Бернгард Гржимек, известный немецкий зоолог и общественный деятель, в увлекательной форме рассказывает о своих путешествиях по Африке, о судьбе многих, в том числе уникальных, животных, их жизни и охране. Автор призывает читателей не забывать о том, что животные Африки принадлежат всему человечеству.
v 1.0 — создание файла — Tekel.
Почти ежедневно я получаю письма от молодых людей, мечтающих в будущем приобрести профессию, имеющую отношение к животным. Они сами или их родители просят у меня совета, как лучше всего это осуществить. Однако ответить на это сейчас очень трудно, потому что с каждым днем на земном шаре становится все больше людей и все меньше животных. На всей Земле в наши дни насчитывается больше людей, чем их жило за целых пятьсот тысяч лет до настоящего времени. Все труднее становится заниматься изучением животного мира, особенно в индустриально развитых странах.
Наши прадеды жили в деревнях среди лошадей, коров, кур и гусей или в какой-нибудь дикой местности, где во множестве водились зайцы, лисы, волки, олени и лоси. Еще никогда такая большая часть человечества не жила столь изолированно от живой природы, как сейчас в больших городах: только люди среди людей. И чем меньше людям приходится общаться с природой, с животным миром, тем больше их тянет к ним и тем непреодолимее становится желание видеть их.
Я принадлежу к тем немногим счастливцам, любимое занятие которых («хобби») стало их постоянной профессией. В детстве я разводил кур, кроликов и коз, затем стал ветеринаром, а с 1945 года принял на себя руководство Франкфуртским зоологическим садом, в то время абсолютно разбомбленным и разрушенным до основания. Co временем мне удалось восстановить его и превратить во вполне современное учреждение. Теперь его ежегодно посещает 1,8 миллиона человек, в то время как до войны за год здесь бывало не более трехсот тысяч.
Кроме того, преподавая в университете, я имею возможность знакомить молодое поколение с современной нам фауной, а также изучаю ее сам как здесь, так и в Африке.
За последние двадцать лет я бывал в Африке ежегодно по нескольку раз, притом первое время почти всегда вместе со своим сыном Михаэлем, который был моим лучшим другом и товарищем по работе.
Вскоре нам стало ясно, что великолепнейшему и интереснейшему животному миру Африки грозит полное истребление. От числа тех животных, которых европейцы застали на Африканском материке, явившись туда в прошлом столетии, сегодня не осталось и десяти процентов. Но и этим последним животным суждено погибнуть, если люди всей Земли не возьмут их под свою защиту.
Особенно горько было бы сознавать, что наши дети и внуки, на каком бы языке они ни говорили — на суахили, немецком или русском, никогда уже не смогут увидеть живых слонов, жирафов, львов, носорогов и леопардов. В лучшем случае они будут знать о них только по кино и книжкам.
Мой сын снял два больших цветных фильма, чтобы показать всем людям, какие изумительные создания находятся сейчас на грани полного истребления. Фильмы имели большой успех: они демонстрировались на экранах шестидесяти трех стран. Один из этих фильмов — «Серенгети не должна умереть» — единственный немецкий фильм, получивший знаменитую американскую премию «Оскар». Деньги, вырученные за прокат фильмов, Михаэль использовал на научные исследования африканской фауны. Во время этих исследований при полете над заповедником он погиб, погиб двадцати пяти лет от роду. Я стараюсь один продолжать нашу совместную работу. Эта книга расскажет вам о ней.
Я знаю, что в вашей стране тоже всеми силами стараются сохранить вымирающие виды ценных животных и способствовать их размножению. В прошлом году я посетил Советский Союз и сам убедился в этом. Например, здесь занимаются восстановлением почти совершенно истребленного стада антилопы сайги. Этих антилоп оставалось меньше тысячи, а теперь насчитывается более трех миллионов голов. Восстанавливается также численность соболя, бобра, лося и других животных.
Работы советских ученых по охране природы (например, профессоров Г. П. Дементьева, А. Г. Банникова и др.) широко известны. Они занимаются этими вопросами не только потому, что природа, животный мир так же бесценны для родины, как музыкальные произведения, памятники старины, сокровища искусства и литературы, но и потому, что дикие животные играют немаловажную роль в народном хозяйстве страны.
Большое впечатление произвела на меня поездка на Украину, в заповедник Аскания-Нова, где я вновь увидел столь дорогих моему сердцу африканских животных, которые содержатся там в полувольном состоянии. В заповеднике прожило уже восемнадцать поколений этих животных! Я встретил там антилопу канну, гну, зебр и др. Я сообщил уже об этом по телевидению и в различных статьях миллионам людей и сейчас как раз занят тем, что пишу об этом книгу.
Когда много путешествуешь, вскоре начинаешь замечать, что люди — будь они черными, как мои африканские друзья, или желтыми, краснокожими или белыми, — люди, говорящие на различных языках, все равно всюду одинаковы, с очень схожими заботами, чаяниями и радостями. Всюду есть хорошие и плохие, но больше хороших.
Я был счастлив узнать, что в вашей стране проявляют заботу о прекрасных и благородных животных и о родной природе. Многие люди в других странах будут радоваться этому вместе co мной.
Мне хочется верить, что советские люди, прочтя мою книгу, заинтересуются судьбой африканских животных, спасению которых я решил посвятить всю свою жизнь.
Это действительно выглядит жутко.
Мой помощник — англичанин Алан — и я едем на нашем вездеходе с юга в Национальный парк Мерчисон-Фолс, расположенный возле озера Альберт в Уганде, не по обычной дороге туристов. Мы катим по слегка волнистой травянистой степи с разбросанными по ней редкими деревьями. Она напоминает большой фруктовый сад. Но эти деревья мертвы. На них нет листьев, многие повалены. У каждого из них кора ободрана слонами.
Вскоре появляются и первые слоны — прямо около дороги стоят две самки и слоненок. Невдалеке пасется еще одна группа из тридцати слонов; они стоят почти неподвижно, только изредка вытряхивая землю из корней вырванного пучка травы. На горизонте я замечаю еще двадцать животных. За несколько минут езды мы насчитали уже пятьдесят слонов.
Однако задерживаться нам нельзя, мы должны вовремя, до захода солнца, прибыть в «Пара-Лодж», большую туристскую гостиницу Парка Мерчисон-Фолс. По дороге, в Кампале, столице Уганды, расположенной возле озера Виктория, я купил пару спортивных тапочек за шесть марок и несколько метров полотна для упаковки нашей клади. Мы захватили с собой также дюжину ананасов и большую гроздь бананов, потому что в диких местностях фруктов уже не купишь. Это нас задержало. А переправа работает только до половины седьмого. Мы как раз успели вкатиться на паром, когда он отправлялся в свой последний рейс на тот берег. Африканцы перегоняют большой паром через широкий Виктория-Нил, держась руками за перила и переступая своими мозолистыми ступнями по тросу, натянутому между двумя лебедками. Как видите, способ очень прост.
В тридцати метрах от переправы, в воде, сидит семейство из пятнадцати бегемотов. Они даже ни разу на нас не оглянулись.
Гостиница оказалась переполненной; невозможно было получить не только комнаты — даже койки. Я еще из Франкфурта написал письмо Франку Попертону, директору Национального парка; однако почта слишком долго добирается до этого уголка Центральной Африки, и письмо пришло только сегодня. Но сегодня сочельник. Об этом я совершенно забыл. Что ж, придется ночевать под открытым небом. Так как оно почти безоблачно, мы не утруждаем себя установкой палатки, а влезаем в спальные мешки и ложимся прямо под кустом. Единственное, что меня пугает, — это москиты, потому что мы не запаслись защитными сетками.
Это была незабываемая ночь под Рождество! Над нами сияют в бескрайнем африканском небе бесчисленные звезды. Внизу, возле Нила, перекликаются бегемоты. Я люблю их добродушный глухой рев. Здесь, в Африке, мне он напомнил нашего бегемота Тони из зоопарка. А когда я слышу его зов там, дома, меня всегда охватывает щемящее чувство тоски по этим озерам Уганды. Самому Тони вряд ли знакома тоска по родине: ведь его родители появились на свет уже в Европе, а не здесь.
Метрах в ста от нас пасутся два слона.
Последний раз я был здесь около десяти лет тому назад вместе с Михаэлем. В то время тут еще не было гостиницы и мы спали в палатке. Уганда тогда была для нас новой, и чувствовали мы себя там не очень-то уверенно, так как из Конго через границу нам пришлось перебираться «контрабандой». В Конго же мы чувствовали себя как дома. В тот раз у нас возникли трудности, связанные с политикой. Мы не получили своевременно визы на въезд в английскую колонию Уганда[2]; не помогли и многочисленные телеграммы, направленные немецкому консулу в Леопольдвиль. Но так как нас чрезвычайно привлекало множество больших крокодилов в Виктория-Ниле, мы решили все-таки проникнуть в Уганду и вступили в переговоры с бельгийскими таможенниками из Махаги, с которыми к этому времени уже успели подружиться. Они-то и показали нам такое место на границе, где на другой стороне нет британских таможенников, и обещали нам, что снова пропустят в Конго, если мы вернемся тем же путем…
В тот раз наша палатка стояла почти на том же месте, на котором я сейчас сплю. Выйдя в то утро на рассвете из палатки, я увидел возле нее большого слона. Я почтительно отступил назад, разбудил Михаэля, и мы быстро привели в боевую готовность кинокамеру. Таким образом нам удалось впоследствии показать своим друзьям в Европе кадры, на которых можно увидеть моего сына совсем рядом со слоном. Сначала слон явно намеревается его прогнать, и Михаэль невольно делает шаг назад. Но затем он снова набирается храбрости и осторожно приближается к слону. Тогда уже тот, несколько испугавшись, немного отступает. Оба хотят напугать друг друга, но сами при этом побаиваются. Это можно себе позволить, конечно, только тогда, когда рядом стоит грузовик, в который вовремя можно прыгнуть.
Этого слона звали Лорд-мэр или по-немецки Обер-бургомистр. Несколько часов спустя он принялся за меня и гонял по всему лагерю. Когда за тобой гонится слон, твои ноги делаются удивительно длинными. Все проводники смеялись надо мной до упаду.
Этого Обер-бургомистра, всем известную фигуру в Пара-Лодже, два года тому назад пришлось застрелить. Ростом он был два метра двадцать сантиметров, весил тридцать пять центнеров; его левый бивень весил семь килограммов, а правый — шесть. Ему было не больше двадцати лет. Этого удивительного слона непреодолимо тянуло к жилью человека. В лагерь он приходил почти ежедневно и зачастую находился там часами. Через некоторое время ему стало казаться обременительным спускаться на водопой к Нилу. Он научился открывать водопроводные краны, которые находились в разных местах лагеря и возле домов. Краны он отворачивал бивнями, но, разумеется, не затруднял себя тем, чтобы завернуть их обратно. Таким образом не раз за ночь вытекали целые цистерны воды. А с ее доставкой в Африке, как известно, дело обстоит довольно сложно.
Джон Миллс, бывший в то время лесничим Парка Мерчисон-Фолс, вынужден был на ночь отвинчивать ручки кранов. Но и Обер-бургомистр нашел выход: он стал вырывать водопроводные трубы из земли и ломать их. В конце концов пришлось вокруг каждой колонки построить заграждение из колючей проволоки.
Однажды Джон Миллс проснулся среди ночи. Его дом угрожающе трещал. Он хотел отворить дверь на веранду, но она оказалась припертой слоном. В другой раз Обер-бургомистра застали как раз в тот момент, когда он собрался разбирать соломенную крышу кухни, чтобы добраться до связки бананов, которая там лежала.
Особенно его интересовала работа плотников, и он всегда старался подойти к ним поближе и посмотреть, что они делают. Строители обычно не обращали на него внимания, пока слон не приближался примерно на тридцать метров, и только тогда благоразумно скрывались. Он же в это время тщательно «проверял» их дневную выработку.
В 1957 году он исчез на несколько месяцев. Люди из туристской гостиницы «Пара-Лодж» надеялись, что он пристал к стаду диких слонов, а может быть, даже стал их вожаком. Но он вернулся. С обломанным клыком.
Как-то ему захотелось полакомиться пивом, и он полностью разрушил пивоварню. А однажды ночью без всякого зазрения совести он уничтожил целый мешок батата на веранде лесничего и при этом снес часть ее крыши. На этот раз Джон Миллс уже не смог прогнать его криками. Он зажег несколько листов бумаги и бросил их на веранду. Но слона это нисколько не напугало. Дикие животные вообще не боятся огня, как это им часто приписывают в книжках. Наконец его удалось прогнать несколькими выстрелами в воздух. Словом, Обер-бургомистр был несколько неприятным жильцом Пара-Лоджи.
Роковой же для него оказалась «любовь к животным» со стороны посетителей. Они начали его кормить бананами. Этот великан быстро усвоил, что в автомобилях хранятся весьма вкусные съедобные вещи. Он стал запускать свой хобот в открытые окна машин и обыскивать их, вытаскивая наружу обивку сидений и рассекая своими бивнями брезентовые верха. Если машины оставляли на ночь запертыми, исполинскому животному стоило только запустить хобот под шасси и несколько раз тряхнуть, как все запертые двери сами собой раскрывались.
Постепенно он становился все назойливее. Он вторично разрушил пивоварню и обшарил ночью две палатки в поисках съестного, несмотря на то что в них спали приезжие.
Самое же неприятное случилось с четырьмя немцами. Они, так же как мы сейчас, не получили вечером места в гостинице и поэтому ночевали в своей машине на улице. Провиант они сложили под машину. Так как Обер-бургомистр никак не мог его оттуда достать, он просто взял и перевернул машину кверху колесами. Немецким гостям эта ночь показалась, видимо, несколько «неуютной».
После того как через два дня он опрокинул и вторую машину, лесничему пришлось с тяжелым сердцем его пристрелить. Все обитатели Пара-Лоджи оплакивали слона, потому что за долгие годы он стал как бы неотъемлемой частью этого туристического лагеря.
Два года тому назад, еще из Франкфурта, я запрашивал у Франка Попертона, не снял ли кто-нибудь Обер-бургомистра в тот момент, когда он опрокидывает автомобиль. Но такого снимка не нашли. В этот мой приезд я продолжил поиски. И выяснилось, что одному из местных жителей удалось снять своей простенькой «бокс-камерой» тот момент, когда слон поднимает в воздух машину. Снимок не очень четкий, но от дешевого аппарата нельзя и требовать большего. К тому же рассерженный слон был так близко!
Досадное стремление многих людей обязательно покормить каждое животное бывает, как известно, причиной многих болезней и смертей животных в зоопарках. В национальных парках это приводит к тому, что павианы и другие обезьяны вскоре становятся так навязчивы, что проникают через окна в машины, вырывают из рук посетителей хлеб и фрукты, начинают угрожать им или даже кусаться. Впоследствии таких испорченных людьми назойливых животных лесникам приходится пристреливать. Национальный парк не зоопарк. Большие медведи, которые попрошайничают на проезжей дороге в Йеллоустонском парке в Северной Америке, или мартышки, сидящие в Африке на капотах машин, портят посетителям впечатление от нетронутой, девственной природы.
Да, в слонах в Парке Мерчисон-Фолс недостатка нет. Их численность определена примерно в двенадцать тысяч голов, хотя и здесь, как почти везде в Африке, не найдешь огромных, «капитальных» самцов с мощными бивнями. Лесничим парка становится не по себе от засилья слонов, вторгающихся в их мирные владения.
Слоны страшно любят путешествовать в отличие от носорогов, которые навсегда остаются и умирают там, где они однажды поселились.
Повсюду вокруг Национального парка появляются новые деревни, жители которых охотятся на слонов. Вот почему эти животные постепенно скопляются в надежно охраняемых местах. Такие национальные парки, разумеется, не обнесены забором, а представляют собой лишь охраняемые законом местности. Однако слоны, которые здесь не находят для себя достаточного пропитания, очень скоро могут превратить любой ландшафт в пустыню. Чтобы добраться до зеленых веток кроны, они с корнем вырывают молодые деревья, а деревья потолще ломают, напирая на них своим телом. Однако в тех местах, где их число не превышает обычной нормы, таких привычек у этих толстокожих не наблюдается.
Земля, лишенная тени от крон деревьев, сохнет, подрост тоже не успевает вырасти, потому что слоны тут же снова вырывают и поедают молодые деревья. Они пробуравливают своими бивнями большие отверстия в мощных, насыщенных влагой стволах изумительных баобабов. Слоны так расщепляют мягкую древесину, что она превращается в труху и гигантское дерево падает.
Работники Национального парка Мерчисон-Фолс не знают, как быть. Нужно отстрелить по меньшей мере тысячу двести слонов, но это была бы огромная кровавая бойня. А если вы призваны охранять животных и штрафуете браконьеров за то, что они убивают слонов и кафрских буйволов, на такое трудно решиться.
Сто лет тому назад Парк Мерчисон-Фолс отнюдь не был безлюдной степью, как сегодня. Первым европейцем, появившимся тогда в этих местах, был английский исследователь-путешественник Самуэль Бэкер, приехавший сюда вместе со своей супругой венгеркой Флорентиной фон Саас, которая сопровождала его во всех экспедициях. Они-то и открыли здесь 3 апреля 1864 года Мерчисонский водопад[3].
He так давно мне попал в руки отчет Самуэля Бэкера, и я его перевел:
«…Госпожа Бахета знала эту страну — она уже бывала в Магунгу, когда еще служила у Сали, который позже был убит Камурази. Она сказала мне, что наступил последний день нашего плавания на каноэ, так как мы уже приближаемся к большому водопаду, о котором она мне так часто рассказывала.
По мере того как мы продвигались вперед, река постепенно сужалась и наконец достигла ширины ста восьмидесяти метров. Когда люди переставали грести, до нас явственно доносился шум воды. Я его услышал еще утром, когда проснулся, но принял тогда за отдаленные раскаты грома. К десяти часам грохот усилился и по мере нашего приближения все нарастал. Спустя несколько часов, во время которых мы приналегли на весла, а течение становилось все сильнее, рев водопада стал слышаться уже совершенно отчетливо. В том месте, где река делает небольшой поворот, мы подплыли к нескольким заброшенным рыбачьим хижинам. Нигде прежде я не видел такого множества крокодилов, как здесь, на песчаных отмелях реки. Они лежали, точно бревна, вплотную друг к другу; на одной отмели мы насчитали двадцать семь больших животных. Каждый клочок земли, освещенный солнцем, был забит до отказа.
С того момента, как из озера Альберт мы въехали в Виктория-Нил, по обоим берегам потянулись возвышенности, довольно круто обрывающиеся к реке. Их высота достигала примерно шестидесяти метров.
Теперь утесы стали значительно выше и отвесней. По грохоту воды я заключил, что как только мы пройдем поворот реки, то сразу увидим водопады. Поэтому я приказал гребцам плыть дальше. Вначале они воспротивились моему желанию. Они хотели остаться возле заброшенных рыбачьих хаток: это, мол, и есть конец нашего путешествия, дальше ехать нельзя. Но когда я объяснил им, что мне хочется только посмотреть на водопады, а вовсе не подъезжать к ним, они тотчас согласились грести дальше, против течения, которое теперь стало очень сильным.
Когда мы достигли поворота, нас совершенно потрясло открывшееся перед нами великолепнейшее зрелище. По обоим берегам реки почти на сто метров ввысь вздымались облесенные скалистые утесы.
Мощная река протискивается здесь через расселину в скале, образующую узкую горловину, не превышающую пятидесяти метров. С диким ревом прорываясь сквозь каменные тиски, река низвергается в темную бездну. Белоснежный водопад на фоне окружающих его темных скал выглядел изумительно, а дикие заросли еще больше подчеркивали красоту этого зрелища.
В честь уважаемого президента Королевского географического общества Мерчисона я назвал водопад его именем. Это самое впечатляющее зрелище, которое можно встретить на этой реке».
Впрочем, Бэкер, глядя снизу вверх, несколько преувеличил ширину расселины в скале, сквозь которую со стоном, бешено вспениваясь, проносится Нил; она не пятидесятиметровая, а едва достигает шести метров. Она должна быть страшно глубокой, иначе воды реки не смогли бы поместиться в ней. Узкий и уродливый железный мостик, построенный здесь для военных целей, недавно был снесен во время половодья.
Сто лет тому назад там, где теперь расположен Национальный парк Камурази, африканский король Буньоро много месяцев подряд держал в плену супругов-изыскателей. Никто о них долгое время ничего не слыхал.
Через несколько лет Египет захватил все эти земли. Хедив даже основал здесь военные опорные пункты. Потом началась война между африканскими королями.
В конце концов спустя еще двадцать лет англичане основали у подножия Мёрчисонского водопада свой военный опорный пункт. Однако вскоре здесь начала свирепствовать сонная болезнь. Это ей слоны, бегемоты и антилопы обязаны своим спасением. Когда Уинстон Черчилль проезжал здесь в 1907 году, последние деревни уже вымерли. Отсюда перед Первой мировой войной эвакуировали всех выживших жителей. Здесь остались одни кафрские буйволы и носороги.
Впоследствии отсутствие людей значительно облегчило организацию здесь заповедника. Даже охотники за слоновой костью и крупной дичью не решались в течение нескольких десятков лет появляться в зараженной местности. Следовательно, не мудрые соображения лесничих и деятелей по охране природы способствовали выбору этого места, а муха цеце, переносчица сонной болезни. Так же примерно обстояло дело и с другими национальными парками Африки.
Сегодня путешественник вряд ли сможет увидеть в Африке больших крокодилов, да и крокодилов вообще. Из-за того, что уже много лет подряд в моде сумки, дамские туфли и бумажники из крокодиловой кожи, крокодилы почти полностью истреблены даже в самых отдаленных озерах и реках.
Крокодилы, пожалуй, наименее привлекательны из всех животных Африки. Они ведут себя примерно так, как акулы в океане. В некоторых местах среди крокодилов можно спокойно купаться и ни одному из них не придет в голову напасть на человека. А в других они вдруг внезапно кого-то утаскивают и разрывают.
Так обстоит дело и здесь, на Виктория-Ниле. Джон Миллс, предшественник Франка Попертона, не боялся переплывать каждое утро широкую реку, густо заселенную крокодилами. И никогда с ним ничего не случалось. Тем не менее здесь же, возле берега, крокодил схватил за ногу мальчика, набиравшего воду. Подоспевшие люди, колотя по животному палками, сумели вырвать ногу несчастного из его пасти, но нога была уже настолько искромсана, что спасти пострадавшего не удалось. Несмотря на это, Джон Миллс по-прежнему продолжал плавать в этой реке.
Особенно неприятно, когда крокодилы появляются возле плотин и дамб. Дамбы сооружают в степных долинах, чтобы задержать на несколько недель или месяцев воду после сезона дождей. Таким способом обеспечивается водопой для рогатого домашнего скота и диких животных, которые могут дольше пастись в окрестностях водоема. Крокодилы же в таких дамбах роют свои норы; туда проникает вода и размывает плотину.
Потопив свою жертву, эти зеленые чудовища не всегда тут же ее проглатывают, а частенько затаскивают в свою нору под водой и оставляют там до тех пор, пока она не начнет разлагаться. Один местный житель, которого крокодил приволок в нору в бессознательном состоянии, очнулся во тьме и, прорыв в земле ход, сумел выбраться наружу.
Впрочем, не крокодилы делают столь опасным купание во многих местах Африки. И сонной болезни путешественнику нечего бояться; мне еще ни разу не приходилось увидеть в Африке человека, страдающего этой болезнью. Но во многих водоемах еще не перевелись кровяные двуустки — бильгарции. В наибольшей степени среди африканских водоемов ими заражен Альберт-Нил, протекающий по краю Парка Мерчисон-Фолс. Бильгарции живут в кровеносных сосудах человека, главным образом в печени и в венах кишок. Длиной они от одного до двух с половиной сантиметров. Их яйца выделяются вместе с испражнениями человека и животных. Вылупившиеся из яиц маленькие личинки поселяются в улитках, в которых происходит их метаморфоза. Сформировавшиеся бильгарции начинают свободно плавать в воде, откуда и проникают в кожу купающихся людей и животных. Они передвигаются по кровеносным сосудам вплоть до легких и вызывают сухой кашель. Потом они пробираются дальше — до печени и мочевого пузыря. Сформировавшиеся бильгарции могут жить в человеческом организме до двадцати лет (если больной сам доживет до этого времени). У больного увеличивается печень, появляется кровотечение во время стула и при мочеиспускании.
Лишь в 1917 году в городе Антимонио (Мексика) удалось найти средство, с помощью которого бильгарций можно частично изгнать из человеческого организма. Но уберечься от них можно лишь одним способом: не купаться в зараженной воде.
Когда мы были в этих местах много лет тому назад, на береговых отмелях Виктория-Нила кишела масса огромных крокодилов. А нильские гуси так безмятежно расхаживали между ними, как будто бы эти чудовища не едят птичьего мяса. Вероятно, крокодилы здесь такие сытые потому, что бушующие водопады Виктория-Нила глушат больших рыб. Ниже по течению крокодилам остается лишь выбирать их из воды.
Здесь, в Национальном парке Мерчисон-Фолс и в Национальном парке королевы Елизаветы (втором Национальном парке Уганды), можно любоваться дикими животными без хлопот и даже с удобствами. Посетители скользят по воде в просторных моторных катерах прямо между бегемотами и приближаются к берегу то там, где спускаются на водопой слоны, то там, где собираются в стаи пеликаны или кафрские буйволы отдыхают близ прохладной воды, а на прибрежных деревьях устраиваются на ночлег стада павианов…
На деревьях здесь сидят белогрудые орлы-крикуны и высматривают рыбу, бакланы расправляют на солнце свои промокшие крылья, чтобы просушить их. Крокодилы лежат на берегу мордой к воде и только тогда соизволят нырнуть в воду, когда лодка уже подойдет на расстояние нескольких метров.
Сегодня еще можно встретить крокодилов. Но их теперь гораздо меньше, и они стали пугаными. Так как за крокодильи шкуры дорого платят, то в последние годы местные жители стали по ночам за ними охотиться. Из-за этого Франк Попертон был вынужден приобрести быстроходную моторную лодку, оснащенную сильным прожектором, на которой уже в течение нескольких недель он курсирует ночью вверх и вниз по Нилу, и уже поймал нескольких браконьеров. Но надо штрафовать скорей не их, а торговцев, которые скупают шкуры и незаконно добытую слоновую кость. Это они вводят в соблазн «маленького человека».
До сих пор остается неразгаданной тайной Африки, почему в Парке королевы Елизаветы нет крокодилов. По всей вероятности, дело в том, что они не могут подняться вверх по водопаду на реке Семлики, а по берегу не имеют возможности пройти из-за густых лесов, подступающих к самой воде; лесов крокодилы не любят. Во всяком случае, ни в Елизаветинском парке, ни в озере Эдуард можно не бояться встретить этих рептилий.
He так давно «дефицит крокодилов» доставил много хлопот одной американской кинокомпании, задумавшей снять фильм в Уганде. Автор сценария придумал замечательную сцену: крокодилы должны были лежать на берегу с широко открытой пастью и греться на солнце. Затем «крокодильи сторожа» (особый вид птиц) начинают сновать в этой открытой пасти и выклевывать из зубов остатки обеда. Эти птицы действительно так поступают.
Однако сценаристы редко задумываются над тем, каким образом можно снять такие вещи. Кинодеятели сидели в Кампале, но во всей Уганде вне национальных парков нельзя было найти ни одного крокодила. Поэтому им пришлось послать охотников в Конго, и тем наконец через девять дней удалось подстрелить крокодила на Семлики-Ниле. Его привезли на грузовике в Кампалу, уложили в саду, раскрыли ему широко пасть и укрепили ее в таком положении при помощи палочек. Итак, одно требование было удовлетворено. Но никаких «крокодильих сторожей», конечно, раздобыть не удалось, да этим птицам и не пришло бы в голову ни с того ни с сего залезть в пасть мертвого крокодила. Вконец расстроенные кинодеятели решили купить на птицеферме несколько цыплят леггорн, обрезали им хвосты, раскрасили оперение, затем насыпали для них корм в пасть мертвому крокодилу и таким образом сняли этот фильм (название которого мне здесь не хочется указывать), согласно требованиям сценария. Такие фильмы при демонстрации их в тех местах Африки, где они снимались, часто вызывают лишь смех.
Как-то, когда мы сидели в прелестном домике господина Пейджа, заместителя директора Елизаветинского парка, и угощались английскими кушаньями, приготовленными его женой, прибежал взволнованный гонец и сообщил ужасную весть. Восемнадцатилетняя девушка, несмотря на запрет, ехала после наступления темноты на велосипеде по проселочной дороге, ведущей через Национальный парк. Пасшийся в это время невдалеке бегемот напал на нее и здорово отделал. Мистер Пейдж тут же отвез ее на своей машине в Катве к врачу. Доктор трудился полночи, сшивая несчастное существо: живот был вспорот, мускулы во многих местах разорваны. Врач сделал ей переливание крови и ввел в вену физиологический раствор. Несмотря на это, на следующий день к вечеру девушка скончалась.
Бегемоты, слоны, кафрские буйволы могут натворить много бед, если их чем-нибудь напугать или когда они считают, что на них напали.
Недавно лесничий африканец Тиртулиано Овонг ехал на велосипеде в Судан, где собирался провести свой отпуск. При этом он воспользовался одной из тропинок через кустарники, по которой обычно ходят только животные. Внезапно он увидел на тропе новорожденного, как ему показалось мертвого, слоненка. Естественно, Овонг остановился, чтобы осмотреть животное. Когда он приблизился к нему, то обнаружил, что тот жив, и тут же, к своему ужасу, увидел мамашу слоненка, которая была уже на расстоянии тридцати метров. Человек немедленно спрятался, но, к несчастью, ветер дул от него к слонихе. Она обнюхала свое дитя, потом заметила велосипед и забросила его на дерево. Затем она подняла слоненка на бивнях и, придерживая хоботом, унесла. Овонг достал свой велосипед, который, к счастью, оказался целым, и поехал дальше.
Еще более опасный инцидент произошел с одним из африканских лесничих, Юстимианом Токваро. На него прямо на улице напал слон, обхватил его хоботом и потащил по дороге. Не теряя присутствия духа, Токваро выскользнул из своей тужурки и запихнул ее в открытый рот слона. Тогда животное бросило его и попыталось пригвоздить бивнями к земле. Но так как Токваро был очень худ, то бивни вонзились в землю по обе стороны его тела. После этого слон оставил его в покое — по всей вероятности, его напугали крики других лесников.
Из Парка Мерчисон-Фолс мы направляемся в Парк королевы Елизаветы.
Перед нами долгое время катила машина типа крытого «пикапа», которую три английские учительницы переоборудовали в «домик на колесах». На ней они уже исколесили пол-Африки и осмотрели многие национальные парки. Одна из учительниц сидит за рулем, две другие лежат сзади — в окно видны лишь их светлые босые пятки. Собственно, только пятки и осматривают окрестности, а сами девушки дремлют, разморенные жарой. Так они совершенно равнодушно проезжают мимо большого стада слонов и трехсот кафрских буйволов: очевидно, и зрелищем диких слонов можно пресытиться. Когда я вижу такое, то страшно возмущаюсь, но нам нужны эти туристы. Только благодаря им у слонов и львов еще есть надежда хоть где-то сохраниться.
Мы проезжаем по недавно появившимся поселкам и густонаселенным местам. Зеленые чайные плантации взбегают по склонам холмов, на вершинах которых, точно замки, стоят белые просторные дома управляющих. Дороги асфальтированные, с белой полосой посередине. Нигде ни антилопы, ни зебры. Даже там, где природа осталась нетронутой, где нет поблизости деревень или стад домашнего скота, дикие животные исчезли. Эпидемиологическая станция по борьбе с мухой цеце не так давно организовала отстрел десятков тысяч слонов, буйволов, антилоп, бородавочников, гиен, газелей, водяных козлов и жирафов. Планомерно уничтожалось все живое, все, что может двигаться. И только потом уже, после того как в Родезии в течение шестнадцати лет было уничтожено триста семьдесят пять тысяч диких животных, выяснилось, что такой метод борьбы с мухой цеце ничего не дает. Оказалось, что муха цеце может жить, питаясь кровью мелких млекопитающих, живущих в норах. А их никогда не удастся полностью истребить.
Пока едешь от одного национального парка или резервата до другого, не встретишь ни одного дикого животного. А в Восточной Африке не так много национальных парков: два в Кении, два в Уганде и три (из которых два прямо крохотных) в Танганьике[4].
Вот так выглядит сегодняшняя Африка. Однако недавно меня посетили директор крупной пивоварни из Ирландии, богатый владелец молочных магазинов и директор зоопарка из Дублина. После осмотра национальных парков Восточной Африки они заявили представителям прессы в Найроби, что для них было приятной неожиданностью увидеть в Африке еще так много диких животных и что они нашли все в наилучшем порядке. Эти посетители порхали из одного национального парка в другой и, очевидно, вообразили, что такие же стада слонов и антилоп гну, которыми они там любовались, населяют всю Африку.
А между прочим, проезжая по стране на машине, легко можно заметить по деревьям и кустарникам, что здесь за последние годы не паслось ни одно дикое животное. Если на проселочных дорогах, хотя бы время от времени, не встречается слоновьего помета, можно быть уверенным, что в этой местности толстокожие давным-давно вымерли. Дело в том, что, когда слон пересекает автомобильную дорогу, он, как правило, волнуется и непременно оставляет за собой следы. Там, где проселочные дороги проходят через национальные парки, они буквально усеяны слоновьим пометом.
Где только у иных людей глаза, когда они совершают длительные автомобильные поездки по Восточной Африке? В этом отчасти виноваты руководители Департамента охоты и охраны животных, а также администрация национальных парков. Они должны были бы таким неосведомленным влиятельным гостям на многое открывать глаза. Что толку в запоздалом возмущении по поводу их пустого разглагольствования в прессе Америки или Европы? Однако вполне понятно, что каждому больше хочется показать влиятельному гостю, как много он сделал, и похвастать некоторыми успехами, чем сообщать ему о недостатках и неудачах…
Мы по крайней мере должны заступиться за эти несколько национальных парков. Я не сомневаюсь в том, что при современном развитии Африки только там сможет выжить небольшая часть этих замечательных крупных животных. Удастся ли это нам сделать — еще вопрос. В противном случае они просто вымрут.
Безусловно, за прошедшие миллионы лет на Земле вымерло много видов животных, окаменелые остатки которых мы теперь иногда находим. Но эти виды не исчезали бесследно; из них развивались другие, уже отличавшиеся от предыдущих своим внешним обликом и продолжавшие развитие многообразной жизни на Земле. Если же теперь будут уничтожены дикие животные Африки, то фауна красивейшего и самого красочного континента бесследно исчезнет в течение всего лишь одной человеческой жизни. Мы не можем ответственность за это перекладывать на африканцев. Мы, европейцы, в ответе за это. Наши потомки нам этого не простят.
Люди, подобные нам, путешествуя по Африке, всегда стремятся в совершенно определенные места. Одним из таких мест в последнее время стала маленькая гостиница «Traveller’s Rest» («Отдых путешественника»), которую немец Вальтер Баумгертель выстроил в Кисоло, самой южной части Уганды, как раз на границе с Конго и Руандой. Ему пришлось немало помучиться, чтобы придать своему хорошенькому отелю вполне модный вид и снабдить ваннами все комнаты для гостей.
Судьба его отеля во многом зависит от семейства горных горилл. Из-за них, собственно, сюда и приезжают.
Если с опытным проводником африканцем Ройбеном подняться в горы вдоль цементного водопровода до того места, где вода собирается в цементный бассейн и где начинается девственный лес, то можно вволю понаблюдать за этим семейством. Оно совершенно свыклось с соседством людей. Такого в Африке еще никогда не бывало. Te немногие удачные съемки горилл для кино, показывающие их как бы на воле, всегда проводились одним и тем же способом:
человекообразных обезьян либо ловили, либо загоняли в вольеру и там снимали так, чтобы не было видно забора. К сожалению, во время съемок знаменитых фильмов об Африке этих животных дюжинами убивали, но об этом кинозритель и не подозревал. Этих громадных человекообразных обезьян, живущих почти исключительно на земле (а не на деревьях. —
«Баумгертельское» семейство горилл вначале состояло из большого самца и пяти самок, которые спокойно показывались среди бела дня. Но однажды горилла-муж заболел. Семья собралась вокруг умирающего и не оставила его даже тогда, когда он уже умер. Только при приближении людей гориллы-жены разбежались. При этом один из маленьких детенышей не последовал за ними, а остался возле мертвого отца. Этого детеныша Баумгертель приютил у себя и выкормил. Сейчас он живет в Лондонском зоопарке. Это одна из двух горных горилл, живущих в наши дни вне Африки.
В последнее время гориллы не появлялись на своем излюбленном месте, да их и вообще что-то не видно на облесенных склонах вулкана. Несмотря на это, я карабкаюсь со старым Ройбеном пять часов подряд вверх и вниз по лесистой горе. Меня интересуют следы горилл и чем они питаются. Ройбен показывает мне растения, служащие им пищей, и я их пробую. Они большей частью кисловатые или горьковатые, но не сладкие. Я собрался было попробовать большой древесный гриб, протянутый мне Ройбеном, как вдруг вспомнил, какая неприятность произошла несколько месяцев тому назад с моими друзьями, лесничими Национального парка Серенгети. Они сварили и поели грибов, росших в новой части Национального парка, и чуть после этого не умерли.
Леса на склонах «горилловой горы» все больше вырубаются для того, чтобы увеличить пахотные земли для местного населения. Будем надеяться, что «баумгертельскому» семейству горилл это не повредит и что ему не придет в голову переселиться в другое место, потому что без него в хорошеньком отеле станет слишком мало постояльцев…
Проезжая маленький городишко, мы зашли в парикмахерскую. Парикмахер — индус и не говорит по-английски. Мы лишь очень приблизительно можем объясниться на языке суахили, и поэтому ему никак не удается выведать у меня, откуда я приехал и что мне здесь надо. Если брадобрей, будь он коричневым или белым, не может обо всем расспросить свою «жертву», то терпит прямо-таки физические муки.
Он украсил свой «салон» пестрыми картинами собственного производства, изображающими индийские дворцы и сказочные замки. Так как автомобили рисовать оказалось, видимо, слишком сложно, он их просто вырезал из журналов и наклеил прямо посередине своих произведений искусств.
Зато я разговорился со своим соседом, африканцем, шофером из Уганды. Его дядя, оказывается, политический деятель и вскоре должен принять участие в какой-то конференции в Нью-Йорке. Америку он знает, собственно говоря, лишь по ковбойским и детективным фильмам. Поэтому шофер страшно беспокоится о том, как бы не случилось чего с его дядей в Соединенных Штатах, где «повсюду разъезжают верхом и перестреливаются ковбои, а за каждым домом затаились гангстеры».
Я про себя посмеялся над таким странным представлением об Америке. Но тут же вспомнил, что и у моих земляков в Европе, да и у американцев, подобное же ребяческое представление об Африке. Они искренне верят в то, что их там повсюду подстерегают опасности в виде львов, ядовитых змей, сонной болезни и «диких лесных жителей». В конце концов, они черпают эти сведения об Африке из фильмов и книг о «Черном континенте», подобных тем, из которых африканцы выносят свое суждение о Соединенных Штатах.
Я лежу в трусах на траве под палящим экваториальным солнцем и дремлю. Снизу, с реки, доносится глухой рев бегемотов. Кустики травы скрывают меня сверху от глаз постояльцев туристской гостиницы «Мвейа», построенной в Национальном парке королевы Елизаветы — этом огромном заповеднике Уганды. Пока он еще находится в ведении англичан.
С одиннадцати до двух часов мне действительно не остается ничего лучшего, как здесь, на высоте девятисот метров, поджариваться под палящим солнцем. За слонами, кафрскими буйволами и львами в это время наблюдать неинтересно: они сонно стоят в тени немногочисленных деревьев. Если бы я сейчас вздумал снять огромного слона, одиноко стоящего вон там, передо мной, на полуострове, то на фотографиях он вышел бы с абсолютно черными ногами и ослепительно блестящей спиной, потому что солнечный свет падает на него совершенно отвесно. Так что мне только и остается скользить взором по сверкающей поверхности озера Эдуард и изучать расплывчатые очертания противоположного берега, принадлежащего уже Республике Конго. Я сильно прищуриваюсь: так я вижу и яснее и дальше.
Там, напротив, находится Исанга, где я вместе с Михаэлем снимал фильм «Нет места диким животным». Там Семлики-Нил вытекает из озера Эдуард. Тысячи черно-белых бакланов купаются в его водах, тысячи пеликанов по вечерам, вытянувшись в небе длинными цепочками, улетают в горы. Герой нашего фильма Кибоко, этот мощный бегемот-самец, в это время дня лежит, наверное, как и я, на берегу, греясь на солнце, в кругу своих жен и детей.
А лежит ли он еще там? Что стало с нашими подопечными из прежнего Бельгийского Конго? Тревожные мысли теснят друг друга.
Нам тогда удалось снять тяжело раненную слониху, которая на трех ногах еле притащилась к озеру, чтобы облегчить в воде невыносимую режущую боль. Молчаливая смерть этого животного в волнах озера тысячекратно повторилась затем на экранах кинотеатров и наполнила жалостью сердца миллионов людей во всех странах мира к последним диким животным Африки.
Сейчас, в короткий засушливый период, воздух Центральной Африки сиз от дыма бесчисленных степных пожаров. Словно бледные тени, вырисовываются над озером вершины огромных вулканов. На одном из них, на высоте тысяча метров, можно найти одинокую могилу американского исследователя Карла Эйкли, погибшего более тридцати лет тому назад. Это он впервые заменил неуклюжие, застывшие чучела животных в биологических музеях поразительно похожими на живых зверей экспонатами, выставленными в витринах, изображающих свойственный данному виду ландшафт. Его знаменитые группы животных в Естественноисторическом музее Нью-Йорка, созданные глазами художника и талантом препаратора, до сих пор копируются для всех зоологических коллекций мира.
Карл Эйкли в составе нескольких экспедиций вдоль и поперек обследовал территорию по ту сторону озера Эдуард, принадлежавшую прежде Бельгии; он проник в местность, населенную горными гориллами, и уговорил бельгийского короля Альберта создать там в 1929 году Национальный парк. Этот замечательный Национальный парк, названный именем короля Альберта, имеет длину триста и ширину пятьдесят километров. На его территории находятся обширные равнины, девственные леса и степи, покрытые снегами горы Рувензори, Семлики-Нил, горячие ключи и озеро Эдуард.
В Африке то здесь, то там встречаются одинокие могилы. Эти могильные холмы напоминают о людях — старых и молодых, отдавших свою жизнь за то, чтобы сохранить для потомков свидетелей нетронутой природы — львов, слонов, жирафов, носорогов, леопардов. Такие же люди и сейчас живут и работают в Африке как исследователи или лесничие в национальных парках и заповедниках. Их едва ли наберется около сотни; это британцы, буры, бельгийцы, французы, африканцы, а также несколько немцев. Всех их сегодня волнует один и тот же вопрос: африканские страны одна за другой становятся независимыми государствами; не погибнут ли в путанице политических переворотов так старательно оберегаемые ими заповеданные места? Захотят ли новые хозяева и в дальнейшем охранять последних вымирающих животных своей родины? Или они, так же как в прежние времена и мы, европейцы, будут видеть в них только губителей своих насаждений или объекты для кровавой охоты? По всей вероятности, школы, дороги, фабрики, машины, армии и самолеты будут для них важнее, чем страусы, газели и стаи фламинго. Лесничие-европейцы уже начинают потихоньку подыскивать себе место смотрителя бензоколонки в Австралии или лесника в Канаде.
Людям, подобным мне, совершенно необходимо знать, что же сталось теперь со всем тем, что с таким трудом было достигнуто нами.
Поэтому-то меня так и тянет на конголезскую сторону озера Эдуард, которое в четыре раза больше нашего Баденского озера в Европе.
В Судане, например, ставшем самостоятельным в 1955 году, дела пошли гораздо лучше, чем мы могли ожидать. Там повели самую решительную борьбу с браконьерством. В то время как прежде браконьеры постоянно вторгались в пределы заповедных областей Конго, теперь, когда суданцы сами управляют своим государством, это совершенно прекратилось.
Прошлым летом у меня во Франкфурте несколько дней гостил господин Медани, африканский чиновник по делам охраны природы при новом суданском правительстве. Он жаловался, что у них не хватает денег для охраны, а также образованных местных специалистов.
Вот и там, напротив, в конголезском Парке Альберта (который, кстати, теперь переименовали в Киву-парк), после того как бельгийцы 1 июля 1960 года покинули страну, произошли неожиданные перемены.
Мой друг, профессор Виктор ван Штрелен из Брюсселя, руководитель всех национальных парков в прежнем Бельгийском Конго, в течение многих лет жаловался, что из Парка Альберта невозможно изгнать стада домашнего скота, принадлежащие племени ватусси. Эти ватусси из соседней Руанды — независимое скотоводческое племя. Они держат огромные стада домашнего скота, но отнюдь не за тем, чтобы его резать или доить, а лишь в знак своего богатства и могущества. Это привело к тому, что все принадлежащие им земли от чрезмерного выпаса очень скоро превратились в вытоптанные, голые пустыни.
Вот эти-то ватусси, родичи наших масаи в Серенгети, постоянно пасут свой скот на территории Киву-парка, и именно в той гористой местности, которая служит последним пристанищем редчайшим животным — горным гориллам. Хотя сами ватусси не охотятся за гориллами, но их скот губит лесную и кустарниковую растительность, столь необходимую для нормального существования этих огромных человекообразных обезьян.
Профессору ван Штрелену никак не удавалось добиться от бельгийских властей, чтобы они приняли какие-либо решительные меры для спасения заповедника.
Таким образом, стада ватусси беспрепятственно проникали все дальше на территорию знаменитого Киву-парка, лишая горных горилл последней возможности выжить. Весной 1959 года в большинстве специальных газет мира появился отчаянный призыв о помощи профессора ван Штрелена.
То, что мне сообщил из Конго несколько недель спустя после «передачи власти» молодой американский зоолог доктор Шаллер, было замечательно, это превосходило все наши самые смелые мечты.
Доктор Шаллер исследовал в Конго жизнь горных горилл в вулканической области. Ему удалось узнать об этих миролюбивых черных гигантах дебрей такие вещи и заснять такие эпизоды, о которых мы до сих пор и понятия не имели. Вскоре после свержения колониального режима в Конго он уехал к себе на родину. Там он получил подробный отчет о состоянии дел в Киву-парке.
Один из африканских лесничих британского Национального парка королевы Елизаветы, граничащего с Парком Киву, вместе с несколькими другими африканцами из английских владений отважился на машине пересечь границу и разузнать, как же там обстоят дела после ухода бельгийцев. Он нашел в Киву-парке брошенные дома, голодных одичавших псов возле запертых отелей, госпитали без врачей, опрокинутые автомобили. Однако старые африканские лесничие оставались на своих постах и были готовы и в дальнейшем охранять свой Национальный парк от вторжения браконьеров. Новый местный судья в Бени присуждал за браконьерство шесть месяцев тюрьмы вместо трех, которые давал за это его бельгийский предшественник.
Обстоятельства сложились так, что этим африканским лесничим, полным решимости и желания продолжать свою работу, некому было платить жалованье — все административные работники Парка сбежали. А среди африканцев пока еще не было никого, кто был бы достаточно образован и опытен, чтобы взять на себя руководство.
Когда, спустя несколько недель после переворота, доктор Шаллер вернулся в Киву-парк, чтобы продолжать свои наблюдения за горными гориллами, он нашел его более чем когда-либо заполненным домашним скотом, принадлежащим племени ватусси. Шаллер обратился по этому поводу к новому африканскому президенту богатой конголезской провинции Киву, на территории которой размещен Киву-парк. Президент Жан Мирухо прежде был вождем антиевропейской партии. Однако, после того как управление провинцией Киву перешло в его руки, он стал арестовывать тех местных жителей, которые самовольно занимали дома, оставленные бельгийскими фермерами.
Господин Мирухо дал доктору Шаллеру солдат для наведения порядка в области обитания горных горилл. Они застрелили двенадцать коров, принадлежащих ватусси, а остальные пятьдесят шесть захватили с собой в качестве штрафа. После этого обиталище горных горилл впервые за сорок лет оказалось полностью свободным от засилья рогатого скота. Несколько раз сюда заглядывали воины ватусси в надежде встретить доктора Шаллера невооруженным. Кстати, теперь он уже далеко отсюда; я получил от него открытку с Калимантана, где он в далекой Восточной Азии изучает жизнь другого вида человекообразных обезьян — орангутанов.
Он просил меня написать Жану Мирухо благодарственное письмо на французском языке и передать другим европейским ученым и политическим деятелям, чтобы они сделали то же самое. Я, конечно, исполнил его просьбу. В ответ я получил заверение президента Мирухо в том, что теперь, после первых «беспризорных» недель, Парк будет находиться в полном порядке. И что он изо всех сил постарается сохранить этот прекрасный уголок природы для всего человечества. Но без посетителей с этим трудно справиться. «Присылайте туристов в наши пустующие отели!»
— Туристов в Конго? Сегодня? Нет, на это я не могу решиться, — ответил я ему и тут же получил любезное приглашение приехать и самому убедиться в полной безопасности.
И вот я здесь, но умудренный опытом мистер Триммер, директор Национального парка королевы Елизаветы, озабоченно качает головой. Ни мистер Триммер, ни его новый помощник, цейлонец мистер Пейдж, после освобождения Конго от колониальной зависимости ни разу не переезжали через его границу. «Я не знаю, что там происходит, — говорит Триммер. — Радиопередачи оттуда звучат весьма подозрительно. Я не советую вам ехать, я просто не могу взять на себя ответственность за вашу поездку».
