среди них мы не можем не назвать Древнюю Грецию, колыбель современной философии, Древний Рим, ставший неисчерпаемым источником вдохновения для современных правоведов, а также кельтские племена, привившие Западу вкус к свободе и завоеваниям.

Во все исторические времена ни египтяне, ни индуисты, ни джайнисты, ни буддисты, ни синтоисты, ни народы Центральной Америки, ни племена Океании и знать не знали о столь одиозной фигуре, в которой, по моему искреннему убеждению, выразилась крайняя степень богохульства.

У меня всегда вызывали недоверие люди, поддерживающие весьма туманную идею об «иудо-христианском» наследии за их фанатичную веру в то, что дьявол якобы был навязан миру евреями. Я надеюсь, что привел достаточно доводов, разоблачающих ложное представление о том, что дьявола мы получили в наследство от Иисуса Христа. Ветхий завет, подлинный источник иудаизма, не отводит дьяволу той роли, которую приписывает ему христианство: еще в Книге Иова упоминается о том, что дьявол был слугой Бога уже после своего грехопадения. Из текста Книги мы узнаем об его участии в работе Небесного совета ангелов. Случилось так, что к концу III века до н.э. многие еврейские общины неожиданно оказались в сфере влияния идей, зародившихся на Среднем Востоке. Итак, Сатана предстал в новой для себя роли заклятого врага Бога. Об этом неожиданном перераспределении ролей в небесном пантеоне впервые было заявлено в Книге Еноха, которая не входила в состав Пятикнижия и была, по крайней мере частично, написана эссенами. Иисус также был эссеном. Таким образом, успешная высадка на средиземноморском побережье иранского дьявола была прежде всего обеспечена эссенам, а затем уже христианам. Ему настолько пришелся по вкусу местный пейзаж, что он решил остаться здесь навсегда. Дьявол вскоре стал необходим как воздух всему суеверному человечеству.

В современном мире из всех перечисленных на страницах этой книги религий главенствуют пять: христианство, иудаизм, ислам, индуизм и буддизм. Что же касается демографического распределения, то преобладающими в наши дни остаются три вероисповедания: христианство, ислам и индуизм, то есть два монотеизма и один политеизм. Почти во всем западном мире господствует христианство, дух и буква которого со временем заметно потускнели при соприкосновении с цивилизацией, одержимой прежде всего решением стоящих перед ней сиюминутных экономических проблем, давно уже позабывшей о таких общечеловеческих и религиозных ценностях, как чувство сострадания к ближнему и уважение к тому Богу, который живет в душе каждого из нас.

Начиная со средневековья, то есть со времен, когда два главенствующих монотеизма завоевали особенно прочные позиции, в западном мире стали происходить кровавые события, каких не знали в древности ни греки, ни римляне, ни египтяне. «Яблоко от яблони недалеко падает». Что же можно сказать о яблоне, которая породила Варфоломеевскую ночь, истребление индейцев и бесконечные преследования евреев, а также бесчисленные костры инквизиции и лагеря смерти? Ибо концентрационные лагеря напрямую связаны с извечной ненавистью к евреям, испокон веков отождествляемых с дьяволом.

И подписание мира в 1945 году по завершении самого великого кровопролития в истории человечества было чистой иллюзией: мы по-прежнему находимся в состоянии войны, где два господствующих монотеизма ведут себя подобно существам, которым угрожает опасность. Они выживают лишь потому, что сохраняют давно отжившие запреты, а именно — списывают на нечистую силу все, что не соответствует установленным ими законам. Порой дело доходит до смешного, как, например, случилось с запретом на потребление алкоголя в исламе, в то время как Мухаммед предсказал, что в раю будет разноситься вино божьим избранникам, или же с Новым Катехизисом, заклеймившим табакокурение, что вовсе противоречит принципу свободы выбора, предоставленного Создателем своему творению. Легче всего критиковать учебник, в котором говорится о божьем провидении, и тут же осуждать астрологию! И все же можно без конца негодовать по поводу того, что оба монотеизма и по сей день считают женщину неудавшимся божьим творением. Ибо нам известно, какой шум был поднят после решения английского церковного синода, принявшего решение снять запрет на посвящение женщины в сан; и в наши дни мы ежедневно наблюдаем множество примеров подобного отношения к слабому полу в странах, где строго соблюдаются законы ислама, как, например, в Саудовской Аравии, где женщинам запрещается даже водить автомобиль. Неужели Мухаммед наложил veto на управление автотранспортом? Так почему же тогда этот запрет не распространился на стиральную машину?