По его настоянию мы с Аланом Рутом едем на нашем вездеходе более ста километров назад до британского полицейского штаба. Молодцеватый офицер полиции говорит нам то же самое.
Тут я должен предупредить, что я не герой и не испытываю честолюбивого желания ввязаться в гражданскую войну. Но в то же время сообщения о том, как африканцы поступают с заповедниками, столь противоречивы! Не затем же я проехал сюда из Франкфурта десять тысяч километров, чтобы вернуться, не убедившись во всем собственными глазами.
Так или иначе, но на другое утро мы все же решили ехать до границы, в Исасу.
Наш вездеход — это единственное ценное имущество Алана. Перед отъездом его отказались застраховать, и поэтому Алан потребовал от меня письменного обязательства, что я возмещу ему стоимость машины в том случае, если у нас в Конго ее отберут. Такая мощная машина с двумя ведущими осями, рассчитанная на десять человек, стоит дороже, чем большой «мерседес». Поэтому мне вполне понятны его опасения.
Дороге из Уганды в Конго вокруг южного берега озера Эдуард всего несколько лет. Когда мы последний раз были здесь вместе с Михаэлем, ее еще не достроили и она кончалась прямо посреди леса. Здесь, на этом самом месте, нас тогда остановил африканец с велосипедом. Он попросил взять его вместе с велосипедом в машину. Оказывается, в нескольких стах метрах дальше, у дороги, почти всегда стоит огромный слон, и каждый раз, когда этому человеку надо проехать мимо, он пытается на него напасть. Мы взяли с собой африканца с велосипедом и поехали навстречу этому агрессору.
По обеим сторонам дороги строители вырыли большие канавы, в которых собралась вода. Вот в такой канаве и резвился огромный слон. Когда он увидел нашу машину, то было направился нам навстречу, но мы дали газ и промчались мимо. А слон остался доволен, что обратил врага в бегство.
…Сегодня этого слона здесь нет, но обильные следы помета говорят о том, что ночью эту дорогу пересекало несколько сот слонов. И действительно, проезжая со скоростью девяносто километров в час по этим залесенным местам, мы замечали то тут, то там у самой дороги какое-нибудь из этих толстокожих. Пешком мне бы не хотелось здесь проходить. Но этого тут никто и не делает — места эти безлюдны.
Сотни, тысячи топи, этих красновато-коричневых с ярко-желтыми ногами антилоп ростом с корову, пасутся на равнине между новой дорогой и озером Эдуард. Но у нас нет времени для съемок — нам надо пораньше добраться до конголезской границы.
Шлагбаум с британским флагом перегораживает дорогу как раз при въезде на мост. Нас вежливо приветствует высоченный африканец в военном мундире. В новом модернизированном здании таможни прохладно. Британские таможенники — индийцы. О том, что творится там, напротив, они не могут рассказать больше того, что нам уже поведали мистер Триммер и полицейский. За последние дни ни один европеец не переезжал через границу; туда еще ходят лишь цистерны с бензином, разумеется с водителями-африканцами.
Интересно, что говорят об этом конголезские таможенники там, за шлагбаумом, на той стороне моста? Но дело в том, что индийцы говорят только по-английски, а конголезские таможенники — только по-французски, следовательно, они не могут понять друг друга и поэтому не общаются между собой.
Я решил рискнуть переехать хотя бы через мост — все равно заправляться нам придется на той стороне, в Конго: на этой стороне нет бензоколонки. Мы решили выгрузить все, без чего можно обойтись, и оставить в угандийской таможне. С собой мы взяли лишь кино- и фотопринадлежности и все необходимое для спанья.
Там, напротив, на высоком белом столбе развевается синий флаг Конго с большой золотой звездой посередине и шестью маленькими сбоку. Этот флаг не нов — он развевается над Конго уже с 1885 года, с тех пор, когда на конференции в Берлине под председательством Бисмарка Конго было признано великими державами «независимым, самостоятельным» государством с бельгийским монархом Леопольдом II во главе. Лишь в 1908 году бельгийский парламент официально объявил это частное владение своего короля колонией. Но и тогда флаг с золотыми звездами на синем фоне продолжал красоваться рядом с бельгийским флагом.
Я получаю огромное удовольствие от того, что могу с конголезскими таможенниками снова говорить по-французски. Это напоминает мне о моих первых поездках в Западную Африку, когда мы с Михаэлем обычно попадали во французские или бельгийские колонии.
У меня в паспорте есть виза для въезда в Республику Конго. С тех пор как бельгийцы перестали иметь к этому какое-либо отношение, делами Конго в Бонне занимается тунисское посольство, и должен сказать, что никогда мне не удавалось так быстро оформить визу, как в этот раз. Но конголезские таможенники не придали никакого значения этой визе. Они предложили нам заполнить анкеты и тут же на месте выдали нам права на въезд. Они оказались приветливыми и вежливыми людьми. Постепенно мне удалось завоевать их расположение. После этого я попросил их сказать мне абсолютно честно, поехали бы они туда, если бы были белыми и европейцами. Некоторое время африканец задумчиво меня разглядывает, потом говорит: «Да. Сегодня и, по всей вероятности, завтра никакой опасности не предвидится». Но ехать мне следует только до такого-то места и только в этом направлении, а не в том. Президент Мирухо теперь не в Букаву, а в Стэнливиле, в качестве гостя или пленного — этого здесь, на границе, еще никто не знает. Ведь граница так далеко от ближайшего населенного пункта.
Пока Алан заправляет машину, я пью охлажденную льдом кока-колу в уединенном маленьком кафе, расположенном неподалеку от здания таможни. Его владелец, местный житель, тоже считает, что мы можем спокойно ехать в Киву-парк. Но он советует не задерживаться в местечке Ручуру, а также и в других населенных пунктах за ним, через которые нам предстоит проезжать, а прямо безостановочно следовать в Парк. Мы с Аланом держим военный совет. Нам надо принять общее решение, чтобы потом не было взаимных упреков, если мы очутимся в какой-нибудь местной тюрьме.
Если не считать правостороннего движения, то дорога в общем ничем не отличается от прежней. Но теперь вокруг одни лишь лица африканцев. Молодой человек в форме, по-видимому солдат, машет нам, и мы берем его с собой. В другом месте два весьма элегантно одетых африканца вылезают из новенького «опеля» «Олимпия» и удивленно провожают нас глазами.
По тому, что я все время обращаюсь к Алану по-французски, замечаю, что нервничаю. Наш пассажир рассказывает, что несколько дней тому назад здесь проезжали солдаты из Стэнливиля.
В то время как Катанга — богатейшая индустриальная провинция Конго, в Киву процветает сельское хозяйство. Катанга и Киву — это жемчужины Конго. Пока что в Киву все было спокойно. Но никто не знает, что будет потом, какая-то тревожная тишина царит над горами и долинами.
Спидометр показывает все время пятьдесят — шестьдесят миль; это значит, что Алан ведет машину со скоростью восемьдесят — девяносто километров в час.
Дорога, соединяющая Стэнливиль, расположенный на реке Конго, с современным крупным городом Букаву на озере Киву и ведущая дальше в Катангу, проходит сначала через конголезский девственный лес Итури, где обитают окапи. Я слышал, что станция по отлову окапи брошена. Ее руководитель, мой друг африканец де Медина, с восемью последними окапи перебрался в Стэнливиль.
Дорога на Букаву и Катангу идет через горы и проходит прямо через Киву-парк. Она, конечно, не асфальтирована. Как и все африканские дороги, она ужасно пылит, а в дождливое время на несколько часов, а то и дней становится местами просто непроходимой. Тогда ничего не остается, как ждать, пока ее снова не подсушит солнце. Как часто мы прежде ездили по этой дороге!
Жилые дома обслуживающего персонала Парка совершенно не изменились. Мы здороваемся и едем дальше по направлению к главному пристанищу туристов, своего рода отелю, под названием «Рвинди», расположенному в нескольких часах езды отсюда. За последние двадцать лет там, в «Рвинди», переночевало множество посетителей.
В двадцати — тридцати метрах от дороги стоят черные кафрские буйволы и жуют жвачку. В Баварии даже домашних быков и тех бы из предосторожности отгородили от улицы изгородью из колючей проволоки. А вот знаменитые «злобные и агрессивные» кафрские буйволы даже головы не поворачивают вслед автомобилю. Если бы здесь в последние полгода охотились или вообще стреляли, они бы вели себя совсем по-другому.
Вот у этой балки несколько лет назад мы с Михаэлем однажды прождали целый день, потому что мост через нее наполовину развалился. Но никто не собирался, видимо, его чинить. И только после того, как молодой бельгиец на грузовике осторожно проехал по накренившемуся на одну сторону шаткому сооружению, мы с замиранием сердца решили последовать его примеру. Сейчас через эту балку переброшен крепкий бетонированный мост.
Посреди выжженной, сухой степи виднеется красное плоское здание туристской гостиницы «Рвинди», снаружи очень скромное, но внутри чрезвычайно комфортабельное, с прекрасным современным рестораном. За ним двумя длинными рядами расположены круглые домики для гостей. Они крыты соломой. Так домики лучше вписываются в общий пейзаж, и к тому же это спасает от палящего жара. Под соломой — крепкая железная крыша. В каждой такой «африканской хижине» вы найдете комфортабельный гостиничный номер с элегантными кроватями и тумбочками, кафельной ванной и уборной, с водопроводом и электричеством.
Что-то стало с этим прекрасным отелем среди дикой природы теперь, после того, как в нем в течение шести месяцев хозяйничают местные жители?
Нам навстречу выходят носильщики и выносят наш багаж из машины. В ресторане сидят несколько африканцев и пьют пиво. Я замечаю, что оно старой известной марки «Primus». Значит, пивоваренный завод в Букаву еще функционирует. Все столы накрыты белоснежными, чистыми скатертями. Не успели мы сесть за стол, как официант, тоже с головы до ног в безукоризненно белом, уже принес нам меню. После долгого перерыва мы — первые европейские гости, и мы ведь прибыли совершенно неожиданно! За это время здесь появлялись лишь редкие туристы из европейских миссий ООН или офицеры войск ООН, стоящих в Гомо и Букаву.
Через пятнадцать минут у нас на столе появляется вкусно приготовленный обед из трех блюд. В туалете я обратил внимание на белизну полотенец, и, чтобы убедиться в том, что это приготовлено не специально для нас, я зашел в комнаты для гостей — всюду то же самое. Когда мы доедали уже сладкое — компот из ананасов, яблок и груш, нам представился местный второй управляющий Киву-парка господин Теодор Каньере. Он пригласил нас к себе, на свою виллу, которую прежде занимал один из бельгийских администраторов. Его жена угостила нас чаем. Словом, все обстояло так, как прежде, лишь с той разницей, что нашими гостеприимными хозяевами были теперь африканцы.
Мы побродили по лагерю и побеседовали с рабочими и лесниками. В то время как бельгийцы, французы, англичане, а также образованные африканцы говорят на различных европейских языках и часто не понимают друг друга, во всей Восточной Африке местное население пользуется своего рода эсперанто — полуарабским наречием суахили, которое почти все африканцы понимают наравне с языком своего племени. К счастью, суахили широко распространен и в Конго, во всяком случае, в его восточной части — от границы почти до самого Стэнливиля. Англичане, бельгийцы или греки, которые не могут здесь объясниться на своем родном языке, имеют возможность хотя бы на суахили выяснить то, что им необходимо.
Здесь мы узнали о событиях последних дней. Оказывается, на днях через Киву-парк проехало несколько грузовиков с солдатами, которые останавливались в «Рвинди». Потом они поехали дальше, но обещали вернуться.
Нам стало несколько неуютно.
За это время после объезда подведомственного ему участка Парка успел вернуться господин Анисэ Мбуранумве, главный администратор, один из директоров Национального парка Киву. Так как в распоряжении новой местной власти нет образованных специалистов по охране природы, директорами сделали двух африканцев, изучавших сельское хозяйство. Это наилучшее решение задачи, которое можно было найти в таком положении. Господин Анисэ Мбуранумве производит впечатление образованного и энергичного человека.
И тут незаметно и скромно появляется новое действующее лицо моего повествования — человек, которому я хочу здесь воздать должное. Это зоолог, доктор Жак Верхарен. Он строен, сухощав и любезен, ему не больше тридцати лет. Он не имел никакого отношения к администрации Национального парка, а просто более двух лет занимался здесь своими научными исследованиями, завоевав известность специалиста по летучим мышам. Когда все чиновники удрали, он остался и спокойно продолжал свои исследования. Когда обстановка чересчур накалялась, он уходил в горы или леса. В этих районах Парка, где свободно разгуливают львы и слоны и где нельзя проехать на машине, доктор Верхарен проводил ночь прямо под открытым небом.
Я заметил, как по-дружески к нему относятся африканцы и как осторожно он дает им свои советы, не навязывая никому своего мнения. Новая администрация вскоре назначила его своим консультантом. За эти дни я узнал от него многое о животных Киву-парка.
Вскоре из дозора вернулась группа лесников в аккуратной, хорошо сшитой форменной одежде. Эти лесники из прежних бельгийских национальных парков — почти все бывшие солдаты.
Национальные парки служили примером образцового порядка для других подобных организаций во всей Африке. Никто не имел права проехать по ним в машине без сопровождения такого лесника. Даже самому бельгийскому королю во время его последнего посещения страны не было разрешено пролететь над национальными парками на самолете.
Лесники с копьями в руках по-военному выстраиваются в ряд — получается нечто вроде маленького парада. Я рассказываю им, что в Европе стало хорошо известно о том, как смело, даже героически они защищали от браконьеров в эти последние месяцы Национальный парк.
Дело в том, что некоторые жители после бегства бельгийской администрации из Киву-парка решили, что теперь животные Парка больше охране не подлежат, и стали стрелять в слонов и бегемотов. Но вскоре в окрестностях Исасы на браконьеров, только что застреливших двух кафрских буйволов и двух бегемотов, наткнулись семь лесников. Разгорелся настоящий бой. Браконьеры самым варварским образом убили лесника Валере Курубандика. Погибшего лесника похоронили со всеми воинскими почестями.
Итак, я рассказал этим храбрым людям, что описанное происшествие стало известно всему миру. У меня с собой был номер нашего журнала «Das Tier» («Животное». —
По старой традиции на закате торжественно спускают синий с золотом конголезский флаг.
Может быть, все это звучит слишком претенциозно в мире, занятом заботами об атомных бомбах и запусках ракет. Но когда незаметные, скромные люди с черной кожей храбро жертвуют своей жизнью во имя того, чтобы защитить райский уголок земли, которым будет когда-нибудь любоваться мирное человечество, во имя того, чтобы сохранить его для посетителей всех рас, то они, безусловно, заслуживают некоторой признательности и известности. Пусть они знают, что вдали от их глухого уголка, на всех континентах есть друзья доброго и прекрасного, которые возлагают большие надежды на этих африканцев. Когда видишь таких храбрых парней и такого человека, как Верхарен, становится просто стыдно за то, что ты всячески беспокоишься только о своей персоне.
На другое утро мы едем высоко в горы, туда, где дорога из Стэнливиля ведет в Киву-парк. Заповедная территория узкая и длинная. Чтобы охранять ее границы от браконьеров и нашествий домашнего скота, на ней поселили двести пятьдесят лесников. Они живут вместе co своими женами в маленьких хижинах прямо в лесу. Три ночи они обязаны находиться в дозоре, а четвертую могут проводить у себя в домике. Их начальство должно постоянно проверять все эти посты. Анисэ Мбуранумве работает с раннего утра до позднего вечера. «Он трудится как лошадь», — говорит о нем доктор Верхарен.
Меня, признаться, напугало огромное число лесников в Киву-парке, ведь в национальных парках есть еще рабочие и обслуживающий персонал гостиниц. Бельгийцы в свое время на эти национальные парки тратили большие деньги. Сможет ли новое, пока еще бедное государство выдержать такие расходы? Вся британская колония Кения[5] не смогла бы для всех своих национальных парков, вместе взятых, держать такое число обслуживающего персонала.
Если бы лесники были вооружены ружьями, а не только копьями, то их могло бы быть в пять раз меньше. А если бы в распоряжении администрации Парка был бы еще и небольшой самолет, то эту огромную площадь можно было бы охранять совершенно шутя.
Верхарен вот уже больше трех лет не был в Европе. За это время он наблюдал здесь вещи, которые меня очень заинтересовали. Есть в этих местах, например, постоянно действующие вулканы. Когда мы с Михаэлем месяцами жили возле озера Эдуард, мы каждую ночь видели, как вдали мерцало красное пламя над одним из них.
Верхарен заметил, что за два-три дня до извержения дикие животные откочевывают прочь. Однако вскоре после извержения они возвращаются назад. Однажды он видел, как птицу на лету убило камнем, выброшенным из кратера. Другой раз таким же образом убило летучую мышь.
Нередко животные оказываются совершенно отрезанными на небольшом островке земли, окруженном со всех сторон кипящей лавой. Лишь через четыре-пять недель лава настолько остывает, что по ней можно пройти. До тех же пор животным приходится довольствоваться лишь теми немногими растениями, которые растут на этом клочке земли. Ho, как ни странно, происходит совершенно удивительная вещь: прежде чем по тонкой, еще горячей корке лавы отваживаются пробежать копытные, по ней успевают прокрасться и напасть на пленников леопарды, у которых, как известно, нет на ногах копыт.
В Киву-парке семь горячих источников. Называются они Майя-Мото, что означает «горячая вода». Некоторые из них находятся почти возле самого шоссе. Вода в источниках так горяча, что в ней можно даже варить яйца. Доктор Верхарен находил птиц, ящериц и мышей, погибших в этой горячей воде. В то время как человек выдерживает температуру не более пятидесяти градусов, слоны, как он это неоднократно наблюдал, спокойно проходили по воде, нагретой до температуры шестьдесят градусов.
Верхарен любит Киву-парк. Расположенные в нем горы Рувензори, или, как их называли прежде, «Лунные горы», — это единственное место в Африке, где можно изучать все растительные поясы, начиная от границы вечных снегов до тропических лесов, в совершенно ненарушенном состоянии.
Хотя на Килиманджаро, в Танганьике, тоже есть вершины, покрытые вечными снегами, но там на склонах раскинулись фермы и плантации и дикая природа, естественно, уже нарушена. Зато там в озере Магена, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, где температура ночью опускается до минус пять градусов, живут бегемоты; к таким низким температурам привыкли там и кафрские буйволы.
Бельгийский ученый обнаружил, что многие дикие животные умирают, отравляясь ядовитыми газами, которые скапливаются в низинах. Ночью, когда нет ветра, слои газа становятся наиболее плотными и опасными. Речь идет об углекислом газе сорокапроцентной концентрации. Животные погибают не только от кислородного голодания, но и от настоящего отравления. Еще задолго до наступления смерти они становятся как бы парализованными. Птицы и летучие мыши иногда, словно пораженные молнией, камнем падают с неба прямо на землю. В одном только месте Верхарен нашел сразу двадцать пять мертвых слонов без малейших следов ранений. Может быть, в этом и есть объяснение упорно повторяемой сказки о кладбищах слонов? Верхарен обследовал эти газовые долины с рудничной лампой, которая при заражении воздуха ядовитым газом моментально гаснет. Он нашел целые стаи мертвых павианов, массу различных антилоп и обезьян, пресмыкающихся, бегемотов, львов, буйволов и кистеухих свиней. Привлеченные трупами, гиены и грифы тоже погибали, отравившись ядовитыми газами.
Это настоящие мертвые города, где высятся груды трупов и костей.
Хотя Парк Альберта новыми африканскими властями переименован в Киву-парк, но памятник королю Альберту пока по-прежнему стоит целый и невредимый возле главной парковой дороги. Приветливые служащие Парка приготовили нам ночлег в домике номер один, самом красивом и удобном. Но стоит он возле самой дороги, по которой должны приехать солдаты, и единственная дверь его открывается прямо на эту улицу. Доктор Верхарен предусмотрительно поселился в самом крайнем домике, вдали от дороги. Когда здесь в прошлый раз появились солдаты, он в темноте незаметно скрылся в лесу. Но наши хозяева все так заботливо для нас приготовили, что у меня как-то язык не поворачивался просить о перемене места.
Однако мне, прямо скажу, не по себе. Алан рядом со мной спит как сурок, юный и беззаботный. Через четырнадцать дней он собирается жениться.
Я никак не могу уснуть. Внезапно до моего слуха доносится откуда-то с гор что-то похожее на шум мотора. Что это — грузовик? Или только ветер под крышей? Или какое-нибудь животное в африканской ночи? Спустя некоторое время я снова слышу этот звук. Он все явственнее приближается. Наконец действительно подъезжают два грузовика. Яркие фары на мгновение освещают окно. Я осторожно выглядываю из-за занавески. Из кузова выскакивают двадцать — тридцать африканцев. Не солдаты ли это? Как они вообще должны выглядеть, эти солдаты? Но нет, они выгружают ящики с пивом. Спустя некоторое время все опять затихает.
Затем повторяется та же история. Я лежу не смыкая глаз и прислушиваюсь. Свои ботинки и брюки я положил рядом с собой. Удастся ли мне выскочить в боковое окно? Когда опять подъезжает грузовик, я бужу Алана. Но это снова лишь работники Парка, возвратившиеся из какого-то дальнего рейса.
И так всю ночь. Я не могу понять, почему машины все переваливают и переваливают через горы. Обычно в Африке после захода солнца наступает тишина и спокойствие.
Ранним утром, в четыре часа, проезжает последняя машина. Она задерживается лишь на минуту и едет дальше, по направлению к Ручуру. Наконец забрезжил бледный рассвет, и через полчаса показалось солнце. Всю эту долгую ночь я не спал ни минуты и чувствовал себя, признаться, как в мышеловке.
Когда светит солнце, весь мир начинает казаться более приветливым. После завтрака мы снова едем по равнине Рвинди.
Вокруг озера Эдуард обитает самое большое число бегемотов в Африке. Считают, что их здесь от тридцати трех до тридцати пяти тысяч, причем больше половины из них живет в Киву-парке. В нем обитает также около восьми тысяч слонов, двадцати четырех тысяч кафрских буйволов, двух тысяч топи и свыше десяти тысяч газелей Томсона. Животные чувствуют себя здесь спокойно, как тридцать лет тому назад; они и не подозревают, что уже завтра война может принести им смерть.
Вокруг двух мертвых бегемотов, лежащих у берега реки, собралось несколько дюжин коршунов; рядом, в двадцати метрах от них, в воде уютно расположилось целое семейство бегемотов. Над водой возвышаются лишь их спины и головы.
Мы приближаемся к стаду кафрских буйволов, и оно тотчас приходит в движение. Я привожу в боевую готовность аппарат с телеобъективом, потому что знаю, что, пройдя метров пятьдесят, они остановятся, обернутся и будут нас разглядывать. Когда оседает облако пыли, я нажимаю спуск… Несколько секунд спустя они уже снова бредут дальше.
Из кустов внезапно выскакивают три огромных лесных кабана. Мне впервые приходится видеть их в естественных условиях. Я не ожидал, что их можно встретить на таком довольно открытом месте. К счастью, фотоаппарат мой наготове, и я успеваю сделать три снимка этих животных.
Хотя во Франкфуртском зоопарке нам и удалось несколько лет тому назад побить своеобразный «рекорд» по длительности содержания лесных кабанов в неволе, все же мы так и не решили, как этого достичь наилучшим образом. Этих черных великанов английский капитан Майнерцхаген обнаружил в Африке всего несколько десятков лет тому назад.
Побывали мы и в лесу на болотистых берегах озера Эдуард. На каждом втором дереве там можно найти гнездо огромного пеликана или марабу. В Исанге, где мы снимали много кадров для нашего фильма «Нет места диким животным», пеликанов можно было увидеть только днем, когда они ловили рыбу. Вечерами же они длинными вереницами всегда улетали прочь. Мы смотрели им вслед и ломали себе голову: где они проводят ночь? Оказывается, они улетали сюда.
Мы бродим по редколесью, используя при этом тропы слонов и буйволов. При этом внимательно следим за тем, чтобы, обойдя какой-нибудь куст, внезапно не наткнуться на слона: животное, испугавшись, может сразу напасть. Помню, один кинооператор, который в то время работал вместе с нами, под конец отделился и стал действовать самостоятельно на другой, английской стороне озера Эдуард. Там-то на него и напал слон и трижды подбросил кинооператора в воздух; к счастью, тот отделался лишь несколькими ссадинами и тяжелым шоком.
Мы забыли о солдатах и гражданской войне. На африканской земле быстро отвыкаешь и от обедов. Пара свежих плодов манго, глоток чая из термоса, несколько галет — и ты уже сыт.
Только мы собрались ехать дальше вдоль озера Эдуард, чтобы к вечеру возвратиться в «Рвинди», как вдруг заметили на холме одинокую фигуру, которая махала нам руками. Это оказался один из лесников, который нас здесь поджидал. От волнения он едва мог говорить. Оказывается, вскоре после того, как мы уехали из лагеря, туда прибыли солдаты из Стэнливиля. Разумеется, они уже узнали, что здесь гостят европейцы, и ищут нас.
Мы охотно оставляем в их распоряжение наши ночные рубашки и зубные щетки, брошенные в домике номер один. В конце концов, все обходные пути в этих местах нам известны лучше, чем им. Итак, мы делаем большой крюк, огибая гостиницу «Рвинди», и катим по направлению к Ручуру. Лишь бы сейчас не случилась какая-нибудь из обычных поломок машины.
Заправляемся мы в Ручуру. Во дворе авторемонтной мастерской как раз собралось очень много народу. Кто-то произносит речь. Но на нас никто не обращает внимания, и никто не проявляет по отношению к нам ни малейшей враждебности. По главной улице нам приходится ехать некоторое время прямо навстречу солдатам, пока мы не достигаем спасительной развилки, по которой сворачиваем направо, по направлению к границе. Теперь с нами уже ничего не может случиться.
«Вот видите, мы же вам говорили, что поездка будет совершенно безопасной», — встречают нас приветливые африканские таможенники. Нам отмечают документы. Все происходит как в самые мирные времена. Таможенники добросовестно проверяют, все ли наши фотоаппараты мы везем назад или, может быть, продали один из них без пошлины в Конго. На прощанье я сфотографировал таможенников и пограничников. Я давно уже увеличил эти снимки и послал их туда. Мне сообщили, что они теперь висят в таможне.
Далее наш путь идет в Руанду. Но предварительно я прошу одного знакомого, который как раз едет на почту, дать во Франкфурт телеграмму, что я прибыл целым и невредимым. Однако, как я узнал десять дней спустя, в Танганьике для двух газет это известие на несколько часов опоздало и они сообщили, что я уже два дня как «без вести пропал» в Конго.
Доктор Верхарен уехал на полдня позже нас; мы его случайно встретили на границе Руанды. Он рассказал нам, что солдаты не стреляли в животных Киву-парка. Верхарен собирался вернуться назад в Конго, чтобы и при новом правительстве продолжать свои исследования в Киву-парке. «Врачи, миссионеры и такие люди, как мы, заботятся о вещах, которые касаются всего человечества. Политика к ним не имеет никакого отношения».
Жак Верхарен — храбрый человек. Я, как сейчас, его вижу: он стоит под деревом и машет нам вслед. Останется ли он жив? А мы едем дальше — в Национальный парк Кагера в Руанде.
Директор Национального парка Кагера Гюи де Лейн вместе со своей женой, моложавой, довольно элегантной женщиной, жил в белом, напоминающем дворец доме, расположенном на вершине холма. Красивый подъезд, большие открытые веранды со стеклянными дверями, огромный вестибюль, кафельные ванные — словом, все как в настоящей усадьбе где-нибудь в Бельгии, а не в одиноко стоящем доме среди дикой природы. Да и каменные домики африканских лесников здесь напоминают поселок из коттеджей.
Национальный парк расположен на реке Кагера, которая далее течет через Танганьику и впадает в озеро Виктория. Здесь, в Руанде, она образует множество озер и болот. На одном из этих болот де Лейн построил на сваях высокую площадку, крытую камышом. Мы поднимаемся туда по лесенке. Отсюда можно увидеть многое такое, что в Африке не легко найти. Впервые в жизни мне, например, удается увидеть на воле челноклюва (
На полузатопленных камышовых островах в заросшей зеленью воде пасутся антилопы ситутунга. Вот, оказывается, почему у них такие широко раздвоенные копыта. Несколько лет тому назад мы получили из Леопольдвиля для Франкфуртского зоопарка трех ситутунга и с тех пор уже успели развести целое стадо этих антилоп. Теперь, когда я увидел, в каких природных условиях они обитают у себя на родине, мне остается только запоздало удивляться, как нам это удалось, потому что мы их содержим совсем без воды, на сухой земле.
В этой области Африки черные носороги живут только в Кагера-парке. В Гарамба-парке, в Северном Конго и на границе с Суданом встречаются белые носороги.
Появление в Кагера-парке черных носорогов имеет свою историю.
Между прочим, лишь год тому назад мы узнали, что черные носороги умеют плавать. Выяснилось это во время спасательных работ на исчезающих островах искусственно запруженного озера Кариба в бассейне реки Замбези. Чтобы перевезти оттуда животных, их предварительно оглушали. И вот один носорог, неожиданно придя в себя, сошел с берега в воду и… поплыл. Правда, при этом он погрузился так глубоко в воду, что из нее виднелись лишь его ноздри и глаза; достаточно было бы небольших волн, и он бы уже захлебнулся.
Другой носорог в районе фермы Момелла, близ Аруши, обозлившись за что-то на владельца фермы Траппе, гнался за его лодкой до самой середины озера.
Ho это редкие исключения. Во всяком случае, черные носороги никогда не предпринимали попыток перейти вброд или переплыть реку Кагеру, чтобы заселить прекрасные угодья на другом берегу. Мысль о переселении носорогов несколько лет назад пришла в голову профессору ван Штрелену, научному руководителю национальных парков Конго.
Так как департамент охоты Танганьики все равно решил произвести планомерный отстрел носорогов на больших территориях, чтобы освободить место для новых поселков, он без особого ущерба для своей страны преподнес профессору ван Штрелену «щедрый» подарок — шесть носорогов.
В письменной форме это сделать очень легко, но осуществить крайне трудно. Дело в том, что застрелить носорога может и двенадцатилетний мальчишка, если у него есть хорошее современное ружье. Но поймать живого носорога целым и невредимым сумеет не более полудюжины людей во всей Восточной Африке. Один из них — это господин де Вер, живущий недалеко от Аруши. Ему семьдесят пять лет. Диких животных он начал ловить с сорока семи лет и ловит их по сей день. Увидев носорога, он мчится к нему с сумасшедшей скоростью на своем маленьком, легком грузовичке. Обычно животные сразу же убегают, даже если это самки с детенышами… Только в тех случаях, когда детеныш не может больше бежать, мать возвращается и переходит в наступление. Но даже если ей удается настичь мечущуюся во все стороны машину, пропороть ее обшивку, обитую во многих местах листовым железом, очень трудно. Как правило, самка очень скоро прекращает поединок и убегает, бросив детеныша на произвол судьбы. Так обычно поступают и другие животные, потому что взрослая самка для продолжения рода важнее, чем беспомощный детеныш.
Сзади, в кузове машины, уже стоят наготове африканцы — смелые помощники де Вера. В руках у них гибкий трехметровый шест с петлей из каната на конце. Другой конец каната крепко привязан к машине. Де Вер ждет, пока самка отбежит на несколько сот метров. После этого он подъезжает к убегающему малышу как можно ближе, чтобы его помощники могли накинуть тому на голову петлю. Машина продолжает следовать за животным, постепенно снижая свою скорость, затем начинает тормозить и в конце концов останавливается. Африканцы тотчас соскакивают, связывают носорогу ноги, валят его на бок и поднимают в кузов. Если животное уже слишком велико, его с большим трудом втискивают в прочный деревянный ящик, который затем по наклонному бревенчатому скату поднимают в кузов.
В августе 1958 года де Вер поймал двух носорогов-самцов и четырех самок, спасши их таким образом от верной гибели. Их привезли к мосту через реку Кагеру и переправили на тот берег, в Руанду. Там их высадили прямо посреди Национального парка Кагера. Однако, прежде чем их выпустить на волю, работники Парка обнесли место их высадки прочной изгородью. Дело в том, что носороги очень привязаны к месту своего обитания, и могло случиться, что они отправились бы назад, на свою родину, как это делают проданные домашние голуби. Но опыт удался. Когда через некоторое время изгородь была снята, носороги уже чувствовали себя здесь как дома; они и сейчас там. Будем надеяться, что отсюда они расселятся по всему Кагера-парку.
Ho может статься, что к моменту выхода в свет этой книги их уже не было в живых. Потому что ровно через год после того, как я посетил де Лейна, он был убит очередью из автомата.
Это второй европеец, которому пришлось расстаться с жизнью во имя сохранения африканских национальных парков. Первым был Михаэль, а Гюи де Лейн умер ровно три года спустя, 10 января 1962 года.
Жаку Верхарену повезло больше.
Спустя несколько месяцев после того, как я вернулся во Франкфурт, однажды вечером зазвонил телефон. Какой-то господин из Каира сообщил мне о том, что завтра утром мне собираются нанести визит два министра правительства Гизенги, преемника убитого Лумумбы. Я не совсем представлял себе, что им может быть от меня нужно.
Когда на другое утро ко мне пришли министр Марсель Бизукиро и префект полиции из Букаву, я первым делом осведомился у них, жив ли Жан Мирухо, прежний президент провинции Киву. Они заверили меня, что с ним все в порядке. Действительно, выяснилось, что за это время он снова стал в чести и даже получил пост министра.
Полицейский чиновник строен, с живыми, умными глазами. Бизукиро же степенный и рассудительный. Дело в том, что его правительство намерено сохранить в подвластной им области оба национальных парка (и Гарамба, и Киву). Они хорошо понимают, что доверчивые дикие животные могут привлечь в их страну толпы туристов. Животный мир их национальных парков не только достояние конголезского народа, но и всего человечества. Они готовы продолжать дело охраны природы, сохранить парки как культурное богатство всех народов. Носороги тоже принадлежат всем.
Я был несказанно удивлен и рад услышать такие речи из уст африканских политических деятелей. Мы всегда опасались, что слишком поздно начали пропагандировать эти истины и новые африканские властители скорей будут прислушиваться к мнению тех европейцев, которые нас высмеивают и оспаривают у нас право считать зебр и слонов таким же ценным культурным достоянием всего человечества, как Акрополь и Лувр. Чьему же примеру последуют новые африканские вожди — тех деятелей из Европы и Соединенных Штатов, которые считают, что слонов надо безжалостно отстреливать, или нашему, кучки невлиятельных энтузиастов в национальных парках?
Во всяком случае, новые африканские правительства настроены наилучшим для нас образом. Не знаю, что их склонило к этому — действительно ли любовь к слонам и горным гориллам, но это и не важно.
Меня тронуло и другое — письмо из Африки, написанное по-французски. Один из министров правительства Гизенги дал его уезжающему в отпуск в Европу бельгийскому администратору Гарамба-парка. «Мы благодарны Вам за то, что Вы не сбежали, подобно другим бельгийским чиновникам, а остались работать в национальном парке, помогая нам своими большими знаниями и опытом, продолжая служить этой важной этической проблеме независимо от перемены власти. Нам известно, что Вам в это время приходилось испытывать лишения, что некоторые неразумные люди жестоко с Вами обходились. Но Вы, безусловно, сказали себе: „Прости им, ведь они не ведают, что творят“».
Оба министра, сидящие в моем кабинете, мыслят так же. Они попросили меня пропагандировать в Германии и вообще в Европе туристские поездки в Киву-парк. Без посетителей он не сможет долго продержаться. Я им разъяснил, что сейчас при всем желании никого не уговоришь ехать в Конго. Многие отказались даже от своих поездок в Западную Африку и Кению, потому что путают Конго со странами, отделенными от него многими тысячами километров.
Ho важнее другое. В одном лишь Киву-парке четыреста лесников и рабочих уже в течение трех месяцев не получают жалованья. В этом сейчас основная опасность, потому что нужда может заставить этих несчастных людей начать стрелять животных в собственном Национальном парке.
«He могли Вы вы каким-нибудь образом здесь, в Германии, достать денег, чтобы заплатить им хотя бы за пару месяцев? Наши кассы пустуют».
Об этом я уже знал и поэтому сказал, что, если мне удастся раздобыть денег, я не стану посылать их в министерство в Стэнливиле, а непосредственно сам расплачусь в Рвинди с лесниками. У моих гостей были с собой правительственные бланки, и мы заключили торжественное соглашение, своего рода государственный договор между директором зоопарка и африканским правительством. В случае моего приезда мне обещали предоставить машину и вооруженную охрану.
Я разослал телеграммы по всему свету, с кем мог, соединялся по телефону. В конце концов, африканцы ведь доказали, что они полны решимости и желания сохранить свои национальные парки. Африканские животные должны еще достаться нашим детям и внукам, они принадлежат всему человечеству. Это касается не одних конголезцев, а всех и каждого! Поэтому в тот момент, когда в Конго наступили временные трудности, народы других стран тоже должны позаботиться о диких животных Африки. Но отклика на мой призыв не последовало.
С большим трудом нашему Зоологическому обществу удалось наконец собрать средства на оплату жалованья персоналу Национального парка Киву за несколько месяцев. Мы быстро обменяли марки на конголезские франки, а доктор Верхарен приехал за ними во Франкфурт и собственноручно доставил в Киву-парк. Потом в течение нескольких недель я ничего о нем не слышал. Но вот в один прекрасный день пришла открытка от незнакомого мне европейца из Киву. Он спрашивал, известно ли мне, что Верхарен и Мбуранумве (африканский директор Киву-парка) взяты в плен и избиты солдатами близлежащей воинской части за то, что они якобы «продали Национальный парк европейцам».
Я немедленно послал длинную французскую телеграмму господину Марселю Бизукиро в Леопольдвиль. Мне ответили, что деньги персоналу парка выплачены. Доктора же Верхарена и Анисэ Мбуранумве я тем временем уже снова успел встретить в Африке.
Что будет дальше с Киву-парком, а также с другими национальными парками в Конго, никто не может знать, потому что никак нельзя предсказать развитие происходящих там политических событий. Во всяком случае, африканцы показали, что у них есть желание и способности охранять диких животных своей родины в заповедниках.
«Когда нильский бегемот испытывает какой-либо недуг, он идет туда, где растут остатки скошенного камыша, и трется о них до тех пор, пока не перережет себе вену и не выпустит лишнюю кровь. После такого кровопускания он обмазывает кожу илом, и рана заживает. Внешне он напоминает лошадь, копыта у него раздвоенные, хвост крючком, клыки как у кабана, а на шее грива. Кожа его уязвима только в воде, во время купания. Питается он злаками, а в поля ходит задом наперед, чтобы создать впечатление, что он будто бы только что оттуда вышел».
В этом описании бегемотов, сделанном великим художником и скульптором, содержится сразу пять грубых ошибок. Бегемоты никогда сами себе не делают кровопускания, они не относятся к парнокопытным, и гривы на шее у них тоже нет. Кожа их в воде не размягчается, потому что она покрыта слоем маслянистой слизи. Бегемоты действительно ходят пастись на поля, но они не так хитры, чтобы уходить задом наперед. Да, строго говоря, и само их название, которое бытует и по сей день, шестая ошибка. Бегемоты[7] лошадям не больше сродни, чем, скажем, волки. Скорее, они относятся к очень дальней родне свиней.
Название «нильский бегемот» еще менее правомочно, так как раньше они обитали во всех реках Африки, а во многих из них встречаются и по сей день. Бегемоты, когда-то заселявшие Нил до самого устья, теперь на территории Египта и северной части Судана давно истреблены.
Еще одну сказку породил пот бегемотов. Так как он красноватого цвета и собирается каплями, то решили, что бегемоты «потеют кровью».
Мы не можем сетовать на Леонардо за его заблуждения, потому что у него тогда не было возможности увидеть живого бегемота. Co времен древних римлян, когда бегемотов и других диких животных закалывали на аренах или держали в частных зоопарках, и до середины прошлого столетия бегемоты в Европе не появлялись.
Первый бегемот, который был привезен в Европу после такого длительного перерыва, прожил в зоопарке целых тридцать шесть лет. Но это, между прочим, еще не предел их долголетия. В Зоопарке Бронкса в Нью-Йорке Петр Великий прожил с 13 июля 1903 года до 1 февраля 1953 года, то есть сорок девять с половиной лет. Бетси II в Амстердамском зоосаде дожила до сорока одного года и девяти месяцев.
Когда в Познаньском зоопарке на сорок седьмом году жизни «ушел в лучший мир» бегемот Бонго, ветеринары обнаружили в его желудке… гранату. Кроме того, там же нашли большой кусок кожи от почтовой сумки, почти три килограмма камней, больше ста польских монет, револьверную пулю, проволоку и другие несъедобные предметы. Как-никак Бонго пришлось пережить две войны и различные политические пертурбации. Но умер он отнюдь не от желудочных недомоганий, а от заражения крови. Все же такие случаи показывают, насколько необходимо строжайшим образом запрещать публике кормить животных.
Возможно, в зоопарках бегемоты живут несколько дольше, чем на воле, потому что здесь они в том возрасте, когда у них начинают появляться старческие недуги, защищены от соперников и хищных животных. Пределом их жизни нужно считать, во всяком случае, полстолетия.
Бегемоты почти весь день проводят в воде, но пропитание себе им приходится искать на суше. Этим они занимаются обычно только ночью.
Больше всего им по душе мелководье глубиной примерно один метр двадцать сантиметров, по дну которого они свободно передвигаются, не пускаясь вплавь, но где можно и нырнуть, скрывшись с головой. Это совсем не означает, что они не умеют плавать. Бегемоты уже много раз переплывали тридцатикилометровое расстояние между островом Занзибар и восточноафриканским побережьем.
Несмотря на то что, нырнув, они не могут оставаться без воздуха дольше четырех-пяти минут, они все же чувствуют себя в воде гораздо уверенней и поэтому здесь далеко не так «кровожадны», как при столкновениях на суше. Во время съемок на реке Семлики в Конго нам пришлось испытать нападение самки бегемота, которой показалось, что ее детенышу грозит опасность от нашей железной лодки. В моей книге «Нет места диким животным» я описывал, как тогда один из моих африканских помощников от толчка был выброшен из лодки и упал прямо на клык бегемота. Но животное не стало его преследовать.
А вот лодка некоего Жобера на реке Лулуа в Конго была даже опрокинута бегемотом. Однако Жобер сумел вместе с другими пассажирами благополучно добраться до берега и даже спасти всю поклажу.
В подобном же положении очутился и один мой знакомый, который года два назад подвергся нападению бегемота на озере фермы Момелла (Momella-Farm) в Танганьике. Весьма большое расстояние до берега ему пришлось преодолеть вплавь, с величайшим трудом таща за собой не умеющего плавать спутника африканца и два ружья. Бегемот же больше не обращал на него никакого внимания. Вероятно, эти животные принимают наши лодки за крокодилов, которые иногда нападают на их детенышей.
Ho неприятные происшествия чаще случаются на суше. Несколько лет тому назад в Парке Елизаветы бегемот без всякой видимой причины умертвил двух коз, пасшихся возле дома лесника. Там же не так давно велосипедист, столкнувшийся ночью на дороге с бегемотом, был им почти перекушен пополам.
Между прочим, проезд по Киву-парку ночью запрещен. К сожалению, на это часто не обращают внимания.
Менее грустно закончилось столкновение бегемота с грузовиком, происшедшее близ Парка, на дороге между Катве и Кабаторо. Грузовик угодил прямо на спину бегемоту. Перепуганный водитель прибавил газу, но не мог сдвинуть машину с места, потому что животное весом тридцать центнеров подняло задний мост грузовика и его колеса не касались земли. Под конец все же оба — и автомобиль, и бегемот — разбежались в разные стороны, отделавшись легкими повреждениями.
На Лулуа (в Конго) рыбаки отваживаются выходить на рыбную ловлю, лишь когда бегемоты уходят пастись на луга, потому что неоднократно бывали случаи, когда животные вылезали на берег и в бешенстве набрасывались на костры рыбаков, нанося при этом людям тяжелые увечья.
Ни в коем случае не следует встречаться с бегемотами на тропинках, ведущих от воды к пастбищам этих животных. Потревоженный и испуганный бегемот несется по ним с бешеной скоростью к своему убежищу — воде. Если в это время ему кто-то попадется на пути — тому уж не сдобровать. Иной раз такая тропа втоптана в землю на полтора метра и скорей напоминает канаву.
Часто трудно угадать, что происходит там, в этом толстом черепе. Так, самец Эдип, который мирно прожил двадцать лет в цирке Сарразани и которого спокойно водили прямо по улице, однажды ворвался в помещение для слонов и очень тяжело поранил своими клыками трех из прикованных цепями животных.
Как исключение, на суше бывают случаи, когда на бегемота нападают львы, вгрызаясь ему в загривок и в спину. Такой случай произошел несколько лет тому назад в Кении возле знаменитого прозрачного, как хрусталь, источника Мзима, расположенного на территории Национального парка Цаво.
Однако, когда в устье реки Руфиджи в Танганьике два льва напали на маленького бегемотика, мать яростно ринулась на его защиту и утопила одного из львов в прибрежном иле. Несколько дней спустя удирающий от льва бегемот, перевернувший на пути свайный домик со всеми его обитателями, был все-таки настигнут преследователем и растерзан им. Возможно, этот лев мстил за своего собрата. Однако следует всегда остерегаться утверждать подобные вещи.
Реки Африки еще сто лет тому назад буквально кишели бегемотами. В конголезском Киву-парке на Семлики-Ниле, вытекающем из озера Эдуард, и сейчас еще на каждые пятнадцать, а на некоторых участках и на каждые пять метров приходится один бегемот.
К сожалению, европейские охотники часто развлекались тем, что с расстояния нескольких метров стреляли в головы этих великанов, как только они поднимались на поверхность за новой порцией воздуха. После этого в течение нескольких дней и даже недель реки и болота бывали забиты зловонными, вздувшимися трупами бегемотов, потому что хищникам было не под силу сразу справиться с таким изобилием пищи.
Несколько лет тому назад мы с Михаэлем вместе с нашими женами останавливались в чудесном кэмпинге прямо среди дикой природы на берегу озера Эдуард. Через каждые два дня нам привозили из Семлики-Нила воду для ванных комнат. Перед самым отъездом я поехал за водой вместе с боями и, к своему ужасу, обнаружил, что все это время они набирали воду возле вонючего, разлагающегося мертвого бегемота…
Сегодня в Африке уже нечего бояться наткнуться на мертвого бегемота, потому что, не считая немногочисленных национальных парков, все реки и озера практически опустошены.
На выжженных землях некоторых областей Африки нельзя выпасать ни рогатого скота, ни овец: жесткую, пересохшую траву, которую родит эта бесплодная почва, могут переварить только желудки бегемотов. Бегемот переваривает за день примерно сорок килограммов подобного корма, следовательно, гораздо меньше, чем слон, который к тому же очень плохо усваивает пищу. Это можно определить по его экскрементам, в которых попадаются большие куски полупереваренных растений. У бегемотов же пищеварительный тракт значительно длиннее, чем у слона, да к тому же желудок их состоит из трех больших и одиннадцати маленьких отделов, в которых жесткая солома подвергается химической обработке.
Недавно в Ветеринарном управлении Кении тушу только что убитого бегемота разделали точно так, как это делают с домашним скотом, и взвесили каждую ее часть. В туше оказалось 520 килограммов чистого мяса и 33 килограмма жира, 27 килограммов весила печень, 7,8 — сердце, 5 — язык, 9 — легкие, 280 килограммов — кости. Кожа весила почти столько же, сколько кости, — 248 килограммов. В живом весе все это составляло 1456 килограммов.
Удивительнее всего то, что у этих на первый взгляд таких упитанных и жирных животных, в отличие от свиней и рогатого скота, сало только внутреннее, а мясо совершенно постное. Для нас, людей, это чрезвычайно важно. Жир для нашего питания вовсе не обязателен, так как его наш организм может производить сам из углеводов, в то время как создавать белок он не в состоянии. Бегемоты, как и все остальные аборигенные дикие животные, невосприимчивы к болезни нагана. Они могут жить в местах, зараженных мухой цеце, где совершенно отсутствует рогатый скот.
Разделанные части туши бегемота, пригодные в пищу, составляют 70,9 процента от его общего веса, в то время как у европейского рогатого скота они составляют 55, а у африканского — лишь 45 процентов. Кроме того, в мясе бегемота больше белка, чем в говядине. Постное мясо бегемота содержит 24,2 процента белка, в то время как мясо различных видов хорошо упитанного крупного рогатого скота содержит от 15,5 до 29,8 процента белка, баранина — от 10,2 до 17,2, а свинина — лишь от 9,7 до 12 процентов. Содержание же жира в мясе бегемота составляет лишь 3,1 процента, в то время как даже в постной свинине его 26,2, а в мясе упитанных африканских свиней — 45,5 процента. В баранине жир составляет 9,0–33,6 процента, а в говядине от 5,3 до 29,4 процента.
Большая часть африканского населения не страдала бы сейчас от болезней, возникающих из-за белковой недостаточности, если бы не бесцельное уничтожение европейцами этой благодати африканских рек и если бы колониальные власти несколько раньше, а не за два года до своего свержения осознали хозяйственную ценность диких животных.
Из-за нехватки мяса население многих районов Африки страдает от неизвестных нам болезней. В Уганде, например, новорожденные часто появляются на свет с ярко-красными волосами вместо черных.
Мясо бегемота по вкусу напоминает телятину. Оно очень вкусное и в засоленном и в вяленом виде. Этим отчасти объясняется то, что местное население прежде часто обращалось к европейцам с просьбами пристрелить несколько бегемотов, утверждая, будто бы они вытаптывают их пашни. А между тем достаточно самых незначительных, подчас просто смехотворно маленьких загородок, чтобы бегемоты не смогли проникнуть к посадкам, так как они совершенно не умеют прыгать.
При переваривании сухой соломы в желудке бегемота образуются газы, не имеющие, однако, дурного запаха. Выпускает их животное через пасть. Этим и объясняется, как утверждает Верхарен, знаменитое «зевание» бегемотов, считавшееся прежде их угрожающей позой. Молодняк и самки разевают пасть умеренно и голову в это время держат прямо, самцы же закидывают ее высоко вверх, показывая мощные клыки, и при этом часто поводят головой.
В тех зоопарках, где кормление животных посетителями не запрещается, такое разевание пасти постепенно превращается в привычку попрошайничать.
Если в воде собирается двадцать — сорок бегемотов, то это обычно лишь самки и молодняк. Самцы же стоят по одиночке где-нибудь в стороне, чаще всего повернувшись головой к стаду. Иногда два или три из них держатся вместе. Для спаривания самка отделяется от стада и идет к одному из самцов.
Бывает, что во время отдыха один из самцов приближается к другому. В таком случае тот либо уклоняется от встречи, то есть встает и уходит, либо поворачивается всем корпусом навстречу подошедшему. После этого оба поочередно начинают испражняться, однако выделяющиеся при этом экскременты не имеют дурного запаха. Действуя своими короткими хвостами словно пропеллерами, они разбрызгивают экскременты вокруг. Только после этого они наступают друг на друга и останавливаются рылом к рылу. Они налетают друг на друга с широко раскрытой пастью, звучно сталкиваются клыками, зачастую ломая их и кроша. Но это не так уж страшно — со временем клыки вновь отрастают. Однако животные могут наносить друг другу глубокие раны на плечах. Побежденный соперник, преследуемый победителем, может получить еще жестокие раны на боках и заду. Беглец вынужден искать спасения где-нибудь в кустах или в середине стада самок и детенышей.
Если самец повстречает самку, он также ее приветствует разбрызгиванием экскрементов, и самка отвечает ему тем же. По-видимому, это несколько необычная и кажущаяся нам не слишком аппетитной присущая этим животным особая форма обхождения.
Беременность у бегемотов длится от семи до восьми месяцев; детеныши их, как известно, рождаются под водой. Первое, что им приходится в жизни совершить, — это вынырнуть на поверхность и набрать в легкие воздух. Роды обычно протекают вполне благополучно, детеныш «вылетает, словно из пистолета». Такие роды вполне можно наблюдать в зоопарке, если набраться терпения и дождаться их.
В некоторых зоопарках очень хорошо выращивают бегемотиков; мы, например, из Франкфурта посылаем молодых бегемотов в зоопарки самых различных частей света; недавно мы даже отправили одного в Африку.
В кратере Нгоронгоро, края которого располагаются на высоте две тысячи двести метров над уровнем моря, на его болотистом дне с незапамятных времен живут бегемоты. Как они могли туда попасть? Правда, бегемоты способны карабкаться по отвесным склонам гораздо проворней, чем это можно было бы ожидать, судя по их бесформенной комплекции.
В кратере Нгоронгоро они значительно отдалены от мест своего обычного обитания. Может быть, они остались здесь от некогда мощной популяции, многие тысячелетия тому назад населявшей всю окрестность?
Ho по всей вероятности, этих толстокожих вынуждает пускаться в путь и перенаселение их в одном месте, хотя в обычных условиях они не имеют к этому особой склонности.
В 1949 году из Национального парка Крюгера бегемоты стали расселяться по рекам Восточного Трансвааля. Их тогда удалось загнать обратно легкими подводными взрывами.
Известен знаменитый бегемот-странник Хуберт, который в начале сороковых годов отправился из Свазиленда в длительное путешествие по Южно-Африканскому Союзу. Он был в пути два с половиной года, проходя без особых затруднений в среднем полтора километра в день. Путешествуя по деревням, фермам и городам, он прошел в общей сложности тысячу шестьсот километров. Это волнующее турне описал в свое время Александр Блэк.
Из-за того что появление Хуберта несколько раз случайно совпадало с дождем, местное население стало считать его «богом дождя». Поэтому во многих районах ему устраивали самый торжественный прием, потчуя сахарным тростником и овощами. Газеты и радио беспрерывно сообщали о месте его нахождения и где его можно ожидать в ближайшее время.
Дольше всего Хуберт задерживался на кладбищах; однажды он три дня пасся в саду буддистского монастыря.
Как-то в большом городе Дурбане ему приготовили пышный прием, но он сделал крюк и вошел в город со стороны Виктория-парка. Он наелся там дорогих экзотических цветов, затем побродил по Вест-стрит, милостиво принял угощение от хозяев овощных лавок, а кое-где угостился и сам. Затем он обнаружил открытый городской бассейн для питьевой воды, в котором и решил выкупаться.
Спустя некоторое время он отправился в Ист-Лондон, расположенный на триста пятьдесят километров южнее Дурбана. Он прошел уже триста двенадцать километров, когда был прямо посреди дороги застрелен фермером-буром.
К сожалению, этого человека так и не удалось публично изобличить, хотя от этого подлого злодеяния пришло в ярость население всей округи.
Я не помню такого случая, чтобы в зоопарках у бегемота рождалось больше одного детеныша. Однако в марте 1951 года в Зулуленде возле Санта-Лючии живущая на воле самка бегемота принесла двойню. Сама она умерла во время родов.
За три года до этого в Гарамба-парке сегодняшней Республики Конго наблюдали удивительное сожительство бегемотов с полуметровой рыбой типа карпа. Эта рыба имеет рот в виде присоски, с помощью которой она прикрепляется на шее, загривке и в других местах туловища бегемота, да так крепко, что, когда он всплывает, она появляется над водой вместе с ним и только спустя несколько мгновений падает назад в реку. По-видимому, эти рыбы прямо «пасутся» на коже бегемота. Они не спеша плавают между этими чудовищами, а те не обращают на них никакого внимания.
Судя по тому, что эти же рыбы встречаются на упавших в воду ветках и всякой разлагающейся древесине, можно предположить, что они с кожи бегемота собирают прилипшие водоросли, частицы экскрементов и различные слизистые выделения.
Бегемоты бывают очень любопытными. У нас в зоопарке самец Тони наполовину вылезает из воды, когда в слоновнике или в близлежащем загоне что-нибудь происходит.
В Дунгу, в северо-восточном Конго, где бегемотов довольно мало, мне нужно было снять на кинопленку очень пугливого бегемота; заставить его показаться над водой мне удалось только тогда, когда я велел возле самого берега играть на барабане.
В Северном Трансваале есть озеро Фундудзи, которое у народности венда считается священным. К этому озеру в течение нескольких лет подряд приходил на зиму старый бегемот, который постепенно все больше привыкал к людям. Верховному жрецу не стоило большого труда показать приезжим этого бегемота. Пришедших за водой молодых деревенских девушек подвели к самому берегу озера и заставили петь и плясать. Не прошло и двадцати минут, как появился этот старый самец, приблизился к берегу на расстояние тридцати метров и стоял там на мелководье у всех на виду, с величайшим интересом наблюдая за происходящим.
Ho гораздо удобней и легче в наши дни наблюдать за этими африканскими великанами в каком-нибудь из национальных парков. Так, в Казинга-канале Национального парка королевы Елизаветы и в Виктория-Ниле Парка Мерчисон-Фолс в Уганде бегемоты вполне привыкли к тому, что каждую минуту к ним подъезжает моторная лодка, набитая туристами. Таким образом посетители могут их фотографировать с расстояния четырех — десяти метров. По всей вероятности, с туристами бы ничего не случилось, даже если бы они вздумали там купаться (что, разумеется, на всякий случай запрещено). Мы же в свое время очень часто купались в озере Эдуард прямо между стадами бегемотов. Отдельные самцы иногда принимали угрожающий вид и бросались к нам, поднимая каскады брызг и широко разинув пасть, но… всякий раз останавливались, не добежав до нас тридцати — сорока метров.
Экскременты бегемотов способствуют увеличению планктона в болотах, озерах и реках, тем самым давая пищу обильному рыбному населению, запасы которого и сейчас еще далеко не исчерпаны.
Как недавно выяснилось, бегемоты превосходно «сконструированы» для того, чтобы солому «перерабатывать» в высококачественное мясо. Наиболее же ценны они тем, что не превращают и без того бедные земли в пустыню, как это делает тощий домашний скот.
Охотиться на бегемотов с берега проще простого: они никогда не покидают облюбованного ими места даже в том случае, когда нескольких из них здесь застрелят.
Эти влаголюбивые толстокожие в течение тысячелетий спасали население большей части Африки от недостаточности белкового питания. Истребление этих речных великанов причинило людям Африки много бед.
Огромные стаи пеликанов, бакланов и других пернатых рыбоядных хищников постоянно уничтожают бесчисленное множество рыб африканских водоемов, не убавляя, однако, их числа. С одним весьма удивительным пернатым рыболовом мы теперь познакомились поближе.
Птицы могут находиться не только в воздухе, на земле и на воде, но и под водой. Они, точно так же как млекопитающие и пресмыкающиеся, проникли во все сферы нашей планеты.
К сожалению, в зоологических садах до сих пор не удавалось продемонстрировать их в качестве «подводных лодок». Поэтому несколько лет тому назад в нашем Франкфуртском экзотариуме мы оборудовали витрину, через которую можно наблюдать за стремительными бросками антарктических пингвинов под водой; они снуют там, словно рыбы в аквариуме; пингвины передвигаются даже быстрее, чем американские атомные подводные лодки! Они как бы «летают» под водой, передвигаясь там так же, как птицы в воздухе, — взмахами крыльев; ногами они при этом не гребут.
Лишь год тому назад впервые в жизни мне довелось увидеть, как плавают другие птицы-«подлодки», потому что до того, как мы построили в больших новых птичьих павильонах для птиц-ныряльщиков бассейны с прозрачными витринами, нигде нельзя было увидеть, как плавают под водой змеешейки.
В Африке я часто любовался ими. Однако я всегда их видел либо на деревьях, либо на поверхности воды. Плавая, они выглядят весьма странно. Дело в том, что они, в отличие от уток, погружают в воду все тело, а на поверхность выставляют только длинную шею и голову, напоминающую наконечник копья. Сразу становится ясно, почему эту птицу назвали змеешейкой. Ее длинная шея всегда согнута под острым углом; во время броска она резко разгибается и острый клюв, словно гарпун, пронзает рыбу насквозь. Но даже в этот момент птица не полностью вытягивает шею.
Мне приходилось видеть змеешеек, сидящих на спинах миролюбивых бегемотов; чаще же они сидят на ветвях, спускающихся к самой воде. Там они, расправив крылья, часами сушат их на солнышке, так же как это делают их близкие сородичи — бакланы. В таком положении они напоминают орлов, изображенных на гербах. А вот утки в такой просушке не нуждаются, потому что их крылья в воде не намокают — они прячут их в нечто вроде кармана из своего же оперения, где они оказываются в своеобразном воздушном мешке.
Оскар Хайнрот, покойный директор Берлинского аквариума, видел как-то на Цейлоне огромную стаю змеешеек, издали напоминавшую тучу. «Она двигалась волнообразно, низко, над самой водой; растянувшись широким фронтом, она медленно ползла вперед. Прошло довольно много времени, пока мне удалось понять, в чем дело. Оказывается, для рыбной ловли тысячи, даже, может быть, десятки тысяч змеешеек собираются в стаю длиной в сотню или несколько сот метров, продвигаясь вперед над водой и под нею следующим образом: передние ныряют, задние перелетают вперед, а вынырнувшие сзади снова по воздуху перегоняют нырнувших. Это и создает впечатление волнообразности движения. Птицы летят так плотно, что однажды одной пулей удалось пробить сразу четырех. То и дело можно видеть группы насытившихся птиц, летящих к пляжу, в то время как другие, новые, присоединяются к общей стае».
Змеешейки встречаются в Южной Азии, Австралии, Америке (вплоть до южных районов Соединенных Штатов) и в Африке, южнее Сахары. Выглядят они всюду одинаково. Но в Африке мне никогда не приходилось видеть такой массовой рыбной ловли, как Хайнроту в Индии. В Африке змеешейки далеко не редки, но здесь они, как правило, встречаются только попарно. Гнездятся они вместе с бакланами и цаплями, но обычно не больше десяти — двенадцати пар змеешеек в одной колонии. В одном и том же гнезде змеешейки можно найти птенцов разного возраста.
Как-то австрийцу Альфреду Вайдхольцу надо было перевезти трех молодых змеешеек, пойманных для него африканцами. Ну и хлебнул же он с ними горя! На протяжении всей поездки ему руками приходилось заталкивать им в глотку рыб. Змеешейкам просто не приходило в голову поднять рыбу с пола или вынуть ее из воды. Однако когда один из птенцов, цепляясь острыми когтями (которые растут у них на пальцах между плавательными перепонками) поднялся по проволочной сетке и удрал, то пяти лучшим пловцам и ныряльщикам пришлось весьма долго потрудиться, пока им удалось загнать полулетного птенца на берег и там наконец схватить его.
Такие выросшие в неволе и прирученные змеешейки быстро привыкают к тем, кто их кормит, и очень к ним привязываются.
Между прочим, когда вайдхольцовские птицы прибыли в венский зоопарк «Шёнбрунн» и были выпущены в просторную вольеру с бассейном, они тут же начали самостоятельно есть. По-видимому, для них необходимы определенный простор и живые рыбы, которых они могут сами ловить в воде.
В «Жизни животных» у Брэма, да и во многих других книгах, можно прочесть, что змеешейки — неподражаемые пловцы, уступающие по скорости передвижения под водой разве что пингвинам и нисколько не отстающие от бакланов. Судя по наблюдениям у себя во Франкфурте, мы этого пока не заметили. Скорей можно сказать, что они продвигаются вперед без особой поспешности. Однако при виде добычи они с молниеносной быстротой выбрасывают вперед свою тридцатисантиметровую шею и «гарпунируют» жертву длинным и острым кинжалоподобным клювом. Вынырнув, они подбрасывают рыбу высоко в воздух и затем ловят ее уже открытым клювом. Маленьких рыбок они прямо под водой хватают клювом.
В том, что ни мне, ни выносливым африканским пловцам, ни даже европейцам со специальным подводным снаряжением ни разу не приходилось в Африке на воле видеть, как они охотятся под водой, виноваты не только крокодилы и бильгарции, которых приходится сильно опасаться, купаясь в некоторых водоемах. Есть другая, более простая причина: вода во всех африканских водоемах — в реках, протоках и озерах — очень мутная, в то время как в своих новых бассейнах для птиц и рыб мы фильтруем ее до кристальной прозрачности.
Поскольку птицы едят гораздо больше, чем рыбы, и у них более усиленный обмен веществ, они, разумеется, выделяют больше экскрементов. Поэтому в бассейнах для птиц нам пришлось установить гораздо более сильные нагнетательные фильтры с механическими насосами.
Рабочие, ремонтирующие в Конголезской Республике дорогу из Гомы в Ручуру, имели обыкновение приводить с собой на работу своих коз. Они привязывали их у обочины дороги к какому-нибудь кустику или шесту и оставляли там пастись.
Однажды они работали неподалеку от своей деревни и решили во время обеденного перерыва уйти домой. Своих коз — их было двадцать две — рабочие оставили у дороги. Когда они вернулись, то, к своему ужасу, обнаружили, что леопард умертвил всех коз, даже не поживившись мясом хотя бы одной из них. Если учесть, что в этой стране коза — это тот выкуп, который мужчина должен платить за жену, то можно себе представить выражение их лиц.
Лесничему Хойеру, рассказавшему мне эту историю, за один лишь визит, по-видимому, того же леопарда самому пришлось поплатиться тремя баранами, семнадцатью курами и всеми своими кроликами. Он закончил свой рассказ такими словами: «Леопард по природе своей убийца, он любит сеять вокруг себя смерть».
Я знаю целый ряд подобных случаев, причем их никак нельзя отнести к «охотничьим рассказам». В Кении, например, недалеко от Национального парка Найроби леопард проник в одну из хижин и умертвил всех находящихся в ней овец. Несколькими днями позже он уничтожил шесть овец совсем рядом с полицейским постом Карен. Он убил также красивую ирландскую овчарку, которая весила больше пятидесяти килограммов, и протащил мертвое животное полтора километра через густой кустарник.
Один лесник, проезжая на велосипеде по Национальному парку Мерчисон-Фолс, заметил в ямке возле тропинки детеныша леопарда. Он хотел было осторожно проехать мимо, но леопардиха, которую он до этого не заметил, опередила его и вскочила сзади на велосипед. Африканец изо всех сил нажал на педали, но леопард, уцепившись лапами за его спину, крепко держался на багажнике. К счастью, через несколько сот метров на дороге встретилась какая-то выбоина, велосипед сделал резкий скачок, и леопард наконец свалился. Человек же помчался дальше. Можно только удивляться, как он при этом не потерял головы (не говоря уж о равновесии).
Еще хуже пришлось некоему господину Говару в районе Ганзе в Южной Африке. Совсем недалеко от дома на него внезапно напал леопард, выскочивший из-за куста. Боясь попасть в собственных собак, которые окружили хищника, господин Говар вначале не стрелял, и лишь когда леопард приблизился на два с половиной метра, он разрядил в него винтовку. Несмотря на это, хищник продолжал наступать и опрокинул Говара на землю. Однако под натиском собак леопарду все же пришлось отступить, но зато он унес в зубах ружье.
Через несколько минут он вернулся и снова напал на господина Говара, еще не успевшего подняться на ноги. Стоя на коленях, Говар старался отогнать от себя животное. Наконец это удалось сделать собакам, но уже только после того, как руки и ноги несчастного серьезно пострадали от клыков и когтей хищника. Леопард же несколько позже умер от огнестрельной раны.
У моего друга лесничего Майлса Тернера и его жены Кай, в доме которых я часто останавливался, живя в Серенгети, леопард часто появлялся по ночам на веранде или под открытым окном спальни. В этих местах леопарды людей никогда не трогают. Зато они здесь прославились похищением собак и кошек. Был даже случай, когда леопард утащил собаку из сада, прямо из-под ног ее хозяина. Поэтому Тернеры все время беспокоятся за свою сиамскую кошку, которую очень любят. А это существо ведет себя прямо как самоубийца. Когда снаружи раздается урчание леопарда, ей непременно хочется вылезти в окно; вероятно, она принимает его за дружеское приглашение. Поэтому вечером ей приходится надевать ошейник и привязывать на веревке к камину.
Майлс однажды наблюдал, как десять львов в бешенстве прыгали под деревом, на которое леопард затащил свою жертву — мертвую газель Томсона. Так леопарды, в отличие от львов и других хищников, поступают довольно часто. Таким образом львы не могут помешать их обеду. Леопарды ухитряются не делить его и с гиенами, шакалами и коршунами. Однако на этот раз львы вели себя так злобно и угрожающе, что пятнистому сделалось страшно. Он спрыгнул с дерева и исчез. Тогда туда полез один из львов. Но ему никак не удавалось высвободить газель из развилки ветвей, между которыми она была защемлена. С трудом он сумел оторвать у мертвого животного задние ноги.
Вокруг Серонеры, где расположено управление Национального парка Серенгети, довольно много леопардов. Майлс Тернер писал мне в октябре: «10-го во время часовой поездки я встретил пять леопардов, один из которых на открытом месте убил газель Гранта. 11 октября мы в течение часа встретили тридцать семь львов, шестнадцать из которых возле умерщвленного ими кафрского буйвола. 12 октября в верховье реки Серонеры я заметил леопарда, который сидел на дереве, поглощая убитую им газель Томсона. На расстоянии двадцати метров находилось другое дерево, на котором я обнаружил вторую газель Томсона, а на третьем дереве, поблизости, — кафрского долгонога, тоже крепко зажатого меж ветвей.
16 октября вблизи источника Нгусеро мы видели львицу с переломанной задней ногой. Интересно было наблюдать, как ловко она приспособилась бегать на трех ногах. Животное было хорошо упитанным и находилось в обществе четырех других львов.
В другом месте четыре львицы резвились с шестью маленькими львятами в прибрежном иле реки Серонеры. Все до одного погружались они в жидкое месиво, причем львята прямо „плавали“ в этой грязевой ванне; при этом они в неистовом восторге то и дело уходили туда с головой. Когда им наконец надоела эта возня и они, обессилевшие, вылезли оттуда, то были с ног до головы вымазаны черным вязким илом. Грязные и дрожащие, они лежали на берегу, стараясь обсохнуть под последними лучами заходящего солнца. Как им удалось потом снова стать чистыми — просто загадка. Во всяком случае, когда несколькими днями позже я их снова встретил, они были такими же гладкими и желтыми, как прежде».
Н. Охара, лесничий Елизаветинского Национального парка, рассказывал мне, что местное население суеверно приписывает леопардам различные магические свойства. Если леопард кому-нибудь днем перебежит дорогу, значит, в этой местности скоро умрет какая-то важная личность. Если ребенок поест мяса леопарда, он станет умным и храбрым. При расстройстве желудка надо сварить и съесть внутренности леопарда. Если зарыть кусок леопардовой шкуры на своем участке, то каждый, кто полезет воровать что-нибудь из посадок, непременно умрет.
Леопарды, между прочим, хорошо переносят холода. В Уганде, в горах Рувензори, они встречаются даже на высоте пять тысяч метров.
В Родезии в одной деревне близ Мтоко до сих пор еще живет человек по имени Тала, который прославился тем, что двадцать лет тому назад собственными руками задушил леопарда. У него остались страшные рубцы на теле после этой неравной борьбы.
А дело было так. Пуля какого-то охотника раздробила всю переднюю лапу леопарда, и он не мог добывать себе пищу. Но об этой ране узнали только после гибели леопарда.
Раненое животное спряталось недалеко от колодца, который находился вблизи деревни, и следило за женщинами и детьми, приходящими за водой. Оно пролежало там около четырех дней. Наконец измученный голодом зверь решился схватить ребенка, стоящего возле своей матери. Леопард утащил ребенка прямо из-под носа оцепеневшей от ужаса женщины. Тот не успел даже вскрикнуть. На следующий день останки жертвы были найдены всего в ста метрах от колодца.
Леопарды в этой местности ни разу не нападали на людей беспричинно, то есть не будучи раненными или затравленными.
Два дня подряд вооруженные до зубов мужчины с собаками обшаривали весь кустарник. Если собака учует леопарда, она начинает лаять как бешеная, однако старается при этом держаться поближе к своему хозяину. Дело в том, что для леопардов собачье мясо — лакомый кусок.
Поиски леопарда не увенчались успехом. Казалось, будто мрачная тень легла на деревню. Нельзя было встретить ни одного радостного лица, каждый старался вечером спрятаться в доме, и никто не решался сходить за водой без сопровождения группы вооруженных копьями мужчин.
И, несмотря на это, животное умертвило второго ребенка. Хищник прыгнул с дерева на маленького мальчика, стоящего между четырьмя вооруженными мужчинами. Своими клыками леопард схватил его за горло, одновременно разорвав ему когтями живот. Ребенок тут же умер. Прежде чем четверо мужчин сообразили, что, собственно говоря, произошло, леопард уже исчез в кустах. Но людям не пришлось долго преследовать леопарда, так как скоро стемнело и они были вынуждены вернуться домой.
Когда Тала, высоченный мужчина с огромными сильными ручищами, узнал о смерти своего сына, он поклялся убить хищника. Так как односельчане к этому времени уже стали считать это животное заколдованным, ему удалось уговорить пойти вместе с ним только одного человека. В кустах они разошлись, чтобы искать леопарда сразу в различных направлениях.
Однако вскоре на спутника Талы Готу напало это чудовище и умертвило его. Тала услышал крики своего товарища и бросился на помощь. Подбегая, он споткнулся и упал. Не успел он вскочить на ноги, как леопард уже очутился возле него. Это было страшное зрелище: животное стояло, прижав уши и высоко задрав хвост; по его зубам и по всей голове была размазана кровь Готы. Тала не смог даже поднять копья. Животное набросилось на него, когти задних лап вонзились ему в бедра и разорвали мясо до самой кости. Кровь хлынула фонтаном. Пасть леопарда была разинута, и Тала схватил хищника за нижнюю челюсть, чтобы отвести страшные зубы от своей шеи. Но леопард своими когтями снова впился в его бедра. От боли и потери крови человек обессилел и почти уже терял сознание; его руки медленно разжимались. Но тут он вспомнил о своем маленьком мертвом сыне, и жажда мести придала ему новой силы. Своими мощными руками он дотянулся до шеи леопарда и нащупал сквозь шерсть его горло. В то время как животное сжимало его все крепче, Тала собрал все оставшиеся силы — и через одну или две минуты объятия леопарда ослабли; спустя некоторое время он был мертв.
Многие люди, куда легче, чем Тала, пораненные леопардами, умирали потом от заражения крови. Но Тала выжил. Даже несмотря на то, что тогда еще не было антибиотиков.
Гордон Миллер не так давно проехал тридцать километров на осле, продираясь сквозь кустарник, чтобы встретиться с этим победителем леопардов, ставшим теперь уже старостой села, и услышать из его собственных уст эту историю. Теперь Тала — уже пожилой человек, но его сильные руки до сих пор крепко держат сериму — деревянный плуг местных жителей.
Между прочим, леопарды львам больше сродни, чем это можно было бы предположить, судя по их величине и внешнему виду. В 1960 году в Хансинском зоопарке в Японии удалось получить двух гибридов от леопарда и льва, которых назвали леопонами. Отцом их был пятилетний лев Косиво, а матерью — родившаяся в Японии самка леопарда, по имени Соноко. Они жили вместе в одной клетке с декабря 1955 года. Их малыши весили при рождении по четыре килограмма.
Леопарды хотя и бывают кровожадными убийцами, но, как и другие хищные животные, не любят рисковать собственной жизнью. Недавно американский исследователь Райт проводил наблюдения за львами и другими хищниками в Национальном парке Найроби и в кратере Нгоронгоро и установил, сколько и каких животных они убивают.
Оказалось, например, что среди пятнадцати жертв леопарда было семь газелей Томсона, две антилопы импала, один павиан, одна гиеновая собака, один гну и одна зебра. Последние два больших животных еще не достигли полной зрелости. Следовательно, леопарды нападают на более безопасных для них средних и мелких животных.
В общем-то все эти случаи нападений леопардов бывают довольно редко. Но когда я рассказал сразу о всех, то леопарды могут показаться гораздо опаснее, чем они есть на самом деле. Все снимки леопардов в этой книге я сделал в Серенгети, будучи совершенно невооруженным, да еще при этом взбирался на крышу машины, чтобы подобраться поближе к животным, сидящим на дереве.
Десятки лет подряд леопардов, как и других хищных животных, безжалостно истребляли. При этом совершенно забывали, что леопарды принадлежат к немногочисленным, если не единственным врагам павианов. Зубы этих собакоголовых обезьян лишь немногим уступают зубам леопардов.
Как-то один мой земляк, находясь в Южной Африке, отправился в Доренгс Бей. По дороге он стал свидетелем смертельной схватки павиана с леопардом. Мой земляк очень спешил и не мог дождаться, чем кончится драка. Когда же он возвращался, то увидел огромного бурого павиана, неподвижно сидящего, прислонившись спиной к высокому термитнику. Он подошел к животному и увидел возле него останки леопарда, у которого были вырваны внутренности. Когда он поближе рассмотрел мертвого павиана, то установил, что тот умер от повреждения позвоночника.
После того как почти во всей Восточной Африке уничтожили леопардов, павианы так размножились и осмелели, что на плантациях и огородах местных крестьян с ними не стало никакого сладу. Павианы стали нападать на новорожденных антилоп и домашних коз. Поэтому уже несколько лет леопарды снова находятся под охраной. Теперь, если они начинают причинять много хлопот на какой-либо ферме, их стараются не убивать, а ловить и перевозить в национальные парки.
От прежнего «Кайзерхофа», который сейчас носит название «New Africa Hotel», я шел по пальмовой аллее Дар-эс-Салама мимо бывшего немецкого офицерского казино — теперешнего клуба для британских служащих. С трудом заставил я себя надеть белую рубашку с длинными рукавами и повязать галстук. Пиджак я нес на руке, собираясь надеть его только перед самым домом. Так приходится делать, если ты намереваешься нанести визит будущему премьер-министру Танганьики.
Однако стройный темнолицый молодой человек встретил меня в синей спортивной рубашке. Таким образом я получил возможность повесить свой пиджак на спинку стула.
Это была не беседа, а скорее лекция, которую я прочел в то влажное, теплое январское утро 1960 года этому высокообразованному политическому деятелю Африки, получившему звание доктора при Эдинбургском университете в Шотландии.
«Ни африканцы, ни даже европейцы, постоянно живущие в Африке, — сказал я ему, — не имеют никакого представления о том, как изменилось отношение к животному миру у миллионов людей, населяющих большие города Европы и Америки. Люди уже не живут так, как жили их деды, — в деревнях и городишках, в окружении коров, кур и свиней; перед их домами стоят уже не экипажи с распряженными лошадьми, мирно поедающими овес, а лакированные автомобили. Сегодняшние горожане живут в бетонном мешке среди выхлопных газов и неоновых реклам.
В 1790 году из 100 американцев 94,9 жило в деревне и только 5,1 — в городе. К 1950 году уже 64 человека из 100 стали горожанами. В Германии в 1870 году еще 62,6 человека из 100 были деревенскими жителями и только 37,4 — горожанами, а в 1950 году уже 71,1 человека из 100 перебрались в город. Подобная же картина наблюдалась и во многих других странах. Так жизнь человечества за 80 лет изменилась заметнее, чем за предыдущие 500 тысяч лет.
Впервые с тех пор, как на земном шаре появились люди, такое множество из них живет совершенно изолированно от природы. Именно поэтому они все больше начинают интересоваться животными, которых теперь почти не видят.
Из года в год увеличивается число зоопарков; газеты сообщают о каком-нибудь случае жестокого обращения с собакой подчас под более жирным заголовком, чем о происшедшей автомобильной катастрофе, при которой погибло несколько человек.
Во время своего отпуска людям теперь хочется набраться таких впечатлений, которых они лишены в повседневной жизни.
Путеводители, изданные сто восемьдесят лет тому назад, содержат лишь подробные описания городов, замков, портов и княжеских дворцов. Людям тогда приходилось неделями тащиться в почтовой карете через прекраснейшие местности, но они почти не замечали их.
Теперь же, когда дикая природа стала редкостью, люди едут отдыхать в горы, стремятся к морю и солнцу. Скоро они начнут путешествовать и в поисках своих исчезающих с лица земли четвероногих „спутников“.
Италия, Испания, Швейцария выравнивают свой внешнеторговый баланс с помощью туризма. Ho, говоря откровенно, доктор Ньерере, ваша страна совсем не так красива, чтобы привлекать потоки туристов, разве что если смотреть на нее с высот Килиманджаро. Скалистые горы или Альпы гораздо романтичнее гор Усумбура. Единственное, что жадные до зрелищ толпы посетителей хотят здесь увидеть, — это только жирафы, слоны, львы, стада зебр и носороги!»
Африканец слушал меня внимательно. Время от времени он кивал головой.
«Во времена наших дедов только богатые люди могли отдыхать на Ривьере. Им тогда и не снилось, что миллионы „маленьких людей“ каждую весну смогут наводнять курорты Италии. Каждый год число туристов увеличивается; с каждым годом все большее число людей в Европе и Америке может позволить себе далекие путешествия. Через несколько лет для перелета из Франкфурта в Восточную Африку потребуется не одиннадцать часов, как сегодня, а возможно, всего три. Туристы, которые для своего отпуска ищут все новых маршрутов, безусловно захотят здесь побывать, разумеется, если за это время дикие животные Танганьики не будут полностью истреблены».
Завтракал я в качестве гостя в Британском клубе для служащих, на этот раз уже в пиджаке.
«Что он сказал? Вам удалось его убедить?» — спрашивали меня мои друзья.
«Он со всем соглашался, — сказал я. — Но это еще ни о чем не говорит. Я сужу об этом по беседам с нашими европейскими политическими деятелями. Te тоже все время поддакивают и на все согласны, если это, конечно, не противоречит их партийной программе. Но когда от них уходишь, они делают все наоборот. Поэтому я не могу сказать, каково в действительности мнение доктора Юлиуса Ньерере».
Несколькими неделями позже, во Франкфурте, я узнал об этом больше. Я прочел в «Дейли телеграф», одной из крупнейших лондонских газет, интервью, которое доктор Ньерере дал одной английской журналистке. Заголовок гласил: «Меня лично мало привлекают дикие животные». Так ответил журналистке Ньерере и добавил: «Я не могу себе представить, чтобы я мог проводить свой отпуск, занимаясь рассматриванием крокодилов. Но мне известно, что европейцам и американцам это нравится, что они стремятся увидеть слонов и жирафов. В Танганьике сохранилось небольшое число африканских животных. Я позабочусь о том, чтобы туристы смогли их увидеть. По моим соображениям, дикие животные станут третьим важнейшим источником дохода в нашей стране после сизаля и алмазов».
В тот день я был совершенно счастлив. Если бы Ньерере подобно другим африканским политическим деятелям заявил, что он большой любитель животных, то мне это доставило бы гораздо меньше удовольствия, так как это говорится обычно лишь потому, что нравится европейцам. Но этот сын неприметного вождя из окрестностей серенгетских степей был рассудителен и честен.
Ho станет ли полагаться доктор Ньерере и другие новые африканские политические деятели на одни только обещания прислать туристов в будущем? Я решил им доказать, что туристы могут приехать прямо сейчас.
Итак, я пошел на маленькую хитрость. В одном из своих выступлений по телевидению я, как бы между прочим, рассказал, что теперь за какие-нибудь две тысячи марок можно слетать в Африку и обратно, посетив там Серенгети и другие дикие места. В то время это, признаться, не соответствовало истине. Однако после моего выступления множество людей обратилось в бюро путешествий, желая принять участие в такой поездке. Захваченные врасплох и ни о чем не знающие агентства по организации путешествий начали письменно меня запрашивать о том, кто же организует такие экскурсии.
Поскольку запросов становилось все больше, то вскоре предприимчивые дельцы поехали в Танганьику, сторговались о ценах с хозяевами отелей и вскоре организовали поездки именно по той цене, которую я первоначально назвал совершенно произвольно. Наше Зоологическое общество во Франкфурте стало покровительствовать подобным экскурсиям. Вскоре об этом узнали иностранные предприниматели и обратились к нам с вопросами, как им у себя в стране организовать подобные поездки.
Итак, в декабре я уже летел в числе первых восьмидесяти пяти экскурсантов на четырехмоторном самолете через Каир в Кампалу; и только оттуда мы отправились в Конго. Когда мы ехали туда через Руанду и озеро Виктория, меня потянуло к моему второму «дому» — Серенгети. Там, на краю кратера Нгоронгоро, находится могила моего сына Михаэля.
На травянистой равнине внутри этого самого большого в мире кратера расположен настоящий естественный зоопарк: здесь обитает около восьми тысяч крупных диких животных.
Несмотря на то что Нгоронгоро одно из живописнейших мест в Африке, в 1959 году его отделили от Серенгетского Национального парка для того, чтобы там наряду с дикими животными мог пастись и рогатый скот племени масаи. В Национальном же парке, подлежащем самой тщательной охране, всякий выпас скота строго запрещен. Наконец-то прекратятся всякие недоразумения с этими пастухами-масаи.
Кратер Нгоронгоро всегда славился тем, что каждый посетитель в любое время дня мог увидеть там носорогов. Это единственное место в Африке, где теперь еще можно свободно их встретить. Носороги Нгоронгоро, даже те, вес которых достигает восемнадцати центнеров, — весьма добродушные существа. К ним спокойно можно подъехать на расстояние нескольких метров. Тот, кто умеет подражать звукам, которые издают эти животные, может даже возбудить их любопытство к своей особе. В таких случаях носорог сейчас же поворачивает свои большие, похожие на воронки уши к машине и начинает обходить ее кругом, постепенно приближаясь. Дело в том, что они очень плохо видят и поэтому стараются подойти с подветренной стороны.
В лесу, рядом с озером, расположенным на дне кратера, два года тому назад нашли носорога, умерщвленного, по всей видимости, львами. Во всяком случае, на шее у него были обнаружены глубокие раны от львиных когтей: вероятно, львы переломили ему хребет. В последующие два дня целая стая львов бродила вокруг мертвого носорога, но ни один из них не дотронулся до него. Как правило, эти два вида животных никогда не причиняют друг другу никакого зла. Даже подлинный царь зверей — слон и тот иногда с уважением относится к носорогам. Когда слон и носорог встречаются на узкой тропинке в кустарнике, они обычно оба принимают угрожающую позу. Чаще всего после этого носорог все-таки уступает дорогу или поворачивает назад; однако иногда приходится видеть, как и слон уходит с дороги.
Носороги не лишены некоторого «чувства локтя». Вот что рассказал нам один лесничий. Однажды он заметил трех носорогов, не совсем обычным образом выходящих из леса кратера Нгоронгоро. Они тесно прижимались боками друг к другу. Когда носороги подошли ближе, он увидел, что это три самки, средняя из которых вот-вот должна родить. Две другие поддерживали ее. Когда носороги заметили, что за ними наблюдают, они остановились и стали настороженно озираться. Но одна из самок все же продолжала растирать головой и рогом бок роженицы. Тремя днями позже лесничий обнаружил, что за это время действительно появился на свет маленький носорог.
Как-то в этом же кратере шесть молодых львов развлекались тем, что дразнили носорога. Окружив его, они по очереди подбегали к нему сзади, подпрыгивали и отвешивали ему изрядный шлепок по заднему месту. Естественно, толстокожий был этим страшно возмущен, каждый раз круто поворачивался, но… никого не обнаруживал. Наконец носорог решил не замечать шлепков по своему заду. Вскоре и львы потеряли интерес к этой забаве и ушли. Этот случай далеко не единственный; львы часто используют носорогов для своего развлечения.
Мервин Кови, директор Национального парка в Кении, рассказал мне о подобном же случае с детенышами львицы, по кличке Лулу, которую он подкармливал и приучал к своему автомобилю. Однажды ранним утром в Найроби-парке он заметил двух ее детенышей, пристававших к носорогу. Львята по очереди подкрадывались сзади к ничего не подозревавшему животному, ударяли его лапой по ноге и убегали. Свой трюк они повторяли до тех пор, пока носорог вконец не разволновался и не начал визжать, как свинья. Лулу сидела поодаль и все время звала своих питомцев, но они ее не слушались. В конце концов носорог низко наклонил голову, задрал хвост и галопом пустился наутек. Только после этого львята, явно довольные, вернулись к матери.
На этот раз мне пришлось два дня подряд разыскивать в кратере моих толстокожих друзей, пока я наконец не встретил двух самок. Они неподвижно стояли среди голой, высохшей степи. По ним ползали буйволовые птицы, которые на своих цепких лапах висели у них даже под животом. Встревоженные птицы вспорхнули и, сердито крича, улетели прочь, чем, однако, нисколько не испугали колоссов. Спустя некоторое время эти красноклювые птицы одна за другой снова вернулись к носорогам.
С момента моего последнего посещения, то есть за год, здесь кое-что изменилось. После того как лесничему Национального парка моему другу Гордону Харвею пришлось выехать из своего утопающего в цветах домика на самом краю кратера, скотоводы-масаи стали нарушать обещание, которое их племя так торжественно давало правительственным чиновникам и африканским политическим деятелям. Все чаще в просторных долинах кратера и в его окрестностях стали находить мертвых носорогов или их черепа. Масаи делали вид, что они к этому не имеют никакого отношения.
Однако время от времени стали попадаться тяжело раненные носороги, которые тащились вниз по склону кратера. Между ребрами у них торчали копья масаи с кинжалообразными, гибкими железными наконечниками. Старейшины семей легко могли бы распознать, кому принадлежит то или иное копье, так как они все выглядят по-разному.
Ho если наконец после долгих поисков и удается выявить злоумышленника — какого-нибудь молодого воина-масаи, то он утверждает, что носорог сам на него напал. «Я вынужден был защищать свою жизнь и поэтому убил кифару!»
Я готов заплатить тысячу марок всякому, кто возьмется бешено несущемуся навстречу носорогу сзади вонзить копье между ребер. Но британские судьи стараются не портить отношений с местным населением; в спорных случаях они всегда оправдывают обвиняемого, и, кроме того, они лучше разбираются в сводах законов, чем в повадках носорогов. Когда же все-таки какого-нибудь масаи осудят, то он сейчас же заявляет, что он бедный человек и у него совсем нет коров. Все стада, мол, принадлежат его дяде или брату. И кто же возьмется выяснить у масаи, язык которых едва ли поймет даже другой африканец, не то что европеец, запутанные имущественные отношения, касающиеся коров и быков?
Между прочим, масаи уже с давних времен придерживаются принципа, что клятвы и присяги имеют силу только в своем племени, по отношению же к другим африканцам, а тем более европейцам выполнение их не обязательно.
А между тем они отличные ребята, эти масаи, — стройные, рослые и мужественные. Лишь постепенно они начинают понимать, что в диких животных заключено подлинное богатство их страны.
Мы, европейцы, всегда испытывали некоторую слабость к этим воинственным скотоводам, которые ни в чем не пожелали нам подражать. Они не приняли европейской одежды, они не стреляют из ружей, их нельзя даже уговорить приобрести себе велосипеды или радио. Другие африканцы смеются над масаи, потому что те не желают надевать европейские штаны, ходят, обвернувшись во что-то вроде длинной римской тоги.
Масаи принадлежат в Африке огромные территории, на которых они выпасают непомерно большие стада. В то же время они не продают ни мяса, ни молочных продуктов, потому что им не нужны деньги. Потребности их крайне ограниченны: заготовки для ковки копий, несколько метров красновато-коричневой материи для накидок да немножко муки из маниока.
Как только у них заводятся лишние деньги, они их тратят лишь на покупку… тех же коров.
«Прямо беда с этими парнями, — сказал мне один из африканских политических деятелей. — Если бы их удалось уговорить покупать автомобили или холодильники или хотя бы штаны и ботинки, то тогда они, может быть, продавали бы в год хоть пять процентов своего скота. А так что?»
Крестьяне с окружающих владения масаи земель не любят их. Дело в том, что молодые воины-масаи, которым запрещено работать, прежде, до прихода европейцев, без конца совершали набеги на соседей, уводя их скот и жен. Они делают это еще и сейчас — по меньшей мере уводят скот. Это каждый раз вызывает большие волнения. Иногда приходится вмешиваться даже полицейским самолетам.
На землях масаи обитает большая часть диких животных. Они их редко трогают, так как едят лишь говядину и другого мяса не признают. Именно эти дикие животные, а не тощие коровы масаи, привлекая туристов, смогут обеспечить новому государству Танганьике много валюты.
Европейцы с удовольствием будут любоваться не только кафрскими буйволами и антилопами гну, но и гордыми, стройными воинами-масаи с их красными косичками, щитами и мечами. Ведь скоро во всей Африке можно будет встретить лишь европейцев, только с черными лицами.
И надо же, чтобы именно сейчас юноши-масаи начали метать копья в наших добродушных носорогов — вероятно, просто лишь для того, чтобы прослыть героями у своих невест. Я не могу осуждать их за это, потому что, в конце концов, и наши европейские охотники за крупной дичью десятки лет тому назад убивали слонов и львов из тех же побуждений.
Ho плохо то, что если в какой-то местности истребить носорогов, то реакклиматизировать их там почти невозможно.
Гну, зебры, слоны совершают дальние миграции и спустя некоторое время вновь могут заселить бывшие места своего обитания. Носороги же домоседы. Ничто не манит их вдаль. Правда, в 1959 году в Кагера-парк удалось переселить пятерых молодых носорогов, но сделать это было далеко не просто и не дешево. Искусный ловец животных, господин де Бер, потратил тогда почти четыре недели на то, чтобы их загнать и изловить. Это требует много бензина, машина от такой погони быстро изнашивается, да еще помощникам нужно платить вознаграждение.
Молодой носорог, которого доставляют в европейский зоопарк, обходится примерно в пятнадцать тысяч марок. Несомненно, дешевле оставлять их жить там, где они живут, так как неизвестно, сможет ли потом кто-нибудь изыскать средства на то, чтобы перевезти их обратно в Африку, когда они там уже будут окончательно истреблены.
И неужели же туристы, которых нам с таким трудом удалось направить в Восточную Африку, не найдут там ни одного носорога? Мы не собираемся заключать с африканцами какие-либо политические или денежные сделки, мы им честно хотим помочь, поэтому я и хочу предотвратить это несчастье. Для этого-то мы и приехали с Аланом к кратеру Нгоронгоро.
Мы выкупались после обеда в естественном бассейне, образованном прозрачным, как слеза, родником, бьющим на дне кратера.
Несколько молодых масаи пригнали сюда свой скот на водопой. Они уселись в тени трех вековых деревьев и стали нас разглядывать. Им хочется знать, что мы, собственно, здесь делаем. Постепенно мы разговорились. Почему они убивают носорогов? Сначала мы выслушиваем уже известные старые сказки о носорогах, врывающихся в середину пасущегося стада и пронзающих своим рогом коров, а порой нападающих даже на хижины самих масаи. Но под конец масаи вместе с нами посмеялись над этими выдумками.
В действительности за последнее время произошел один-единственный несчастный случай по вине носорога. Это случилось вне кратера, вблизи знаменитого Олдовайского ущелья, где недавно была сделана находка древнейшего человека, потрясшая весь мир. (Между прочим, и это знаменитое место в 1959 году было отрезано от Серенгетского Национального парка.) Так вот там носорог напал на старика масаи, шедшего с двумя детьми. Детей старик успел посадить на дерево, но сам получил тяжелые ранения. Как выяснилось позже, этого носорога незадолго перед тем ранил молодой масаи. Этим и объяснялась его необычная агрессивность.
После трехчасовой беседы с молодыми масаи нам наконец удалось выяснить, что какой-то торговец из близлежащего города Аруша скупает рога убитых носорогов. Этот человек занимается куплей-продажей из-под полы. Это доходное предприятие, так как один фунт рога оценивается примерно в двести шиллингов, или, иначе, в сто двадцать марок. Ценность рога лишь воображаемая! В восточноазиатских аптеках, где до сих пор еще продают в качестве снадобий зубы дракона и другие средневековые «целебные» средства, из рогов носорогов изготовляют порошки. Обладатели гаремов и другие мужчины, желающие укрепить свою потенцию, принимают эти порошки и твердо верят в их действие. Кроме того, в бокале, вырезанном из рога носорога, всякое отравленное питье будто бы должно вспениваться и таким образом предупреждать об опасности.
Уже не один вид животных из-за подобных суеверий был полностью истреблен, и немало невинных людей погибло из-за этого же.
То, что молодые масаи уничтожают носорогов только из молодечества, уже достаточно досадное явление. Контрабандная же торговля придает этому делу прямо угрожающий оборот, потому что скупщики в случае необходимости смогут платить за рога еще больше. Тони Мене, нынешний лесничий кратера, не знает точно, сколько носорогов убито кроме тех, чьи трупы он нашел. Больше чем у половины рога были отрублены. Остальных он встретил либо умирающими, либо только что убитыми раньше, чем сами «охотники» их сумели отыскать.
Я знаю, каким путем можно немедленно покончить с этим безобразием. Достаточно лишь только объявить племени масаи, живущему в окрестностях кратера Нгоронгоро, что за каждого убитого носорога они должны отдавать пятьдесят коров, безразлично чьих; а уж потом они сами будут разбираться между собой и находить виновного. Такой метод уже успешно практикуется в Серенгетском Национальном парке. Когда со сторожевого самолета замечают стада, зашедшие на территорию парка, то пастухов заставляют платить за это штраф в виде овец или коров; обычно в таких случаях они беспрекословно подчиняются: «Вы нас поймали, пастись здесь запрещено — берите овец».
Такое наказание было бы очень действенным и принесло бы несомненную пользу для будущего Танганьики и самих масаи. Но эти меры воздействия, подходящие для старых племенных обычаев, никак не отвечают требованиям современного европейского права. Белые советники при нынешнем правительстве против этого: не может быть никакой коллективной вины, а нужно найти виновного, уличить его в содеянном и штрафовать его одного.
Я раздумываю над тем, что можно предпринять прямо сейчас. Изменения в законодательстве требуют времени. Пока же необходимо хотя бы расклеить повсюду плакаты с объявлением большого вознаграждения тому, кто выдаст скупщика рогов. В лесу, где чаще всего убивают носорогов, нужно построить домики для африканских лесников, чтобы они могли там жить и вести наблюдения. Нужно то, нужно это… А новое африканское правительство в Дар-эс-Саламе наверняка больше занято другими делами, чем носорогами.
Никогда еще за последние сорок пять лет земля в кратере Нгоронгоро не высыхала так, как нынче. Во время «короткого сезона дождей» — в ноябре и декабре — погода была по-прежнему жаркой. Равнины на дне кратера, обычно всегда зеленые, стали желтыми и пыльными. Соленое озеро высохло, а от пресноводного озера и болота остался лишь узкий водосток.
Уже добрый час я поднимаюсь со дна кратера к туристской гостинице, расположенной на высоте семисот метров. Прежде, чтобы туда добраться со дна кратера, приходилось в течение трех часов петлять на машине по дороге, идущей по девственному лесу. Теперь же построена новая дорога и поездка занимает каких-нибудь двадцать минут; путешествовать по Африке становится все удобнее.