До сей поры ислам не может перебороть средневековые предрассудки, что грозит ему большими осложнениями на пути неизбежного приобщения к современной цивилизации; именно поэтому число верующих, посещающих католическую церковь, уменьшается из года в год и теперь составляет только 10 процентов от всего крещеного населения Франции (следует заметить, что и по всей Европе этот процент отнюдь не выше).

Итак, именно две господствующие религии поддерживают концепцию Сатаны. Факты красноречиво свидетельствуют о том, что они настолько прониклись верой в Злого духа, что одна из них отгородилась от всего современного мира, в особенности от западного, где, по утверждению имамов, навеки поселился Сатана. И все же ислам не запрещает ввозить с Запада новые технологии и современное оборудование. Другая же религия отмирает и связывает свои последние надежды с христианскими народами Южной Америки, которым строго-настрого запрещает применение каких бы то ни было противозачаточных средств; именно так Рим надеется за океаном привлечь прихожан, которых потерял в Европе! Какое заблуждение! Для южноамериканского духовенства последнее двадцатилетие прошло под знаком фронды и протеста, и отлучение от церкви повлияет на экономическую жизнь и проблемы демографии этого континента не больше, чем в свое время ритуальные пляски краснокожих способствовали выпадению дождя.

И заблуждается тот, кто пытается доказать, что кризис религиозной жизни не чреват негативными последствиями, поскольку ведет к ослаблению веры в Сатану: упадок религии послужил толчком к быстрому росту числа парахристианских сект, чей дикий прозелитизм порождает все новые и новые жертвы. Другими словами, появляется все больше и больше одураченных воинствующих фанатиков, которые верят в то, что открыли для себя истину.

Однако, даже утратив веру, мы все же не отказались от навязчивой манихейской идеи давать всему свое толкование. Единственное отличие от прошлых веков состоит в том, что слепая вера в дьявола служит теперь совсем иным политическим целям по сравнению с теми, которые преследовали создатели этого фантастического персонажа. Однако современный бес политизирован, как никогда раньше. Так, возрождение в современной Германии практики жестоких расправ над евреями, турками и цыганами стало не чем иным, как возвратом к древней традиции религиозных войн, воскрешенной из небытия ностальгически настроенными правителями Третьего Рейха. Нечто подобное произошло в 1992 году, когда в огне югославского пожарища погибли тысячи мусульман. Такая же кровавая религиозная война вспыхнула между армянами и азербайджанцами из-за христианского анклава в Нагорном Карабахе. И по той же причине не прекращаются конфликты между Израилем и арабскими странами. То же самое происходит в другом уголке земного шара, где проливают кровь индуисты и мусульмане за право утвердиться на территории Шри-Ланки и навязать свою религию населению, исповедующему большей частью буддизм. И над всеми горячими точками планеты распростерлась тень того самого Сатаны, который еще две тысячи шестьсот лет назад был только плодом воображения иранских жрецов!

И если в наши дни истинное поклонение Богу на Западе стало большой редкостью, то вера в дьявола по-прежнему крепка и не подвластна времени. И, уподобляясь дебилам-сатанистам, о которых мы упоминали на страницах этой книги, имеющим о враге человечества гораздо более конкретное представление, чем о Создателе, и никогда не забывающим поставить черную свечку своему рогатому божеству, европейцам даже не приходит в голову подать милостыню нищему во имя Бога или Иисуса, а тем более сотворить молитву, хотя они, несмотря ни на что, продолжают считать себя «верующими». Однако следует досконально изучить подоплеку современной жизни, чтобы понять, что представитель западной культуры, считающий себя цивилизованным человеком, ежедневно кладет на жертвенный алтарь истинного и вполне реального Сатаны свои ссоры, неудачи и разочарования. И психопатолог расскажет, возможно, о том, как одержимость Злым духом способствует возникновению и развитию некоторых душевных болезней, как например, паранойи.

Скажите, по силам ли каким бы то ни было политикам или философам разрушить суеверия, заложенные в подсознании людей? Не говоря уже о воспитании, которое они получили. В 1908 и 1909 годах французские епископы объявили светское образование «дьявольским» порождением, а кюре стали ходить по домам прихожан, чтобы собрать и сжечь светские учебники (о чем поведал Жак Озуф в своей книге «Мы, школьные учителя»). В 1929 году, обратившись к верующим с посланием Divini illius magistri, папа Пий XI запретил детям католиков посещать светские учебные заведения. А совсем недавняя шумиха по поводу частных школ свидетельствует о том, что за последние полвека умонастроение граждан мало в чем изменилось. Более того! Во время обсуждения закона Камилла Сея в 1880 году о среднем образовании девушек такой правохристианский орган, как Le Gaulois, предрек всем несчастным жертвам современного образования самоубийство или панель! Как преподносит нам Новый Катехизис: «Право на свободу вероисповедания не может быть ограниченным или неограниченным из-за одного только «общественного права», которое основано на позитивизме или натурализме». Между тем статья 2357 Нового Катехизиса квалифицирует гомосексуализм «противной закону природы» потребностью. И далее добавляет: «Точные границы» должны определяться с большой осторожностью в зависимости от социально-политического состояния общества». Как и в былые времена, некоторые деятели считают необходимым проповедовать идею дьявола. В качестве антитезы хорошо бы узнать, сколько людей в день Успения Богородицы 15 августа мысленно поминают Марию, находясь в час пик на забитой машинами автостраде.