Туристы, участники одной из недавно организованных экскурсий, могут отсюда, сверху, из своих блочных домов с ваннами и электричеством, обозревать огромный кратер вулкана, прямо как из окна самолета. Несмотря на засуху, они находят все восхитительным. Самому старшему из них восемьдесят лет. Больше всего здесь супружеских пар, которым уже за шестьдесят лет, потому что молодым людям с маленькими детьми бывает обычно не под силу выложить две тысячи марок на увеселительную прогулку во время отпуска.
Все участники экскурсии представляли себе поездку гораздо более утомительной, примитивной и опасной. Они не верили, что к семейству львов можно подъехать на расстояние пяти метров в удобных машинах и автобусах и ночевать в настоящем номере гостиницы прямо посреди Серенгети, в окружении зебр. Прочитав о волнениях в Конго или Алжире, они думают, что теперь по Африке путешествовать нельзя.
Мне очень знакомы письма европейцев, желающих поехать в Африку. Они обычно в них спрашивают, нужно ли запастись высокими ботинками от укусов ядовитых змей, не заболеют ли они там сонной болезнью или малярией и можно ли вообще доверять африканцам? Все эти вопросы — результат чтения всяких книжонок об Африке, написанных охотниками за крупной дичью или просто авантюристами. Эти авторы обычно скрывают от читателей, что сегодня турист может спокойно фотографировать и даже стрелять львов и при этом путешествовать с теми же удобствами, как по Италии или Южной Франции. Не будь этих глупых книжек об Африке, в которых рассказывается о том, как неделями там приходится пробираться через кустарники, кишащие мухой цеце, а ночью находить у себя в постели змей, или о том, что в Африке на каждом шагу вас подстерегают удавы или леопарды, массы туристов уже на десять или пятнадцать лет раньше устремились бы в Африку.
Теперь все изменится.
Вскоре после возвращения из Африки первых туристических экскурсий станет широко известно, сколько интересного там можно увидеть и что такая поездка совершенно безопасна и обставлена вполне комфортабельно.
В туристской группе, которая как раз сейчас здесь находится, два врача, причем один из них даже из Франкфурта. Он привез с собой большой саквояж с медикаментами, так как совершенно не ожидал, что в Африке повсюду имеются аптеки и больницы.
Несмотря на то что эта туристская группа еще застала в кратере Нгоронгоро носорогов, она разослала во все восточноафриканские газеты и соответствующим министрам телеграммы, в которых выражался протест против уничтожения этих животных. Им хочется содействовать тому, чтобы и последующие группы туристов также могли бы восхищаться здесь этими толстокожими великанами.
Два дня спустя мне пришлось делать доклад в промышленно-торговой палате депутатов Аруши, прелестного горного городка у подножия вулкана Меру. Прямо во время заседания мне вручили правительственную телеграмму. Новый премьер-министр Танганьики доктор Юлиус Ньерере хотел бы завтра поговорить со мной в столице Дар-эс-Саламе. Через два дня он уже собирается лететь в Бонн для переговоров с федеральным канцлером и немецким правительством.
Итак, я сажусь в двухмоторный самолет компании «East African Airways» и совершаю сложный перелет с пятью промежуточными посадками. Все время то вверх, то вниз, и так до самого побережья. Сзади меня сидит пожилая индианка. Она впервые летит на самолете, и у нее во время каждой очередной посадки бывают сердечные приступы. Два взрослых сына гладят ей руки и стараются ее успокоить, когда она начинает стонать и вскрикивать. Наконец они высаживаются в Танге, где возле маленького здания аэровокзала их встречают другие ее дети в роскошном лимузине.
В Дар-эс-Саламе в этом году я чувствую себя не на высоте. Все европейские и африканские государственные служащие одеты в белоснежные сорочки, белые шорты и белые гольфы. На мне же помятая белая рубашка, которую я извлек из своего чемоданчика, и я, безусловно, невыгодно выделяюсь на фоне столь тщательно отутюженной белизны.
Сначала я беседую с господином О. С. Фундикира, министром сельского хозяйства. Одновременно он является вождем могущественного племени. Учился Фундикира в Лондоне; это интеллигентный и приветливый человек.
Господин Фундикира собирается послать к масаи человека, знающего их язык, для того чтобы их образумить.
Новый премьер-министр Танганьики доктор Ньерере на этот раз принимает меня в новом высотном доме, в помещении, наполненном таким же свежим, прохладным воздухом, как там, наверху, у кратера Нгоронгоро.
Доктор Ньерере — человек с чувством юмора, с ним можно говорить откровенно. Я сказал ему, что буду и в дальнейшем бороться за то, чтобы сохранить в кратере Нгоронгоро и в Серенгети диких животных Танганьики. Затем я сказал ему, что если человек не богат и не является представителем какого-нибудь промышленного концерна или какой-нибудь крупной партии, то он может воздействовать на политических деятелей только через прессу, радио и телевидение. Я ставлю его в известность, что именно этим я и собираюсь заниматься дальше прямо здесь, в Восточной Африке. Он улыбается и, как бы защищаясь, поднимает руки. Его тонкие черные пальцы быстро заносят в блокнот мои предложения в виде тезисов.
Выйдя из искусственно охлажденного помещения в душную приемную, я увидел там делегацию простых крестьян. Интересно, с какими просьбами они пришли к нему. Но будем надеяться, что он не забудет и о моих — в них ведь тоже забота о благе Танганьики.
В Найроби я прилетел на новом самолете, принадлежащем Национальному парку. Возможно, это первый случай в мировой практике, чтобы самолет специально обслуживал только заповедник.
Национальные парки обычно обширны, места там большей частью дикие и труднопроходимые. Для того чтобы установить, куда откочевывают животные, допустим в декабре или июне, или чтобы помешать браконьерам проникнуть на территорию парка и массами уничтожать зебр и антилоп, необходимы сотни контрольных постов. А на это обычно не хватает денег, тем более что содержание служащих становится все дороже. Именно поэтому уже в течение ряда лет я отстаиваю мнение о том, что национальные парки можно охранять только с воздуха, при помощи небольших самолетов (авиеток). Но несчастье, случившееся с Михаэлем, потрясло всех работников заповедников Африки. Все планы на покупку самолетов отставили. Лишь Джон Овен, новый директор национальных парков Танганьики, посетивший меня во Франкфурте перед принятием своей должности, несмотря ни на что, увлекся мыслью о полетах. Он сам и лесничий Серенгети Майлс Тернер как раз сейчас обучаются управлять самолетом.
Я просил их обоих быть чрезвычайно осторожными. Новое несчастье не только лишило бы животных Африки двух их самых верных защитников, но отсрочило бы на долгое время столь необходимые для заповедных территорий полеты. Хотя я и сам пилот, но отнюдь не восторженный энтузиаст-спортсмен. Просто полеты на авиетках стали для нашей работы в Африке столь же необходимыми, как езда на автомобиле для людей многих профессий в Европе.
Из газет я узнал, что уже через два дня после нашего свидания премьер-министр Ньерере послал в Серенгети своего министра Пауля Бонами, которому впервые в жизни пришлось побывать в кратере Нгоронгоро. Этот африканский министр провел беседы с масаи. Правительство обещало вознаграждение в тысячу шиллингов тому, кто найдет скупщика рогов носорогов. Один такой плакат, напечатанный светящимися буквами, мне прислали во Франкфурт. Человека этого в конце концов все-таки поймали.
Несколько месяцев спустя в Арушу съехалось на неделю около двухсот деятелей по охране природы из Африки и Европы. Среди них было очень много африканцев. Этим первым международным съездом в Танганьике руководил министр Фундикира. Я передал ему подарок от Франкфуртского зоологического общества — двадцать три тысячи марок на постройку молодежной туристской базы в Серенгети. Пусть школьники Танганьики получат возможность ознакомиться с изумительной фауной своей родины: ведь девяносто пять процентов из них еще не видело живого льва или носорога — в отличие от детей в Европе, где есть зоопарки.
Новое африканское правительство Танганьики решило увеличить штаты национальных парков на сорок процентов, а министра сельского хозяйства переименовать в «министра по сельскому хозяйству и охране природы». И этот министр, господин Тева Саиди Тева, во время конференции рассек копьем масаи шелковую ленту перед входом во вновь образованный Нгурдото-парк близ Аруши. Этот парк расположен также на месте потухшего кратера, в котором сейчас обитает множество диких животных. Это, так сказать, Нгоронгоро в меньшем масштабе.
Новое африканское правительство Танганьики торжественно обнародовало
«Сохранить нашу дикую фауну — дело большой важности для всех нас, африканцев. Дикие животные и места их обитания не только радуют и восхищают нас, они также служат неотъемлемой частью наших природных ресурсов и могут стать источником нашего будущего благополучия.
Мы берем на себя ответственность за нашу природу и торжественно обещаем: мы будем делать все от нас зависящее, чтобы наши правнуки еще могли порадоваться этому богатому и ценному наследию. Сохранение диких животных и мест их обитания требует специальных научных знаний, образованных сотрудников и денег. Мы надеемся на то, что и народы других стран также примут участие в этой важнейшей работе. Ведь успешное разрешение этой задачи важно не только для Африки, но и для всего мира».
9 декабря 1961 года молодой африканский офицер поднялся на Килиманджаро и водрузил на нем трехцветный (зеленый, золотой и черный) флаг новой, независимой Танганьики.
Накануне вечером на стадионе столицы Дар-эс-Салама, на котором присутствовали британский принц Филипп, члены правительства, консулы и почетные гости во фраках и при всех орденах и регалиях, в двенадцать часов погасли все огни. Тысячи ликующих людей поднялись co своих мест, и воинский оркестр заиграл гимн «Да благословит господь Танганьику и ее вождей, пусть мудрость, единство и мир ее охраняют». Все было очень торжественно. Когда прожектора вновь вспыхнули, британского флага («Union Jack»), сорок два года развевавшегося над страной, на флагштоке уже не было и там гордо реял лишь флаг независимой Танганьики.
Масаи попросили, чтобы в День независимости прямо в степи им показали фильм «Серенгети не должна умереть», дублированный на язык суахили.
Пять недель спустя доктор Ньерере ушел с поста премьер-министра, чтобы остаться лишь руководителем Национального Союза африканцев Танганьики. На пост премьер-министра был назначен его друг — тридцатитрехлетний Рашиди Мфауме Кавава.
Вот так текут и изменяются дела во всех странах Африки. Будут ли африканские политические деятели помнить о том, что и дикие животные имеют большое значение для будущего их народов? И знают ли белые политические деятели, желающие им помочь, что животными Африки хотят любоваться люди всей нашей Земли? Носороги тоже принадлежат всему человечеству…
Почему-то именно сегодня вечером я должен пойти ловить маленьких крокодилов! Алан и наш хозяин Жан Паркер прямо вбили себе это в голову. Оба молодых человека отправились с потайным фонарем вниз, к реке Галане, на берегу которой мы разбили свои палатки. Широкая река после стольких недель без дождя стала очень мелкой. Ее можно перейти вброд, не снимая даже шортов.
Иду вдоль четырех палаток, стоящих в ряд, до самой последней, в которой сплю. Она стоит в редком прибрежном лесу. Я осторожно вытягиваю в одном месте москитную сетку, со всех сторон подоткнутую под матрас, проскальзываю сквозь образовавшееся отверстие и скорей закрываю его. Здесь, у реки, наверняка масса комаров.
Изрядно уставший, я уже в постели записываю еще кое-что в свой дневник, как вдруг ощущаю непреодолимое желание спуститься вниз, к реке, и принять во всем участие. Видимо, это потому, что я далеко не такой степенный и благоразумный, каким следует быть в моем возрасте. Словом, с большим трудом я снова зажигаю керосиновую лампу, которую только что прикрутил, и спускаюсь с нею по протоптанной антилопами узкой тропе, ведущей сквозь кустарник к воде. На берегу стоят сандалии обоих. Я сбрасываю рядом и свои. Но едва лишь я, балансируя, добрался по теплой воде до середины реки, как увидел Жана и Алана, идущих мне навстречу. Жан шел с поднятой рукой. Она была вся окровавлена, и кровь стекала с нее ручейком в мутную воду.
Они, оказывается, действительно нашли крокодилов. Жан, не долго думая и не договорившись с Аланом, тут же схватил первого попавшегося из них за хвост. Он думал, что сможет его быстрым рывком поднять кверху так, как это делают ловкие люди с ядовитыми змеями, которые в таком положении не могут дотянуться головой до крепко зажатого в руках хвоста. Однако у нас в зоопарке никому бы и в голову не пришло так же обращаться с крокодилом. Сначала мы им осторожно затягиваем петлей пасть, а затем хватаем за загривок.
Разумеется, этот крокодил из реки Галаны в одно мгновение схватил за руку растерявшегося Жана и хорошенько его «отделал». К тому же «малыш» оказался больше, чем они оба предполагали, — добрых полтора метра в длину.
Несколько сконфуженные, мы втроем поплелись наверх, к трехкомнатному домику, который Паркеры выстроили в этой лесной глуши из дерева, камыша и пальмовых листьев.
Молодая жена Паркера — я думаю, что ей не больше двадцати, — не стала ни причитать, ни ругаться. Она вытащила ящик с медикаментами, и я начал в нем рыться. Я по призванию ветеринар, значит, плохо ли, хорошо ли, но обязан действовать — этого ждет от меня маленькая горстка людей, затерянная в самой гуще леса, откуда до ближайшего врача двести километров. К счастью, в ящике нашлась пара гнутых хирургических игл и белый шелк, пригодный для накладывания швов.
Поскольку человеческая кожа довольно толстая и жесткая, то, чтобы проткнуть ее в нужном месте, необходим специальный иглодержатель. К сожалению, его здесь не оказалось, так что мне приходится довольствоваться плоскогубцами из нашего вездехода, предварительно более или менее простерилизованными в кипящей воде; ими я и держу иголку. Края раны я стягиваю пинцетом из косметической сумочки мадам Паркер. Освещение, откровенно говоря, не слишком хорошее, к тому же подобными вещами я не занимался уже многие годы. Но что делать?
Стараясь действовать по всем правилам, я зашиваю так, чтобы внутренние края разорванной кожи сошлись ровно; это необходимо для того, чтобы они потом хорошо срослись. Дело движется вперед медленно, а для местной анастезии здесь ничего нет. Бедный Жан сильно побледнел, пот каплями выступил у него на лбу, но он стискивает зубы. Я обертываю его руку ватой и накладываю шину, чтобы он нечаянно не стиснул кулак и не порвал таким образом швов. Наконец я заставляю его спустить штаны и впрыскиваю добрую порцию пенициллина, так как не совсем уверен, что моя операция проведена вполне стерильно. Инфекция и нагноение в здешних условиях могут привести к тому, что рука не будет сгибаться. Мой средний палец на правой руке после укуса шимпанзе навсегда остался негнущимся, так как тогда у нас еще не было пенициллина.
Недавно в этих местах работали люди, приехавшие сюда, чтобы привести в порядок шоссе, размытое дождем. Как-то один тракторист, доставая из реки Галаны воду для охлаждения мотора, был схвачен за ногу крокодилом. Он смог высвободиться лишь тогда, когда другой обутой ногой наступил крокодилу на морду. Ему удалось избежать заражения и нагноения только одним способом: в течение пяти дней он все время мазал рану свежим пометом кафрских буйволов. Потом наконец один из лесничих, проезжающий мимо этой тракторной бригады, захватил его с собой и отвез на своей машине в госпиталь, где тот вскоре поправился.
В том месте, где мы разбили свой лагерь, много слонов и носорогов. Их привлекает здесь река.
Как-то лесничий Дженкинс остался здесь ночевать прямо под открытым небом. И вот среди ночи его разбудил носорог. Дженкинс попытался вылезти из своего спального мешка. Носорог решил ему помочь в этом, и лесничий «приземлился» на изрядном расстоянии от исходной точки, несколько помятый, но в общем невредимый.
Несколько дней тому назад в полнолуние мы вместе с несколькими лесниками на другой, уже совершенно высохшей реке наблюдали за тем, как эти животные занимались поисками воды.
Сначала в песчаное ложе реки спустился один носорог и довольно целеустремленно направился к одной из многочисленных ям, вырытых, должно быть, слонами. Однако в этой яме воды было очень мало, впрочем, так же как и во всех остальных. Тогда носорог начал рыть землю передними ногами. Ho, прежде чем он докопался до желанной влаги, явился другой носорог и прогнал землекопа. Постепенно здесь собралось шесть носорогов, которые старались прогнать друг друга, сопели и толкались.
А не спеша спустившееся вниз стадо слонов стояло совершенно бесшумно. Слоны ведь пользуются своим хоботом так же, как люди и обезьяны руками. Поэтому они могут делать многое, что другим четвероногим недоступно. Так и здесь: они углубляли ямы в земле хоботом и потом терпеливо ждали, пока в них наберется немного воды. Время от времени они ее оттуда высасывали. Так они и стояли, эти неподвижные, как скалы, пятнадцать великанов, пока небо постепенно не стало светлеть.
Слоны — единственные животные Африки, которые постоянно роют такие своеобразные «колодцы». Этими колодцами пользуются потом и все прочие животные — от рябков и змей до антилоп, зебр и носорогов. Если слоны, обычно совершающие дальние кочевки, уйдут отсюда во время засушливого сезона, то многие животные, постоянно обитающие в этих местах, неминуемо погибнут от жажды.
Хотя в Кении и имеется шесть национальных парков, но четыре из них созданы для охраны горных ландшафтов и мест доисторических находок. И только остальные два действительно служат убежищем для диких животных. К тому же один из них — Найроби-парк, расположенный перед самым въездом в крупный город Найроби, занимает площадь, равную лишь пятой части Западного Берлина. Разумеется, животные постоянно уходят за его пределы, и заниматься их охраной очень трудно.
Цаво-парк больше; он занимает двадцать одну тысячу квадратных километров. Но это полупустыня, и год от года она становится все суше, как и многие другие районы Восточной Африки. Из-за того что в ноябре и декабре 1960 года здесь отсутствовал «короткий дождливый сезон», погибло восемьдесят пять носорогов. Однако большинство из них умерло скорей от голода, чем от жажды. Дело в том, что носороги, в отличие от слонов и других диких животных, очень привыкают к месту своего обитания и не совершают никаких дальних кочевок. Они
А ведь шестьдесят лет тому назад эта местность была настоящим раем для диких животных; чтобы в этом убедиться, достаточно ознакомиться с отчетами охотников за крупной дичью, которые предпочитали охотиться именно здесь.
Близ Киазы, в восточной части Цаво-парка, возвышается одинокая скалистая гора, в которой устроен искусственный резервуар для питьевой воды. Этот резервуар наполняется дождевой водой, стекающей с горы. Как-то до этого резервуара пытался добраться умирающий от жажды леопард. Он, видимо, почти лишился рассудка, потому что рискнул протиснуться по трубе шириной тридцать два сантиметра и высотой двадцать один сантиметр. Это ему удалось, но он упал в воду. Выбраться же оттуда он не сумел, и умиравшее от жажды животное в результате погибло от избытка воды.
Недостаток воды в Цаво-парке опасен и для людей. Посреди Цаво-парка, поперек речной долины, остававшейся безводной большую часть года, соорудили дамбу и запрудили озеро, на берегу которого построили каменные, прекрасно оборудованные домики для туристов.
Однажды молодая супружеская пара поехала оттуда купаться на реку Галану. Когда же они захотели вернуться домой, то обнаружили, что машина не заводится. После долгих и тщетных попыток ее починить они решили идти обратно пешком все пятьдесят километров. К сожалению, у них с собой было всего две бутылки. Пройдя десять километров, они обнаружили, что вода из них уже вся выпита. Поэтому им пришлось вернуться. Они снова выкупались в реке, наполнили свои бутылки и опять пустились в путь. Этот бесконечный марш был, видимо, ужасен. В конце концов мужу пришлось свою совершенно измученную жену оставить под деревом. Сам же он дотащился до туристского лагеря уже совершенно без сил, буквально на четвереньках.
А некий художник отправился на своей машине совершенно один (что не разрешается) в самую чащу леса. При этом он заблудился и с испугу начал кружить по зарослям, пока у него не кончился бензин. Тогда ему пришлось вылезти из машины и добираться дальше пешком. К счастью, он вскоре набрел на рельсы железной дороги, ведущей от Момбасы к Найроби. Первый же поезд остановился и подобрал его. После этого пришлось еще два дня разыскивать брошенный им автомобиль. Следы шин показали, что от волнения он все время ездил по кругу.
Подобные происшествия отнюдь не должны никого отпугивать от увеселительных прогулок, тем более от экскурсий по Восточной Африке. Такие несчастья случаются лишь с теми, кто пользуется запретными дорогами или без проводника отправляется в дикие заросли. Ведь когда во время отпуска совершаешь обыкновенное путешествие по Швейцарии, то не опасаешься же погибнуть, свалившись в пропасть или замерзнув в Эйгер-Нордванде.
Четвероногие жители Цаво-парка далеко не всегда так безобидны и приветливы, как обитатели Серенгети и кратера Нгоронгоро. Здешние львы — это как-никак потомки знаменитых «людоедов из Цаво», из-за которых в конце прошлого столетия на многие месяцы задерживалась здесь прокладка железнодорожных путей: львы перетаскали одного за другим всех строительных рабочих, а в завершение самого инспектора дороги. Этого львы вытащили прямо из постели, со второй полки железнодорожного вагона, не стесняясь присутствия его товарища, спавшего на нижней полке.
И сейчас еще некоторые крупные животные в районах, недоступных для посещения туристов, проявляют себя не слишком миролюбиво. Так, недавно один слон несколько раз подряд нападал на автомобили. Он не испугался даже мощного трактора: загнав водителя и его спутников в кусты, он подошел близко к машине и долго стоял возле нее, желая, по всей видимости, проверить, насколько она опасна. Наконец он потерял к ней всякий интерес и ушел.
На лесника-африканца, спящего под открытым небом, напал лев. К счастью, он при этом так запутался когтями в одеяле, что никак не мог с ним справиться и, огорченный, ушел прочь. Лесник же до сих пор с гордостью показывает свои шрамы на бедре. Однако за последние годы я не слыхал о смертных случаях, вызванных нападениями диких животных.
В местечке Вои, расположенном перед самым въездом в Цаво-парк, мы остановились в автомеханической мастерской, чтобы привести в порядок фары. Во дворе мастерской я заметил шесть совершенно искореженных, наполовину разбитых и смятых машин. Разговорившись с рабочими, я выяснил, что это вовсе не склад автомобильных обломков, собранных здесь по крайней мере за два года, как я вначале подумал. Все эти аварии произошли на дороге до местечка Вой и поблизости от него лишь за рождественские и новогодние дни. Правда, к счастью, при этом погиб только один пассажир.
Здесь на дорогах пока еще довольно мало машин, и большинство водителей развивают такую скорость, на какую только способен мотор. Ехать на небольшом расстоянии за другой машиной просто нельзя — по горло наглотаешься красной пыли. Значит, надо либо перегнать ее, либо остановиться.
Некоторые дороги делают здесь совершенно непонятные, ничем не обоснованные повороты абсолютно под прямым углом. Следы автомобильных шин на поворотах говорят о том, что многие мчащиеся на бешеной скорости машины вылетали на вираже прямо в поле и только там, развернувшись, возвращались на дорогу.
В этот городок Вои время от времени еще наведываются слоны. Два года тому назад, в июне, три здоровенных самца в течение четырнадцати дней бродили по окраине города. Они не обращали никакого внимания на людей, собиравшихся каждый вечер поглазеть на них. Однако восторг жителей города несколько поубавился, когда слоны выбрали себе для стоянки не что иное, как городское кладбище, и начали развлекаться тем, что выдергивали из могил кресты.
В том, что те или иные животные в этих местах становятся агрессивными, виноваты браконьеры.
Несколько лет назад в Национальный парк Цаво устремилась масса браконьеров; они совершенно опустошили многие районы своими западнями, ружьями, отравленными стрелами и тысячами проволочных капканов.
Была организована специальная группа по борьбе с браконьерством. Но тайная охота за животными продолжается еще и сегодня. Правда, в Кении запрещено держать при себе отравленные стрелы, потому что малейшее ранение, нанесенное ими животному или человеку, ведет к неминуемой гибели; противоядий не существует. Но Цаво-парк граничит с Танганьикой, а там отравленные стрелы не запрещены.
По соседству с парком живут племена, которые с древних времен не занимаются ни земледелием, ни скотоводством, а пробавляются только охотой. Это крепкие, невероятно храбрые парни.
Несмотря на тот ущерб, который они наносят животному миру, их мужество вызывает настоящее уважение. Так, например, один из них, собирая в Национальном парке мед диких пчел, упал с восьмиметрового баобаба. При этом он сломал щиколотку и вывихнул тазобедренный сустав. Так как он совершенно не мог сдвинуться с места, то еще долгое время подвергался атакам разгневанного пчелиного роя.
Он никому не сказал, куда пошел, и лежал без всякой надежды на спасение. Вскоре к нестерпимым страданиям от палящего зноя и пчелиных укусов прибавилась новая беда. По направлению к нему двигался степной пожар; степь поджег несколькими километрами дальше другой сборщик меда. Превозмогая нестерпимую боль, человеку удалось дотащиться до кусочка голой земли и таким образом спастись от бушевавшего вокруг него пламени.
Так он провел всю ночь, прислушиваясь то к близкому сопению носорогов, то к доносившемуся до него рыканию голодных львов.
К счастью, на другой день один из лесников случайно зашел в эти места и услышал его стоны и причитания. Лесник дотащил его до ближайшей проезжей дороги и посадил в машину проезжавшего мимо лесничего Дженкинса, который и отвез его в госпиталь. Этот человек был так благодарен своим спасителям, что по дороге в госпиталь обещал после выздоровления совершенно бесплатно работать в заповеднике. Это было тем более трогательно, что надежды на его спасение почти не оставалось.
Жан Паркер, лесничий Цаво-парка, у которого мы жили эти два дня, решил попробовать бороться с браконьерством не только путем штрафов и с помощью полиции. Он стал «собирать урожай слонов», что звучит несколько зловеще. На самом же деле это просто планомерный отстрел.
Дело в том, что сама по себе охота местных жителей не так уж опасна; она не может привести страну к экономическому упадку и поставить в будущем под угрозу пропитание ее населения. В конце концов ведь местные жители этим занимаются уже в течение тысячелетий. Но разница в том, что теперь при помощи огнестрельного оружия и железных капканов они могут уничтожить сразу сотни и тысячи животных и таким образом добывать гораздо больше мяса, чем они могут использовать. Делают они это уже просто из любви к искусству, а также потому, что за слоновую кость, рога носорогов и за другие трофеи на черном рынке им платят большие деньги. А о том, что в случае поимки они могут угодить на год в тюрьму, они стараются не думать. Ведь то и дело они встречают приезжих белых охотников из Европы и Америки, стреляющих слонов!
Теперь же этим людям, занимающимся охотой, предложено поступать подобно крестьянам, которые ежегодно часть своего стада продают на бойню.
В некоторых местах слонов все равно необходимо отстреливать, потому что иначе они могут уничтожить не только все посадки земледельцев, но и все кустарники и деревья вокруг. Поэтому Жан Паркер разрешает здесь, вне Национального парка, ежедневно отстреливать по одному слону.
Слон в среднем дает тысячу девятьсот килограммов мяса. Нарезанное ломтями и просушенное на солнце, оно теряет за три-четыре дня девять десятых своего веса. Следовательно, один слон дает приблизительно сто девяносто килограммов сушеного мяса.
Однажды во время моей работы в Цаво-парке я услышал в воздухе знакомое жужжание.
Один, другой, третий, четвертый и, наконец, пятый вертолеты, выкрашенные в желтый цвет, прилетели из портового города Момбаса, покружили над туристским лагерем и один за другим плавно приземлились на небольшой лужайке недалеко от нас. Это были большие машины — на восемь — десять человек каждая. Они привезли не только пассажиров, но даже маленький разборный автомобиль, на котором экскурсанты могли объехать здешние достопримечательности. Эти желтые страшилища прилетели с авианосца британского флота, который в это время стоял в Момбасе.
Вертолеты удобны тем, что на них можно приземляться и в лесу, и на скалах, и в густом кустарнике. Поэтому мне часто говорят, что национальным паркам выгодней приобретать вертолеты, чем авиетки. Однако управлять таким вертолетом далеко не просто; обучение длится очень долго и обходится весьма дорого; это могут себе позволить только армия и флот. Кроме того, эти машины требуют много горючего и не могут долго находиться в полете, а если они сломаются, то здесь, в Африке, их вряд ли сумеют починить.
Поэтому я был очень благодарен офицерам, предоставившим на время в наше распоряжение два вертолета. Мы попросили снять с петель большие двери. В один проем сел Алан, в другой — я, оба босые, свесив ноги. Так нам очень удобно было фотографировать и вести наблюдения. Опасности быть выброшенными наружу здесь почти нет, потому что вертолеты, в отличие от самолетов, летят очень плавно и спокойно.
Мы еще раз убедились в том, что с воздуха за один час лучше можно ознакомиться с местностью, чем объезжая ее три дня на машине.
Мы летим по направлению к Килиманджаро. Одна из его плоских, покрытых снегом вершин — Кибо — известна всему миру. Вторая — Мавензи — отделена от первой седловиной. Она дика, очень расчленена, восхождения на нее совершались крайне редко. Несколько лет тому назад об нее разбился транспортный самолет компании «East African Airways», и при этом погибло двадцать человек. Самолет разыскали только через несколько дней.
Килиманджаро, открытый в 1848 году, достигает высоты 5889 метров[8]; это самая высокая гора Африки.
Возле гигантской горы, на склонах которой километрами отсутствует всякая растительность, берет свое начало ручей Мзима. Собственно, его едва ли можно назвать ручьем — это скорей настоящая река, которая внезапно появляется из-под земли. Вода ее прозрачна как хрусталь. Этот мощный источник выбрасывает ежедневно двести тридцать миллионов литров воды. Вблизи самого верховья реки в естественном бассейне обитает семья бегемотов. Нигде в Африке не увидишь бегемотов в такой прозрачной кристально чистой воде, как здесь, где они видны, даже когда скрываются под ее поверхностью. Несколько лет тому назад рядом с этим знаменитым семейством в воде установили стальной резервуар, в котором свободно помещаются десять — двенадцать человек; сквозь толстые стекла этого резервуара можно наблюдать гигантских животных под водой, точно в аквариуме. К сожалению, со временем это стало докучать толстокожим, и они решили перебраться на двадцать метров дальше. Так что сегодня здесь можно любоваться лишь большими голубыми рыбами, сверкающими в воде под лучами африканского солнца.
Так и тянет выкупаться в этой прозрачной воде. Но с некоторых пор это строжайше запрещено, и не без оснований. Хотя в реке и не видно крокодилов, но тем не менее они здесь водятся. Был случай, когда они напали на ребенка и утащили его.
Через два месяца после этого случая было совершено нападение на молодого индийца. Ему удалось спастись только благодаря тому, что товарищи крепко схватили его за руки и за верхнюю часть туловища. Крокодил наконец отпустил его ноги, но человек получил тяжелые ранения.
Я вспомнил о руке Жана Паркера. По нашей полевой рации мне сообщили, что она хорошо заживает. Я думаю, что это скорей заслуга пенициллина, чем моих «заржавевших» фельдшерских способностей, но все равно немножко горжусь этим.
Источник Мзима, это чудо Цаво-парка, несколько лет тому назад стали использовать для практических целей. От него прямо до Момбасы провели мощный подземный водопровод длиной в двести пятьдесят километров. Ни один город Африки не имеет такой прекрасной воды и в таком изобилии, как этот большой портовый город Кении.
Поскольку трубы не могли бы выдержать огромного напора воды в этом водопроводе, на определенном расстоянии друг от друга устроены водосливы. Один из них находится на территории Цаво-парка. Вода из него, разливаясь, образует невдалеке искусственное болото для слонов. Но сначала она попадает в большой зацементированный бассейн. Здесь-то мы и плаваем каждый день и загораем до обеда.
От воды зависит жизнь или смерть четвероногих обитателей Цаво-парка. Сегодня на этой скудной земле выживает лишь столько антилоп, зебр, жирафов, носорогов и газелей, сколько их еще может пастись во время засухи вокруг редких водоемов. Остальные земли остаются неиспользованными. Таким образом — и это относится к обширнейшим областям Африки, — здесь обитает не столько животных, сколько может прокормить земля, а сколько может прокормиться возле постоянных источников воды в засушливые месяцы.
Земляные дамбы, сооруженные поперек периодически высыхающих русел рек, создают на время засушливого сезона маленькие водохранилища, сохраняющиеся неделями и даже месяцами. Постройка такой запруды обходится от пяти до тридцати пяти тысяч марок. Почти столько же денег требуется на строительство буровой скважины с ветряной мельницей для поднятия воды на поверхность. Но и возле таких искусственных водоемов скапливается масса животных, которые, вытаптывая землю на близлежащих угодьях, постепенно превращают ее в пустыню. Поэтому сотрудники Цаво-парка придумали другой способ обеспечения водой диких животных. Этот способ заключается в том, что часть воды реки Цаво при помощи гидравлического тарана будет откачиваться через трубы на холмистую гряду. А оттуда вода уже побежит вниз по естественному склону через трубы, расходящиеся по разным направлениям. В первый год можно было бы открывать отверстия для выхода воды в одном месте, в следующий — в другом; таким образом, земля бы успевала снова зарасти травой.
Подобный водопровод будет стоить около одного миллиона марок. Кажется, что это дорого, но на самом деле это не более чем стоимость одного жилого квартала в Европе. Да, если бы наши великие державы отказались всего от одного полка или от трех истребителей, этих денег хватило бы на то, чтобы спасти вымирающих диких животных
Если вы читаете книги так, как я, то вы, вероятно, предисловия не смотрели. Пожалуйста, сделайте это теперь.
Африка страшно притягательна. Кто однажды там побывал, того тянет туда снова и снова. Причем это в равной степени относится как к сегодняшним туристам, проводящим в Африке свой отпуск, так и к знаменитым открывателям новых земель из прошлого столетия, таким как Эмин-паша, Ливингстон, Стэнли или Спик.
Я и сам уже четверть века не могу избавиться от этого наваждения — непонятной притягательной силы Африканского континента. Правда, мои первые поездки не имели никакого отношения к Восточной Африке, и в частности к Серенгети, ставшему впоследствии моим вторым домом. Вначале я ездил по делам службы в Западную Африку, в тогдашние французские колонии[9] и тогдашнее Бельгийское Конго[10]. Ездил я вместе со своим сыном Михаэлем, которому суждено было навсегда остаться в африканской земле: он трагически погиб во время учета диких животных в кратере Нгоронгоро. Но это случилось уже много позже. А тогда, путешествуя по дорогам Африки, мы с ним воочию убедились, какая угроза нависла над всем животным миром этого континента.
В те времена еще считалось, что запасы африканской фауны неисчерпаемы. И когда я свою книгу, посвященную экспедиции 1954 года в Конго, назвал «Для диких животных места нет», это у многих вызвало бурю негодования, в первую очередь, конечно, у так называемых знаменитых охотников на крупную дичь. Один журналист, специализировавшийся на охотничьих рассказах — очерках о сафари, — дошел до того, что обратился к заинтересованным в этом вопросе британским и бельгийским учреждениям с предложением собрать какие-нибудь компрометирующие материалы, способные повредить моей репутации. Была написана контркнига с названием «За диких животных бояться нечего». Многие газеты, даже знаменитый журнал «Шпигель» критиковали меня самым решительным и безапелляционным образом. И только за то, что я тогда впервые выразил опасения за прекрасный, уникальный животный мир Африки, которому суждено будет исчезнуть с лица Земли из-за все расширяющейся хозяйственной деятельности человека, быстрого роста числа поселков, дорог и других атрибутов цивилизации и индустриализации; и что единственная возможность спасти животный мир от полного истребления состоит в том, чтобы заблаговременно выделить обширные заповедные территории — национальные парки, где животные смогут чувствовать себя в полной безопасности.
Идея эта впоследствии, особенно за последние два десятилетия, нашла всеобщее признание, хотя тогда ее еще встречали в штыки как нечто совсем абсурдное. Однако уже несколько лет спустя книга «Для диких животных места нет» была переведена на многие языки мира и неоднократно переиздавалась. Одноименный фильм, отснятый мной совместно с Михаэлем, дважды был удостоен премии «Золотого медведя» и демонстрировался на экранах многих стран мира.
Я всеми силами старался помочь молодым, ставшим независимыми африканским государствам, у которых пока еще очень мало средств, чтобы справиться с важной и нелегкой задачей — охраной природы. Многие из них не только преуспели в этом деле, но и заняли ведущее место в этой новой и значительной области культуры человечества.
Иной читатель и критик в то время возмущался: как это я (заметьте — несколько десятков лет назад) взял на себя смелость заявить, что демографический взрыв на нашей планете — явление отнюдь не радостное, которое следует всячески приветствовать и поощрять, а, наоборот, явление, таящее в себе огромную опасность для существования всего человечества в целом. Сейчас настал тот момент, когда даже рядовому обывателю становится ясно, что загрязнение окружающей среды, порча и уничтожение растительности, загрязнение океана, сведение лесов ради добычи древесины, ежегодная гибель от голода многих миллионов людей, рост заболеваемости раком и хронических отравлений — все это в конечном счете сводится к одной и той же причине — демографическому взрыву, буквально на наших глазах происшедшему за последние два десятилетия.
Если вам не хочется в книге об Африке читать о подобных неприятных вещах, то, пожалуйста, начните сразу со второй главы. Если же вы согласны над всем этим призадуматься, то должны отдать себе отчет в том, что, пока вы дочитаете эту главу до конца, человечество увеличится еще на 5 тысяч. Завтра в это же время число людей на земном шаре увеличится уже на 203 тысячи — примерно на целое население небольшого города. Для того чтобы прокормить месячный прирост людей, необходима пашня величиной во всю Баварию!
Надо помнить, что только два процента поверхности земного шара пригодны для обработки, все остальное — это моря, горы, пустыни, вечная мерзлота. И хотя мы за последние 150 лет вспахали немало новых целинных земель, общая площадь плодородной земли на нашей планете уменьшилась. Потому что с тех пор, как мы стали землепашцами, мы непрестанно создаем новые и новые пустыни. Мы сводим леса, высасываем влагу из земли и высушиваем ее, подставляя палящим лучам солнца и всем ветрам. Унылая, безотрадная Сахара, бывшая житница Рима, — дело наших рук: это мы превратили когда-то благодатную ниву в печальную пустыню; беспощадное солнце палит песчаную почву и городские руины Месопотамии, считавшейся когда-то «землей обетованной». На голых ныне скалистых горах Италии, Испании и Греции некогда росли тенистые леса, превращенные людьми в деревянные флотилии, которые, в свою очередь, были затоплены во время бесчисленных морских сражений или изрублены на дрова для топки античных бань… Прошло всего двести лет пользования землей поселенцами Соединенных Штатов — и уже пыльные бури бушуют над обескровленной землей, а потоки воды за каждый час смывают плодородную землю с десяти ферм и безвозвратно уносят ее в море. За последние 100 лет в Соединенных Штатах окончательно уничтожено более миллиона квадратных километров земли (площадь, в четыре раза превышающая размеры всей Федеративной Республики Германии). У двухмиллионного города Мехико только по ночам хватает вдоволь воды, потому что обрамляющие город горные леса проданы североамериканским торговцам древесиной. Для изготовления бумаги, необходимой для однодневного выпуска только одной из массовых нью-йоркских газет, нужно срубить 15 тысяч деревьев! Чтобы печатать бесконечные рекламы крема, пива, виски и нейлона, мы уничтожаем свое будущее…
А сколько прекрасных видов животных уже безвозвратно исчезло с лица Земли! 130 известных видов млекопитающих и птиц уничтожено за последние 400 лет, из них 76 — после Первой мировой войны. Сейчас на очереди следующие 550 видов, которым грозит полное истребление.
He лучше обстоят дела и у растительного мира. Вокруг Берлина исчезло 6 процентов видов растений, росших там еще 100 лет назад, вокруг Франкфурта — 17 процентов. Человек безжалостно изничтожил всю живность вокруг себя; мы, европейцы, не успокоились до тех пор, пока в наших лесах не исчезла вся крупная дичь.
Первым исчез в Европе первобытный бык — тур. Спустя столетия его кости начали извлекать из болот и выставлять в музеях. Эти древние животные достигали высоты более двух метров, и их современник Юлий Цезарь писал, что они были «ростом почти что со слона» (имея при этом в виду более мелких, североафриканских слонов, которые были уничтожены еще раньше первобытных быков). И если теперь делаются попытки на антинаучной основе из домашнего скота вновь вывести малорослую линию таких животных, то эти недомерки только подчеркивают всю беспомощность человека создать хотя бы бледное подобие того, что он когда-то бездумно уничтожил. А последний настоящий первобытный бык погиб, между прочим, в 1627 году в тогдашней Восточной Пруссии.
Последнего тарпана — дикую лошадь мышиной масти, от которой произошли наши домашние лошади, — застрелили в 1879 году на юге России. От другого вида лошади — обитателя степей — лошади Пржевальского остались считанные особи (чистокровные), которых содержат в специальных зоопарках Восточной Европы.
Подобная же участь постигла зубра — второе по величине дикое животное Европы. В естественных условиях он больше нигде не встречается. Последнего дикого зубра убил в девственном лесу Польши некто Бартмолеус Жпакович, снискавший себе этим печальную известность.
Ничуть не лучше обошлись с североамериканским бизоном — двоюродным братом зубра. Еще немного — и его бы не существовало на Земле. А между прочим, еще в прошлом столетии в прериях Северной Америки обитали необозримые стада диких копытных. Их было тогда вдвое больше, чем людей. Наиболее знаменитым было стадо, растянувшееся на 40 километров в ширину и 80 километров в длину. Новая железная дорога, пересекшая континент от моря до моря, разделила это стадо на северное и южное. Когда эти животные переплывали реку, пароходам и поездам приходилось останавливаться и подолгу пережидать. В одном только 1877 году было убито 100 тысяч бизонов из южного стада, частью ради их шкур, а частью просто так, ради потехи… К 1889 году южное стадо было полностью истреблено. Когда пошли разговоры о том, что нужно охранять бизонов, генерал Шеридан заявил, что следует, напротив, каждому охотнику на бизонов выдать орден с изображением умирающего от голода индейца. Потому что ничем нельзя было лучше бороться с индейцами, как уничтожением их единственного источника пропитания. Так дошло до того, что к 1899 году от миллионных стад бизонов осталась всего тысяча голов в Йеллоустонском парке (в США) и в Канаде. Последний учет, проведенный в 1968 году, показал, что это старательно охраняемое теперь стадо увеличилось до 14 тысяч голов — на 1600 животных больше, чем тридцать лет назад. И это несмотря на то, что в 1940 году под давлением заинтересованных промышленников был ликвидирован национальный парк «Уейнрайт», а обитавшим в нем 6 тысячам бизонов была устроена настоящая бойня.
Большой нелетающий голубь — дронт, обитавший на острове Маврикий и близлежащих островах, был окончательно выбит уже к 1680 году. В середине прошлого столетия исчезла большая (выше человеческого роста) новозеландская бескрылая птица моа.
Стаи североамериканского странствующего голубя, насчитывающие более ста миллионов особей, во время своих перелетов ежегодно буквально затемняли небо на несколько часов. Последнего дикого странствующего голубя убили в 1907 году, а в зоопарке Цинциннати (США) 1 сентября 1914 года умерла Марта — последняя представительница этого когда-то столь многочисленного вида. В 1933 году погиб последний оставшийся в живых восточный подвид американского степного тетерева, несмотря на то что начиная с 1910 года специальное общество прилагало немалые старания, чтобы сохранить жалкие остатки некогда многочисленной популяции этих птиц.
В декабре 1741 года умирающий Витус Беринг в сопровождении немецкого натуралиста и судового врача Георга Стеллера был доставлен на одинокий, затерянный в ледяном море остров. Целую зиму они питались мясом огромных девятиметровых и весящих 70 центнеров морских млекопитающих, названных позже стеллеровыми коровами. Сам Стеллер умер по дороге домой, длившейся целых пять лет. Но его дневник с описанием морской коровы был издан через пять лет после его смерти, в 1751 году. Через двадцать шесть лет после описания стеллеровой коровы она перестала существовать на Земле, будучи истреблена охотниками на каланов и рыбаками.
Тысячи морских птиц со склеенным мазутом оперением, потерявшим свою водонепроницаемость, ежедневно выбрасывает прибой на побережье Атлантики. Птицы попадают в мазутные шлейфы, которые оставляют за собой суда. Мазутная пленка тянется, почти не прерываясь, от Ньюфаундленда до самого Северного моря.
Обыкновенную селедку скоро можно будет купить в магазине только в качестве редчайшего деликатеса. Уже в пятидесятых годах сельдь исчезла из Ла-Манша. В шестидесятых годах с помощью специальной техники лова удалось значительно повысить ее добычу на всем Северном море. К 1965 году вылов сельди достиг своей кульминационной точки — почти полтора миллиона тонн. Но несмотря на то что была достигнута договоренность между заинтересованными странами — не пользоваться на Северном море мощными рыболовными судами, улов становится все меньше. В 1971 году он составил 5500 тонн. Рыболовецкий флот ФРГ на сегодняшний день вместо ежегодного вылова сельди в 200 тысяч тонн вылавливает лишь 3 тысячи. Теперь настала очередь мощных скоплений сельди в Северной Атлантике, нагуливающихся между Гренландией и Норвегией. Веками они служили основным источником существования многочисленным рыболовецким поселкам норвежского побережья. В 1965 году облов этих косяков дал еще 1,7 миллиона тонн, а уже в 1971 году удалось выловить всего лишь 21 тысячу тонн.
Ведь теперь не только каждый рыболовецкий траулер, но и всякая мелкая рыболовецкая шхуна снабжена эхолотной установкой, с помощью которой можно выявить нахождение рыбьих косяков за многие километры и практически на любой глубине.
В то время как в начале нашего столетия в Швейцарию еще ежегодно прилетало гнездиться 150 пар аистов, сегодня там не встретишь уже ни одной пары. Из существующих на Земле пяти видов носорогов — индийских панцирных — осталось 680 экземпляров (сохранившихся в шести заповедниках Индии); яванских носорогов осталось не более 30–40, а самых маленьких, суматранских (с острова Суматра), — ровно 100. В Натале (Южная Африка) путем строжайшей охраны удалось увеличить численность огромных белых носорогов с 24 до 1 тысячи голов и более. Зато северный подвид этих носорогов во время гражданской войны в Конго потерпел крупный урон — примерно десятая часть всей популяции была уничтожена; то же самое постигло и белых носорогов, живущих в Уганде. Сегодня их осталось не более двухсот. Что касается черных носорогов, то их по всей Африке сейчас насчитывается примерно от 10 до 13 тысяч.
Очень жаль, что мало кому известен следующий позорный факт. Ночью 4 июня 1844 года три рыбака отправились с южной оконечности Исландии к острову Элдей. Имена этих людей заслуживают того, чтобы их запомнить: Ислефсон, Кентилсон и Брандсон. Это именно они убили двух последних бескрылых гагарок. Птицы эти напоминали пингвинов, которые теперь встречаются только в южном полушарии, но когда-то они гнездились сотнями тысяч у берегов Северной Европы, Северной Азии и Северной Америки. Они были величавы, любопытны и доверчивы. Радостно бежали они навстречу пристававшим к берегу судам, а их тысячами убивали палками. Таким образом, на побережье Соединенных Штатов они в скором времени были полностью уничтожены. В небольшом числе эти птицы сохранились на исландском острове Гайрфугласкер, и только потому, что подход к острову был крайне затруднен из-за сильного прибоя и не раз стоил жизни не в меру предприимчивым рыбакам. Да еще, может быть, потому, что два соседних монастыря требовали себе три четверти добычи в качестве пошлины. Поэтому-то птицы там и сохранились, пока в 1830 году весь вулканический остров не исчез под водой…
Рыбаки, убившие двух последних, чудом сохранившихся на соседнем островке Элдей бескрылых гагарок, совершили более тяжкое преступление, чем грек Герострат, поджегший, как известно, храм Артемиды в Эфесе только затем, чтобы увековечить свое имя. Но храмы и раньше и позже люди отстраивали вновь (и вновь сжигали!), а вот если погубить последнюю пару животных какого-нибудь вида, не произведшую на свет потомства, то такого животного никакими силами человеку уже не восстановить. И хотя мы умеем строить небоскребы и в состоянии уничтожить атомными бомбами целые континенты, а вот оживить мертвого дождевого червя — этого мы сделать не в силах!
«Места на Земле хватит для каждого», — отвечает на подобные опасения рядовой обыватель. Но это только безответственная отговорка. Мы сидим, стиснутые, миллионами в своих гигантских городах под сизым колпаком дыма, не пропускающим солнечных лучей. Эти города, словно зловредные фурункулы, все разбухают и разбухают, высасывая из земли все грунтовые воды и отравляя своими ядовитыми сточными потоками все реки… Связанные законами и запретами, среди путаницы рельсов, границ и автострад, словно мухи, бьющиеся в паутине, люди все чаще стали обращать свой взор на край обетованный — на Африканский континент. Вот где еще можно найти не тронутую цивилизацией, не изъезженную машинами, девственную прекрасную природу! И как бы ни делили колониальные власти между собой этот континент, в мыслях он всегда принадлежал всем и каждому, кто любит природу, кто утешает себя тем, что есть еще на земном шаре благословенная земля, есть желанная тишина и покой, напоенный ароматами чистый и свежий воздух!