Однако почему же с таким упорством монотеизмы защищают этого вымышленного, осмеянного и проклятого всеми персонажа? На чем основано требование Нового Катехизиса (статьи 2113 и 2116), запрещающее обращение к Сатане или демонам, к колдовству и магии, когда каждому известно, что подобные запреты ни к чему не приведут? И скажите на милость, сможем ли мы найти хотя бы одного служителя церкви, кто умом или сердцем верит в существование Сатаны и его камарильи? И была ли эта вера в прошлом вызвана навязчивой идеей вселенского Зла? Что же, вполне возможно, ибо все три главенствующие в наши дни монотеизма не выполняют ныне социальные функции, которые взял на себя уголовный и гражданский кодекс: степень наказание за убийство, воровство и даже супружескую измену теперь определяется светскими законами. Даже в самых «передовых» демократических странах супружеская измена может быть чревата таким финансовым или моральным ущербом, который кому-то может показаться более суровым наказанием, чем приговор суда. Западный мир уже давно не относит нарушение клятвы к числу преступлений и даже не считает ошибкой, а если вы вдруг в разговоре с кем-либо назовете зависть грехом, от которого оберегает извечный страх перед дьяволом, то ваши слова могут быть восприняты вашим собеседником как личное оскорбление. Что же касается осуждения атеизма и политеизма (статьи 2110 и 2112), то оно расценивается как нарушение свободы личности под предлогом защиты христианства, если вы, например, исповедуете индуизм.

Остаются извечная ненависть ко всему непривычному, а также половое влечение людей. Вот две настоящие вотчины Сатаны, отданные ему монотеизмами на откуп. Адам в конце концов проникся неприязнью к женщине, поскольку она несколько отличалась от него. А затем пошло и поехало: человек возненавидел с первого взгляда и без всякой на то причины все, что было ему чуждо и выходило за рамки привычного. Однако вместо того, чтобы предостеречь индивидуума от подобной ненависти, монотеизмы, напротив, всячески ее поддерживают и раздувают, чему есть множество примеров. Так, чувство милосердия было постепенно вытеснено неприязнью к пришельцам. И получилось, что любой человек из соседнего прихода уже считается у нас чужаком.

Борьба против Сатаны была долгой и бескомпромиссной. Однако монотеизмы остерегают нас отнюдь не от ненависти в образе Сатаны. В его концепцию вовсе не вписывается запрет на половое влечение.

Ибо все три монотеизма, в сущности, поддерживают один и тот же основополагающий принцип: земля представляется ими исключительно долиной слез, а цель нашего пребывания в этом мире состоит исключительно в подготовке к Спасению. Так, жители Месопотамии, авторы концепции Первородного греха, на протяжении всей своей жизни только и делали, что каялись и занимались моральным самобичеванием (шииты до сих пор устраивают ежегодные чудовищные празднества, ахура, когда обнаженные по пояс верующие предаются самобичеванию в самом прямом смысле этого слова, истязая себя с помощью тройной плети, к концам которой привязаны железные крючья, напоминающие средневековые орудия пытки). Любые земные радости осуждались монотеизмами, ибо они могли навести человека на грешную мысль о том, что рай может начинаться на этом свете. В результате плотские удовольствия были признаны оскорблением потусторонней жизни.

О каких же удовольствиях идет речь? В наши дни уже никто не зачитывается книгами о вкусной и здоровой пище: в моду вошла диета, которая больше напоминает епитимью (почти все население западных городов предпочитает вместо обеда съесть бутерброд). Что же касается развлечений, то повальное увлечение телевидением заменило религиозные праздники, и теперь мало кто верит, за исключением, может быть, жителей Абу-Даби, что рискует попасть в ад, если посмотрит очередной сериал «мыльной оперы». Остается только половое влечение, в котором поистине нашел свое воплощение Сатана.