Такая Африка еще долго будет существовать, но только в фильмах, приключенческой литературе и в сердцах мечтателей — в действительности она уже исчезает как мираж, как счастливое сновидение…
В Южной Америке, Африке и Австралии еще есть огромные необжитые пространства, тем не менее для человека они малопригодны. В тропиках хотя и произрастают пышные густые леса, но земля малоплодородна. Почвы девственных лесов Заира у нас в Европе считались бы непригодными для вспашки. Если свести лес, то тропические ливни быстро вымоют из земли все минеральные соли, а солнце и ветер за несколько лет уничтожат весь плодородный слой. Поэтому плантации в тропиках — это хищническая эксплуатация земли. Чтобы вырастить кофе, бананы, чай, бобы какао или другие тропические культуры, каждый раз вырубают и выжигают новый кусок девственного леса. Такие плантации используются, как правило, от пяти до шести лет, после чего никогда ничем не удабриваемая почва становится полностью истощенной. Плантацию просто бросают и переходят на другое место. Покинутые плантации сначала зарастают кустарником, и только через 80–100 лет там снова вырастает лес, и плодородие почвы постепенно начинает восстанавливаться.
Это в Африке. А вот в Бразилии, во всем огромном бассейне Амазонки, однажды сведенный лес уже не восстанавливается никогда. Он вырос в значительно более богатую осадками эпоху на этой бедной питательными веществами земле. Что же касается африканских плантаций, то расположены они теперь большей частью наиболее удобным для транспорта образом — вдоль автомобильных дорог и восстанавливаться лесу практически не дают: вырастающий кустарник сжигается вновь и вновь. Местные жители ежегодно сжигают сухой высокий травостой в поясе саванны вокруг лесов, после чего там остаются стоять лишь одиночные, разрозненные деревья и ландшафт приобретает известный всем по фотографиям вид «плодового сада». Такой «типично африканский» саванный ландшафт — дело рук человеческих, результат ежегодных поджогов травостоя. Не будь этих пожаров, саванный пояс постепенно тоже превращался бы в девственный лес.
Таким образом, некогда необозримые лесные массивы с каждым десятилетием съеживаются и становятся все меньше и меньше. Скоро и они исчезнут окончательно. А степь, как известно, сменяется пустыней. Начиная с XV столетия Сахара ежегодно продвигается к югу на один километр по фронту, растянувшемуся на 3 тысячи километров! Таким образом, ежегодно 3 тысячи квадратных километров зеленой степи превращаются в безжизненную песчаную пустыню…
Африка получает две трети своей влаги только путем испарений, которые солнце выпаривает из влажных зеленых губок — огромных девственных лесов. Ветры с океана в Африке, в отличие от Европы, не достигают внутренних земель: их отводят в сторону холодные морские течения, а дождевым тучам преграждают путь высокогорья побережий, и они выливают всю принесенную с собой влагу прямо там, у берегов. Поэтому тот, кто губит в Африке деревья, — тот губит континент.
После последней мировой войны англичане принялись планомерно отстреливать в обширных районах Танзании всю дичь, прочесывая местность цепочками стрелков. Делалось это с целью освобождения места под плантации земляного ореха. В операции участвовало около 30 тысяч рабочих и 750 британских техников. Повсюду валялись тысячами мертвые жирафы, носороги, антилопы, разлагаясь под палящими лучами солнца. Только с 1945 по 1950 год на 1500 квадратных километрах площади было убито 8554 крупных животных.
Прежде земля здесь была покрыта зарослями кустарника, перевитого различными вьющимися растениями; на каждый гектар приходилось около трехсот деревьев. А земляной орех — это низкорослое и тщедушное растение — не прикрывает голой земли, подставляя ее солнечным лучам и ветрам. Почва высыхает и выветривается, ливни смывают ее и уносят прочь в глубокие ущелья и низины.
Пагубный проект «Земляной орех» явно себя не оправдал. Однако в одном только Сенегале продолжают ежегодно забирать под посевы земляного ореха 25 тысяч гектаров новых земель и столько же их остается после использования в виде безотрадных пустошей. Словно каток, подминающий под себя все живое, катится «ореховая напасть» по несчастной стране.
Все увеличивающемуся населению уже сегодня нужны новые земли. Но там, где нужно выращивать маниоку, батат, бананы, волей-неволей приходится уничтожать горилл, мартышек, павианов и антилоп, которые тоже претендуют на эти растения. Правда, если кто-нибудь построит новую ферму в глухом, необжитом месте, он в течение многих месяцев и даже лет может пользоваться бесплатным мясом за счет дичи, населяющей окрестные угодья. Но ни один фермер не потерпит, чтобы поблизости от его коров и овец жили леопарды, львы, гиеновые собаки или крокодилы. Уже сегодня дикие животные в Африке вытеснены с двух третей той территории, на которой обитали еще 100 лет назад. Однако и там, где сегодня еще обитают слоны, антилопы гну, леопарды, носороги и человекообразные обезьяны, число их снизилось на 20, а то и на 90 процентов.
Обширные области влажной Тропической Африки возле экватора пока еще находятся «под охраной» мухи цеце, поэтому они и сегодня еще богаты дичью и лесами — этими хранилищами дождя для всего континента. Потому что муха цеце разносит не только сонную болезнь среди людей, но и болезнь среди домашнего скота — так называемую нагану. В зараженной местности от этой болезни за короткий срок погибают поголовно все домашние животные, в то время как дикие, в крови которых тоже находят возбудителя этой болезни, ею не заболевают.
В некоторых английских колониях применяли ужасающий метод борьбы с этой болезнью. За счет чего живут мухи цеце? Ну разумеется, за счет крови антилоп и других диких животных! Как наилучшим образом избавиться от мухи? Надо планомерно уничтожить всех диких животных в округе: каждого куду, каждую газель, каждого жирафа, каждого носорога — словом, все живое, что может хранить в своих жилах хоть каплю крови, пригодной для питания зловредной мухи. А когда все крылатые переносчики инфекции вымрут от голода, можно будет через некоторое время заселить обезвреженные области домашним скотом.
Сказано — сделано. Начался планомерный отстрел всего, что двигалось и шевелилось. Во исполнение этого безумного плана в Родезии, в долине Замбези, с 1948 по 1951 год было уничтожено 102 025 голов диких животных. Тут были и буйволы, и антилопы канны, и куду, бушбоки, лошадиные антилопы. Что же касается мухи цеце, то она после этой массовой бойни и не подумала исчезнуть…
Еще пуще лютовала Контрольная комиссия по борьбе с мухой цеце в Уганде. И только решительное вмешательство борцов за охрану природы успело в последний момент уберечь обширные районы от полного опустошения. Задним числом было установлено, что господа, ответственные за операцию «Муха цеце» бездумно и самовольно, без должных научных обоснований учинили массовое избиение животных. Теперь уже известно, что сонная болезнь, а также родственная ей болезнь домашнего скота — нагана — переносятся примерно тридцатью видами мухи цеце. Каждый такой вид предпочитает особую, только ей свойственную влажность воздуха и придерживается определенных растительных сообществ. Но что самое главное — все они живут за счет крови разных «доноров», начиная от человека и крупной дичи до грызунов и других мелких млекопитающих, а также крокодилов, птиц и ящериц. И если крупных животных путем систематического отстрела еще можно постепенно истребить, то уж мелких (таких, как грызуны), ведущих преимущественно ночной образ жизни, не уничтожить никогда.
А между тем есть реальные возможности борьбы с мухой цеце. Так, уже 20 лет назад удалось полностью обезвредить территорию Зулуленда (ЮАР) и другие области Южной Африки путем единовременного опыления с самолета контактными ядохимикатами. А в самое последнее время был проведен новый научный опыт: целую партию самцов мухи цеце стерилизовали путем облучения и затем выпустили в местностях, где наблюдалось засилье мух. А поскольку каждый самец оплодотворяет несколько самок, то таким способом эти самки автоматически исключались из процесса размножения. И хотя мушиное поголовье убывало довольно медленно, зато от подобного метода борьбы не страдали другие, полезные, насекомые.
Все же крупным и хищным животным приходится уступать свои «владения» повсюду, где эти земли нужны под пашни и пастбища африканскому населению, которого становится все больше и больше.
Впрочем, чему тут удивляться? Ведь наши собственные предки в Европе, Северной Америке, Японии или Китае — разве они не поступали с животными подобным же образом? Только мелким и безопасным представителям животного мира разрешалось обитать среди нашего культурного ландшафта в качестве охотничьей дичи: у нас это косули и зайцы, а в Южной Африке — несколько видов антилоп.
Ho, повторяю, никто ведь не потерпит, чтобы с его кукурузных полей и банановых плантаций снимали урожай слоны или стада буйволов. И кому это захочется жить вместе со своими детьми в глинобитном домишке прямо среди львов и леопардов?
Поэтому я очень скоро пришел к выводу, что совершенно бессмысленно защищать в Африке «просто львов» или «просто носорогов»: им все равно рано или поздно придется уступить людям свои владения. Вместо этого мы должны всеми силами стараться помочь выделить в Африке несколько достаточно больших территорий, свободных от людских поселений, то есть заблаговременно создать национальные парки, в которых животные и растения смогут чувствовать себя в полной безопасности. Только так мы сможем сохранить их для будущего.
Кстати, я хочу еще напомнить о том, что если на скудных тропических почвах пасется 30 различных видов диких животных, они дают заметно больше белка на один гектар, чем пасущееся в тех же условиях однородное стадо домашнего скота.
И нельзя забывать о том, что человечество, задавленное урбанизацией, загазованностью и загрязнением окружающей среды, все больше тянется к подобным нетронутым уголкам природы, все больше горожан жаждет полюбоваться природой в ее первозданной красоте, побыть в тишине, подышать свежим воздухом. А следовательно, наличие подобных ландшафтов принесет в будущем, да и приносит уже теперь, государствам, владеющим ими, гораздо больше доходов, чем хозяйственное освоение этих же земель.
Первым из крупных африканских животных вымер еще за 300 лет до нашей эры дикий осел, который обитал в области Атлас, на северо-западе Африки. Вскоре исчез и североафриканский мелкий слон — вид, наиболее пригодный для приручения, более выносливый и легче переносящий всякого рода лишения. Теперь его изображение можно увидеть только на римских монетах или вазах. Именно с этими слонами Ганнибал появился в свое время у врат Рима, наводя ужас на население.
Что касается львов, то только их корректным отношением к нам, людям, можно объяснить тот факт, что им позволили в Северной Африке пережить времена Рима, Карфагена и высокоцивилизованных арабских государств. В Марокко они были истреблены лишь к 1810 году, а в Алжире и Тунисе — только в 1890 году. Самый красивый подвид львов — берберийские львы с черной густой гривой, закрывающей не только полспины, но и грудь зверя, на своей родине были истреблены в двадцатых годах нашего столетия. С тех пор эти «модели» для гербов, монет и скульптур проживают только в наших зоопарках, да и то они уже далеко не такие красивые, так как смешались с львами других подвидов. Нам, работникам зоопарков, приходится время от времени для «освежения крови» привозить из Африки новых, только что отловленных львов. Но мы делаем это неохотно. Дело в том, что львы, живущие ныне в Африке, почти поголовно имеют куцую, редкую гриву, не заходящую на брюхо, и выглядят они поэтому не импозантно. Кстати, на южной оконечности Африки уже примерно к 1865 году были полностью истреблены все капские львы, тоже необыкновенно красивые, с роскошными темными гривами, покрывающими всю переднюю часть их туловища.
Когда первые буры[11] заявились в Южную Африку, они увидели зеленые равнины с изобилием самых различных животных, и все это напоминало старинные сказания про те самые «райские кущи», существовавшие когда-то на Земле до злосчастного грехопадения людей, лишившего их всех этих благ. До самого горизонта паслись бесчисленные стада благородных антилоп, газелей, зебр, гну, жирафов и кафрских буйволов. Однако буры видели в них только дешевое мясо, не стоящее ничего, кроме патронов. А из шкур можно было изготовлять мешки, в которых удобно хранить урожай.
И вот тут-то свершилось роковое событие, заставившее мир на минуту встрепенуться и прислушаться к тому, что делается в Африке. Вдруг все узнали, что на свете существуют квагги (это такие зебры, у которых только перед полосатый, а задняя часть тела коричневая, как у лошади). Никто и не знал, что эти квагги тысячными стадами бродят по африканским саваннам, и тем более никому и в голову не приходило прикинуть, даже хоть приблизительно, сколько же их там, этих квагг. И вдруг приходит тревожная весть: в 1878 году в Южной Африке застрелили последнюю, самую последнюю на свете, кваггу…
Никто не хотел этому верить: не может быть, что такого животного больше не существует! Но тем не менее это было так. Правда, нашелся еще один экземпляр в Амстердамском зоопарке, но он был один и поэтому не оставил потомства. А в 1883 году умер и он.
Таким образом, человек бездумно, беззаботно, не имея на то никакого права, стер с лица Земли целый вид, существовавший задолго до появления самого человека и мирно пасшийся в течение многих тысячелетий на просторах саванн. Чтобы вычеркнуть квагг из списка живых, оказалось достаточно лишь того, что шкура их была дешевле холщовых мешков для зерна…
Между прочим, уже несколько лет спустя после этой трагедии музеи платили большие деньги за пару мешков из шкур квагги, с помощью которых можно было изготовить чучело исчезнувшего животного. Этих удивительных, необычных зебр так быстро и незаметно перестреляли, что те полдюжины, которые сейчас в виде чучел хранятся в зоологических музеях, расцениваются на вес золота.
А следующая зебра — бурчеллиева, обитавшая в Оранжевой республике и Бечуаналенде[12], исчезла в конце прошлого столетия. Голубые лошадиные антилопы, особенно красивые и крупные, когда-то во множестве населявшие несколько сот квадратных километров Капской провинции[13], к 1760 году стали уже редкими, а в 1800 году от них осталось всего пять… чучел в музеях.
А потом дошла очередь до бонтбоков, или лиророгих бубалов. Сто лет назад их были еще тысячи в Капской провинции, сегодня сохранились лишь маленькие группы в резерватах Бредасдорп и Свеллендам. Редко теперь встретишь и беломордого бубала, прежде весьма многочисленного. Te немногие египетские газели, которым удалось дожить до наших дней, уцелели только потому, что король Фарук запретил на них охотиться, оставив право убивать их только за собой…
Я не оговорился, написав «убивать», потому что в наш век автомашин это перестало быть спортивной охотой, а превратилось в самое что ни на есть обычное убийство. Каждый, кому не лень, может сегодня, сидя в американской машине в сто лошадиных сил, с полным комфортом, прямо из-за руля, стрелять по газелям, из последних сил мчащимся перед самыми колесами…
Пока еще железных дорог в Африке очень мало, а автомобильные дороги проходят на расстоянии многих сотен километров одна от другой. Безусловно, в Африке есть еще места, где не ступала обутая в ботинок нога белого человека, есть еще и нетронутая, дикая природа. Однако и эти малярийные болота и царства мухи цеце перерезаются все новыми и новыми автомобильными дорогами и делятся, таким образом, на все более мелкие участки.
Ныне мы уже доподлинно знаем оба пути, которыми наши европейские аисты летят в Южную Африку. Мы знаем, где проводят зиму наши ласточки, а где — североамериканские. Но кто еще 20 лет назад имел хоть какое-то представление о кочевках животных Африки? Между тем на северо-востоке Конго[14] возникли горные рудники и построены плотины. Слоны же, которые прежде в определенные сезоны собирались сотнями и даже тысячами, чтобы откочевать в более влажные лесистые области, теперь во время засух не решаются пересечь людные индустриальные районы. Кто сейчас может точно указать, в каких внутренних африканских озерах раньше других вымрет весь планктон, все беспозвоночные, потом рыбы, а вслед за ними и сотни тысяч фламинго только из-за того, что впадающие в них реки массами сносят туда ДДТ и другие ядохимикаты, смытые ими с плантаций? В США и многих других странах применение инсектицидов уже строжайше запрещено. Зато их с каждым годом все в большем количестве запродают ничего не подозревающим развивающимся странам…
Должен ли я после всего сказанного заверять читателей, что в Африку мы ездим не для того, чтобы «стрелять слонов»? Директора зоопарков и ученые-зоологи, кстати говоря, никогда не отправляются в «экспедиции по отлову зверей» — такие вещи придумываются только специально для фильмов и бестселлеров об Африке. Ловцы диких зверей подобного рода встречаются теперь разве что в многосерийных очерках, печатающихся в провинциальных газетах. Наши зоопарковские животные попадают в Европу и Америку способом, который любителям острых ощущений может показаться огорчительно будничным и неромантичным. Так, наши фирмы по закупке диких животных ограничиваются тем, что высылают в Африку своих агентов и сопровождающих их служителей для транспортировки животных. Там они приобретают уже заранее отловленных местными охотниками и приученных к неволе диких животных, грузят их на морские суда и препровождают в Гамбург или Нью-Йорк, обеспечивая в дороге хорошей кормежкой и уходом — вот и все…
Мы, друзья животных, стараемся спасти от уничтожения существа, соседствующие с нами на этой планете, которых считаем не менее благородными и достойными жить на Земле, чем мы сами. Мы хотим, чтобы и наши внуки с замиранием сердца могли наблюдать за грациозной и пугливой антилопой бонго. А для того чтобы сохранить диких животных хотя бы в нескольких небольших питомниках или зоопарках, необходимо прежде всего изучить их образ жизни на воле, знать, в чем они нуждаются и без чего жить не могут.
Вот зачем такие люди, как я, едут в Африку. И о том, чем именно мы там занимаемся и как это все происходит, я и хочу рассказать в этой книге.
«Нет, я не дам себя съесть!» — сказала лягушка щуке и огромным прыжком выскочила из воды на берег. А там ее уже поджидал аист. От своей судьбы, как известно, не уйдешь.
По математике я в школе получал только самые плохие отметки и когда на выпускных экзаменах вернул почти пустой лист, то думал: ну, теперь у тебя, кажется, на всю жизнь с логарифмами покончено! Но не тут-то было. Уже пару лет спустя мне, как нарочно, пришлось в своих опытах со слонами проводить расчеты с использованием теории вероятности…
К машинам я никогда особой склонности не питал. Когда мне случалось разглядывать нагромождение гаек, проводов и труб, скрывающееся под капотом какого-нибудь автомобиля, я с ужасом представлял себе, как в случае поломки лежал бы под ним в полной растерянности, не зная, что предпринять. Поэтому я предпочел учиться верховой езде и принял твердое решение не приобретать автомобиля до тех пор, пока не буду в состоянии держать и шофера. Животные мне всегда казались более надежными, чем машины.
Ho в жизни все случается иначе, чем задумано. Мой младший сын Михаэль в 17 лет уже научился водить машину, и не успел я опомниться, как мне тоже пришлось этому научиться: нельзя же дать сыну себя переплюнуть! Его расчет был верен — вскоре мы приобрели «фольксваген». Но что автомобили окажутся для меня опасными именно в сердце Африки, среди львов, — вот этого я тогда никак не мог предположить.
Сорок пять лет назад, будучи студентом, я захотел прокатиться на одном из первых пассажирских самолетов и купил себе билет на рейс Найсе (Силезия) — Берлин. Но во время промежуточной посадки в Бреславле я уже имел такой «бледный вид», что решил подарить свой билет брату и потом в течение десяти лет избегал самолетов, как прокаженных. И тем не менее именно благодаря самолетам и автомобилям такой работник зоопарка, как я, который не может на годы отлучаться от своих подопечных, получил возможность побывать в заморских странах, и в частности в исчезающем зеленом раю, на «земле обетованной».
Пожалуй, ни одному из прежних директоров европейских зоопарков не случалось самому побывать в Африке. Если бы моим предшественникам вздумалось самолично понаблюдать за окапи на воле, им пришлось бы в течение трех месяцев добираться на поезде, затем на океанском пароходе, речном суденышке и пешком с носильщиками и столько же времени — обратно. У меня это все выглядело совсем иначе: значительно быстрей, но зато, правда, и менее впечатляюще.
…Вылетаем из Франкфурта. Три фабричные трубы возле Майна загадили черным дымом всю округу на целых 30 километров — сверху это особенно хорошо видно. Какой-то мужчина обратился ко мне по-французски. Оказывается, он узнал от служащих авиакомпании «Сабена» о наших планах относительно доставки в Европу живого окапи и советует мне накупить почтовых марок с изображением этого животного, а по возвращении в Европу их продать. «Очень выгодное дельце», — считает он. Что только людям не приходит в голову!
He проходит и двух часов, как уже Брюссель. Пересадка. Лихой виток — и мы снова в небе. Как много пахотной земли вокруг городов пожирают кладбища! И многие люди сделали могилы доходным предприятием: вот семь камнетесов красиво обрамляют могилу полированными плитами — отсюда, с высоты, они похожи на костяшки домино.
По рядам пассажиров передали бумагу, сообщавшую о том, что мы находимся на высоте 5 тысяч метров, давление же воздуха в салоне соответствует лишь тысяче метров высоты, что командира корабля зовут Торни (когда начали ходить первые поезда, наверное, никому бы в голову не пришло интересоваться тем, как зовут машиниста!); летим мы со скоростью 440 километров в час, температура воздуха за бортом составляет минус 15 градусов; мы пролетаем над Боденским озером. Но пока это сообщение успела прочитать половина пассажиров, мы летели уже на высоте 6 тысяч метров, за бортом стало 22 градуса мороза. Кроме того, на нас с пугающей быстротой надвигались вершины массива Юнгфрау. Заходящее солнце окрашивало их в розовые тона, и казалось, что они находятся на одном уровне с нами. А пока все 73 пассажира прочли бумагу, мы были уже над Миланом. Утром — Триполи. Ворота аэродрома из рифленого железа еще изрешечены осколками гранат Роммеля или англичан. В середине ночи — Кано в Нигерии, утром в 8 пересекаем экватор, затем бесконечно широкую реку с островами посередине; на нас устрашающе надвигается девственный лес и… мы благополучно приземляемся в Конго, в Леопольдвиле[15].
Как только мы с Михаэлем шагнули из самолета во влажный зной африканского утра, то сразу же почувствовали себя несколько неловко. Дело в том, что мы были одеты в свои рабочие «тропические» костюмы цвета хаки, изрядно помятые, а встречающие нас внизу у трапа господа — в безукоризненных элегантных костюмах с белоснежными крахмальными сорочками.
Да, до Африки, которую мы ищем, отсюда еще очень далеко. А Леопольдвиль в те годы был уже одним из элегантнейших и дорогих городов мира с населением 300 тысяч человек, из которых 16 тысяч — белые. Город, в котором существование без машины совершенно немыслимо, потому что расстояния между домами непомерно растянуты, а автобусов и трамваев тогда не было и в помине. Идея пройтись пешком могла прийти в голову только тому, кто полчаса назад вылез из прохладного самолета.
Вот она — прекрасная, «не тронутая цивилизацией» Африка: фильмы о Франкфуртском зоопарке, которые мы привезли с собой, должны были пройти специальную цензуру — здесь она значительно строже, чем в Европе. Прививка оспы, отмеченная в нашей справке о здоровье, оказывается, устарела — срок истек. Но приветливый врач тут же в аэропорту с готовностью соглашается сделать нам новые царапины на руках. В кабинете за его спиной висит бронзовая табличка с надписью, гласящей, что 3 апреля 1925 года сюда прибыл первый самолет из Брюсселя. Протяженность полета составляла тогда свыше 8 тысяч километров, и длился он три дня. Мы же за 20 часов стремглав пересекли Средиземное море и Сахару, а ныне, 20 лет спустя, это делается еще вдвое быстрей.
Хозяин дома, у которого мы остановились в Леопольдвиле, когда-то прибыл сюда с намерением проработать у экватора три года, а прожил сорок лет. Почта в те времена приходила только раз в три недели, и была она шестинедельной давности. Сегодня почта доходит в тот же день. К тому же тогда здесь не существовало холодильников, не было привоза свежих овощей из Южной Африки, не знали радио и были только керосиновые лампы да более дешевая жизнь.
Вечером был устроен грандиозный банкет в нашу честь, прямо как в кино: тропическая ночь, черные бои в белоснежных ливреях, бесшумно обслуживающие гостей, танцевальная музыка под пальмами, желтая луна отражается в бескрайних водах реки Конго… Только в кино не чувствуешь температуры воздуха и жуткой его влажности.
Наши дамы дома вечно ругали нас за то, что мы ленивые танцоры, но дело в том, что у нас обоих слишком длинные для этого ноги. А здесь полагалось по очереди обтанцовывать всех присутствующих дам — жен знатных чиновников, коллег — ветеринаров и зоологов. При этом даже пиджака от выходного костюма не разрешалось снять. Ужас! Все здесь было так благопристойно, на таком высоком культурном уровне… А рядом, посреди широкой реки Конго, чуть поблескивал остров, на который еще ни разу не ступала нога человека, потому что он со всех сторон окружен быстринами и бурными водоворотами. Нельзя на нем приземлиться и вертолету: весь остров густо зарос девственным лесом. Так что не исключена возможность, что через пару лет здесь, можно сказать прямо посреди города, найдут еще не известных никому животных…
— Вы хотите попасть на слоновью станцию? — спрашивает меня господин Матань, высший чиновник охотничьего департамента в администрации Бельгийского Конго. — Там как раз начался новый отлов слонов, он проводится ежегодно в феврале и марте. Если вы сильно поторопитесь, то еще успеете принять в нем участие.
Пристроив бумажку между десертной тарелкой с ананасовым салатом и бокалом красного вина из винограда, взращенного на склонах вулканических гор Кивуси, он быстренько нацарапал мне самопишущей ручкой рекомендательную записку. Она впоследствии оказалась для нас весьма полезной.
На другой день мы выскочили на самолете из этой «теплицы тропического леса» и, проведя целых три часа в прохладном воздухе, пролетев 1500 километров, добрались до Стэнливиля[16]. Под нами земля, словно буклированная материя: покрывающие ее крохотные бугорки — это вершины гигантов девственного леса. Интересно, что под ними может скрываться?
Конечно, то, в чем нас так усердно убеждали в столице, оказалось чепухой. Все, кому не лень, заверяли нас, что, дескать, «там, в Стэнливиле, вы, без всякого сомнения, сможете так же легко приобрести подержанную автомашину, как и здесь. Зачем же вам гнать ее на такое далекое расстояние?»
Конечно, все оказалось не так. О том, чтобы взять машину напрокат, вообще не могло быть и речи.
— Для поездок по городу — пожалуйста, — заявил нам представитель фирмы «Форд». — А для того, чтобы целыми неделями шастать по лесам, нет уж, спасибо. С этим мы покончили — баста. Вон, полюбуйтесь, в каком виде нам возвращают машины!
И он подвел нас к стоящим в углу двора чудовищно изуродованным и помятым развалинам со вдавленными радиаторами, измазанными кровью ветровыми стеклами и разорванными боками…
Подержанную легковую машину можно было достать без особого труда, но вездеходную грузовую, которая нам была необходима, — абсолютно невозможно. Услужливый провинциальный ветеринар объездил с нами всех торговцев машинами — и ничего. А нам так не терпелось поспеть на ловлю слонов! Наконец в восьмом по счету гараже нам предложили трехтонку фирмы «Интернасиональ». Я до тех пор ни разу не слышал о существовании такой американской фирмы, но это не играло в данном случае никакой роли, потому что в машинах я разбираюсь примерно так же, как мотогонщик в слонах…
Во всяком случае, эта машина сверху выглядела вполне красивой и новой — синяя, со сверкающими хромированными частями. Правда, капот у нее можно было открыть только с помощью особого силового приема, но на это мы поначалу не обратили должного внимания. Деловито, с видом знатоков, мы разглядывали ее нутро, представлявшее невообразимую путаницу кабелей, свечей зажигания, гаек и таинственных железных деталей, назначение которых нам было неизвестно. Все это нам показалось каким-то слишком грязным и заржавленным по сравнению со сверкающей наружной оболочкой. Но механик нас успокоил:
— Когда вы проедете по нашим пыльным дорогам несколько сот метров даже на новенькой, только что сошедшей с конвейера машине, она приобретет точно такой же вид.
Нам такое объяснение показалось вполне утешительным.
— Для мотора важнее всего душа, — добавил он многозначительно.
Да, в этом нам еще предстояло убедиться, что у каждой машины есть своя душа. Что касается этой машины, то мне кажется, что у нее была порочная, очень темная душа.
Ho чего я до сих пор не могу понять — это то, почему она тотчас же заводилась, как только механик нажимал пальцем на кнопку зажигания? Заводилась легко и просто, как порядочная. Если бы речь шла о человеке, то это можно было бы назвать коварством или дачей заведомо ложных показаний.
Ну, разумеется, мы проявили некоторую осторожность: для пробы объехали два квартала. Михаэлю никак не удавалось включить вторую скорость, но он со знанием дела заявил, что у грузовиков это обычное явление. Уже много позже я вспомнил, что ему ведь никогда еще не приходилось сидеть за рулем грузовика… Во всяком случае, мы оба чувствовали себя несколько приподнято в самом буквальном смысле: мы действительно сидели значительно выше, чем дома, в моем «фольксвагене». И когда я схватил Михаэля за руку, заметив, что он в лихом вираже чуть не задел чей-то черный «бьюик», он мне снисходительно разъяснил, что мы ведь теперь водители грузовика, а с грузовиком при аварии ничего не может случиться: он гораздо крепче любой легковой машины. В этом он оказался совершенно прав, как нам впоследствии не раз еще со вздохом облегчения приходилось убеждаться. Одного он только при этом не учел: существуют ведь еще более крепкие грузовики…
Ho все эти заботы возникли значительно позже, а в тот момент мы ничего такого и не подозревали: нам не терпелось скорей отправиться за дикими животными.
Я должен похвастать, что именно мне пришла в голову мысль среди бела дня попробовать включить фары. Одна не горела, в ней не хватало лампочки. «Пустяки, — сказали нам, — разумеется, вкрутим». И обещали также запасное колесо, свечи, трос, деревянный каркас к кузову, на который будет натягиваться брезент на случай дождя. Ведь именно в эти дни уже ожидалось начало сезона дождей.
А мы тем временем отправились за покупками. В таких ситуациях впервые начинаешь замечать, что такой язык, как французский, состоит из чертовски многочисленных трудных слов. У Михаэля, которому только пять дней назад пришлось попотеть на экзаменах, мне казалось, должны были быть наиболее свежие знания в этой области. Но все, что он мог припомнить, относилось к «лунному свету» или «хороводу эльфов», что совершенно не подходило к нашей задаче. А вот как называются мешок, веревка, шуруп, гаечный ключ, домкрат, штопор, свечи, примус, фонарь «летучая мышь», батарейка для карманного фонаря, противозмеиная сыворотка, паяльная лампа, резина для латания шин, простыни, шерстяные одеяла, гвозди, сковорода, порошок от насекомых, чернила для самопишущей ручки, термитоустойчивый жестяной ящик, темные очки от солнца?
Одних консервов мы набрали два тяжелых ящика. И то, что на каждую банку консервов, на каждый мешок с соломой нам требовалась отдельная квитанция, заверенная печатью, предназначавшаяся для какого-то далекого финансового учреждения во Франкфурте-на-Майне, каждый раз по-французски объяснять было достаточно сложно.
Наконец на следующий день мы, тяжело нагруженные, выехали на своей сверкающей машине за ворота гаража. Сзади в кузове пристроился наш бой Хуберт Митампу, которого мы еще в самый последний момент успели нанять. Когда я оглянулся в последний раз, чтобы проверить, не забыли ли мы чего, лица провожавших нас механика и владельца гаража показались мне уж больно веселыми и довольными… Но и мы были рады. Машина, смазанная свежим маслом, бодро катила мимо нескончаемых хижин местных жителей. На сегодня мы наметили себе проехать 600 километров.
Ho действительно, так ли уж бодро катит наша машина? Михаэлю кажется, что ее почему-то все время заносит влево. И правда, вскоре наш бой Хуберт постучал сзади в окошечко кабины — зловещий знак, к которому нам еще предстояло привыкнуть впоследствии: спустило заднее левое колесо.
Какая неприятная случайность: ведь всего несколько километров отъехали от города! Мы спешим скорей добраться до ближайшей бензоколонки, чтобы подкачать злополучное колесо. Но тут нам пришлось познакомиться с законами африканского священного обеденного перерыва. Было пять минут первого. Одна бензоколонка была заперта на замок, во второй авторемонтной мастерской в окне поблескивало пять новеньких, с иголочки, воздушных компрессоров, но рабочие-африканцы не могли до них добраться, потому что «месье» ушел обедать, а ключ унес с собой. После пятой мастерской мы сдались. Остановились в тени акации и стали покорно ждать, пока стрелка доползет до двух.
— Ты что, нарочно это делаешь? — спрашиваю я Михаэля, как бы между прочим, стараясь придать своему голосу тон безразличия.
Дело в том, что я взял себе за правило не давать сидящему за рулем человеку никаких советов по вождению машины, когда сижу рядом с ним. Мои пассажиры дома имеют эту дурацкую привычку, и я знаю, как это раздражает. Но сейчас я чувствую, что обязан вмешаться. Дорога, по которой мы едем, проложена сквозь дремучий лес, как обычно прокладываются все африканские дороги — по горам, по долам, то есть она не выравнивается, а идет так, как идет рельеф местности. Это удивительно напоминает аттракцион «американские горки». Нужно точно придерживаться колеи, проложенной предыдущими машинами, чтобы не попасть в кювет. Но Михаэль этого не делал: когда дорога шла под горку, он начинал ехать зигзагами, выписывая колесами вензеля — одно колесо между колеями, другое — на самом краю дороги, которая очень часто проходила по довольно отвесному обрыву, куда страшно было даже заглянуть. Я сначала думал, что он нарочно так лихачит, чтобы нагнать на меня страху, и поэтому намеренно долгое время делал вид, что не замечаю его художеств, но когда увидел, что он никак не хочет прекратить эту глупую игру, решил все же принять какие-то меры. Но на мой вопрос, нарочно ли он это делает, Михаэль ответил неожиданно смущенным голосом:
— Не-ет, просто иначе не получается, тут что-то с рулем не в порядке…
При этом он ни на секунду не отрывал глаз от надвигавшихся на нас луж и разъезженных участков глинистой дороги. Руль приходилось несколько раз поворачивать, прежде чем колеса слушались и шли в нужном направлении. Лучше всего обходилось дело на виражах — там руль все равно был повернут до упора в какую-нибудь сторону. Но упаси бог, когда дорога шла прямо! Тогда колеса на каждой колдобине и от каждого более или менее крупного камня приобретали полную самостоятельность. И уж с настоящим замиранием сердца мы ехали там, где дорога спускалась отлого вниз. Потому что в каждой такой низинке протекает либо речка, либо ручей или в лучшем случае виднеется топкое болото, через которое проложены мостики, состоящие из двух толстых брусьев — по одному на каждое колесо. Всякий раз, когда мы зигзагами скользили по глине навстречу таким «мосткам», руки до побеления суставов сжимали руль и сами мы взмокали под рубашками, как мыши.
То и дело вдоль дороги виднелись останки потерпевших аварию машин. Если автомобиль старый и настолько помят, что не в состоянии сам или на буксире докатить несколько сот километров до ближайшей мастерской, его просто распотрашивают и бросают у дороги.
— He мчись же так! — говорю я Михаэлю. — Уж если эта колымага не желает ехать прямо, то не гони хоть по крайней мере! Ты же едешь сейчас со скоростью не меньше 70 километров в час, а это по такой дороге, право же, опасно для жизни!
— Ты ошибаешься, — возражает он и тычет локтем в сторону спидометра. — Я еду никак не больше сорока!
И что удивительно — стрелка действительно качается между 40 и 50, и в то же время зеленая стена леса по бокам дороги проносится мимо окон с невиданной быстротой. Только через 14 дней пути мне удалось разгадать эту загадку. Я заметил, что указатель километража тоже указывает только примерно две трети того расстояния, которое, судя по карте, мы должны были проехать. А объяснялось все очень просто: счетчик отсчитывал американские мили, каждая из которых равняется 1600 метров! Когда спидометр показывал 50 километров в час, мы на самом деле ехали со скоростью 80 километров в час. Должен сказать, что я был искренне удивлен, что в такой испорченной машине столь маловажный «орган», как указатель километража, без которого вообще-то можно обойтись, работал вполне исправно…
He успели мы оглянуться, как было уже шесть часов. Не позже чем через час наступит полная темнота. Мы не отважились ехать дальше в кромешной тьме и потому решили свернуть на боковую дорожку, которая вела, судя по указателю дороги, к какой-то миссионерской обители. Дорога шла сначала между разрозненными плантациями, затем деревья по обеим ее сторонам стали редеть, и в конце концов мы выехали на просторную площадку, окруженную со всех сторон низенькими глинобитными хижинами с крышами из пальмовых листьев. Черноволосый европеец в ярко-красной рубашке вышел нам навстречу и приветливо пригласил: «Добро пожаловать!» У него было приятное, умное лицо, но его французского я не мог разобрать, и он меня тоже явно не понимал. Тогда я решил попробовать обратиться к нему по-английски, и тут выяснилось, что он, оказывается, англичанин. Жена его — медсестра и тоже много лет живет в этой глуши. А поскольку здесь нет ни одного врача, она вынуждена лечить всех больных в округе почти в двести километров и ездить принимать роды. Живут они вместе со своей шестилетней дочуркой в покосившемся глинобитном домишке, по всей видимости, довольно бедно, но для нас тут же сервировали стол и поставили на него все лучшее, что было в доме. Угощение было самое что ни на есть «английское»: ветчина с омлетом и овсяная каша (поридж).
Сегодня у них, оказывается, намечается радостный вечер: их дочке прислали из Америки детские грампластинки, а отцу наконец удалось починить старый патефон, чтобы их прослушать. После ужина мы все уселись вокруг уютной керосиновой лампы, а девочка принесла пластинки в ярких, красочных обложках. Заиграла музыка, и детские голоса запели буквы английского алфавита с веселыми куплетами к каждой букве. На мой взгляд, это замечательный способ научить белого ребенка, вынужденного расти в дебрях девственного леса, читать и считать. Но маленькие пластинки не годились, оказывается, для такого старомодного аппарата: иголка скоблила по мягкой поверхности и вырезала из нее длинные стружки, чего мы поначалу при таком тусклом освещении даже не заметили. Прекрасная игрушка была испорчена, и маленькой девочке не удастся уже вторично прослушать свои чудесные пластинки. Какая досада! Ведь вряд ли ей еще скоро снова пришлют в эту глушь что-нибудь подобное. Малышка горько плакала, а жена миссионера как могла старалась ее утешить и наконец увела спать. А мы сидели грустные, и каждый предавался своим невеселым мыслям.
Спать нас уложили в домике для приезжих.
У каждого дома есть своя душа, она отражение того, кто его строил и долго в нем жил. Два миссионера, которым раньше принадлежал этот дом и которые теперь давно уже умерли от бильгарциоза, провели себе в спальню настоящий водопровод. В первые минуты всегда бываешь весьма удивлен, обнаружив, что из такой вот примитивной и неровной глиняной стены торчит настоящий металлический водопроводный кран… Если его открыть, из него действительно потечет вода, иногда, правда, желтая или коричневая, но настоящая вода, часто даже горячая. Если не полениться и выйти посмотреть, откуда она бежит, то непременно обнаружишь у внешней стены дома пустую бочку из-под бензина, которую бои обязаны постоянно наполнять водой. За день она основательно прогревается солнцем.
Здесь вода лилась в настоящую ванну. Сделана эта ванна была с большой любовью и умением из простой глины, изнутри обмазана цементом и сверху покрашена белой масляной краской.
Дом в тропиках, в котором не живут, не остается тем не менее необитаемым. Два жильца выехали, а сотни тысяч въехали. Эти жильцы издалека прорывают подземные ходы, которые в конце концов выходят наружу через глиняный пол нежилой комнаты. Из своих фекалий, смешанных с землей, термиты неустанно изготовляют строительный раствор, из которого вдоль стен лепят длинные коричневые туннели. По этим туннелям беспрепятственно можно пробираться на крышу даже днем невидимыми для чужого глаза, сохраняя необходимую для себя температуру, темноту и сырость. Так возникли на побеленных известкой стенах эти причудливые коричневые узоры, напоминающие ветки дерева с облетевшими листьями.
Ночью на наши постели сыпались сырые опилки из размельченной сердцевины круглых пальмовых стволов, служивших стропилами крыши, крытой пальмовыми листьями. Они-то и являются конечным пунктом всех термитных «улиц». Когда мы утром хотели нарезать хлеб, изъеденная изнутри крышка стола продавилась, как картон…
У нашей машины снова спустило левое заднее колесо. Чтобы добраться до запасного, нам пришлось выгрузить сначала 20 чемоданов и ящиков, нагромоздив их кучей позади кузова; потом нужно было исхитриться приподнять домкратом левый угол и постараться при этом, чтобы домкрат не зарывался в мягкую красную почву. А потом остались сущие пустяки: отвернуть ключом шесть гаек и снять колесо с оси.
Однако Михаэль что-то ковыряется, никак не может отвернуть эти гайки. Тогда я отнял у него гаечный ключ, чтобы показать ему, как обычным сильным рывком можно ослабить заевшую гайку и заставить ее двигаться. Рывок — и ничего. Еще рывок — опять никакого движения. Даже масло, политое на гайку, не помогло — ни одна из гаек отвертываться не пожелала. Тогда мы попробовали молотком. Но когда сломался и второй гаечный ключ, английский миссионер решил использовать метод рычага, надев на ручку третьего ключа кусок старой грубы. Он не чертыхался и вообще не изрыгал никаких проклятий, как мы, — он был действительно очень набожным человеком. Ho, обозлившись, он принес тяжеленную кувалду, и священный его гнев высекал из гаек искры…
Измотанные в неравной борьбе с колесом, мы наконец решили от него отступиться: пусть остается на месте, придется его только снова накачать. Миссионер поставил рядом с нашей машиной свой старенький «форд», вывернул одну свечу, а на ее место вставил резиновый шланг и компрессором своей машины накачал наше колесо.
Ho это была только одна из маленьких шалостей, которую с нами сыграла наша машина. Притом одна из самых невинных…
Вчерашнее вождение машины Михаэлем слишком действовало мне на нервы. Незачем нам, в конце концов, в первый же день врезаться в дерево! Поэтому я решил сам сесть за руль. Постепенно я стал догадываться, зачем Михаэль вчера на самых отлогих спусках еще старался поддать газу, вместо того чтобы выключить мотор. Теперь я и сам был вынужден так поступать. Ведь после каждого спуска вниз дорога поднимается вверх. И для того чтобы на третьей скорости взобраться на следующий перевал, нужно иметь хороший разбег. А чтобы переключить мотор с третьей скорости на вторую, необходимо сначала перевести рычаг на «нейтраль», а на это наша машина реагировала почему-то как норовистая лошадь. Ужасающий скрежет, который издавала при этом коробка передач, казался мне абсолютно противоестественным. Михаэль же по этому поводу позволил себе дерзко заявить, что коробка передач является, скорее всего, очень важной деталью машины, которую вряд ли можно будет временно заменить чем-нибудь другим. Он позволил себе и еще более возмутительные высказывания вроде: неизвестно, кто из нас быстрей угробит машину — он в канаве или я, выведя из строя коробку передач…
Из тех тысяч километров, которые нам пришлось тогда проехать, я мало что помню. То есть просто я не видел ничего вокруг. Я чувствовал себя как канатоходец, которому нельзя оторвать глаз от каната. Если мне хотелось полюбоваться птицей или деревней у дороги, машину сейчас же начинало кидать из стороны в сторону. Нам пришлось поделить функции: один смотрел вокруг, а другой, словно парализованный, неотступно таращился на бегущую впереди колею…
В какой-то момент раздался страшный звон и грохот — к счастью, сорвалась всего лишь гайка с бампера и он волочился одним концом по земле. Мы отвернули и другую гайку, решив упразднить его вообще, потому что Михаэль заявил, что бампер служит только для украшения машины, а рабочих функций не несет, поэтому без него можно прекрасно обойтись и спокойно положить сзади в кузов. Нужен он будет только для того, чтобы потом машину можно было снова выгодно продать. Позже нам пришлось убедиться в обратном — что все же лучше, когда бампер стоит на своем месте…
Мы переезжали на этой машине по узким и высоким мостикам через широкие реки, и шаткие доски под нами трещали, словно пулеметные очереди; мы оставляли за собой километровые тучи красной пыли, а тропические ливни отмывали автомобиль снова до прежней синевы. Сильный мотор тянул свою монотонную песню часами и днями подряд, и мы неудержимо мчались навстречу своим любимым жирафам и слонам.
Нам предстояло очутиться среди них скорее, чем мы предполагали.
Я невольно так резко нажал на тормоз, что Михаэль чуть не выбил лбом ветровое стекло: подумать только — слоновий помет прямо посреди улицы! Правда, нам было известно, что из 200 тысяч слонов, еще уцелевших в Африке, каждый третий живет в Конго, а мы как раз приближались к верховьям реки Уэле[17] — самому богатому слонами району.
Здесь, явно не позже как сегодня ночью, несколько слонов пересекли улицу — мы даже могли бы точно указать место, где они, проминая кустарник, спустились с откоса. Коричневые шары размером с небольшой арбуз, лежащие посреди дороги, мы восприняли как первый приветственный знак слонов. В прекрасном настроении мы двинулись дальше. В течение следующих нескольких часов мы еще неоднократно натыкались на эти «счастливые приметы».
Прежде полагали, что, подсчитав такие «шары», можно определить примерное число слонов в данном районе. Но подобные подсчеты, как правило, давали завышенные результаты. А объясняется это вот чем. Слоны относятся с явным недоверием и осторожностью к проезжим дорогам с достаточно оживленным движением транспорта. Они долго не решаются их пересечь, а когда решаются, то перебегают их, несомненно волнуясь. А волнение, как известно, непонятным образом связано с кишечником. Ведь и у людей иногда от страха случаются подобные неприятности. Поэтому на автомобильных дорогах встречается значительно больше слоновьего помета, чем в обычной местности. Дороги, по которым не слишком часто проезжают автомашины, — излюбленное место прогулок слонов. Они ведь, так же как носороги и другие крупные животные, предпочитают идти по гладкой, утоптанной почве, а не пробираться сквозь густые заросли колючих и высоких трав. Поэтому дороги, проложенные человеком, как правило, используются и животными; на таких пустынных дорогах тоже встречается гораздо больше слоновьего помета, чем в окружающей местности.
В полдень мы добрались до довольно большой африканской деревни и остановились заправиться у «магазина», как называются здесь индийские лавчонки. Любезный хозяин этого заведения пригласил нас пообедать и за столом рассказал, что два дня тому назад, ночью, чуть не наехал на слона. Он возвращался вместе со своей женой довольно поздно вечером на машине, и на повороте внезапно выросла громадная фигура слона с колоссальными, наверное двухметровыми, бивнями. Чудом сохранив присутствие духа, владелец магазина резко рванул машину в сторону и чуть ли не в притирку проскочил мимо лесного великана. Их разделяло не более тридцати сантиметров. «Моя жена после этого всю ночь не сомкнула глаз, она никак не могла прийти в себя от страха», — закончил он свой рассказ.
Ho к подобным историям мы с Михаэлем всегда относились скептически. Три года назад, когда мы приехали на Берег Слоновой Кости, нам тоже рассказывали всякие чудесные истории, в которых слоны то и дело перебегали дорогу и вообще попадались под ноги на каждом шагу, а потом нам в течение трех недель приходилось днем и ночью бродить по плантациям и по лесу, пока удалось увидеть хоть одного, и то издалека и мельком. (Правда, в Восточной Африке, куда мы попали позже, с этим обстояло значительно проще.)
М. Пьеран, с которым нас здесь познакомили, руководил дорожными работами. Его рабочие бригады периодически засыпали красной землей разъезженные автомобильные колеи и следили за исправностью деревянных мостов. Но помимо этого он считался общественным инспектором по делам охоты и наблюдал за тем, чтобы во вверенном ему районе неукоснительно соблюдались охотничьи законы.
— Ну разумеется же вы увидите слонов, — обещал он нам. — Я дам вам местного провожатого, который знает, где их можно найти. Надеюсь, что пешком вы ходите хорошо, только возьмите с собой что-нибудь попить, потому что потеть вам придется изрядно…
Он задумался, а потом не спеша принялся нам рассказывать:
— Да, уж эти слоны! Стрелять в них не разрешается. И в то же время без конца прибегают местные жители, крича, что слоны потоптали и уничтожили их посадки. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Вот тут недавно одинокий слон, искавший себе, по-видимому, компанию, стал пристраиваться к пасшимся возле самой деревни стадам коров. Он прогонял пастухов и «пас» стадо сам. При этом он обнюхивал своим хоботом коров, и те постепенно так к нему привыкли, что воспринимали его соседство как нечто вполне обычное. А в другой раз какой-то слон убил семь привязанных к изгороди коз и растоптал их ногами. Совсем недалеко отсюда, на юге Судана, одному стаду слонов взбрело в голову зайти в поселок Эпо и простоять там несколько часов прямо среди хижин местных жителей. Прогнать их удалось довольно оригинальным способом: чиновник по сельскому хозяйству, случайно оказавшийся на месте происшествия, догадался включить на полную громкость радиоприемник в своей машине, и шумная музыка, передаваемая из Леопольдвиля, так напугала лесных великанов, что они убежали.
Как видите, способ очень мирный — без единого выстрела. Дело в том, что мы ведь тут вечно попадаем в переплет. Так, два года назад одному моему английскому коллеге на юге Африки удалось заставить большое стадо слонов переселиться в другое место — за 150 километров от прежнего. А это, сами понимаете, дело не совсем простое. Он был вынужден пойти на такой шаг потому, что район, в котором обитали слоны, со всех сторон стали теснить жилые поселки. Ему удалось подбить местных жителей принять участие в этой операции, и они холостыми выстрелами и невероятным криком стали теснить этих толстокожих все дальше и дальше к северу, туда, где не было никаких поселений. При этом приходилось зорко следить за тем, чтобы серые великаны не впали в панику и не врывались на фермы или в расположенные вблизи дороги африканские деревни. Операция, как ни странно, удалась — слоны не вернулись на свою прежнюю родину и живут теперь там, куда их прогнали.
Ho вот как прикажете поступать в таких ситуациях, как это было во время сильной засухи в 1950 году в Кении? Животные тогда сотнями умирали от жажды: в пересохших руслах рек то и дело можно было наткнуться на мертвых зебр и антилоп, увязших в клейком иле, а затем запеченных беспощадным солнцем в высохшем дне… Слоны в то время повадились забираться в загоны для скота и, не обращая ни малейшего внимания на попытки людей их прогнать, выпивали всю воду из корыт и чанов, в которые местные жители с трудом начерпывали ее из колодцев. Трех человек, рывших колодец и находившихся уже далеко внизу в шахте, буквально завалило песком, потому что мучимый жаждой слон старался сверху протиснуть туда свою голову. Женщинам, ходившим по воду, часто приходилось бросать свои кувшины и убегать что есть духу: за ними гнались слоны, чтобы попользоваться желанной влагой. А людям, занимавшимся рытьем колодцев, приходилось хорошенько отжимать и сушить свою одежду, прежде чем отправиться вечером домой: слоны чуяли воду на большом расстоянии и, гонимые смертной жаждой, шли за ними по пятам.
А сейчас у нас начнется новая морока с этими толстокожими, ведь надвигается сезон дождей, и, как это ни странно, именно в это время они устраивают свои набеги на посадки местных жителей. Хотя, казалось бы, кругом и так все зеленеет и цветет, корма предостаточно. В засушливый же сезон как раз поступает наименьшее число жалоб. А теперь вот опять начнутся скандалы.
Здесь, в Конго, в течение пятидесяти лет вплоть до 1946 года ежегодно отстреливалось 10 тысяч слонов. Это можно было довольно точно подсчитать по вывезенной слоновой кости. Потом, в 1946 году, учредили наше Охотничье управление, и жизнь слонов значительно улучшилась: в 1947 году число убитых слонов снизилось до 5867, год спустя это число уже равнялось 3 тысячам и с тех пор больше не повышалось. Да, если бы у этих животных не было пресловутой слоновой кости, им бы уже с самых давних пор жилось бы значительно спокойнее. У индийского слона самки не имеет бивней, поэтому их оставляют в покое. А поскольку у наших «африканцев» оба пола снабжены бивнями, их могут истребить гораздо быстрее «индийцев».
Число слонов, которое здесь, в Конго, прежде разрешалось отстреливать, безусловно, завышено. Нельзя ведь забывать, что в стаде обычно только половину животных составляют взрослые половозрелые особи, из которых только три пятых — самки. Такая самка в среднем приносит одного слоненка в четыре года. А из новорожденных слонят 15 процентов погибает. Так что годовой прирост у слонов составляет не более 6 процентов, а это значит, что отстреливать их вообще нельзя.
Формальными законами о запрете охоты мало чего достигнешь. Вот, например, в 1935 году французы на том берегу реки Конго запретили африканцам стрелять в слонов и торговать слоновой костью. В то же время разрешалось ввозить ее из Бельгийского Конго, с нашего берега реки, несмотря на то что и у нас налагался запрет на торговлю этим товаром. Таким образом, оставалось все по-старому: наши браконьеры сбывали свою кость на тот берег, а их браконьеры под шумок сплавляли и свою собственную: кто же там, во Французской Экваториальной Африке[18], смог бы отличить «бельгийскую» кость от «французской»? И только в 1938 году эту глупость отменили, официально разрешив африканцам сдавать «найденную» слоновую кость (правда, только за треть продажной стоимости). При этом принимались только крупные бивни, чтобы таким способом сохранить хотя бы самок и молодняк. Но тогда разразилась какая-то странная «эпизоотия», которая удивительным образом поражала только крупных самцов. В Судане же, где принимались и более мелкие бивни, эта «эпизоотия» косила подряд и самок, и подрастающий молодняк, и, судя по количеству сдаваемых бивней, слоны должны были бы повсюду валяться мертвыми в окрестных кустарниках…
Одна «слоновья» история за другой, и одна бутылка пива за другой. Пиво сюда поставляет пивоварня из Стэнливиля.
— Нашел один обходчик слона, попавшего хоботом в петлю самолова, устроенного браконьерами, — продолжал рассказывать Пьеран. — Поскольку человек этот был безоружен, то побежал поскорее за помощью, но, когда вернулся, злополучный слон исчез, а в петле болтался один метр хобота.
— Должен ли такой слон неминуемо погибнуть? — интересуемся мы.
— Да нет, в окрестностях после этого нигде не находили мертвого слона, да и вообще известны случаи, когда слоны приспосабливаются жить с оторванным хоботом. Они вполне нормально могут без него пить — ведь и слонята сосут молоко матери без помощи хобота, а непосредственно ртом. Не раз наблюдали, как и старые слоны, стоя в воде, пили ее прямо ртом, а не набирали, как водится, сначала в хобот, а потом забрызгивали себе в горло. Одна «охотница на слонов» застрелила слона, приказала бою отрубить у него хвост в качестве трофея и отправилась в деревню за рабочими. Но когда она вернулась, «убитый» слон бесследно исчез. А несколько позже в 400 километрах от этого места был убит бесхвостый слон. Поскольку случай с охотницей стал в округе известен, мертвое животное тщательно обследовали и нашли пулю в слуховом канале.
В пять утра, в кромешной тьме, мы уже возились с нашим синим грузовичком, стараясь завести мотор. На рассвете достигли домика проводника и отправились в путь: впереди проводник, затем мы, за нами — три носильщика и наш бой, несшие кинокамеру, штатив и фотопринадлежности.
Как все-таки необыкновенно прекрасно африканское утро в степи в начале сезона дождей, когда все кругом так зелено и свежо! Мы шли гуськом по тропам, протоптанным антилопами и слонами и охотно используемым людьми. Проводник то и дело обращал наше внимание на какие-нибудь местные достопримечательности: то он останавливался возле выбеленного солнцем черепа кафрского буйвола, то указывал рукой на водяных козлов, которые нас тоже с любопытством разглядывали. Все чаще попадался слоновий помет. На одном откосе все кругом было буквально вытоптано слонами, а в глинистой яме они явно перекатывались с боку на бок. Холм термитника, возвышавшийся по соседству, был отполирован тершимися об него животными.
Идем дальше, прошло уже несколько часов. Хорошо, что мы догадались одеть длинные брюки и рубашки с рукавами, а то непременно получили бы солнечные ожоги. В воздухе марево, от которого рябит в глазах. То и дело дорога пересекает болота, глубина воды в которых достигает метра.
Михаэль уже начинает ворчать: «Вот посмотришь, мы проплутаем несколько дней в этих дебрях и не увидим даже слоновьего уха!»
Вскоре один из носильщиков остановился и указал рукой на какую-то едва заметную точку далеко в степи. Я ничего не мог разглядеть, но все остальные утверждали, что видят там слонов. Мы сошли с тропинки и направились в этом направлении прямиком по степи, где росла высоченная, по пояс, густая трава. Наконец и я их увидел в бинокль: слонов было восемь штук, и они стояли в тени деревьев, обмахиваясь ушами. Мы невольно начали говорить шепотом и старались идти как можно тише, хотя было совершенно ясно, что на таком расстоянии животные нас услышать не могли. Когда мы считали, что вот уже скоро подойдем совсем близко, перед нами оказалась низина с непроходимым болотом. Пришлось залезть на облесенный холм, возвышавшийся над местностью словно командный пункт. Здесь, наверху, потянуло приятной прохладой.
Ради таких вот мгновений стоит проделать даже самое длинное путешествие. Слоны находились от нас на расстоянии 150 метров, в полевой бинокль казалось, что до них можно дотянуться рукой. Зажужжала кинокамера, защелкали затворы фотоаппаратов. Это как-никак были наши первые слоны! Ведь подобную съемку диких слонов на воле нам, новичкам, приходилось тогда проводить впервые. Да и вообще мало кто еще в то время занимался такими делами.
Потом мы уселись, вытащили бутылку с водой и стали жадно пить. Время еще есть — слоны не сбегут от нас так быстро: в полуденный зной они не имеют привычки разгуливать, а стоят где-нибудь в тенечке и дремлют.
Да, жевать и спать — в этом и заключается основное дело их жизни! Вернее, не спать, а дремать. Потому что по-настоящему, лежа, они спят всего каких-нибудь два-три часа после полуночи. В это время слоны действительно впадают в глубокий сон. Но потом они снова должны усиленно питаться: такому огромному животному необходимо непомерное количество зеленой массы, которая, как известно, не слишком-то питательна, и, чтобы ею насытиться, слону надо съедать в сутки не менее 300 килограммов зеленых веток. Примерно с 11 часов дня слоны дремлют где-нибудь под деревом или в галерейных лесах, до тех пор пока солнце не перестанет безжалостно печь, а потом опять пасутся до полуночи.
Где мы сейчас находимся — степь, но живут здесь лесные слоны. Их легко можно отличить по тому, что самцы этого подвида в холке не превышают высоты 2,85 метра, а самки — 2,40 метра, в то время как отдельные самцы степного слона достигают даже 3,71 метра!
Ведь африканский слон — самое тяжелое, а после жирафа — и самое высокое сухопутное животное. Один только кожный покров слона занимает поверхность в 35 квадратных метров, а высушенная кожа весит около 13 центнеров. Размер ушей составляет одну шестую от всей поверхности кожи, весят они около 80 килограммов, хобот — 120 килограммов, скелет — 1600, сердце — 20, мускульная ткань — 2700; а жир — 100 килограммов.
Обычно удивляются, как мала жировая прослойка у такого великана. Но объясняется это просто: на каждый килограмм веса у этого тяжелого животного приходится относительно небольшая поверхность кожного покрова. Поэтому потеря тепла у слона очень невелика и ему незачем изолироваться от внешней среды при помощи жира или шерстного покрова. Известно, что слоны в Африке нередко поднимаются на нагорья, где температура ночью падает до нуля и где их может даже засыпать снегом. Но эти на вид неповоротливые тяжеловесы — отличные скалолазы, и иногда можно наблюдать, как такой увалень грациозно встает на задние ноги и тянется хоботом за какой-нибудь особенно лакомой зеленой веткой.
Лесных слонов очень редко можно увидеть в зоопарках и даже на картинках. Голова у такого слона заостренной формы, чаще всего она опущена книзу, а бивни направлены вертикально вниз (в отличие от бивней степного слона, у которого они направлены вперед и расходятся в стороны), иначе они бы мешали животному продираться сквозь густой кустарник и лесную чащу. Западноафриканские бивни редко достигают веса более 40 килограммов и длины свыше двух метров, в то время как у восточноафриканских степных слонов приходилось встречать бивни весом в 100 килограммов и длиной от 3,5 до 4 метров!
Многие полагают, что бивни слона — это увеличенные клыки. Но это ошибка. Бивни слона — это разросшиеся резцы, то есть передние его зубы. Уже приходилось видеть слонов с девятью бивнями, а несколько лет назад в Конго был убит слон, в бивень которого врос наконечник копья с куском древка. По всей вероятности, копье угодило в корень зуба и там застряло. По мере роста бивня вросшее в костное вещество инородное тело выдвигалось все дальше наружу. А поскольку бивень слона вырастает за год не более чем на пять сантиметров, то бедное животное явно таскало с собой этот обломок копья не менее десяти лет…
В верхней и нижней челюсти слона с каждой стороны имеется только по одному коренному зубу, но зато по какому! Каждый размером с буханку хлеба, и по мере стачивания ему на смену вырастает новый. Такая смена зубов у слона за его жизнь происходит шесть раз. По зубам, кстати, было высчитано, что предельный возраст слона не превышает 60 лет, то есть слон живет примерно столько же, сколько человек, а не сотни лет, как это утверждалось в старых естественнонаучных книгах. Сточенный коренной зуб, если можно так выразиться, «выталкивается» из челюсти вырастающим новым. Часто животное разжевывает такой выпавший зуб и тогда отдельные куски его можно найти в помете. Но случается, что старый стертый зуб никак не выпадает и мешает слону. Тогда он залезает хоботом себе в рот и раскачивает зуб до тех пор, пока не вырвет. Один слон в зоопарке развлекался тем, что швырял вытащенные таким способом зубы в посетителей.
Что касается бивней, то это действительно страшное оружие, применяемое в основном дерущимися между собой самцами. На том месте, где происходил такой «турнир», не так уж редко можно найти обломки бивней. У одного слона, застреленного в горах Киву, в черепе торчал бивень противника. А в теле другого слона, найденного убитым в 1950 году в Судане, обнаружили бивень, разломившийся от неимоверной силы удара на четыре куска, вес которых составлял 25 килограммов!
Вопреки легендам об особых «кладбищах слонов», которыми полны все старые книги об Африке, мертвых слонов на охраняемых территориях сплошь и рядом находят прямо посреди степи. Осмотр их черепов показывает, что у этих животных встречаются различные болезни зубов — разного рода искривления, гнилостные процессы, вызывающие даже воспаление надкостницы.
Вплоть до двадцатых годов текущего столетия во всем мире перерабатывалось около 600 тысяч килограммов слоновой кости. Это означает, что ради ее добычи ежегодно убивали 45 тысяч слонов — намного больше, чем их вновь нарождается. Это самые свежие цифры, которые мне удалось раздобыть. Шестая часть всей слоновой кости обрабатывалась в Германии. В этом производстве было занято более 2 тысяч человек.
Страшно подумать, что ежегодно уничтожают десятки тысяч этих удивительных великанов только затем, чтобы изготовлять из их зубов биллиардные шары и клавиши для роялей! И это в то время, когда изобретено уже столько прекрасных искусственных заменителей — пластмасс (которые, кстати, не желтеют со временем, как слоновая кость).
Самые южные африканские слоны живут сейчас в национальном парке Аддо, недалеко от города Порт-Элизабет (ЮАР). Это совсем небольшое стадо, а сам парк занимает всего лишь 64 квадратных километра (известно, что богатый когда-то животный мир Южной Африки был полностью уничтожен).
Смотрителю этого национального парка немало пришлось намучиться со своими слонами. Сначала он задумал с помощью заграждения, по которому пропущен электрический ток, удерживать их от вылазок в густонаселенные соседние деревни. С большим трудом ему удалось протянуть такое восьмикилометровое заграждение, и он уже собирался буквально в ближайшие дни пустить по нему ток, как слоны решили принять посильное участие в этом строительстве. На расстоянии пяти километров они аккуратнейшим образом повытаскивали все врытые в землю столбы и сложили их неподалеку. Слоны ведь славятся тем, что не терпят каких-либо новшеств в тех владениях, которые считают «своими». Сколько раз уже случалось, что они разбирали деревянные мосты и упрямо выкапывали телеграфные столбы, нарушая телеграфную и телефонную связь, и устраняли другие, почему-либо нежелательные для них нововведения.
Тогда решили обнести парк Аддо оградой из вкопанных в землю рельсов, между которыми был натянут в несколько рядов трос толщиной в полтора сантиметра. Чтобы опробовать «слоноустойчивость» нового ограждения, смотритель разложил по другую его сторону апельсины. Чего только слоны не предпринимали, чтобы их достать: разбегались, стараясь прорвать ограду головой, садились на нее задом, весьма неловко съезжая вниз, и поднимались даже на задние ноги, кладя передние на ограду. Но к чести строителей надо сказать: их сооружение выдержало. А ответственный за всю эту операцию человек наконец облегченно вздохнул.
Ho вернемся к нашим слонам, которых мы перестали снимать из-за невыносимого полуденного зноя. Солнце снова стало отбрасывать коротенькую тень возле моих ног, когда я выходил из-под спасительной кроны дерева. Самое страшное пекло осталось позади. Своих слонов мы все это время не выпускали из поля зрения, боясь, что они перестанут дремать и пустятся дальше в путь. Мы хотя и поснимали их уже на кино- и фотопленку, однако нам хотелось подобраться к ним еще ближе.
И тут — какая удача! Носильщик, забравшийся в крону дерева, стал подавать нам знаки: один из слонов не торопясь начал спускаться по склону вниз, в болото. Неужели животные пойдут нам навстречу? Это было бы просто чудесно! Но лишь несколько раз качнулись густые болотные заросли, потом все снова затихло в полуденной дремоте.
Мы направили объективы кинокамеры и фотоаппаратов точно на то место, где животное, по нашим соображениям, должно было вылезти из болота на этой стороне оврага. Но прошло более часа, а слон все не показывался. Животным ведь торопиться некуда! Потом выяснилось, что «болотный путешественник» вовсе не слон, а одинокий кафрский буйвол. Тоже неплохо. Пусть бы только вышел из-за прикрытия высокой травы и попозировал немного перед нашими объективами.
Куда там! Как видно, он решил вздремнуть часок, стоя в прохладе болота. В полевой бинокль мне удавалось разглядеть то ухо, то рог. Поскольку мы не хотели потерять из виду своих слонов, я, истощив все свое терпение, подкрался к буйволу и начал кидать в него камешками. Наконец он не спеша вышел, и Михаэлю удалось заснять его во весь рост.
После этого мы решили окольным путем пересечь болото вброд. Ведь и слоны пересекли где-то здесь овраг, следовательно, грунт должен был выдержать и нас, раз выдержал их. У слонов, хотя они и весят чуть ли не 100 центнеров, совершенно особое устройство ступни: со стороны подошвы она снабжена подушкой из желеобразной жировой прослойки. Так что ступает такая нога очень мягко и пружинисто. Однажды я «уговорил» одного циркового слона наступить мне на ногу. И ничего со мной особенного не случилось: ощущение такое, будто на ногу опустили мешок с зерном. А вот если лошадь (хотя она и весит в десять раз меньше слона) случайно наступит вам на ногу, тут уж вам небо с овчинку покажется!
Когда слоновья ступня опущена на землю с полной нагрузкой, она расплющивается и становится значительно шире, чем в поднятом виде. Именно поэтому она и не «присасывается» ко дну в болоте или в вязкой грязевой жиже, чего не скажешь о нас: нам обоим с трудом удавалось вытаскивать из клейкого грунта обутые в ботинки ноги.
До чего же печет солнце в этих камышовых зарослях высотой в человеческий рост, в которые не проникает ни малейшее дуновение воздуха! Слонам-то ничего — они могут набрать в хобот воды и полить себе спину и бока. А вот нам приходится потеть.
Прежде чем подняться по другой стороне оврага вверх, пришлось остановиться и поискать дерево, намеченное как ориентир. Я достал щепотку муки из нагрудного кармана своей рубашки и подбросил кверху: нужно было выяснить направление ветра, чтобы подобраться к слонам с подветренной стороны, иначе они нас учуют.
Ho до чего же противно все шуршит и трещит, к чему только ни прикоснешься! Мне чудилось, что за каждым ближайшим кустом уже стоит огромный слон. Потом и на самом деле показалась серая спина, но еще на достаточно большом расстоянии от нас, и животное было наполовину прикрыто листвой. Чтобы обеспечить себе лучшую видимость для съемок, нам пришлось подползать к нему в обход кустарника.
Итак, мы легли на землю и поползли по-пластунски, как заправские индейцы. Но когда так ползешь, то совершенно ничего не видишь, да к тому же это весьма медленный способ передвижения. Вскоре мы снова поднялись на ноги и обнаружили, что с того места, которого мы достигли, вполне можно снимать. Слоны нисколько нами не интересовались — они обрывали ветки, обмахиваясь ушами, и ни один из них не поднял кверху хобота, чтобы втянуть воздух. Это нам придало бодрости духа, и мы подобрались еще поближе, чтобы снимать их более крупным планом. Один большой самец даже доставил нам такое удовольствие: влез на старый термитник и красовался там, словно решив нам специально позировать… Михаэль снимал позади меня, чтобы я тоже попадал в кадр. Мы становились все смелей, подходили все ближе и ближе, пока не очутились в самой непосредственной близи от слонов. Тут мы поменялись ролями, и снимал уже я.
Как просто было бы в такой момент вскинуть ружье, спокойно опереть его на штатив-подлокотник и подстрелить это ничего не подозревающее роскошное животное! Каким опасным и затруднительным делом это представляется во всех книжках об Африке и как это просто на самом деле!
Ну, разумеется, сердце у нас стучало громче положенного, и страху мы натерпелись основательно — ведь слоны могли испугаться, и в таких случаях они, как правило, нападают. А для невооруженного человека это означает почти неминуемую гибель. Ведь слон способен бежать (правда, не больше 100 метров) со скоростью 30 километров в час, то есть быстрей, чем спринтер. И что самое главное — ни кустарник, ни свисающие лианы, ни пни для него не помеха, в то время как убегающий человек вскоре бы споткнулся и упал. Если слон ранен, он, догнав обидчика, расправляется с ним весьма основательно. Бывали случаи, когда такой слон садился на свою жертву, расплющивал ее и вдавливал в землю…
К тому же нам было довольно трудно стоять, не шевелясь и не создавая никакого шума, потому что, когда подходишь близко к слонам, начинают одолевать мошки, которые обычно тучами вьются вокруг этих животных в ожидании навоза. Интересуются они и соком растений из свежеоборванных веток. И хотя слоновья кожа лишена желез и потому не должна привлекать мух, их, видимо, прельщает возможность погреться на ней в прохладные утренние часы. Но зато у нас, у людей, есть потовые железы, и потеем мы отчаянно, так что эти мучители немедленно переселяются на нас… Впоследствии нам не раз удавалось по одному только появлению этих мошек угадывать, что где-то поблизости находятся слоны.
В ту ночь мы изумительно спали, завернувшись в полотно от палаток, высоко на холме, где никакие комары нас не беспокоили. Нас окрыляло сознание, что мы «добыли» своих первых слонов, причем еще каких внушительных!
Ho уже появилась новая забота: хорошо ли они запечатлелись на пленке? Когда нам удастся ее проявить, чтобы она, не дай бог, в этой жаре не попортилась? Удастся ли нам в целости и сохранности довезти своих слонов до Европы, или наш синий грузовичок предварительно утопит их в каком-нибудь болоте?
Один местный фермер вызвался проводить нас к такому месту, где мы сможем заснять на пленку водяных козлов. Нас это настолько соблазнило, что мы решили задержаться на день по дороге к станции по приручению слонов, куда так спешили добраться. С этой целью мы поднялись в несусветную рань — в три часа ночи, чтобы к семи, к самому восходу солнца, уже прибыть в намеченное место. Мы основательно промокли, пробираясь по сырой от росы высокой траве и протискиваясь местами сквозь кустарник.
Только мы успели установить штатив и водрузить на него кинокамеру, как словно по заказу появились первые водяные козлы. Это были три самки с детенышем, спускавшиеся на водопой с противоположного берега реки Дунгу. Козлик вбежал в воду и резвился там на мелководье, что меня весьма поразило, потому что в реке наверняка водились крокодилы. Вскоре появились еще три самки в сопровождении роскошного козла, по стати напоминающего европейского оленя. Он принялся ухаживать за одной из самок, и Михаэлю удалось заснять на пленку всю эту любовную сценку.
И вдруг выстрел — и водяной козел как подкошенный падает в воду у самого берега, кровь брызжет во все стороны, животное судорожно дергает задними ногами, словно пытаясь оттолкнуть незримого врага. Козел еще находит в себе силы подняться, спотыкаясь, точно пьяный, делает несколько шагов в воду, поворачивается и тащится вверх по отвесному склону, где и исчезает в кустах.
— Какая подлость! — невольно вырывается у меня.
Я не в силах понять, как можно стрелять в такой момент — и зачем? Ведь даже если водяной козел смертельно ранен, он все равно недосягаем на другом берегу реки. Наш провожатый смущенно извиняется — не смог, видите ли, удержаться. И выходит, что из-за этого выстрела весь наш поход был затеян напрасно: я не сделал еще ни единого снимка, потому что ждал, когда солнце поднимется повыше. Тот, кто знаком со съемкой, знает, что освещенности, достаточной для кинокамеры, зачастую не хватает для фотографирования на цветную пленку.
Я никогда не мог понять, какое удовольствие доставляет некоторым людям застрелить животное? И почему бы таким жаждущим убийства субъектам не подвизаться где-нибудь на бойне — ведь человечество питается в основном говядиной и свиной колбасой, так что там это приносило бы хоть пользу!
При этом я не оспариваю того факта, что именно благодаря европейским охотникам удалось сохранить отдельные виды животных от полного истребления. Так, в ФРГ давно бы уже не существовало благородных оленей или косуль, если бы охотники не хотели сохранить для себя такое развлечение, как время от времени в них пострелять. Они содержат косуль в собственных поместьях, организуют для них зимнюю подкормку и взирают на них с гордостью и любовью, точно так же, как крестьянин на своих коров… Сама стрельба при этом отходит все дальше на задний план, она становится как бы неизбежным этапом охотничьего хозяйства — как для скотоводства забой скота. Кроме того, должен заметить, что, например, немецкие охотники все больше склоняются к разведению дичи и охране природы. Они уже прекратили отстрел каждого хищного животного только за то, что оно тоже охотится, а потому является как бы конкурентом. Теперь, наоборот, стараются охранять хищных птиц, даже завозить из других стран филинов и воронов. Все больше охотников выступает за то, чтобы в Европе тот или иной район объявить заповедным и полностью прекратить в нем всякую охоту.
Однако далеко не все охотники столь сговорчивы. Так, три года тому назад один африканский принц свел на нет всю нашу работу с бегемотами: внезапно, без всякой на то надобности, он застрелил самого крупного и красивого самца. А мой родственник из Вены, недавно вернувшийся после сафари в Восточной Африке, гордо демонстрировал мне цветное фото, на котором запечатлел застреленную им самку бегемота. Я спросил его, почему бы ему не заняться стрельбой по молочным коровам прямо здесь, на лугах Австрии, чтобы не ездить так далеко. Ведь по бегемотам стрелять ничуть не сложней и не опасней, чем по домашним коровам. С берега к ним можно подойти на достаточно близкое расстояние, и если они даже скроются под водой, то известно, что через какие-нибудь пять минут вынуждены будут снова вынырнуть, чтобы набрать в легкие воздуха. Кроме того, семейство бегемотов «владеет», как правило, очень небольшим отрезком реки и не может удрать вверх или вниз по течению, потому что там находятся владения других семейств бегемотов, через которые их просто не пропустят.
Во скольких областях Африки этих совершенно безобидных, мирных животных уже полностью истребили! Мясо их вялят на солнце, а затем, сушеное, складывают в мешки и везут продавать. Некоторые люди сделали сбыт бегемочьего мяса своей профессией и этим зарабатывают себе на жизнь. Один бегемот дает два центнера сухого мяса.
Другие, с позволения сказать, «охотники» пробавлялись тем, что устраивали массовые стрельбища по слонам, причем убивали столько, что целыми вагонами отгружали слоновую кость, выручая неплохие денежки. Какой же пошлятиной веет от «произведений» подобных типов, когда эти стервятники «воспевают» в них диких животных, а себя стараются показать в роли настоящих героев, редких храбрецов. При этом порой можно прочесть о чудовищных фактах, которые описывает, например, в своей книге некий Гордон Камминг:
«31 августа я встретил самого высокого и красивого слона, которого мне когда-либо приходилось видеть. Я остановился, выстрелил ему в плечо, и этот единственный выстрел дал мне полную власть над сильным и огромным животным. Пуля попала ему прямо под лопатку и парализовала на месте. Я решил некоторое время полюбоваться этим статным животным, прежде чем прикончить его. Я чувствовал себя в эти мгновения господином этих безграничных лесов, позволяющих человеку вести ни с чем не сравнимую по благородству и привлекательности охоту. Полюбовавшись некоторое время этим прекрасным экземпляром, я решил провести некоторые опыты, в частности выявить наиболее уязвимые места у таких животных. Итак, я приблизился к раненому слону и с близкого расстояния всадил ему несколько пуль в различные части его огромного черепа. При каждом новом выстреле он, словно кланяясь, низко опускал свою голову, а затем хоботом очень осторожно и нежно притрагивался к очередной ране. Я был страшно удивлен и искренне растроган тем, что это благородное животное с таким самообладанием переносит свои мучения и столь покорно идет навстречу неминуемой гибели. Поэтому я решил покончить с этим делом как можно скорей. Я открыл огонь по нему, целясь в наиболее уязвимое, на мой взгляд, место: я всадил ему из моей двустволки шесть зарядов под ключицу, которые неминуемо должны были оказаться смертельными, но они поначалу не произвели должного эффекта. Тогда я еще три раза выстрелил по тому же самому месту из своего тяжелого голландского ружья. Я заметил, что из глаз слона покатились крупные слезы; он их медленно открыл, посмотрел на меня и закрыл снова. По всему его огромному телу прокатилась волна судорог, гигант задрожал, повалился на бок и… скончался».
Из книги «Зеленые холмы Африки» американского лауреата Нобелевской премии Эрнеста Хемингуэя я хочу привести такую цитату:
«М’Кола забавлялся, глядя, как гиену убивали почти в упор. Еще занятнее было, когда в нее стреляли издали, и она, словно обезумев, начинала кружиться на месте в знойном мареве, висевшем над равниной, кружиться с молниеносной быстротой, означавшей, что маленькая никелированная смерть проникла в нее… Истинный же разгар веселья начинался после настоящего мастерского выстрела, когда гиена, раненная на бегу в заднюю часть туловища, начинала бешено кружиться, кусая и терзая собственное тело до тех пор, пока у нее не вываливались внутренности…»
Большую известность и широкое распространение получила переведенная также и на немецкий язык книга другого «знаменитого охотника» — Ж. А. Хантера. В ней он похваляется тем, что еще мальчишкой браконьерствовал у себя на родине в Шотландии и сооружал самоловы или так называемые «удавки». Кстати, в наших охотничьих журналах можно увидеть страшные фотографии, показывающие, как в таких вот удавках несчастные животные погибают мученической смертью. Господин Хантер гордится тем, что за свою жизнь убил больше носорогов, чем все другие охотники; их было наверняка свыше тысячи, а слонов — больше 1400 штук!
Удивительные вещи можно узнать из этой книжки. Так, автор в свое время, живя в Кении, нанялся на работу в качестве кондуктора поезда. Вскоре он выяснил, что это дает ему превосходнейшую возможность с удобствами стрелять по животным. Свою старую винтовку системы «маузер» он постоянно возил с собой в ящике для провианта. Когда поезд проезжал мимо какой-нибудь «стоящей дичи», он высовывался из окна вагона и метким выстрелом убивал ее. После этого он дергал ручку экстренного торможения, поезд останавливался, и вместе со своим боем они в бешеном темпе выскакивали из вагона, сдирали с добычи шкуру и ехали дальше. Вот несколько цитат из, с позволения сказать, произведения Хантера:
«…Машинист был отличным парнем. Он ведь первым замечал животных, подошедших к железнодорожной насыпи на расстояние выстрела. Обзор у него спереди был гораздо шире. Поэтому он давал мне знать при помощи условной сигнализации, кто появился в поле зрения: три гудка — леопард, два — лев. Если же дело касалось пассажира, которого надо было подобрать, то он гудел один раз».
Вот так, «проездом», Хантеру даже удавалось уложить не подозревающих об опасности слонов.
«Мне платили по пяти рупий за каждый фунт слоновой кости и 37 фунтов стерлингов за оба бивня. Это значительно превосходило сумму, которую я зарабатывал за два месяца в качестве кондуктора». «За львиную шкуру тогда в Момбасе платили один фунт стерлингов и почти столько же за леопардовую…» «А когда наступил рассвет, моим глазам предстало зрелище, которое вряд ли кому приходилось видеть да и вряд ли когда-либо удастся увидеть: восемнадцать убитых львов лежало у моих ног…» «Когда прошли предусмотренные контрактом три месяца, я вернулся в Найроби с двумя возами, доверху наполненными львиными шкурами. За девяносто дней я уложил 88 львов и 10 леопардов!»
«Перед нами и по обеим сторонам возвышались горы слоновьих туш. Рухнувшие в непосредственной близости от нас слоны обдавали меня и Саситу из своих хоботов форменным кровавым душем, так что мы с ног до головы были залиты кровью… У меня не было времени приканчивать раненых. Ствол моего ружья накалился настолько, что на левой руке образовались значительные ожоги, но боли я почти не ощущал. И когда стадо наконец пустилось наутек, на земле вокруг нас осталось лежать двенадцать мертвых слонов».
«В те времена еще не существовало, или существовало очень немного, ограничений на отстрел слонов в отдаленных районах, и я, разумеется, основательно использовал эту возможность. Охота на слонов была тогда весьма выгодным бизнесом. За каждый фунт слоновой кости платили 24 шиллинга, иначе говоря, 150 фунтов стерлингов за пару хороших бивней».
Невероятно высокие, рекордные цифры убитых Хантером слонов и носорогов объясняются, вне всякого сомнения, в первую очередь тем, что ему время от времени администрацией поручалось полностью освободить от диких животных целые области, предназначенные для размещения новых поселений все разрастающихся африканских племен, чем он успешно и занимался. Но даже такого сорта люди, как этот Хантер, постепенно начали замечать, что многие перестают рассматривать диких животных как бесполезных, никому не нужных тварей. Поэтому и сам Хантер стал утверждать, что вид пустой, безжизненной степи, в которой в дни его молодости было еще так много разнообразной дичи, настраивает его на грустный лад и что застреленные животные иногда даже снятся ему по ночам…
Я придерживаюсь мнения, что, возможно, профессию мясника на бойне упразднить невозможно, однако нельзя и допускать, чтобы подобного рода люди брали на себя смелость облагораживать и воспевать свою деятельность!
«Из года в год в Африку начинают наезжать все большие орды охотников на крупных животных, — пишет автор книги об Африке Александр Лейк. — Отдельные из них действительно мастера спортивной охоты. Другие же просто обуреваемы необузданной страстью стрелять, стрелять во что попало. Они палят во все, что только попадает им на мушку: в павианов, антилоп, зебр, жирафов, львов, страусов — во все. За ними тянется длинный кровавый след по всей степи от бесчисленного множества раненых и изувеченных животных…»
Таких книг в последнее время выпущено великое множество, и несколько из них нам с Михаэлем удалось прочесть незадолго до нашей поездки сюда.
«Я знаю отдельных профессиональных охотников, — пишет Александр Лейк, — которые наотрез отказываются провожать таких вот приезжих „воскресных охотников“ (т. е. приехавших на один-два дня поохотиться на крупную дичь). Зато они охотно работают с ловцами животных для зоопарков и людьми, занимающимися „охотой“ с кино- и фотокамерой. Люди подобного толка отлично знают животных и в своем увлечении фотоохотой зачастую подвергают себя такой опасности, от которой пресловутый „храбрый“ убийца животных сразу превратился бы в комок нервов с трясущимися коленками… Вот и я предпочитаю работать с фотоохотниками, а не с этими воскресными визитерами, хотя бы из-за одной их лихости и бесстрашия. С тех пор как мне пришлось, например, поработать вместе с кинооператором Бобшликом, я сам стал совершенно другим человеком. И тем не менее у меня за время работы с ним не было ни одного сколько-нибудь серьезного несчастного случая. Мне даже начинает казаться, что Господь особенно милостив к фотоохотникам…»
Поскольку я сам сейчас достаточно часто бываю в Африке и вижу все своими глазами, мне было бы стыдно причислять себя к «исследователям Африки» и каким бы то ни было образом ставить свое имя рядом с именами заслуженно знаменитых первооткрывателей и путешественников прошлого столетия. Вот они действительно, в отличие от нас, современников, совершали настоящий подвиг, когда с риском для жизни в течение нескольких лет преодолевали огромные расстояния, которые мы теперь покрываем за пару недель.
Точно так же обстоит дело и с пресловутыми «охотниками на крупных животных». Современное оружие практически не оставляет животным никаких шансов на спасение, если только охотник не полный идиот или просто пьян. Но еще важнее то, что в прежние времена любое ранение, нанесенное человеку напавшим на него животным, да и всякое, пусть незначительное, дорожное происшествие, само по себе совершенно безобидное, могло привести к опасным для жизни последствиям из-за внесенной инфекции и заражения крови. Ведь проходили дни и недели, пока носильщикам удавалось донести пострадавшего до места, где ему могли оказать настоящую врачебную помощь.
Сегодня в таких случаях люди сами тут же на месте происшествия вводят себе антибиотик или садятся в машину, на которой за несколько часов добираются до больницы, оснащенной всеми современными медицинскими средствами. Именно наличие автомобилей, самолетов и вертолетов спасло жизнь уже не одному человеку, попавшему в беду прямо посреди буша.
Зная это, многие люди взяли моду прилетать на пару оставшихся от отпуска дней в Восточную Африку, чтобы поскорее пристрелить слона или льва. Это дает возможность похвастать перед своими друзьями фотографиями, на которых такой «храбрый мужчина» запечатлен рядом со своей жертвой — мертвым слоном. А к тому же можно заодно повесить у себя дома на стенку, например, красивые рога антилопы в качестве «трофея». Для такой охоты не требуется ни охотничьего билета (как это необходимо у себя дома, на родине), ни какого-либо особого охотничьего искусства, ни отваги, а нужны только деньги. Одни только деньги. Даже времени на это не надо.
В бывшей британской колонии Кении, например, за тысячу марок можно было купить себе «большую охотничью лицензию», став обладателем которой, человек получал право застрелить трех буйволов, шестерых бушбоков, одного бонго, шестерых дукеров, шестерых антилоп дикдиков, одну антилопу канну, одну газель Гранта, двух геренуков, одного бегемота, трех гну, одного бубала Хангера, четырех антилоп импала, двух малых куду и одного большого, одного льва, девять газелей Томсона, четырех зебр, из них одну особенно красивую зебру Греви, и на этом список далеко еще не кончается. Что же касается шакалов, гиеновых собак, бородавочников, павианов и крокодилов, то, имея подобное удостоверение, их можно было убивать без всякого ограничения… За удовольствие же умертвить слона нужно было доплачивать еще 1500 марок, зато за носорога — только 300. А вот в соседней колонии Танганьике[19] за слона брали всего 600 марок, а за носорога — 200. Дешевка!
Притом для такой охоты вовсе не нужно, обливаясь потом, рыскать в поисках добычи по бушу. Делается это все значительно проще. В Найроби, столице Кении, идешь в контору, заказываешь у подрядчика сафари — и ты всем обеспечен: и ежедневной горячей ванной в палаточном городке прямо посреди степи, и охлажденными напитками, и вкусной кухней, и… дикими животными, которых вам подгонят на необходимое расстояние под выстрел, чтобы вы их могли с полным комфортом и не подвергая себя опасности застрелить.
Отзывы гостей — самые похвальные. Вот один из них: «Ужин подают на стол, накрытый белоснежной скатертью. Африканцы в длинных белых одеяниях молча нас обслуживают. Бокал шампанского приятно взбадривает, а над нами изумительное звездное небо, на котором светится Южный Крест…»
Правда, купить разрешение на охоту и заказать сафари — еще недостаточно. Чтобы отправиться в путь, необходимо ангажировать находящегося на государственной службе «профессионального охотника». Он отвечает перед правительством за то, чтобы у богатого, приносящего доход государству гостя ни один волос не упал с головы… В противном случае такой профессионал потеряет допуск к подобной работе.
Многим профессионалам осточертела возня с приезжими хвастунами, и они постарались найти себе другое занятие в жизни. Из их рассказов и книг мы узнали, как на самом деле происходят такие, с позволения сказать, «охотничьи подвиги» заскочивших на пару дней в Африку богатых дельцов.
«„Цельтесь прямо в листочек: видите листочек, прямо позади ключицы. Не задирайте ствол ружья слишком высоко!“ („Все ему приходится разжевывать и класть прямо в рот. Расстояние не превышает двадцати метров. Детская игра этот выстрел“.) „Теперь стреляйте! Стреляйте же!“ („Боже праведный, вот мазила!“) Пыль поднимается столбом перед самой мордой носорога, он мгновенно разворачивается — весь буш поворачивается кругом вместе с ним, — сейчас он исчезнет в кустарнике; тогда я поднимаю ружье и опустошаю оба ствола. „Изумительно! Я уверен, что вы в него попали. Он от нас никуда не уйдет!“ — бросаю я гостю ободряющий взгляд.
Ho все это ложь, сплошной обман. Только и видели бы мы этого носорога, не пальни я дважды в него, пока он разворачивался. Но что поделать! У наших гостей времени всегда в обрез — четырнадцать дней, в лучшем случае три недели, а успеть они хотят за это время столько, что в обычных условиях на это потребовалось бы полгода. Сегодня ведь все превратилось в рекламу, бизнес и пропаганду, даже высокое искусство настоящей охоты».
Профессор из Вены Оскар Кениг рассказывает, как он в конце двадцатых годов начал приучать диких львов к фотографированию их туристами. Он убивал метким выстрелом антилопу, привязывал ее веревкой к машине и тащил волоком за собой. Львы выбегали из своих укрытий и бросались на добычу. Постепенно они поняли, что достаточно после выстрела подбежать к машине, чтобы без хлопот и в полной безопасности досыта пообедать.
Один американский кинодеятель пошел в этой своеобразной «дрессировке львов на воле» еще дальше. Он придумал такой трюк: набивал форменный костюм цвета хаки кусками мяса и помещал изготовленные таким образом чучела в палатку. Затем садился в машину и с безопасного расстояния снимал, когда львы забирались в палатку, вытаскивали оттуда чучело и разрывали его на части. В фильме получалось нападение львов на спящего человека…
За подобные «шутки», как правило, расплачиваются ни в чем не повинные люди. Так, к ничего не подозревавшему охотнику, спавшему посреди степи в своей палатке, начали по ночам наведываться львы и, просунув голову внутрь палатки, с любопытством разглядывали ее содержимое…
За грехи безответственных охотников зачастую приходится расплачиваться и людям, не имеющим ничего общего с охотой. В июле 1936 года в бывшем бельгийском национальном парке «Альберта» (ныне Вирунга-парк) турист приблизился со своим фотоаппаратом к одиночному старому слону на расстояние 15 метров. Неожиданно животное напало на нарушителя спокойствия и свалило его ударом хобота на землю. В довершение слон опустился возле своей жертвы на колени и пропорол его бивнем насквозь. Трое провожатых нашли убитого под грудой веток, которыми слон забросал труп.
Поскольку тот же слон и после этого неоднократно пытался напасть на людей, его в конце концов пристрелили. При этом обнаружили в его черепе гноящуюся рану, в глубине которой находилась пуля, расплющенная о черепную кость. Нестерпимые боли и сделали этого слона таким злобным и мстительным.
Спустя три года другой слон в том же парке возле озера Эдуард напал на автомобиль, в котором сидел профессор со своими студентами. Животное пропороло бивнями кузов и перевернуло автомобиль как раз в тот момент, когда профессор намеревался с другой стороны из него выпрыгнуть. Таким образом, он попал прямо под машину, которая придавила его к земле, сломала оба бедра и расплющила ноги.
В свое время я немало поломал себе голову над одним американским цветным кинофильмом. В нем по ходу действия маленький мальчик находит в степи львенка, берет его на руки и, сияя от счастья, приносит в лагерь онемевшим от ужаса родителям, которые видят, что следом за мальчиком в лагерь крадется львица… Кениг объясняет в своей книге, каким образом удалось заснять эти необычные и «опасные» кадры. Львица эта была ручная, выращенная смотрителем резервата Амбосели, и свободно разгуливала по поселку, словно собака. Львенок никакого отношения к ней не имел: его по заказу американской кинокомпании привезли на самолете специально для этих съемок из зоопарка в Иоганнесбурге. Главная трудность, оказывается, заключалась в том, что львица все время пыталась напасть на несчастного львенка и растерзать его. Судьба этой совершенно ручной взрослой львицы, свободно бегавшей по дому своего хозяина и по всей округе, окончилась, однако, трагически. Какой-то слишком скорый на руку испуганный фермер застрелил ее, застав у себя в саду.
Недавно один мой знакомый вернулся из своей первой поездки по Африке в качестве «охотника на крупных животных». Снаряжался он в Найроби и затем охотился в Восточной Африке, где застрелил слона, двух носорогов, трех кафрских буйволов и «довольно большое число антилоп». Этот фабрикант, в общем-то весьма порядочный и приличный охотник, даже любитель животных, хвалил весьма удачное регулирование охотничьего дела, введенное еще английской колониальной администрацией. Так, туристам разрешается (по весьма дорогостоящим лицензиям) отстреливать ровно столько животных, сколько и без того следовало изъять, чтобы численность их не превышала допустимой нормы.
Относительно удачное ведение охотничьего дела в этих бывших британских колониях — ныне самостоятельных государствах Восточной Африки — общеизвестно. Может, это даже следует признать наилучшей формой подобной деятельности во всей Африке. Ведь и теперь тщеславие и желание чем-то выделиться, так часто возникающие у богатых людей, используют с целью выманить у них побольше денег. Им предоставляют возможность почувствовать себя «храбрыми охотниками в диком, дремучем буше», где их подстраховывают опытными профессиональными охотниками, чтобы с ними ничего не могло случиться, и следят за тем, чтобы они вели себя подобающим охотнику образом.
Так умное охотничье управление извлекает свою выгоду из тщеславия отдельных снобов, их желания покрасоваться перед своими соотечественниками, получая таким образом возможность охранять основные запасы своей дикой фауны, содержа на эти доходы служащих национальных парков. Ведь и коммунистические восточные государства, с их в большинстве случаев очень хорошо организованным охотничьим хозяйством, извлекают аналогичную выгоду из охотничьего честолюбия состоятельных западноевропейских туристов, приезжающих к ним поохотиться. Такой приток иностранной валюты в страну весьма выгоден и разумен. Если бы я был ответственным за диких животных Кении, я, возможно, действовал бы точно таким же образом, если бы не беспокоился о дикой фауне всей остальной Африки и вообще всего мира…
Ореол охотника на крупных животных, приобретаемый нынче за немалые деньги, прославляет его носителя за пределами Африки (или, во всяком случае, прославлял тогда, когда мы совершали свою первую поездку по Конго), потому что несведущие люди (а таких всегда большинство) предполагали, что на этом континенте все обстоит примерно так же, как во времена Стэнли или Ливингстона. Прочтя о похождениях таких «знаменитых охотников», мелкие чиновники и служащие каких-нибудь африканских факторий в странах, где охотничьи законы не слишком строго соблюдаются, тоже желают испробовать себя на этом поприще. В ближайшее воскресенье они отправляются стрелять по антилопам.
В одной западноафриканской колонии тогда как раз обсуждался вопрос о том, чтобы снова разрешить хотя бы на ограниченный срок охоту на горилл. Разумеется, как всегда в таких случаях, утверждалось, что число горилл за последние годы непомерно возросло и они стали представлять реальную угрозу для плантаций африканцев, на которые совершают свои набеги. Однако во время дискуссии кто-то проговорился, где зарыта собака: «Только таким способом можно будет заманить в страну богатых американских клиентов, которые пока что посещают одни только восточноафриканские охотничьи угодья…»
В самое последнее время уже многие туристические бюро — немецкие, австрийские и французские — с помощью красочных проспектов рекламируют двухнедельные сафари в самые различные районы Африки и вербуют для этой цели туристов. В твердо установленную цену путевки входят стоимость билета, обслуживание во время сафари и разрешение на персональный отстрел по меньшей мере трех крупных животных. Не входит сюда только стоимость напитков…
Из одной газетной заметки стало известно, что какой-то пуговичный фабрикант из Скерсдейля (штат Нью-Йорк) совершил вместе со своим четырнадцатилетним отпрыском трехмесячную экскурсию в бывшую португальскую Западную Африку. По утверждению папаши, его сынок самолично убил свыше трехсот животных, среди которых были слоны, носороги и бегемоты. «Был случай, когда он одному леопарду прямо-таки снес череп», — с гордостью рассказывал умиленный родитель представителям прессы. Другой такой же юнец недавно похвалялся перед репортерами, что его отцу придется выстроить специальное хранилище, чтобы поместить туда все трофеи из последней поездки в Африку…
При современном бурном росте населения Африки, безусловно, нельзя избежать того, что диким животным придется уступить двуногим существам многие из занимаемых ранее территорий. Но нельзя допустить, чтобы вымирание последних прекрасных животных шло на потребу и для развлечения каких-то «парвеню» и снобов, низводилось до увеселительных «воскресных прогулок» заезжих охотников.
В наших европейских журналах еще до сих пор время от времени появляются очерки «охотников на крупных животных» или звероловов, в которых они описывают, как им удавалось застрелить гориллу или какое-нибудь другое столь же редкое животное. Это настоящий скандал. Убить гориллу (без специального разрешения высшего органа власти данной страны, выдаваемого только для строго научных целей) — это поступок, караемый законом. Тот, кто похваляется, что убил такое поразительно родственное человеку существо, потрясающе во всем на нас похожее, — тот обязан хотя бы указать, по чьему разрешению он это сделал и какая у него при этом была разумная цель.
Мы едем дальше. Для разнообразия теперь за руль сел я. Поскольку по-прежнему нельзя было ни на секунду оторвать глаз от дороги, то единственное, что мне удавалось наблюдать, были дикие цесарки с их жабо из перьев вокруг шеи. Они бежали некоторое время впереди машины и только потом догадались свернуть на обочину. Было их штук двадцать. Цесарки ведь способны очень быстро бегать, гораздо быстрей, чем наши домашние куры, которые сразу же распускают крылья и подлетают кверху. Но задержаться взглядом на крупных птицах с огромными клювами, которых Михаэль то и дело обнаруживал на деревьях, я боялся. Стоило только ослабить внимание и отвлечься от дороги и руля, как машину сейчас же начинало швырять из стороны в сторону.
Мой сын решил давать мне советы, как при таком разболтанном управлении ухитриться оставаться в наезженной колее:
— Прежде всего ты не должен так медленно ехать, а держать все время хороший темп. Особенно когда эту колымагу начинает швырять. Если нажать на газ, она снова выравнивается.