Еще со времен Св. Павла, который звал себя недоноском, у христиан было принято заниматься любовью только после свадьбы, как говорится, по необходимости, в рамках исполнения далеко не самой приятной супружеской обязанности. Следует заметить, что дело дошло до того, что церковь стала считать своей главной заботой не только определение времени и места половых актов, но и допустимость тех или иных поз. Проводить подобный контроль в прошлом было нетрудно, ибо, с одной стороны, не было обезличивания, присущего современным многомиллионным городам, а с другой стороны, самой природой было предусмотрено долговременное наказание за легкомысленное поведение, то есть внебрачная беременность, которая в те времена осуждалась обществом и стоила немало денег. Так можно было удержать девушек от необдуманных поступков, а пристрастившимся к мастурбации юношам объясняли, что им угрожает слабоумие и глухота. Если же они будут продолжать в том же духе, то значительно укоротят свои дни и не доживут до счастливой старости. Доходило до того, что молодого человека запугивали тем, что он совершает половой акт с суккубом, который, несомненно, передаст ему неизлечимую болезнь! Вплоть до тридцатых годов нашего столетия, когда весь западный мир потешался над «примитивными» народами и «неграми», подобным вздором забивались головы молодежи. В юности мне довелось выслушать от взрослых много наставлений о том, что мастурбация бывает причиной легочных и сердечных заболеваний и, более того, приводит к импотенции! И, конечно, Сатана ассоциировался с удовольствием; именно он — принц, правящий балом на этой земле, — способствовал оргазму.

Появление противозачаточной пилюли принесло, по-видимому, немало перемен, и с той поры (правда, никто еще не изучал этот вопрос, а он, несомненно, заслуживает внимания) наметилась тенденция к снижению посещаемости церкви. Двадцать восьмого декабря 1968 года с принятием закона Неврита дьявол, уже носивший мрачное прозвище «духа разврата», стал называться по имени гормона 19-норпрогестрон. А папы римские по-прежнему вещают народам, переживающим неслыханный демографический взрыв, о том, что противозачаточные таблетки (мы не говорим об аборте) — такой же грех, как мастурбация или гомосексуализм. Совсем недавно канули в прошлое времена, когда мы были свидетелями шумной кампании, проводившейся нашими духовными пастырями против презервативов. И тут возникает вполне правомерный вопрос: имели ли их обличительные речи хотя какой-то смысл на фоне катастрофического демографического роста? Если так будет продолжаться и дальше, то скоро будет жить двенадцать миллиардов человек на нашей планете, где уже сейчас во многих регионах свирепствует голод. Если только большинство людей не пошлет дьявола куда подальше и противозачаточные пилюли не получат право на повсеместное распространение (в 1990 году во всем мире их принимали всего сто тринадцать миллионов женщин).

Подобно тому, как несколько десятилетий назад раскачивались на виселице жертвы известного диктатора, так и теперь никто не спешит похоронить Сатану, он нужен как пугало, чтобы обуздать половое влечение. Странное перерождение смертельного врага! На заре своего существования этот пришедший с востока легендарный монстр осмелился в эпохальном противостоянии оспаривать у Создателя право на власть над Вселенной. И вот до чего же он докатился, переродившись в сгорбленного похотливого старикашку! Уподобившись Марте Ришар, ведущей бессмысленную войну с публичными домами, целая армия священников, раввинов и мулл поддерживают миф о дьяволе, преследуя единственную цель — остановить безудержный разгул низменных инстинктов! Мы можем оценить успехи подобной борьбы: во всех городах Европы целые кварталы отведены для проституции, и какой! По сравнению с ней столь дорогие сердцам Лотрека и Мопассана дома терпимости походят на пансионы для благородных девиц! А широкая сеть магазинов, предлагающих наперебой видеопродукцию, может удовлетворить спрос на любой порок. Тем временем преступность и наркомания, столь странно отсутствующие в перечне запретов на страницах Нового Катехизиса, появились на картах наших городов подобно малым Бейрутам. Вот где истинное пристанище дьявола, но будет ли кому по силам выселить его оттуда?

А может быть, нам следует жить без такого понятия, как Зло, что вовсе не утопия, как свидетельствуют греки и буддисты. С достоинством, которым Всевышний нас одарил, можно любить Бога не боясь дьявола. Ведь война, объявленная Сатане, принесла людям реки пролитой крови. Она лишь способствовала развитию самых низменных человеческих наклонностей. Потому и была сожжена на костре Жанна д’Арк, а также тысячи других людей, среди которых были философы, «ведьмы», протестанты, индейцы, евреи. Без особого труда можно убедиться в том, что все попытки нанести поражение чудищу не только обречены на провал, но и нисколько не уменьшают опасность этого непристойного фантастического персонажа для всех членов нашего общества, начиная с философов и кончая бомжами. И как не подумать о том, что если бы Гитлер жил во времена античной Греции, то было бы всего-навсего одним мятежником больше?

Однако это было время, когда, по словам Ницше, «ни один бог не был ни противоположностью, ни оскорблением другого»!