Я, правда, придерживался другого мнения и предпочитал, несмотря на отчаянный скрежет коробки передач, как можно медленнее, почти ползком съезжать там, где дорога отлого спускалась вниз. Однако решил испробовать хваленый способ моего сына. Результат был ошеломляющим.
Приходилось ли вам видеть в киножурнале кадры, показывающие зимние соревнования по бобслею? Сани несутся со скоростью курьерского поезда по гладкой, будто зеркальной, поверхности трека, наискось взлетают то на одну, то на другую его стенку, а иногда какой-нибудь неудачник перелетает на повороте за барьер и исчезает из поля зрения… Зрелище это страшно волнующее, но можете мне поверить, что еще больше волнуешься, когда сам сидишь в такой чертовой штуковине и еще вынужден управлять ею. Да к тому же она не просто катится под горку, а несется, влекомая восьмидесятью лошадиными силами, да еще доверху нагружена чемоданами, ящиками и коробками. Тогда появляется желание просто закрыть глаза и втянуть голову в плечи…
Ho я этого не сделал. Когда меня начало заносить влево и кустарник угрожающе двинулся мне навстречу, я вопреки всяким добрым советам резко рванул руль вправо и стал его лихорадочно проворачивать, после чего с еще большей силой врезался в кусты с правой стороны дороги; а потом пошло нас швырять из стороны в сторону, пока машина не съехала в кювет, где и перевернулась вверх колесами.
Сразу все затихло, мотор смолк, а мы лежали в кабине для водителя, причем пол находился у нас над головой, сиденья — рядом с нами, а все остальное — в диком хаосе где попало. Михаэль высказал утешительную мысль, что ничего особенного с машиной случиться не могло, в то время как я уже мысленно представлял себе, как мы поплетемся пешком с нашими вещами. Потом мы стали ощупывать свои конечности — как ни странно, они были целы и невредимы, только на голове у меня от удара о железную обшивку появилась здоровенная шишка.
— Я ведь говорил тебе, что в грузовике ехать значительно безопаснее, — заметил Михаэль. — Он еще и не такие передряги способен выдержать!
Да, жутко представить себе, как бы выглядела после такой аварии легковая машина! Затем мы один за другим вылезли через окошко наружу.
И только тут мы заметили, что находимся прямо посреди африканской деревни и все местные жители, которые поначалу, заслышав дикий грохот и треск, попрятались кто куда, теперь сбежались к месту происшествия, окружили машину и переживали нашу аварию, по-моему, больше, чем мы сами.
— Мы опять совершили непростительную ошибку, — констатировал я. — Лежать в опрокинувшейся машине и вести неторопливую беседу — это надо только придумать! Ты видишь, как бензин вытекает на землю? Чистая случайность, что он не попал на перегретый мотор и не воспламенился! Мы бы погибли как мыши в мышеловке или в лучшем случае лишились бы всего нашего багажа.
Что касается багажа, то о разгрузке его наша машина позаботилась сама: брезентовый каркас был сорван, а чемоданы разбросаны в радиусе до ста метров. Добросердечные и услужливые местные жители начали стаскивать их в кучу. На их лицах, особенно на лицах женщин, еще застыл испуг от случившегося.
В следующий момент из канавы выкарабкался и наш бой Хуберт. Он держался за бок, ссадина на голове кровоточила. При виде его я вспомнил любезную справку, полученную нами от страхового агента в Стэнливиле. Мы предусмотрительно застраховали себя на случай аварии, но этот агент успокаивал нас, заверяя, что такая страховка имеет смысл лишь тогда, когда речь идет о белом.
— За африканцев наше страховое агентство много не заплатит, ну, самое большее четыреста марок, и то при смертельном исходе. А бывали случаи, когда мы отделывались и какими-нибудь ста марками!
Я наклеил Хуберту пластырь на его курчавую голову, а потом мы с помощью целой армии добровольцев раскачали машину и водрузили ее снова на все четыре колеса. Однако она все еще стояла, сильно накренясь, одной половиной в кювете.
Какое счастье, что я настоял тогда в Стэнливиле на том, чтобы нам дали с собой трос! Огромный, массивный грузовик остановился по нашей просьбе и после нескольких маневров выволок нас на буксире из канавы. Даже мотор, как ни странно, завелся.
Ho как стояли наши передние колеса! Они были вывернуты в разные стороны: одно направо, другое — налево. Не сними мы несколько дней назад переднего бампера, стукнулись бы им о большой камень, лежащий в канаве, а так удар пришелся по передней оси, причем сломалась еще и правая рессора. Вот когда мы убедились, как вредно и опасно снимать бампер!
Помятая и изувеченная машина имела ужасный вид, но, как ни странно, она двигалась, даже несмотря на ненормальное положение колес. Она катилась по дороге, но стала еще своенравней и теперь уже окончательно не реагировала на руль.
Нам безумно повезло, что все это случилось при въезде в довольно большое селение Вамба, потому что далеко бы нам с такими раскоряченными колесами не уехать — резина была бы изжевана в два счета. А так мы еще надеялись добраться до авторемонтной мастерской.
Ho прежде надо было расплатиться с нашими любезными добровольными помощниками. Однако, как только мы вытащили деньги, поднялся такой крик и спор, что мы решили найти какого-нибудь солидного человека и отдать ему всю сумму, чтобы он ее сам распределил между участниками. Таким человеком нам показался довольно полный пожилой африканец, одетый в нечто вроде форменной рубашки, с тремя медалями на груди. По всей вероятности, это был демобилизованный солдат. Он, правда, не принимал участия в нашей операции по подъему автомобиля, но стоял радом и с пониманием дела давал советы. Ему-то я и вложил в руку довольно крупную купюру, объяснив знаками, что это следует разделить между всеми. То, что деньги достались как раз тому, кто и пальцем не пошевелил, по-видимому, не устроило участников операции, и шум поднялся пуще прежнего. Поэтому мы дали газ и поползли по дороге так быстро, как только могли. К тому же началась гроза, кругом засверкали молнии, и с небес полились целые потоки воды, да такие, что мы промокли, даже сидя в кабине. Что же касается наших раскоряченных колес, то им дождь был только на пользу — по размокшей грязи они лучше скользили. Кроме того, меня вполне устраивало, что никто в поселке Вамба не мог высунуть и носа на улицу, иначе наша покореженная машина собрала бы кучу зевак.
Мучительно борясь с рулем, мы, описав размашистую дугу, въехали наконец через открытые ворота во двор автомеханической мастерской, исхитрились даже вкатить свою развалину под навес из рифленой жести. Стоп. Теперь можно было облегченно вздохнуть. Потом мы вылезли и начали, как пудели, отряхиваться.
Автомеханик оказался греком. Ho, несмотря на то что он был таким же европейцем, как и мы, столковаться с ним без переводчика не удавалось. Он говорил только по-гречески, так что нам пришлось с большим трудом с помощью нашего боя объясняться с ним следующим образом: я говорил по-французски, а бой переводил это на кингвана («посреднический» язык в Конго, напоминающий суахили), который грек понимал. Разумеется, запасных деталей к такой редкостной марке машин, как наша, у него не нашлось, а следующая авторемонтная мастерская находилась за 600 километров от этого места. Ho, осмотрев поломки, он заявил, что придумает что-нибудь, и притом сегодня же.
И еще как придумал! Наблюдая за его работой, мы только успевали удивляться и восхищаться его сноровкой. Это был настоящий умелец. По-видимому, у себя дома, в Греции, он был обычным деревенским кузнецом, обученным подковывать лошадей и чинить плуги. В южноевропейских странах, в которых тогда еще мало кто имел возможность завести себе машину современной модели, люди ездили на бог знает каких старых драндулетах, а механики знали, как их чинить. Наш грек снял оба колеса, вынул ось, положил ее на мощную наковальню, приказал двум своим черным помощникам ее держать, а сам стал размахивать тяжелым кузнечным молотом и выправлять погнутую ось прямо таким вот «холодным» способом. Причем классически рассчитанными ударами выправил ее с точностью до миллиметра! Ось не сломалась и не треснула, как я этого опасался.
Подходящей рессоры взамен сломанной у него, разумеется, тоже не нашлось, поэтому он взял обе половинки и сварил их вместе. Я боялся, что он собирается вставить нам такую наскоро сваренную рессору, но оказалось, что ему нужна была лишь точная модель, чтобы по ней выковать новую.
Надо было видеть, как это делалось! Чего стоили одни только кузнечные мехи, которыми он при этом пользовался! Агрегат этот был сварганен из канистры от бензина и разных автомобильных частей, уголь заменяли обгоревшие головешки. Старый помощник часами крутил при этом рукоятку, и мы удивлялись, как у него не устает рука!
А рессора получилась отличная, и мы с таким интересом наблюдали за ее изготовлением, что время для нас прошло совершенно незаметно. Рессора эта в точности подошла к машине, и мы с ней проездили еще тысячи километров до самого конца нашего путешествия.
Мы были в таком восторге от этого греческого кузнеца, что, не моргнув глазом, заплатили ему довольно основательную сумму, которую он с нас запросил за ремонт автомобиля. Мы даже не стали совершать пробной поездки по поселку, а сели за руль и поехали дальше.
Когда мы уже бодро катили между кофейными плантациями, тянувшимися по обеим сторонам дороги, я заметил, что работавшие на них люди как-то странно смотрят на наши передние колеса. Некоторые даже подбегали к обочине, чтобы получше нас рассмотреть, и делали какие-то непонятные знаки…
Выяснилось, что правое переднее колесо описывает солидную восьмерку — со стороны это выглядело, по-видимому, довольно забавно. Наше восхищение греческим кузнецом несколько поубавилось: как он мог позволить нам выехать в подобном виде?
Поэтому спустя двадцать минут после выезда мы снова вкатили к нему во двор.
О том, какие чувства начали обуревать его при виде нас, можно было догадаться, не зная ни греческого, ни кингвана… Никакого запасного колеса у него, разумеется, не было. Его глаза беспокойно шарили по двору в поисках чего-либо подходящего.
— Стойте! Я, кажется, нашел!
Во дворе стоял чей-то «додж», тоже, видимо, в ожидании ремонта. У «доджа» и «интернасионаля» одинаковые ободья. Между кузнецом и его старшим подмастерьем завязался оживленный диалог, в котором явно шла борьба между совестью и деньгами. Разумеется, деньги взяли верх. С нас, правда, запросили 850 франков за «запасное колесо», а мы тут же согласились, не ощутив в душе даже тени какого-либо угрызения совести и желания разоблачить эту темную махинацию. Вот так это бывает в жизни.
Однако нам пришлось поторопиться, чтобы добежать до наступления темноты до единственного в этом местечке «отеля» и обеспечить себе ночлег. Владелец этого заведения любезно освободил для нас собственную спальню, где в углу теплилась лампадка перед ликом Мадонны.
Хозяин тоже был грек. Нам стало казаться, что здесь живут вообще одни только греки. Они теперь так же плотно заселили отдельные районы Африки, как в прежние времена, три тысячи лет назад, наводняли свои колониальные владения на юге Италии и на Сицилии.
В отеле висело объявление, что по вечерам бывают танцы под европейскую музыку. Музыканты, конечно, тоже оказались греками, их было трое, и они играли на гитарах и баяне. Единственным танцором, поплывшим в танце меж столиков, оказался — кто бы вы думали? — наш кузнец! И представьте, танцевал чудесно, словно греческий бог. Исполнял он старинные народные танцы, грациозно держа за руку воображаемую партнершу. Среди присутствующих дам не нашлось ни одной, которая бы еще помнила красивые танцы своей родины. Дамы принимали участие только в современных танцах и вальсах. Когда наш кузнец приглашал какую-нибудь из них на танец, видно было, как он внутренне потешался над их неловкостью.
Он великодушно пригласил нас к своему столу и принялся угощать вином и каким-то странным блюдом, изготовленным из сыра и оливкового масла. Его земляки рассказали нам, что ему пришлось отправить жену в Европу, чтобы ей там сделали серьезную операцию на голове. Это, разумеется, влетело ему в копеечку, и он по уши в долгах. Теперь нам стало понятно, почему он нас так ободрал!
Я почему-то хорошо запомнил, что прямо против нашего стола на стене висел красочный рекламный плакат: какой-то торговец охотничьим снаряжением из Стэнливиля предлагает свой товар. На картинке изображалась сценка из охоты: охотники, в толстых шерстяных гольфах, мохнатых шапках, обмотанные шарфами по самые уши, в ярко-красных куртках на американский манер, в нерешительности остановились перед маленьким черно-белым зверьком с пушистым хвостом (явно скунс, или «вонючка»), которого здесь, разумеется, никто не знает. В Африке, у самого экватора, эта картинка мне показалась ужасно неуместной и смехотворной.
На следующее утро за руль сел Михаэль. Торопясь поспеть к моменту ловли слонов на станцию по приручению, он слишком усердно нажимал на газ, и машину снова начало швырять из стороны в сторону, к счастью, на этот раз на ровном участке дороги, но зато в рыхлом красном песке.
Я уж было начал сокрушаться, что теперь мы вряд ли снова найдем подобного «кузнечного ангела», но тут машина остановилась, причем ее занесло задом наперед и стояла она теперь носом в ту сторону, откуда мы приехали. Сзади, из кузова, вылез бой Хуберт — совершенно серый от испуга. Я искренне сочувствовал несчастному малому, потому что там, между ящиками, обитыми железными скобами, он должен был чувствовать себя в постоянной опасности. И вообще в кузове все эти броски из стороны в сторону были еще значительно неприятней, чем впереди, в кабине водителя. Но на этот раз все обошлось благополучно.
Вечером мы переправлялись по длинному узкому бетонному мосту, проложенному в месте слияния речек Дунгу и Кибали, которые здесь образовывали большую реку Уэле.
Населенный пункт Дунгу на карте многообещающе обозначен точкой, окруженной еще и кружком. На самом же деле здесь стояло всего несколько лавчонок, в которых нельзя было купить даже хлеба. Зато в Дунгу имелось нечто такое, от чего в Африке неизменно приходишь в крайнее изумление и стоишь, разинув рот от полной неожиданности: здесь была настоящая крепость с большим замком! Строению, как потом выяснилось, было не больше 80 лет, однако, поскольку лишенная истории Центральная Африка за 100 лет достигла того, на что у других стран ушли тысячелетия, нам это каменное сооружение показалось чем-то совершенно средневековым.
Мы въехали через арку ворот в подворье и спросили у какого-то человека в синем рабочем комбинезоне, моющего роскошную машину, где нам найти главного управляющего районом. Оказалось, что это он и есть. Когда мы показали ему свои рекомендательные письма, он любезно пригласил нас к себе в замок к ужину и распорядился отпереть для нас дом, предназначенный для приезжающих правительственных чиновников. Там нас и устроили на ночлег. Вечером мы принарядились, вытащили из чемодана белые пиджаки и трапезничали при электрическом освещении на веранде, высоко над бурлящими водами сливающихся рек.
Управляющий рассказал нам, что всего несколько недель назад вернулся из Кёльна, где страшно мерз. Здесь в его подчинении находится один из районов Восточной провинции Бельгийского Конго. Подвластная ему территория занимает 34 тысячи квадратных километров, то есть превышает площадь самой Бельгии, но население составляет всего лишь 140 тысяч человек. Повсюду встречаются еще совершенно дикие местности, куда не ступала нога человека. Так, одному из чиновников, рассказывал он, недавно пришлось просидеть несколько часов на дереве возле самой дороги, потому что внизу его караулил носорог.
Подобные истории мы всегда выслушивали с чувством безумной зависти: нам, конечно, никогда не привалит такое счастье, чтобы носорог загнал нас на дерево!
А то, что самая середина «черной Африки» так долго оставалась «белой», то есть «белым пятном» на карте, объясняется очень легко и просто. В Америке и Азии вы можете с легкостью подняться вверх по таким рекам, как Миссисипи, Амазонка, Ганг, Янцзы, и им подобным крупным водным артериям, служащим удобными путями сообщения. Африка же довольно круто поднимается из окружающих ее океанских и морских вод, почти нигде не имея плоской береговой полосы. Поэтому все ее реки — Нил, Конго, Замбези, Нигер и Оранжевая — кончаются высоченными водопадами, в которых вода низвергается с огромной высоты или же мчится головокружительными быстринами, — словом, они практически непреодолимы. Зато в Африке сосредоточено две пятых всей гидроэнергии на Земле, что вчетверо больше, чем во всей Северной Америке. Используется же пока только одна десятая процента этой энергии. Но будьте уверены: скоро все совсем изменится!
И действительно, трудно даже поверить в то, что такая огромная страна столь долгое время оставалась неисследованной! Финикийцы, правда, еще за 500 лет до нашей эры объехали на своих парусниках вокруг Африки, а Птолемей уже за 200 лет до нашей эры знал, что Нил питают два озера в Центральной Африке. Эти озера можно найти на его карте, хотя считается, что мы их открыли только в прошлом столетии. Значит, открыли повторно.
Только в 1492 году португалец Диогу Кан «открыл» устье реки Конго. Впечатление оно произвело на него, по-видимому, потрясающее, потому что мощный и стремительный поток в этом месте сбрасывает в море ежесекундно от 50 до 120 тысяч кубических метров воды. А это немалое количество. Даже знаменитый водопад Ниагара и тот не сбрасывает и десятой части этого объема воды. И хотя река Конго не так уж длинна — всего 4600 километров[20] (только в четыре раза больше Рейна), тем не менее она обводняет 3700 тысяч квадратных километров земли, а это почти в 20 раз превосходит площадь, обводняемую Рейном.
Во всяком случае, Диогу решил установить мемориальный обелиск возле устья этой мощной реки, который голландцы, в свою очередь, спустя 160 лет повалили. Теперь этот обелиск можно увидеть в одном из музеев Лиссабона.
Диогу Кану удалось проникнуть в дельту Конго до Матади. Там он распорядился вырубить надпись на отвесной скалистой стене, которую можно увидеть и сейчас. И именно он приобщил жителей низовья реки Конго к христианству.
В те времена там было могучее африканское королевство. Старый король, правивший страной, отнесся дружелюбно к незнакомым пришельцам и старался использовать их культуру на благо своего государства. Так, он поручил воспитание своего любимого сына группе католических пасторов, у которых тот и обучался в течение десяти лет. От этих широко образованных людей Альфонсу не только почерпнул свои знания, но и сумел, пользуясь их советами, добиться того, что его «малоразвитая» страна заняла равноправное место рядом с европейскими государствами. В 22 года он полностью взял на себя управление страной, и поистине за всю историю Африки в последующие 500 лет не было лучшего правителя. Он был самоотверженным человеком, отважным в бою и при этом способным экономистом. В своих письмах к королю Португалии он просил прислать не оружие или деньги, а учителей и священнослужителей.
Ho миссионеры из Португалии быстро сообразили, что смогут нажить себе неплохое состояние, поставляя рабов на корабли работорговцев, стоящие на якоре в устье Конго. Первые колонны рабов, прибывшие на побережье из внутренних земель, были организованы именно алчными священнослужителями. Купцы, посланные в страну для оказания помощи конголезскому королю, превращались в пиратов. Португальскому правительству всячески доказывалось, что создание сильного и самостоятельного Конголезского государства противоречит интересам самой Португалии. Советники, посланные для оказания помощи Альфонсу I, старались провалить любое его хорошее начинание. Они тайно поддерживали каждое восстание вождей племен против короля и сами их провоцировали; они оказывали поддержку тем вождям, которые продавали в рабство своих соседей или собственных подданных.
Преданный служителями Бога, веру в которого он ввел в своей стране, всеми своими португальскими «друзьями», а под конец и собственными соотечественниками, Альфонсу вынужден был бежать из своей страны. Правил он ею с 1507 по 1543 год. (Кстати сказать, в энциклопедии я нашел описания правления целых двенадцати Альфонсов: королей Неаполя, Кастилии, Леона и Испании, но Альфонсу I, правитель огромнейшей страны Конго, среди них даже не упомянут.)
За последующие десятилетия его государство стало полностью христианским и удостоилось даже архиепископства. А в 1580 году конголезский король Альвару I направил одного португальца в качестве посла к Папе, в Рим, а затем к королю, в Лиссабон. В Риме вскоре была издана его книга, в которой он описывал свои путешествия по «христианскому королевству Конго».
Однако королевство это в конце концов рухнуло из-за ревнивой конкуренции и войн, которые вели между собой португальцы и голландцы, и алчной работорговли. Государство пришло в упадок. Последний король, совсем лишенный какой-либо власти, правил с 1770 по 1786 год.
А затем в бассейн Конго — зеленое сердце Африки — со всех концов света устремились все, кому не лень. Так, с 1830 по 1860 год арабы сумели продвинуться от Занзибара на восточном побережье до самого озера Танганьика и, укрепившись там, делали вылазки еще дальше, отваживаясь проникать в область девственных лесов вплоть до самой реки Конго. Однако ни они, ни кто-либо другой не знали, что это и есть знаменитая река Конго, впадающая в море у западного побережья. В 1863 году арабы основали там на берегу реки город Ниангве.
В это же самое время английский капитан Спик направился из Занзибара к озеру Виктория, открыл там истоки реки Виктория-Нил и проплыл вниз по течению Белого Нила до самого Египта.
Десятью годами позже началось нашествие с севера: немецкий исследователь Африки Георг Швейнфурт поднялся вверх по течению Нила и в сопровождении арабских торговцев слоновой костью проникал все глубже во внутренние земли страны, пока не достиг Верхнего Уэле. Это примерно то место, где мы сейчас сидим, приятно беседуя при электрическом освещении. Он был первым европейцем, попавшим в этот район Африки, а было это всего лишь каких-нибудь семьдесят четыре года назад!
Следующее проникновение началось с юга: Давид Ливингстон (1813–1873), шотландский протестант-миссионер, предпринял в 1849 году экспедицию, отправившись из Южной Африки вдоль реки Замбези на север. Через пять лет он вышел к западному побережью в районе тогдашней португальской колонии Анголы и уже оттуда вернулся в Европу. Впоследствии он совершил еще три важные исследовательские экспедиции в Африку. Во время последней из них, начавшейся в 1866 и окончившейся в 1873 году, храбрый миссионер проник в бассейн Конго, открыл истоки этой мощной реки и в конце концов достиг арабского города Ньягве, построенного на берегу Конго.
Многие годы до цивилизованного мира не доходило никаких известий о знаменитом путешественнике; пока на его поиски не отправился репортер американской газеты «Нью-Йорк геральд» — Генри Стэнли, который и нашел его тяжелобольным в Уджиджи. Случилось это 10 ноября 1871 года. Это была знаменательная встреча двух отважных людей, всколыхнувшая тогда всю мировую общественность. Она была отражена на сотнях картин и вырезана на деревянных изделиях.
Когда мне однажды, уже много лет спустя, пришлось побывать на том знаменитом месте, где теперь стоит мемориальный камень вместо росшего здесь гигантского дерева, под которым встретились эти два единственных тогда на всю округу белых человека, на меня это произвело не меньшее впечатление, чем на наших дедов… Ведь действительно нелегким делом было отыскать в этом бесконечном, незнакомом и неизведанном мире своего знаменитого собрата, и как, должно быть, велика поэтому была радость встречи!
Ливингстон стал быстро поправляться, окруженный заботой и вниманием Стэнли. Он передал ему свои путевые заметки, однако наотрез отказался вернуться вместе с ним назад. Вместо этого он направился дальше в юго-западном направлении и проник еще глубже во внутренние земли Африки. Но прожить ему после этого суждено было уже недолго: 4 мая 1873 года возле озера Бангвело у него начался жестокий приступ лихорадки, от которого он и скончался.
За время своих странствований по Африке ученый стал свидетелем всех ужасов работорговли, опустошавших страну за страной. Газета «Нью-Йорк геральд» опубликовала в то время призыв о спасении африканского народа, посланный умирающим Ливингстоном из самых глухих и заброшенных дебрей Африки:
«Все, на что я способен сейчас в моем одиночестве, это сказать вам, что я заклинаю небеса ниспослать благословение на голову того американца, англичанина или турка, который сумеет залечить эту открытую рану на теле человечества…» Эти слова и сегодня можно прочесть на надгробном камне, установленном на могиле Ливингстона в Вестминстерском аббатстве в Лондоне.
Этому человеку, взывавшему к совести мировой общественности, удалось заставить ее заговорить. Благодаря Ливингстону многие сотни тысяч людей (и не важно, что это были только «черные люди») спаслись от унижения, издевательств и мучений.
Камерону, посланному в 1873 году Лондонским географическим обществом на повторные поиски Ливингстона, удалось обнаружить уже только его труп. Он отправил останки знаменитого путешественника на восточное побережье.
После смерти Ливингстона довести до конца дело его жизни и окончательно разгадать тайну Конго взял на себя Генри Мортон Стэнли. Настоящее его имя — Джеймс Роулэндс, и был он урожденным англичанином, но в ранней молодости перебрался в Америку. Редакция газеты «Нью-Йорк геральд», сотрудником которой он являлся, направила его в качестве репортера сначала в Европу, а оттуда на поиски Ливингстона в Центральную Африку. После смерти великого миссионера для завершения его планов была снаряжена новая экспедиция во главе со Стэнли на совместные средства американской газеты и лондонской «Дейли телеграф».
Экспедиция отправилась в путь из Занзибара в конце 1874 года. Стэнли сопровождали три европейских спутника и триста африканских проводников и помощников. Снаряжена экспедиция была по самому последнему слову техники — у нее имелось с собой даже разборное речное судно «Леди Алис». Таким образом Стэнли добрался до озера Виктория, оттуда до озера Альберт и, наконец, до озера Танганьика, хотя потерял двух из своих белых спутников и половину африканцев, не выдержавших трудностей пути.
Оттуда он направился прямым ходом к Ньягве — арабскому городу работорговли на берегу реки Конго, где уговорил молодого богатого арабского купца Хамеда бен Мохамеда[21] принять участие в своем полном всяческих приключений путешествии, и тот за 5 тысяч долларов согласился сопровождать экспедицию в течение 60 дней.
Ho настал ноябрь, и его новые спутники побоялись идти дальше. Тогда Стэнли предложил им продолжить путешествие уже по воде, на что они в конце концов согласились. Он купил 20 кану, и весь отряд отправился дальше на север по большой широкой реке, которую они приняли за Нил.
Шестого января они подошли к первым водопадам. Три недели понадобилось экспедиции на то, чтобы преодолеть это препятствие — проложить по берегу пешеходную тропу и перетащить по ней всю свою кладь вниз по реке, к основанию водопадов.
Дальше они плыли уже по большой спокойной реке, которая постепенно становилась все шире, но вскоре повернула на запад, а затем даже несколько к югу, вместо того чтобы направиться к северу, как они ожидали. Вскоре Стэнли стало ясно, что то, что он все время принимал за Нил, на самом деле было не чем иным, как рекой Конго.
В марте 1877 года экспедиция наконец форсировала быстрины водопадов, носящих ныне название Стэнли, проплыв 1450 километров по величественной реке.
Обитавшее ниже водопадов местное население отнеслось к пришельцам приветливо, они заявили, что уже знают таких же вот белых людей, живущих на побережье океана. Ho, несмотря на это, оставалось еще несметное число препятствий, которые предстояло преодолеть: прежде всего усталость, изнеможение, голод и болезни, неумолимо сокращающие число участников экспедиции. Так, один из спутников Стэнли — Франк Покок исчез в бурлящем водовороте у самых водопадов.
Стэнли вознамерился было продолжить свое путешествие пешком, но был вынужден запросить помощи у европейцев, живущих в Бома, так как силы его были на исходе. Спустя два дня эта помощь действительно прибыла, и 9 августа 1877 года Стэнли удалось достичь Бома — города, расположенного вблизи западного побережья Африки.
Да, эта огромная, неисследованная страна потребовала от него горького и тяжелого выкупа: за время пути он потерял всех трех своих европейских спутников и двести африканцев. Но бассейн Конго, а это значит вся Африка, впервые за всю свою историю был теперь пересечен поперек.
Очень скоро это должно было привести к весьма важным последствиям. Дело в том, что за год до этого бельгийский король Леопольд II вернулся из поездки по Индии и Египту в совершеннейшем восторге от дальних заморских стран. Полный энтузиазма, он созвал в Брюсселе Международную географическую конференцию, на которой основал Географическое общество, ставящее себе задачей исследование Африки и борьбу с работорговлей.
Это Географическое общество с 1877 по 1884 год организовало пять экспедиций, отправлявшихся от Занзибара и восточного побережья Африки, в Конго. Однако ни одной из этих экспедиций не удалось пробраться дальше озера Танганьика.
Когда мир облетела весть о прибытии Стэнли в Бома, Леопольду II сейчас же стало ясно, что в реку Конго надо проникать со стороны ее устья на западном побережье, а не с севера, юга или востока, что до сих пор успеха не приносило. Когда Стэнли в январе 1878 года прибыл в Марсель, его там уже ожидал посланец бельгийского короля, который настойчиво приглашал его немедленно поехать вместе с ним в Брюссель. Однако встреча короля со Стэнли состоялась только в июне.
Во время этой беседы Стэнли заявил, что всему огромному бассейну Конго грош цена, если не построить линию железной дороги, соединяющую нижнее, судоходное, течение реки, минуя быстрины и водопады, со средним течением — снова спокойным и легкопроходимым. Ему удалось убедить Леопольда II основать Комитет по изучению Верхнего Конго, а сам Стэнли согласился возглавить новую большую экспедицию. Он снова завербовал на восточном побережье Занзибара африканских помощников и 4 августа 1879 года проник со своей экспедицией в составе 14 европейцев и 140 африканцев в устье реки Конго.
Уже в начале октября он основал напротив нынешнего портового города Матади станцию Виви, ставшую первой столицей Бельгийского Конго, и приступил к строительству дорог. К 1880 году они уже были готовы: первый отрезок дороги длиной 83 километра вел от устья до судоходной части реки, а там, где эта часть кончалась, начинался следующий отрезок дороги, уже в 152 километра длиной, идущий до самого Леопольдвиля — столицы всей этой огромной области. Как только дороги стали проезжими, по ним последовал один транспортный караван за другим, пока все необходимые для строительства материалы не были доставлены в Леопольдвиль. А уже оттуда река Конго вновь становилась судоходной и уходила далеко, за тысячи километров, во внутренние земли этой необозримо огромной области Африки. Даже пароход, носящий название «Вперед», уже стоял на якоре недалеко от берега! Он был доставлен частями посуху и затем уже собран здесь, на месте.
Число людей, принимавших участие в этом небывалом строительстве, постоянно росло, однако их нещадно косили свирепствовавшие здесь болезни. (Между прочим, статистика показывает, что даже еще в 1911 году 44,5 процента вновь прибывших в Конго европейцев умирало в первые три года после прибытия. И только после появления в 1953 году современных методов борьбы с тропическими болезнями смертность среди европейцев снизилась до 5,3 процента.)
В последующие годы Стэнли исследовал все новые и новые районы страны, создавая там опорные пункты. Самую отдаленную северо-восточную часть страны (ту, по которой мы с Михаэлем как раз едем) ему пришлось исследовать в 1887–1889 годах во время поисков Эмин-паши.
Арабы тем временем усиливали свою работорговлю на верхнем течении Конго. Частично они сами с помощью своих африканских наемников, так называемых бангвана, захватывали и увозили ни в чем не повинных людей, но в большинстве случаев они натравливали одни племена на другие, а затем скупали пленных у обеих сторон. Несчастных рабов, закованных в цепи, длинными рядами гнали через всю Центральную Африку к побережью, вынуждая при этом еще нести на голове тюки со слоновой костью, скупаемой по дороге работорговцами. Большая часть этих несчастных погибала уже в пути от нечеловеческого напряжения и голода.
Известный в те времена кардинал Лавижери потрясал мир своими проповедями, в которых описывал ужасы работорговли и требовал прекращения этого варварства. С 1890 по 1894 год молодое конголезское государство выслало четыре вооруженных отряда против укрепленных опорных пунктов арабов. Магометанские коменданты во главе своих африканских наемников в 30 тысяч ружей бились отчаянно и храбро, но тем не менее один арабский форт за другим пали и были уничтожены. Последняя крепость взята в конце 1894 года, власть арабов на востоке страны сломлена и с работорговлей окончательно покончено. (Вот этот каменный форт при слиянии Кибали и Дунгу, где мы сейчас находимся, был сооружен в 90-х годах прошлого века.)
Однако вскоре выяснилось, что под прикрытием борьбы с арабской работорговлей Леопольд II сам установил жестокое господство в стране и начал нещадно ее эксплуатировать. Введя принудительные работы на каучуковых плантациях, хищнически обрабатывая землю и вывозя слоновую кость, он стал получать невиданные доходы с этого дела.
Годы между двумя мировыми войнами для Конго оказались годами экономического подъема: были найдены богатые месторождения меди, золота и алмазов, повсюду разрабатывались медные рудники, золотые и алмазные копи. И тем не менее школьное дело оставалось в руках миссий, высшее образование для африканцев продолжало считаться нежелательным.
Когда в начале 1959 года в Конго начались волнения, там поспешно стали вводить конституционные реформы, а в июне 1960 года Бельгия предоставила независимость своей бывшей колонии[22].
Раскаты грома, сверкание молний, вода со всех сторон — сверху, сбоку — настоящая тропическая гроза. Мы сидим в кабине нашего грузовика, подтягивая колени как можно выше к подбородку, потому что отовсюду капает, и опасливо прислушиваемся к стуку мотора. Один цилиндр уже вышел из строя, и в гору машина тянет значительно слабее, чем ей положено. Стартер тоже не работает — сегодня утром 12 человек с огромным трудом толкали нас вручную, пока не завелся мотор. И с тех пор мы вот уже в течение восьми часов боимся его выключить. А дорога тем временем местами превратилась в огромные, длинные озера, в которые мы каждый раз въезжаем с отвагой безумцев, не зная их истинной глубины. Но замедлять ход нам тоже нельзя, потому что тогда мы можем зарыться колесами в эту красную вязкую грязь и забуксовать. Так что нам не остается ничего другого, как с размаху, не сбавляя скорости, влетать в эти огромные разводья, поднимая по обеим сторонам высоченные фонтаны воды.
Только не останавливаться! Только бы доехать до места, чтобы не заночевать прямо здесь год этим проливным дождем. Нам совершенно необходимо сегодня же попасть в Ватсу, где находится единственная на всю округу авторемонтная мастерская.
Я как раз рисую в своем воображении страшные картины нашего положения в случае, если мы опять перевернемся кверху колесами (как это с нами уже однажды случилось), и тут на самом деле нашу машину начинает заносить вправо, затем швырять из стороны в сторону, и Михаэлю только с огромным трудом в последний момент удается затормозить. Мы облегченно вздохнули, но тут я замечаю, что стало как-то подозрительно тихо, слышен лишь звук низвергающейся с небес воды: оказывается, Михаэль во время торможения выключил мотор. Теперь не остается ничего другого, как вылезти под проливной дождь и толкать машину сзади. Напрягая все свои силы, мы вдвоем с боем Хубертом напираем на кузов до тех пор, пока грузовик наконец не трогается с места, и то только по той счастливой случайности, что дорога в этом месте идет несколько под горку.
До нитки промокшие и до пояса облепленные красной глиной, но счастливые и довольные, что мотор снова затрещал, мы влезаем в кабину водителя.
Когда я дома перед этой поездкой в последний момент сунул в чемодан обыкновенный комнатный термометр, Михаэль недоуменно пожал плечами. Зато теперь я мог себя утешить хотя бы тем, что не зря его взял: с его помощью мне удалось установить, что в кабине температура воздуха держалась около 20 градусов, а ночью снизилась даже до 18. Мы дрожали, несмотря на пуловеры, которые на себя натянули. Оставалось только пожалеть о том, что мы не захватили в Африку теплых кальсон! Кстати, два дня тому назад Михаэль отказывался залезть в ванну, заявляя, что вода в ней «холодная как лед». Я нарочно смерил своим термометром температуру воды — 26 градусов по Цельсию! Почему-то именно в Африке появляется пристрастие к купанию в особенно горячей воде.
В Ватсе, как ни странно, оказался даже телеграф. Я решил дать телеграмму во Франкфурт-на-Майне. Почтовый служащий уже вывел на бланке «Франкфуримай», и я представил себе, во что превратится это непривычное для африканского слуха название по мере того, как будет передаваться по дистанции. Достигнет ли оно вообще Майна? Между прочим, достигло. Меня очень удивило, что наш африканский бой, как только увидел, что я отправил телеграмму, тут же поспешил тоже отправить телеграмму своей жене, вернее, одной из своих четырех жен, в Стэнливиль. Он сообщал ей, что у нас произошла авария. Позже я заметил, что каждый раз, когда я давал куда-либо телеграмму, он делал то же самое, и ему еще не один раз пришлось сообщать о постигших нас бедах. Меня не сразу осенило, с какой стати он прибегает к столь дорогостоящему способу сообщать о себе своим домочадцам, ведь значительно дешевле отослать письмо. Ho, чтобы отослать письмо, надо уметь писать, а Хуберт писать не умел. Несколько же слов, составляющих текст телеграммы, можно устно продиктовать телеграфисту, и тот сам их напишет на бланке.
Поначалу телеграфист никак не мог припомнить, не проходило ли через его руки в эти дни какое-либо телеграфное сообщение, касающееся меня. И только после того, как я ему печатными буквами нарисовал на бумажке мою совершенно необычную фамилию, на него нашло просветление: такая непроизносимая, головоломная фамилия доставляет неприятности не только африканским телеграфистам, но и немецким… Итак, он наклоняется под стол, роется в корзине для бумаг и извлекает из нее скомканную бумажку, которую кладет на стол и разглаживает своими тонкими ловкими пальцами: да, это она. На ней он записывал текст телеграммы, принятой им из Брюсселя, которую затем переписал начисто на телеграфный бланк. Телеграмма была адресована «хозяину» совершенно особого места на Земле в самом сердце Африки. Известие, которое я так долго ожидал, разрешало смотрителю национального парка Гарамба пропустить меня в этот закрытый и строго охраняемый район, занимающий 5 тысяч квадратных километров на границе между тогдашним Бельгийским Конго и Суданом.
Это единственное место в Конго, где обитают белые носороги. Знаете ли вы, что такое белый носорог? Это второе по величине сухопутное животное после слона. Спина его может возвышаться до двух метров над землей, значит, выше человеческого роста! К тому же такая махина достигает в длину 5 метров и весит до 2 тысяч килограммов. Еще в прошлом столетии это животное обитало почти повсеместно в Южной, а также и в Центральной Африке. Эти великаны были весьма добродушными и доверчивыми, им никогда не приходилось убегать от какого-либо врага. Поэтому-то перестрелять их не стоило ни малейшего труда, и их перестреляли. В последний момент южноафриканцы все же спохватились и для нескольких уцелевших экземпляров выделили в Зулуленде, недалеко от границы с Мозамбиком, 160 квадратных километров для резервата. Там, на берегах реки Умфолози, несколько оставшихся в живых белых носорогов зажили в полной безопасности. Популяция их постепенно увеличивалась, и к 1972 году носорогов насчитывалось там уже свыше 2 тысяч. Небольшая группа белых носорогов жила также в резервате Хлухлуве, однако постепенно их становилось слишком много для такого маленького резервата, и их охотно стали отдавать в другие национальные парки и зоопарки. Позже выяснилось, что немногочисленная популяция белых носорогов уцелела также в Центральной Африке, а именно в Южном Судане, там, где он граничит с бывшей английской колонией Угандой[23]. Место срочно объявили заповедным, и 300 белых носорогов были взяты под охрану государства. В Гарамба-парке их тоже оставалось около 500 штук.
Итак, от этих миролюбивых гигантов, которые еще во времена наших дедов сотнями тысяч бродили по обширным территориям Африки, осталось на всем континенте каких-нибудь 2,5 тысячи…
Когда мы приехали, по всей округе судачили о происшествии, случившемся несколько недель назад с комендантом станции по приручению слонов господином Лефебром. Он возвращался вместе со своим помощником ночью домой в легковой машине. Внезапно в свете фар возникло два белых носорога, стоящих прямо на дороге. Комендант сейчас же затормозил, но гиганты уже воинственно опустили головы для атаки и ринулись на «противника» (поведение, отнюдь не характерное для этих флегматиков). К счастью, у машины оказались и сзади сильные фары, поэтому достаточно было включить задний ход, и машина быстро покатила назад по дороге (развернуться она бы не успела). Таким образом, коменданту удалось без особого труда со скоростью 30 километров в час улизнуть от разгневанных великанов. Правда, несколько раз расстояние между машиной и животными сокращалось до двух метров, но потом они все же отставали. Однако, когда комендант останавливался и выключал фары в надежде, что его преследователи прекратили погоню, они с новой яростью бросались догонять своего «врага». Общей сложностью носороги прогнали его назад примерно на шесть километров.
В ремонтной мастерской в Ватсе, куда мы направились, выяснилось, что в нашей машине не хватает невероятного множества деталей, о существовании и необходимости которых мы даже не подозревали. Стартер совсем вышел из строя, система зажигания не подлежала больше ремонту — ее просто следовало выбросить и заменить новой. Найти запасной цилиндр для машины этой марки здесь невозможно. Владелец мастерской показал нам еще одну машину нашего типа, которая, оказывается, уже в течение четырех месяцев стоит у него в гараже, потому что заказанные по телеграфу детали к ней так до сих пор и не прибыли. Единственное, что он может нам предложить, — это заварить наш цилиндр, но тут же заявил, что заваренное место продержится не более пяти тысяч километров, а может продержаться и всего лишь двести километров… Позже оказалось, что и то и другое не соответствовало действительности: цилиндр сломался уже на пятом километре.
Поскольку починка должна была продлиться несколько дней, хозяин мастерской предложил дать нам напрокат другую машину вместе с водителем. Несколько настораживало, что он заставил меня написать под его диктовку пространное заявление на французском языке, в котором я обязуюсь не предъявлять к нему, как к владельцу транспортного средства, никаких имущественных претензий, чем бы ни закончилась наша поездка. Кроме того, я должен был ему точно указать день и час нашего возвращения. Если нас не окажется в указанное время, он вынужден будет послать другую машину на поиски.
Разумеется, этот бравый хозяйчик всячески ругал наш «интернасиональ» и сокрушался, что нас ловко надули, навязав такой драндулет. Однако его машина отличалась еще большими странностями. Стоило водителю повернуть руль влево, как включался сигнал и гудел до тех пор, пока машина не выходила снова на прямую. Вначале это нас забавляло, но со временем стало здорово раздражать. Старания водителя выяснить причину таинственной связи между рулевым управлением и сигналом окончились неудачей. После тщетных попыток устранить этот дефект сигнал включился уже на непрерывное гудение, и выключить его не могла никакая сила… Водителю ничего не оставалось, как напрочь оторвать провод, ведущий к гудку. Теперь сигналить было нечем. Велосипедист, к которому мы после этого подкрались сзади без гудка, до того перепугался, что сиганул вниз с откоса, совершив пятиметровый олимпийский прыжок «ласточкой» через руль своего велосипеда. Это была картина, от которой Хуберт и наш водитель прямо корчились от смеха. Что касается велосипедиста, то тому было совсем не до веселья!
У бензобака нашей теперешней машины не было крышки — вместо нее торчала затычка из оберточной бумаги. Однако это не мешало водителю курить в самой непосредственной близости от бака. А когда по дороге у нас отвалилась выхлопная труба, водитель долго искал какую-нибудь проволоку или веревку, чтобы привязать ее на место. Не найдя ничего подходящего, он открыл капот, попросил у меня перочинный ножик и, запросто вырезав один из многочисленных проводов, привязал им отвалившуюся трубу. Машине недостающей провод, по-видимому, никак не повредил, во всяком случае, она бодро катила дальше по дороге. Я с самого начала подозревал, что многое в ее внутренностях было совершенно лишним…
Поворот в Гарамба-парк был ничем не примечателен: ни дорожного указателя, ни щита с названием парка — обычное ответвление от основной дороги. Это сделано специально для того, чтобы не приманивать любопытных.
Пятикилометровый путь ведет прямо к дому смотрителя парка. Это современная просторная вилла, построенная всего два года назад. Местечко на языке народности азанде называлось Нагеро, что означает «мать деревьев геро». Эти высокие с раскидистой кроной деревья создают здесь живительную тень над источником чистой ключевой воды.
В красивом строении, стоящем напротив дома смотрителя, размещается настоящий музей. В нем содержатся чучела всех видов животных, обитающих в окрестности: птицы, ящерицы, мыши, хомяки и другие. Но предназначены они отнюдь не для посетителей, а для обучения африканских обходчиков парка. Когда им поручали поймать или наблюдать то или иное животное, они зачастую не могли понять, о каком именно идет речь. Когда же им показывали чучело этого животного, то уже не оставалось никаких сомнений, и ошибки были исключены.
Смотритель находился вдали от дома, в парке, и его помощники уведомили нас, что нам нужно следовать за ним туда. На пароме нас переправили через реку Дунгу. Я обратил внимание на то, что паром был укреплен на пустых железных бочках из-под бензина.
Опять эти бочки! На что их только не используют здесь, в Африке. Они служат непременным строительным материалом: разрезанные, они употребляются для покрытия кровель и для любого другого дела, требующего листового железа; залитые цементом — исполняют роль фрагментов толстых колонн; затянутые с двух сторон кожей — превращаются в огромные барабаны, которыми сзывают на работу людей; кроме того, они же — печки, резервуары для хранения воды, цветочницы, трубы, устои мостов, ведущих через овраги и пересекающих шоссейные дороги, — словом, все на свете.
Чтобы пересечь национальный парк Гарамба в одном направлении, нужно проехать 120 километров, из них первые 40 с большим удобством по проторенной колее: смотритель парка проезжает по ней по меньшей мере раз в день.
Рядом со мной сидит африканский обходчик парка, поехавший с нами в качестве проводника. Внезапно он кладет свою руку на мою и дает мне понять, что следует остановиться. Мы осторожно притормаживаем и тут же замечаем с правой стороны четырех жирафов, которые поспешным галопом приближаются к нам и с любопытством разглядывают нашу машину. Остановились всего в каких-нибудь 80 метрах, стоят и смотрят. Нам с Михаэлем еще ни разу не приходилось тогда видеть свободно живущих жирафов: в прежние годы мы бывали только в Западной Африке — в Гвинее, на Береге Слоновой Кости, в Верхней Вольте. Там мы ничего подобного не встречали.
А через мгновение у меня и вовсе перехватило дыхание и сердце бешено заколотилось: оглянувшись назад, я увидел целую компанию коровьих антилоп, этих удивительных созданий с противоестественно длинными мордами и смешно торчащими рожками. Это наиболее любопытные из всех антилоп: по-видимому, у них повсюду расставлены дозорные, потому что они тут же прибегают, когда появляется что-либо достойное их внимания. И убегают они тоже позднее всех других, если начать к ним приближаться.
Мы очень медленно продолжаем двигаться дальше по кочковатой степи. Впереди нас бегут около 20 цесарок с их неизменной оборкой вокруг шеи; самец-бородавочник стоит на обочине дороги с высоко поднятым хвостиком и долго провожает нас глазами. Через 100 метров мы увидели и его супругу с поросятами подросткового возраста.
Бородавочники кажутся уродливыми лишь тогда, когда рассматриваешь их несуразную голову в непосредственной близи, в зоопарке. Здесь же, на воле, я подивился их стройной комплекции: издали они напоминали скорее антилоп, чем свиней. Поскольку они объявлены вредителями и на них повсюду ведется неограниченная охота (которая облегчается еще тем, что эти животные ведут дневной образ жизни), бородавочники, как правило, очень пугливы и осторожны.
Ho, как выяснилось, на это далеко не всегда можно полагаться. Так, один обходчик национального парка в Уганде в прошлом году наткнулся на целую семью бородавочников. Отец и мать мгновенно исчезли в кустах, а поросята упали в траву и притворились мертвыми. Однако, как только этот человек поднял одного поросеночка, тот резко заверещал и начал дрыгать всеми четырьмя ножками, стараясь вырваться. В ту же секунду мамаша, грозно сопя, выбежала из своего укрытия и направилась прямиком к обидчику. Тот с испугу выронил поросенка, после чего все семейство кинулось бежать в одну сторону, а обходчик — в другую.
Должен сказать, что бородавочники, живущие в нашем зоопарке, тоже не отличаются особой любезностью. Когда их постоянный служитель находился в отпуске, замещавшим его людям приходилось привязывать к дверям стойла длинную проволоку, чтобы иметь возможность закрывать дверцу снаружи, стоя за оградой. А для того чтобы загнать этих своенравных постояльцев на ночь из загона в стойло, пользовались деревянными щитами и метлами, с помощью которых люди совершали весьма робкие вылазки в загон бородавочников. А те неизменно оказывали самое активное сопротивление, воинственно подняв кверху свои смешные хвостики. Для меня было весьма впечатляющим наблюдать, как старый смотритель, вернувшись из отпуска, отправился к своим бородавочникам, чтобы загнать их на ночь домой. Как ни в чем не бывало, он вошел к ним в загон и, ворчливо осыпая их упреками за непослушание, тоненькой хворостинкой погнал впереди себя, при этом раздавая самым нерасторопным шлепки по заду!..
Едем дальше. Вдали стоят слоны. Через 10 километров — новый сюрприз: прямо посреди дороги сидит маленький львенок и удивленно нас разглядывает. Мы останавливаемся и замечаем в пяти метрах от него львицу с еще тремя львятами. Они тоже заинтересовались нами и подходят почти вплотную к радиатору. Я поспешно вешаю на шею свой фотоаппарат и как можно незаметнее стараюсь боком выскользнуть из машины. Но львица осторожнее меня — она тут же уходит в укрытие из низкого кустарника.
Глава семейства — роскошный лев сидит в это время в некотором отдалении и с большим интересом следит за моими манипуляциями. И только когда я уже снова сел в машину, то понял, как легкомысленно только что действовал. Происходит это с подобными мне людьми оттого, что, когда дома привыкаешь целыми днями иметь дело со всякого рода дикими кошками, которые становятся до того ручными, что их безбоязненно можно даже погладить, начинаешь воображать, что и с живущими на воле хищниками можно обращаться подобным же образом…
Смотрителя национального парка мы догнали, проехав довольно большое расстояние.
Быть директором зоопарка, на мой взгляд, профессия чрезвычайно интересная. Но ни один смотритель национального парка, я думаю, не захотел бы со мной поменяться. Здесь он один в своем огромном царстве с его пятьюстами белыми носорогами и тремя тысячами слонов. По его владениям не слоняется толпа посетителей, которые норовят каждое животное погладить или угостить кусочком сахара, засыпают вас самыми нелепыми вопросами и повсюду разбрасывают пустые коробки из-под сигарет или оберточную бумагу от бутербродов. Нет, такому смотрителю, как этому в Гарамба-парке, куда прекрасней жить! Он здесь нечто вроде архангела Гавриила, стоящего с пылающим мечом во вратах своего парка и защищающего его мирных обитателей от непрошеного вторжения.
Что касается нас, то к нам этот «архангел» проявил исключительную любезность. Прямо возле самой дороги он указал мне место, которое назвал «Cabinet de Rhino» — «кабинет носорогов», или попросту «носорожьей уборной». Я не сразу понял, в чем дело, но потом вспомнил, что носороги всегда стараются откладывать свой помет в одно и то же место, образуя большие кучи, которые время от времени разгребают своим рогом и разбрасывают по сторонам. Делается это, несомненно, с целью пометить свой участок, чтобы каждый посторонний носорог сразу узнавал, что эта территория уже занята законным владельцем.
У африканцев бытует, правда, другое объяснение этому странному явлению. Когда бог создал животных, он второпях не успел скроить носорогу шкуру по его мерке, и она повисла на нем толстыми складками. Тогда бог дал носорогу иголку, чтобы он сам пригнал на себе кожу, как положено. Но носорог выронил иголку и потерял, так что ему пришлось воспользоваться вместо нее шипом, которым очень трудно было протыкать толстую шкуру. Мучился, мучился носорог и решил все же поискать пропавшую иголку. «Наверное, я проглотил ее, когда брал в рот во время шитья», — решил он и пошел искать ее, разгребая собственный помет и ковыряя в нем рогом. Так и ищет до сих пор…
Белые носороги здесь явно пользуются дорогой, проложенной машиной смотрителя парка. Там и сям ясно видны следы их широких ног, а между ними — дугообразные полосы. До сих пор никому не удалось выяснить, чем носороги оставляют на земле подобные царапины. Наверное, все же ногами. Но уж во всяком случае не рогом, как это часто рассказывают, потому что тогда им пришлось бы идти с противоестественно подогнутой под передние ноги головой.
Между прочим, мне здесь хочется еще раз подчеркнуть, что название, данное этим животным, совершенно не соответствует их внешнему виду: «белые» носороги такие же серые, как и «черные» носороги. Сейчас уже невозможно выяснить, за что они получили свое неподходящее название. Скорее всего бур, который им впервые приклеил этот ярлык, увидел какую-то группу носорогов, вывалявшихся в белой глине. Лучше было бы называть черных носорогов «узкорылыми», потому что голова у них кончается узким отростком, напоминающим хватательный палец, а белых в отличие от них — «широкорылыми».
Под началом у смотрителя парка работает 30 африканских обходчиков, в обязанность которых входит неустанно прочесывать эту огромную территорию. Между прочим, за все семь лет работы ни одного из них ни разу не укусила ядовитая змея, несмотря на то что ходят они преимущественно босиком, а если и в ботинках, то все равно с голыми икрами. Ни на одного из них не напал белый носорог, напротив, эти великаны разрешали описывать вокруг себя круги, разглядывать со всех сторон и даже подходить к ним на довольно близкое расстояние. А вот со слонами дело обстояло совсем иначе. Трех обходчиков дикие слоны убили, а двух тяжело ранили.
Особенно страшны встречи со слонами сейчас, в сезон дождей. Трава, достигающая высоты нескольких метров, совершенно закрывает всю видимость, и из-за этого могут произойти неожиданные встречи человека со слоном. В таких случаях слон сейчас же бросается в атаку. Когда сидишь в машине, то достаточно прибавить газу, и уйти от разъяренного слона не представляет большой трудности. А вот если идешь пешком, то никакое бегство не поможет…
Ничто не может так навредить животному, как человеческое суеверие. Если какому-нибудь виду припишут какие-то необычные свойства — он пропал. Так случилось с горным козлом в Швейцарских Альпах, который был начисто истреблен, несмотря на строжайший запрет на его охоту, изданный еще 400 лет тому назад. Знахари утверждали, что почки горного козла целебны для людей с камнями в почках, потому что, видите ли, горный козел всю свою жизнь бегает только по камням… И этого абсурдного утверждения оказалось достаточным, чтобы погубить целую популяцию животных! А сурков уничтожили потому, что их подкожный жир якобы излечивает туберкулез. Нечто подобное случилось в свое время с антилопой сайгой в Восточной Европе. Рогу носорога приписывают чудодейственное свойство вспенивать любую жидкость, если в нее брошен яд. Поэтому всякому, кто боится, что его могут отравить, достаточно раздобыть себе бокал, изготовленный из рога носорога, — и он вне опасности. Но хуже всего то, что китайские аптекари бойко торгуют рогами носорогов, рекомендуя их в качестве средства от импотенции. Стареющие китайские донжуаны нарезают рог тончайшими кружочками и заваривают вместе с чаем. Жертвой этого шарлатанского вымысла пали практически почти все азиатские носороги.
Рога носорогов и по сей день в больших количествах вывозятся из Африки в Восточную Азию, и белые охотники отнюдь не гнушаются за высокое вознаграждение отстреливать одного за другим этих безобидных великанов на потребу азиатскому суеверию. Там, где людей заманивают столь высокой оплатой их услуг, не помогут никакие законы об охране природы. Поэтому находящихся под особой угрозой азиатских носорогов можно спасти, только организовав настоящую разъяснительную кампанию, разоблачающую шарлатанство и обман покупателей.
Когда у какого-нибудь носорога, например, в борьбе с другим сородичем обламывается рог, под ним остается лишь слабо кровоточащая ранка, которая быстро заживает. Ровно за год на том же месте вырастает новый рог. Дело в том, что рог носорога существенно отличается от рогов коровы или козы: у тех рога насажены наподобие ножен на длинный костный стержень, растущий из черепа, у носорога же рог — просто утолщение кожи, чем-то похожее на тесно сплетенные и склеенные между собой волосы.
Поскольку носороги в нашем зоопарке ведут себя чрезвычайно миролюбиво, позволяя себя трогать и изучать, нам без труда удалось убедиться, что рог на носу носорога достаточно подвижен, порой он даже заметно шатается.
В охотничьих романах носороги обычно описываются как особо опасные животные. Просто смешно, с каким поистине детским негодованием люди способны осуждать какое-либо животное лишь за то, что оно не позволяет себя застрелить без всякого сопротивления, а старается по возможности защититься и прогнать обидчика. В таких случаях его называют «коварным, мстительным, подлой бестией, тупоумной и злобной тварью» и прочее в таком же духе, как это можно прочесть в любых «охотничьих мемуарах». Если бы это животное наподобие косули или оленя, даже тяжело раненное, продолжало бы только убегать, то его бы причислили к «благородной дичи».
Животные, предкам которых в течение миллионов лет не приходилось никого бояться, не могут изменить своих врожденных привычек в течение одного столетия только из-за того, что мы, люди, изобрели за это время огнестрельное оружие. У носорогов глубокий сон — им незачем спать особенно чутко. Когда этим близоруким (как сейчас считают) великанам кажется, что их кто-то побеспокоил, они вскакивают, громко сопят, топают ногами и совершают разведывательные броски в разные стороны, чтобы прогнать предполагаемого нарушителя спокойствия или познакомиться с ним. Некоторые особенно храбрые писаки утверждают, что при этом нужно спокойно оставаться на месте, а когда разъяренный колосс подбежит, отойти только на шаг в сторону (как это делают матадоры с быками), и подслеповатое животное промчится мимо. Но я уверен, что далеко не у каждого туриста хватит мужества на подобное геройство. Хотя действительно большинство бросков носорог совершает только для того, чтобы попугать.
Так, в 1951 году в резервате Хлухлуве, в Южной Африке, умер знаменитый носорог-самец, носивший почему-то дамское имя Матильда. Он был наверняка наиболее часто фотографируемым диким животным во всем мире. Когда туристы со своими фотоаппаратами начинали уж слишком ему досаждать или становились чересчур назойливыми, он внезапно бросался в атаку и гнал их перед собой на довольно большие расстояния. Однако с самого 1922 года, когда этот носорог поселился в резервате, он ни разу никого не ранил.
Профессор Оскар Кениг рассказывает о другом носороге, который всего за несколько дней опрокинул на дороге три легковые и две грузовые машины. Животное упрямо стояло у обочины и поджидало следующую жертву. Тот же носорог разнес две хижины местных жителей и тяжело ранил находившихся в одной из них мужа и жену. Кениг признался расстроенному смотрителю парка, которому пришлось пристрелить взбунтовавшегося носорога, что он сам явился первопричиной необычного поведения животного. За несколько дней до всех этих неприятных происшествий он был вынужден влепить этому носорогу пулю в зад…
А дело было так. Носорог этот стоял посреди проезжей дороги, преградив проезд транспорту. Он ни за что не соглашался уйти, не обращая ни малейшего внимания на сигналы автомобилей, крики пассажиров, оглушительный шум, поднятый ударами кастрюль о чайники, крышками о крышки, — словом, ничто не могло заставить упрямца уступить дорогу. Тогда-то Кениг и решил (о чем потом очень пожалел) сделать ему «памятный подарок». Совершенно естественно, что испуганное и возмущенное животное запомнило, что такие вот непонятные, воняющие бензином четвероногие с короткой головой-радиатором и огромными светящимися глазами-фарами ужасно коварны и поэтому с ними совершенно необходимо вступать в бой, как только их увидишь. Так поступает каждый уважающий себя носорог с чужим, незнакомым носорогом, который ни с того ни с сего коварно кусает за зад… Носороги весьма консервативны — различные новшества им часто бывают не по вкусу. Так, в резервате Хлухлуве один носорог, как на зло, повадился приходить в приусадебный сад смотрителя парка и старательно вытаптывать все иностранные декоративные растения вроде олеандра. Отечественные же растения он не трогал. Новые жерди, которыми починили старый забор, носорог с превеликим трудом выкапывал своим рогом из земли и оттаскивал на десятки метров в сторону.
Известен случай, когда крупная самка носорога пошла навстречу машине одного из охранников парка, сунула голову под радиатор и с легкостью стала приподнимать и опускать машину. Делала она это, видимо, без всякой злобы, просто из озорства. Охранник, сохраняя удивительное присутствие духа и хладнокровие, вылез из машины и ударил своим ремнем, на котором висела пара наручников, по голове животного. Удивленный неожиданной атакой, носорог отступил на несколько шагов, а охранник бросил ему вслед свой ремень, который, зацепившись наручниками за рог, повис у животного на носу. Не на шутку испуганный таким исходом дела носорог бросился наутек, гремя наручниками, пока пояс не упал на землю.
Редко встречающиеся белые носороги еще недавно считались недоступными для зоопарков экспонатами. Но в 1947 году возле мертвой самки носорога нашли маленького детеныша, который яростно бросался на грифов, со всех сторон обступивших его мертвую мать. Детеныша удалось отловить и привезти в зоопарк Претории. Вскоре он сделался совершенно ручным. Счастливый случай помог отловить и другого осиротевшего детеныша носорога и даже желаемого пола. Однако доставка его в зоопарк стоила немалых хлопот. Чтобы сохранить маленького найденыша во время долгого пути, проходящего местами через суровые горные местности, где по ночам даже подмораживало, зоопарковским работникам пришлось захватить с собой не только матрацы, набитые сеном, но и молочную корову. Однако, поскольку в той местности, где был пойман носорог, скот был почти поголовно заражен какой-то болезнью, ветеринарная служба не разрешала вывозить из этого района ни одной коровы. Поэтому молочную корову пришлось на границе зарезать.
Правда, в сороковых годах пара белых носорогов впервые была доставлена живыми из Африки в зоопарк Антверпена. Но эти животные происходили не из Бельгийского Конго, как можно было бы предполагать, а из английского Судана. Стоимость обоих животных, включая транспортировку, составила тогда примерно 80 тысяч марок. Что же касается других зоопарков, то для них белые носороги еще долго оставались недоступными.
Разведение носорогов в неволе до сих пор редко кому удавалось. Из европейских зоопарков этого сумели добиться только в нашем, во Франкфурте-на-Майне. Но то были черные носороги.
Как сильно может измениться страна даже в течение одной человеческой жизни! Когда первый европеец Георг Швейнфурт в 1869 году попал в ту местность, по которой мы сейчас проезжаем на машине, моему отцу было еще только 13 лет…
Когда в прошлом веке караван Швейнфурта продвигался к югу по этой дороге, он не мог не заметить вывешенных на веревке поперек тропы початка кукурузы, куриного пера и стрелы. Смысла этого предостережения нельзя было не понять: если кто-нибудь сорвет в нашей стране початок кукурузы или зарежет курицу, тому грозит неминуемая гибель. Почти на подобное же предупреждение наткнулся уже 2 тысячи лет тому назад великий персидский царь Дарий, когда проник на земли скифов.
В турецком Судане экспедиция Швейнфурта присоединилась к каравану одного арабского торговца слоновой костью по имени Мохамед, который с целым отрядом нубийских солдат и африканских носильщиков, продвигаясь к югу, намеревался добраться до тогдашнего «конца света» — Центральной Африки. Там он собирался завязать торговые отношения с племенами азанде.
Уже в Судане об этой народности, живущей на водоразделе между Нилом и Конго, рассказывали страшные истории: были они наполовину дьяволами, произошедшими от брака ведьм с лешими. (Здесь нелишне упомянуть о том, что у нас в Германии последнюю «ведьму» сожгли на костре тогда, когда Гёте уже написал свой знаменитый роман «Страдания молодого Вертера».) Однако эти слухи не помешали арабу Мохамеду подружиться с одним из вождей племени и завязать с ним оживленную торговлю. Еще больше ему удалось сдружиться с королем народности мангбету, живущей еще дальше к югу, отличающейся более светлым оттенком кожи и, пожалуй, наиболее высокой культурой из всех центральноафриканских народностей.
Эти азанде (Швейнфурт наверняка завысил их численность, считая, что их тогда уже было около 2 миллионов человек) являли собой удивительное смешение дикости, воинственной решимости и вызывающей доверие детской откровенности. Ширина носа у них соответствовала ширине рта, туловище было длиннее ног, и все они были склонны к некоторой полноте. Кожа их своим матовым блеском напоминала плиточный шоколад, а мужчины оттачивали себе передние зубы в виде треугольников, что облегчало им во время рукопашных боев прокусывать гладкую, скользкую кожу плеч противника. Воины носили пестрые шкуры леопардов, сервалов, пятнистых гиен, а не ткани, на шею вешали себе не бусы, а нанизанные на нитку зубы убитых зверей и врагов.
Большой оригинальностью отличались прически азанде. Одна из них состояла из цилиндроподобной соломенной шляпы с перьями наверху. Из-под этого головного убора выпускались волосы, заплетенные в бесчисленное множество тончайших косичек, концы которых прикреплялись к свободно вращающемуся вокруг головы обручу — получалось нечто вроде нимба или широких полей. И все это роскошное убранство безжалостно обрезалось в случае траура по близкому другу.
Азанде метали во врагов бумерангоподобными железками. Они уже 80 лет назад умели варить прекрасное, прозрачное красновато-бурое пиво, в то время как бражные напитки других африканских народностей напоминают на вкус прокисший клейстер. У каждой семьи имелись три амбара с зерном, из которых два содержали необходимое для мучных блюд зерно, а в третьем хранился солод для изготовления пива.
Азанде прежде приветствовали друг друга при встрече поднятием руки. А теперь, между прочим, азанде приветствуют чисто по-военному, прикладывая руку к виску. К этому бельгийцы приучили по-солдатски вымуштрованных охотников на слонов, а у тех этот жест переняли все остальные.
В прежние времена жены азанде сохраняли своим мужьям необычайную верность: измена каралась смертью. Бездетные же женщины приобретали профессию, распространенную, по-видимому, у любых народов и в любых государствах. У народности азанде подобные женщины назывались «нсанга».
Надо сказать, что и мужья азанде бывали иногда трогательно привязаны к своим женам. Так, когда однажды экспедиция Швейнфурта решила отомстить азанде за дерзкое нападение и захватила нескольких женщин, лес без конца оглашался стенаниями и криками их мужей, выкликающими имена похищенных.
Вот чего уж не скажешь о женщинах живущего несколько южнее племени мангбету! Te отличались безудержным любопытством и навязчивостью. Так, по всей округе шептались как об удивительном чуде — о ботинках, которые носил Швейнфурт. Люди были уверены, что у него козьи копыта и эти кожаные штуки напрочь срослись с его ногами… Ему без конца приходилось снимать ботинки, чтобы опровергнуть эти нелепые россказни, да к тому же еще расстегивать рубашку, чтобы все могли подивиться, какое у него белое тело. При этом зрелище толпа издавала вопли восхищения и удивления. Волосы на его голове постоянно сравнивали с шерстью козла. Постепенно все это начало Швейнфурту надоедать. А поскольку он отказывался снять ботинки, когда его об этом просили, легенда о том, что они, словно копыта у зебры, приросли к его ногам, получила новое подкрепление.
Художественные способности Швейнфурта приводили людей племени мангбету в полнейшее изумление: ведь они никогда в жизни не видели никаких картинок или рисунков! Даже сам король мангбету, лицо которого обычно носило выражение застывшей жестокости, досады и пресыщения, издал возгласы удивления, впервые увидев свой карандашный портрет.
Король этот жил в сплетенном из прутьев дворце величиной с вокзальный зал ожидания — примерно 50 метров в длину, 12 в вышину и 20 в ширину. «Мебель» в его спальнях была размалевана тремя единственными известными этому народу красками: черно-красной, изготовляемой из крови, желтой — из железистой охры и белой — из собачьего помета.
Король этот, по имени Мунза (между прочим, несколько лет спустя его зарезали), хотел во что бы то ни стало получить в подарок одну из двух собак Швейнфурта, привезенных им из другой области Африки. Собаки эти были крупнее мелких собачонок мангбету, которых те, кстати, специально откармливали и употребляли в пищу. Напрасно Швейнфурт заверял упрямого владыку, что собаки дороги его сердцу, что они для него как родные дети, что ни за какие деньги он не согласится с ними расстаться, что он готов вместо них срезать все волосы со своей головы и подарить их королю, — все было напрасно. Тот забрал себе в голову, что должен получить этих собак во что бы то ни стало. И вовсе не в качестве лакомого блюда, а с тем чтобы оставить их у себя и похваляться ими. Ежедневно король присылал Швейнфурту в его палатку изысканные подношения, которые, однако, не могли повлиять на его решимость не расставаться с любимыми собаками. Когда же ему начали предлагать уже рабов и рабынь в обмен на собаку, ему пришла блестящая мысль. Он решил уступить одну собаку в обмен на пигмея.
Швейнфурт был, пожалуй, одним из первых европейцев, которому удалось своими глазами увидеть этих человечков, жителей конголезских девственных лесов. Здесь, у мангбету, находилось несколько захваченных в плен пигмеев.
Об этих карликах писали еще древние греки, однако их воспринимали тогда за сказочные существа, нечто вроде кентавров или сатиров, и во времена Швейнфурта в Европе еще никто не верил в действительное существование пигмеев. Естественно, что Швейнфурту захотелось привезти с собой живого карлика в качестве вещественного доказательства.
Король немедленно согласился на такую мену, прислав ему за одну собаку сразу двух пигмеев. Поскольку решено было взять с собой только одного, то другого он вернул королю. Швейнфурт держал малыша постоянно при себе и давал ему столько привилегий перед другими слугами, что вскоре распространился слух, что это его незаконнорожденный сын. К сожалению, пигмей умер в Египте еще до возвращения экспедиции в Европу.
Швейнфурту во время своих поездок удалось собрать большую коллекцию черепов, принадлежащих различным племенам мангбету и азанде. Их у него было больше двухсот. Сорок из них сейчас находятся в Анатомическом музее в Берлине. Приносили ему их в основном женщины. К сожалению, у большинства черепов отсутствовали зубы, зато было чрезвычайно важно, что женщины каждый раз могли точно указать, из каких мест происходил умерший, был ли он мужчиной или женщиной, сколько ему было лет.
Охота на слонов у азанде в те времена происходила следующим образом. Выжигая степь, они щадили густые куртины кустарника. Туда они и загоняли стадо слонов, сбивали его с толку криками и беготней, затем поджигали кустарник с разных сторон и убивали запуганных и наполовину обгоревших животных.
Судьбу они предсказывали с помощью кур или «верстака-оракула». Это нечто вроде крошечного столика с гладкой поверхностью, на который накладывается такой же другой, только вверх ногами. Полированные поверхности трут одну о другую, затем наливают между ними воду и снова трут. Если поверхности столиков движутся легко — это знак удачи. Если же они движутся с трудом или, того хуже, намертво приклеиваются друг к другу — жди беды! Курице, которая должна предсказать судьбу, дают отравленные зерна. Если курица поправится после отравления, — значит, дело выгорит, ежели подохнет — дело дрянь. Еще быстрей можно запросить провидение, опустив курицу под воду и удерживая ее там, пока она почти захлебнется. Если она оправится после подобной процедуры, — значит, стоит начинать задуманное дело.
Ho не нам смеяться над подобными суевериями. Мы, которые разрешаем печатать в своих газетах гороскопы и заглядываем туда, желая узнать, предстоит ли нам в последующие восемь дней удача в делах или любви, если мы «бык» или «козерог»…
Между прочим, курица, с помощью которой азанде пытались выяснить судьбу Швейнфурта, действительно принесла ему счастье: азанде, рассердившиеся на Швейнфурта, благодаря курице усомнились в успехе своего предприятия и решили, что им вряд ли удастся навредить этому человеку. Что же касается курицы, у которой запросил судьбу один из вождей азанде, собравший уже было почти 10 тысяч воинов, чтобы уничтожить Мохамеда и Швейнфурта, то она, к счастью, померла. Вождь поэтому побоялся напасть на караван и вообще предпринять против него какие-либо серьезные действия, потому что это могло привести его самого к гибели…
С караваном Мохамеда случались и более трагические происшествия. Так, одна из деревень азанде встретила караван чрезвычайно приветливо, и Мохамед, молодой и храбрый мужчина, желая подчеркнуть свои миролюбивые намерения, идя на переговоры, не захватил с собой даже пистолета. И вот в самый разгар торговых переговоров один из азанде внезапно поднял копье и со словами: «Люди юру хотят мира с тобой, а мы хотим войны!» — вонзил его Мохамеду в бок. В тот же момент сопровождавших его молодых оруженосцев пронзили сзади копьями, и они корчились на земле, громко стеная… Самому же Мохамеду удалось несколько отскочить в сторону, что спасло ему жизнь. Хотя мощное копье и вонзилось ему в мышцу, тем не менее у него хватило сил вырвать его и послать вслед убегающему убийце. Однако копье, снабженное огромными зубцами, оставило на его теле рану, в которую можно было свободно уместить ладонь, а в глубине зияющего рваного отверстия виднелась почка. К счастью, у Швейнфурта оказалась с собой коробка с длинными булавками, предназначенными для накалывания насекомых. Он повтыкал их в края раны, обвязал нитками и таким образом сумел стянуть. (Как ни странно, рана зажила впоследствии без особых нагноений.)
Узнав, что их хозяина хотели убить, люди Мохамеда в тот же миг подожгли все близлежащие дома и яростно напали на местных жителей.
Караван Мохамеда после нападения на него прочесывал страну, полный жажды мести, но все жители разбежались и попрятались, а по опустевшим деревням бегали лишь ни в чем не повинные маленькие собачки. Их-то и накалывали на копья озверевшие люди Мохамеда.
«Это было поистине душераздирающее зрелище, — записал впоследствии Швейнфурт, — видеть, как эти несчастные создания извивались и дрыгали всеми четырьмя ногами, наколотые на копья, словно жуки на булавках в энтомологической коллекции…»
Азанде, по-видимому, считали, что Мохамед, лежащий тяжелораненный в своей палатке, мертв. Во всяком случае они окружили лагерь, держась на расстоянии за пределами ружейного выстрела, и, взобравшись на термитники, громко кричали: «Всех турков надо поубивать! Ни один не выйдет живым из нашей страны! Чтобы впредь сюда не являлись!»
Что касается Швейнфурта, то его безобидные занятия, рисование картин и непонятная, но мирная страсть к собиранию растений снискали ему, по-видимому, симпатии азанде, потому что они кричали:
«Белый человек, первый раз пришедший к нам, пусть уходит с миром, мы его не тронем!»
Сейчас, в самом начале сезона дождей, трава в саванне растет так быстро, что кажется: постой на месте полчаса и увидишь, как она на глазах поднимается. Нашим лошадям она достигает уже до самого брюха. Все кругом такое зеленое, свежее, совсем как у нас дома в мае, и это совершенно не похоже на ту Африку, которую я видел во время прежних своих приездов!
…Восемь лет прошло с тех пор, когда я последний раз сидел на лошади. Прежде мне много приходилось ездить верхом и поэтому я хорошо знал, что завтра меня ожидает веселенький денек, а Михаэлю придется еще хуже, чем мне: ведь ему прежде почти не приходилось ездить верхом!
Это вообще удивительно, что именно здесь, в самом центре Африки, мне снова пришлось сесть на лошадь! Удивительно потому, что здесь лошади — большая редкость. Из-за эпизоотии нагана — болезни скота, которая, так же как и сонная болезнь человека, переносится мухой цеце. Возбудитель этой болезни
И хотя трипанозомы попадают одинаково в кровь как к домашним, так и к диким животным, дикие от этого не заболевают — у них природный иммунитет. Так что спасибо мухе цеце: благодаря ее стараниям в некоторых местах Африки пока еще сохранились дикие животные. Это ненавистное насекомое своими прозрачными как стекло крылышками защищает большие области Африки от уничтожения их человеком, от превращения их в безрадостную пустыню.
Ho и это ненадолго. Вот эти три лошади, на которых мы трусим по саванне, наилучшее тому доказательство. Им впрыснули новое химическое средство — антрицид, недавно изобретенное англичанами. Животные, которым его вводят, становятся в течение одного года невосприимчивыми к болезни нагана.
— Co мной два года назад как раз здесь, в этих местах, чуть не случилось несчастье, — рассказывает наш провожатый Маринос, когда мы наконец после двухчасовой скачки делаем привал.
Он вытаскивает рубашку из штанов и показывает нам три глубоких шрама у себя на боку. Маринос тогда отправился на охоту в сопровождении четырех африканцев, чтобы подстрелить буйвола. Ему повезло — он подстрелил молодую буйволицу. Однако раненому животному удалось спрятаться в небольшой рощице. Хотя Маринос и знал, что подранки могут стать чрезвычайно опасными и наделать много неприятностей, он все же решил, что подстреленное животное протянет недолго. Поэтому он велел африканцам идти к роще, растянувшись цепочкой, но приказал им строго-настрого сейчас же лезть на деревья, если животное покажется из кустов. Сам же он стал пробираться по следу буйволицы в рощу. Первое, что он встретил, был бычок-подросток, по-видимому детеныш этой буйволицы. Бычок кинулся бежать из рощи, но по дороге несколько раз останавливался и оглядывался на своего врага. Внезапно появилась раненая буйволица и кинулась на обидчика. Маринос успел дважды второпях выстрелить, но буйволица была уже в двух шагах. (Раненые буйволы ведут себя совсем иначе, чем другие животные. К примеру, слон, раненный в голову, поворачивается и пускается наутек, а буйвол борется до последнего, пока не рухнет мертвым на землю. Львы, между прочим, поступают так же.) Итак, Маринос понимал, что дело идет о его жизни. Он побежал, но споткнулся, упал, и разъяренный зверь подбросил его рогами в воздух. Маринос упал на голову животного, и оно подбросило его снова. Второй раз Маринос приземлился на шею буйволицы, соскользнул вниз и ухватился обеими руками за рога. Раненый зверь рухнул на человека и лежал теперь шеей поперек его груди. Оба тяжело дышали. Маринос позвал на помощь. Когда его люди отозвались и стали осторожно приближаться, буйволица вскочила и убежала. Но пока африканцы причитали, окружив Мариноса, взбешенное животное вернулось назад. Все в мгновение ока исчезли на деревьях, кроме Мариноса, которому едва удалось доползти до ствола и спрятаться за ним. Но в тот момент, когда буйволица направилась в его сторону, чтобы снова им заняться, один из африканцев двумя выстрелами прикончил ее. В общей сложности в зверя всадили семь пуль.
Маринос лежал почти недвижимый на земле. Его правая рука не повиновалась ему. Что делать?
— Сейчас ты помрешь, а что тогда будет с нами? — вопили африканцы.
Маринос понимал, что от того, сумеет ли он собрать всю свою силу воли, зависит его жизнь: ему надо как можно скорее добраться до врача. Он велел африканцам срубить длинный сук, привязать к нему наподобие гамака сетку, наскоро сплетенную из лиан. Туда его вложили и понесли, меняясь по очереди. Здоровой рукой он придерживался за сук, чтобы не вывалиться из качающегося хлипкого сооружения, а под мышкой держал над собой ветку с листьями, закрывавшую ему лицо от солнечных лучей. Таким образом за три часа проводники донесли его по самому страшному полуденному солнцепеку до машины. К несчастью, ни один из них не умел водить автомобиль. Поэтому Мариносу пришлось самому сесть за руль и править одной рукой, а сидящий рядом с ним африканец поддерживал его сбоку и осторожно нажимал на газ.
— Как видите, меня спасла только машина! — улыбается Маринос. — Случись это двадцать лет назад, моим проводникам пришлось бы тащить меня два-три дня до госпиталя, и по дороге я, конечно, успел бы умереть.
Дело в том, что в больнице выяснилось, что у него проткнуто легкое. Длинный буйволовый рог проник глубоко в его тело, продырявив диафрагму, и в брюшной полости накопились воздух и кровь. Однако благодаря пенициллину он за три недели настолько поправился, что смог покинуть госпиталь.
А череп той буйволицы висит сейчас в комнате Мариноса, и я его задумчиво разглядывал. Это было отнюдь не какое-то крупное животное: головы самцов кафрских буйволов с их широкими почти непробойными лобными костями куда внушительнее!
Маринос, грек по происхождению, очень дельный и при этом весьма рассудительный человек. Он состоит в должности егеря на службе у конголезского правительства. Превосходно говорит по-французски: он был единственным человеком, который во время этой поездки по моей просьбе согласился поправлять мои ошибки во французском языке.
Наши лошади за это время уже дважды совершенно взмокали от пота и снова высыхали под палящими лучами солнца. А буйволов все не видать. Но наконец Маринос останавливается возле кустарника и указывает вдаль, где среди колышущегося зеленого моря, от которого рябит в глазах, виднеется несколько черных точек. Буйволы!
Шагом, очень осторожно, описывая большую дугу, приближаемся к небольшому стаду буйволов — здесь их, наверное, не больше двадцати, насколько можно сосчитать в высокой граве.
Опять эта щекочущая нервы игра! Скорее снимать, «крутить» фильм, потому что в следующее мгновение они могут убежать и тогда мы опять будем огорчаться, что их нет в нашем «ящике»…
После второй или третьей съемки начинает казаться, что мы стоим слишком далеко и жалко тратить пленку, снимая на таком расстоянии. Подходишь на несколько шагов ближе, чтобы животное вышло резче, более крупным планом, или на более выгодном фоне, или в наиболее выгодном освещении. Если животные ничего против этого не имеют, опять огорчаешься: почему не подошел еще ближе, и игра начинается сызнова. Все время находишься между страхом и «фотодерзостью». Ноги уже хотят повернуть назад, а вместо этого делают еще и еще пару шагов вперед. Таким образом нам все же удалось заснять на многие тысячи метров пленки и мирно настроенных, и недовольных нами, и весьма нелюбезных животных.
— He так уж они опасны, эти черные дьяволы, — успокаивает Маринос. — То, что один из них меня пропорол, нельзя ставить им в вину. Я думаю, что точно так же поступил бы любой домашний бык, если в него немного пострелять!
Я любуюсь тем, сколько белых цапель окружает стадо и сидит на спинах этих животных. Два буйвола издали выглядят от этого совершенно пятнистыми. Между прочим, мне удалось заполучить нескольких таких маленьких белых цапель во Франкфуртский зоопарк. Они хорошо прижились. А Венскому зоопарку удалось их даже вывести из яиц, которые один зоолог привез с собой из Африки. Я часто задумывался над тем, почему эти птицы в зоопарке никогда не хотят мне доставить удовольствия — усесться на спину какому-нибудь крупному животному? Может, они чураются наших зебр, антилоп и носорогов, потому что у нас в зоопарке мало мух и прочих насекомых, и еще потому, что этих птиц и так достаточно хорошо кормят?
Кафрские буйволы удивительно трогательно помогают друг другу в беде. Даже видавших виды охотников каждый раз умиляет, как они стараются помочь своему подстреленному собрату: подталкивают носами упавшего под бока, пытаются его подпирать сзади. Когда это не удается и подстреленный буйвол остается лежать на земле, они стоят подле него часами, не позволяя охотнику приблизиться к своей жертве. Впрочем, подобным образом ведут себя и слоны.
Когда мы жили возле озера Эдуард, то не раз наблюдали, как в полуденный зной кафрские буйволы спускались с обрыва к воде и заходили в нее на такую глубину, что над водой оставались только одни их головы. По всей вероятности, так им меньше всего досаждают кровососущие насекомые, да и рыбы под водой обирают со шкуры паразитов. Часто буйволы лежат совершенно мирно прямо среди бегемотов: по-видимому, два этих вида животных хорошо ладят между собой.
В этой дикой, редко посещаемой местности бывают случаи, когда какой-нибудь осиротевший по той или иной причине теленок кафрского буйвола увязывается за машиной или идущим пешком человеком, жалобно мычит и сосет протянутую ему руку. Такие малыши совершенно не боятся человека, а, наоборот, неотвязно следуют за ним повсюду. Люди, любящие животных, уже часто выкармливали найденышей разведенным порошковым молоком или с помощью домашней коровы. Ho, достигнув полуторагодовалого возраста, такие животные, как правило, становятся агрессивными, а со взрослым быком справиться уже совершенно невозможно.
По дороге Маринос то и дело обращал наше внимание на высохшие кости, валявшиеся в траве, а время от времени мы натыкались и на целые черепа. Потом мы заметили двух марабу, сидящих на суку. Они тоже нас заметили и спланировали на более отдаленное дерево, а затем и вовсе улетели, ввинтившись высоко в небо. На некотором отдалении кружили грифы. Мы поехали в их сторону и обнаружили по тяжелому запаху останки мертвого буйвола.
— Чума скота, — пояснил Маринос.
Хотя я и находил это ужасным, но в то же время мне «повезло». Я ведь ветеринар, а это был первый случай чумы у скота, который мне пришлось увидеть собственными глазами. Чума скота для нас — классическая, внушающая священный ужас эпизоотия, признаки которой начинающий европейский или американский ветеринар изучает только по книжкам и картинкам. Это именно из-за нее 200 лет назад в различных местах Европы начали создавать специальные учебные заведения для ветеринаров. Каждый раз, когда в Европе начиналась какая-нибудь заварушка, когда Карл Великий или еще кто-нибудь затевал войну, тут она и появлялась, эта чума. Чингисхан не раз затаскивал ее со своими монголами в Западную Европу, а войска Наполеона, вдоль и поперек маршировавшие по всей Европе, разносили ее еще дальше и шире. В одной только Германии за XVIII столетие погибло 30 миллионов голов скота. Англии благодаря ее островному положению удалось 120 лет продержаться вне опасности, но потом на лондонский рынок из Финляндии на корабле завезли несколько больных коров, и в течение полутора лет на острове пало 500 тысяч голов рогатого скота…
Африка была свободна от этой напасти. Но в 1840 и в 1863 годах дважды затаскивали заразу из Малой Азии в Египет, и во время второй эпизоотии погибло четыре пятых всего скота на берегах Нила. А во время более поздней эпизоотии 1883 года «чумная смерть» перекинулась уже от египетских верблюдов на тщедушных местных коровенок с их горбом между лопатками, как у зебу. Потом и они ей надоели, и пошла эта смерть косить налево и направо обитателей раздольных степей и саванн, благо их тогда еще было такое великое множество, которое нам теперь и представить себе трудно. Первыми стало лихорадить гну, они дрожали, шатались, падали и, мучимые жаждой, бежали к водопоям. А когда пришедшие туда газели, редунки, ситутунги, бушбоки и импалы через воду приходили в соприкосновение со слюной больных гну, болезнь через три-четыре дня начала распространяться и среди этих животных, а еще через несколько дней они были мертвы.
Буйволы, которые обычно не обращают на людей ни малейшего внимания, в горячке заболевания становились агрессивными. Люди, которые, ни о чем не подозревая, шли своей дорогой, внезапно подвергались нападению и вынуждены были спасаться бегством. Что же касается львов, грифов, гиен и гиеновых собак, то у тех наступила райская жизнь: повсюду соблазнительно пахло падалью, и куда только ни глянь, шатаясь, передвигались беспомощные фигуры, догнать которые не составляло никакого труда.
Особенно легко эпизоотия подкашивала таких крупных копытных, как антилопы канны, буйволы, дикие лесные свиньи и жирафы, потому что еще ни один этот вид не успел выработать иммунитета против внезапной напасти. А хищным животным, размножившимся сверх всякой меры от неожиданного изобилия пищи, угрожала еще более страшная судьба, чем копытным: им предстояло медленно умирать голодной смертью после того, как степь совершенно опустеет.
Однако прошло около десяти лет, пока эпизоотия добралась через весь материк до Южной Африки, к берегам Замбези. Задержавшись там на какое-то время, она все же сумела перескочить и ее, а уж перескочив, стала с большой легкостью распространяться по тогдашним Трансваалю, Оранжевой республике и Басутоленду[24]. Правительство Капской провинции распорядилось тогда протянуть двойное заграждение из колючей проволоки, отгородившись таким образом от зараженной местности. Несколько тысяч полицейских было призвано охранять это заграждение, чтобы ни соседние жители, ни их скот не могли проникнуть на территорию страны. Там, где на пастбищах буров или кафров среди скота появлялось что-нибудь подозрительное, все стадо безжалостно истреблялось. Но правительство Капской провинции решило не ограничиваться этими мерами и направило письмо в тогдашнее кайзеровское министерство здравоохранения, в Берлин.
И вот тогда-то исполнилась юношеская мечта одного великого ученого.
Будучи школьником, Роберт Kox мечтал стать знаменитым путешественником и открывателем новых земель. Став студентом и изучая медицину, он думал уже о гораздо более реальных вещах — занять место судового врача и таким образом объехать дальние моря и океаны или хотя бы в качестве штабного врача лечить раненых. Однако его невеста вымолила у него обещание оставаться дома и никуда не уезжать. Так случилось, что талантливый врач и ученый лечил в померанских деревнях скарлатину и корь, помогал появляться на свет деревенским ребятишкам, а дома, в задней комнате, чтобы никому не мешать, при свете керосиновой лампы производил робкие опыты с мышами, зараженными сибирской язвой. Но как раз эти опыты в тиши деревенского дома стали началом его блистательных научных открытий, которые привели его вначале в Бреславль[25], а потом в Берлин. А когда обнаружение возбудителя сибирской язвы и туберкулезной палочки принесло ему мировую известность, новая наука бактериология все-таки привела его в страны мечты его детства: в Египте он обнаружил возбудителя холеры, в Индии — затушил очаги начинавшейся эпидемии чумы, а в 1896 году направился в Южную Африку, чтобы выйти один на один против чумы скота, разливавшейся широким фронтом по всему континенту. Один невзрачного вида человек — против чумы!
В начале декабря 1896 года на одной ферме в Кимберли он основал свою штаб-квартиру. В докладах правительству Капской провинции, опубликованных в тоненькой, пожелтевшей от времени книжечке, лежащей сейчас передо мной на столе, он описывает и одолженный где-то холодильник, и отапливаемый керосином шкаф для размножения культуры бактерий, и канатно-вагонеточную дорогу, ведущую от скотного двора на один из ближайших холмов. Там был вырыт ров глубиной в восемь метров, на краю которого построили сарай, где при хорошем освещении можно было вскрывать павших животных. Их туши затем по распоряжению Коха сбрасывали в ров и сверху присыпали землей и известью.
He прошло и четырех месяцев, как главная проблема была решена. Могущество эпизоотии, тысячелетиями ввергавшей человечество в голод и лишения, было сломлено. Kox начал с того, что перепроверил культуры бактерий, которые правительственный врач доктор Эдингтон считал возбудителями чумы скота. Он прививал их здоровым коровам, и они не заболевали. Но ведь могло статься, что именно эти подопытные животные случайно уже переболели данной болезнью и сделались невосприимчивыми к ее возбудителю. Поэтому доктор Kox спустя восемь дней инъекцировал их кровью от больного чумой скота, и смотрите-ка, какая перемена в их состоянии: через четыре дня подопытных животных стало лихорадить, а еще спустя четыре дня они были мертвы. Следовательно, бактерии доктора Эдингтона наверняка не были возбудителями чумы скота.
Как часто в те времена, да и десятки лет спустя, извлекая из организма заболевших людей и животных какие-нибудь бактерии, окрасив их и рассматривая под микроскопом, считали, что именно они-то и являются возбудителями того или иного заболевания. Но лишь в том случае, если с помощью этих возбудителей удается вызвать у здоровых подопытных животных подобное заболевание, можно считать, что путь к открытию сократился на один шаг.
Когда эти вопросы уже были решены и в трех комнатах затерянной на краю земли фермы полным ходом велись исследования (разрабатывался состав сыворотки для прививок), Kox получил телеграмму из Бомбея — там разразилась чума человеческая. Легочная чума — самая страшная и заразная из всех болезней, косившая подряд сотни тысяч людей.
Для Коха оказалось отнюдь не так просто добраться из Южной Африки в Индию, потому что постоянное пассажирское сообщение по морю из-за опасности заражения было немедленно прервано. Знаменитому бактериологу пришлось добираться на «перекладных» через Восточную Африку и Аден. Какими затруднительными кажутся теперь эти поездки, когда в наше время на самолете можно за день или даже за несколько часов добраться до самых отдаленных мест земного шара!
Kox прибыл в Бомбей 1 мая 1897 года, когда его заместитель, приехавший непосредственно из Берлина, большую часть работы уже закончил. Успешно завершив все дела, немецкая комиссия по борьбе с чумой уже в июле смогла отбыть к себе на родину.
Kox же вернулся назад, в Африку. Там его ассистент доктор Колшток уже полным ходом стал применять новый способ «двойной прививки». Дело заключалось в следующем: Роберт Kox пришел к выводу, что если здоровым животным вводить под кожу вытяжку из желчного пузыря больных, то это в течение трех и даже шести месяцев предохраняет их от заражения чумой. А желчи у заболевших чумой животных более чем достаточно — по непонятным причинам желчный пузырь у них бывает противоестественно раздут. Поэтому в прежние времена чуму во многих местностях называли «большая желчь». И вот если инъекцированным желчью животным одновременно ввести небольшое количество крови чумного скота, то есть искусственно заразить их чумой, то они не заболевают, потому что на какое-то время их предохраняет введенная желчь: у животного вырабатываются прочные антитела, способные подавить инфекцию, после чего оно уже на долгие годы, обычно на всю жизнь, становится устойчивым против чумы.
В июне 1897 года Колшток начал делать эти «двойные прививки», а уже в ноябре вспышка чумы скота в Капской провинции была полностью погашена. Три четверти поголовья скота были спасены. «Во всяком случае решение правительства Капской провинции обратиться за помощью к науке в борьбе против чумы скота принесло для всей Южной Африки свои благодатные плоды», — писал Роберт Kox в заключительной части своего краткого доклада о поездке в Южную Африку.
Во время этой же поездки, проведя несколько месяцев в Восточной Африке, Kox внес ясность в еще несколько очень важных вопросов. Он выяснил, например, что одно непонятное заболевание коров в Танганьике, относительно которого ветеринары терялись в догадках, было не чем иным, как техасской лихорадкой, недавно обнаруженной и описанной ветеринарами Америки. Кроме того, ему удалось выяснить, что другое загадочное заболевание, но уже человеческое, встречающееся в этих местностях, не что иное, как та самая страшная легочная чума, наводящая ужас на целые народы. Впоследствии было доказано, что в отдельных областях Центральной Африки, точно так же как на склонах индийских Гималаев, находятся как бы эпицентры чумы, откуда «черная смерть» время от времени и совершала свои победоносные набеги на различные районы земного шара.
Благодатные плоды короткой поездки Роберта Коха в Южную Африку почувствовала не одна только Капская провинция, но и все страны мира. Ведь теперь всем стало ясно, каким образом животные заражают друг друга и как эпизоотия распространяется дальше. И поскольку теперь научились загораживать ей путь привитыми, невосприимчивыми к инфекции животными, наводившая когда-то ужас чума скота полностью ликвидирована во всей Европе, Америке, а также во многих странах Азии.
Однако в Африке кое-где остались ее очаги. Правда, это уже не носит характера повальной эпизоотии, потому что нынешние поколения животных уже имеют унаследованные противоядия против этого заболевания.
Если же хотя бы один-единственный раз затащат инфекцию чумы скота в Европу, это будет нечто ужасное. Когда по неосторожности ее несколько десятков лет назад завезли в Голландию, несчастье удалось предотвратить только тем, что во всей округе все поголовье скота, включая ценнейших производителей, безжалостно уничтожили.
Именно по этой причине так сложно привезти из Африки в европейские и американские зоопарки животных, восприимчивых к чумной инфекции. Таких животных приходится неделями держать в карантине. В особо опасные времена наши немецкие ветеринары, например, требуют, чтобы скот ватусси, вывезенный из внутренних земель Африки, месяцами выдерживался на баржах, стоящих на якоре в устье Эльбы, вдали от берега. При этом между двумя африканскими коровами привязывают одну немецкую да еще подмешивают ей в корм немного навоза от «чужестранцев», чтобы у такой коровы были наиболее благоприятные условия для заражения чумой, если возбудитель таковой все же где-то прячется в этих на вид совершенно здоровых импортных коровах!
Недавно Цюрихский зоопарк возбудил судебный процесс против главного чиновника швейцарской ветеринарной службы, Этот чиновник якобы разослал в другие европейские страны распоряжение, запрещающее выгружать в их портах предназначенных для Цюриха жирафов, следующих из Восточной Африки. Капитану корабля ничего не оставалось, как застрелить и выбросить за борт совершенно здоровых животных, потому что иначе ему не давали разрешения войти в порт.
А я, безумец, собираюсь вывезти отсюда во Франкфурт окапи — животное, которое никто еще в Европе не видел, собираюсь вывезти еще и других восприимчивых к чуме животных для зоопарка и для этой цели зафрахтовал специальный дорогостоящий самолет! И вот я в Конго[26], стою, поставив ногу на останки павшего от чумы буйвола! У меня аж дыхание перехватило… Правда, этот труп уже давно безопасен — возбудитель чумы скота довольно быстро погибает при гниении мяса и не может жить ни в земле, ни на солнцепеке. К тому же, утешаю я себя, нас отделяют еще тысячи километров от родины окапи. Но кто окажется проворней — мы или чума? Разрешат ли мне и смогу ли я сам взять на себя ответственность вывезти из этих мест животных в самое сердце Европы?
Словом, мне предстояло несколько недель обдумывания, опасений и надежд…
О приключениях в Африке написано уже немало. Но мне кажется, что еще больше там приключается такого, о чем никто не пишет. Трудно, например, представить себе все мытарства, перенесенные чудом оставшимся в живых штабным врачом Юпитцой. Роберт Kox послал его из Дар-эс-Салама к северной оконечности озера Виктория, чтобы доставить в свою лабораторию на побережье «живой материал» для изучения такого страшнейшего заболевания, как легочная чума. Этот труднейший пеший переход занял целых восемь месяцев.
А какие страшные испытания выпали на долю всеми теперь забытого Картера, которому было поручено претворить в жизнь идею бельгийского короля Леопольда II — привезти в Африку индийских рабочих слонов, с тем чтобы они там прижились. В 1879 году Картер действительно привез четырех индийских слонов на корабле в Дар-эс-Салам и направился с ними своим ходом к озеру Танганьика. Три слона погибли уже по дороге; четвертый по прибытии в пункт назначения прожил всего несколько дней, а самого Картера смерть настигла на обратном пути к побережью, так что он не успел даже никому передать свой опыт по обращению с рабочими слонами.
Однако король не отступился от своей заветной идеи. Ведь приручали же когда-то в далекие времена в Африке слонов! Правда, древние африканцы в отличие от азиатов никогда не приручали собственных диких слонов, а использовали привозных. Так, Александр Македонский во время своих походов в Азию увидел во вражеских войсках Дария и Поруса индийских слонов и привез их с собой в Египет, где они и прижились. Постепенно к этим ручным слонам присоединяли все больше африканских слонов, чья родина была ближе и потому доставка менее сложной. Таким образом в Египте, а затем и в Карфагене появились тысячи рабочих слонов родом из Ливии и Нумидии.
Ганнибал, как известно, перевалил с этими слонами через Альпы и явился к вратам Рима. Позже и римляне взяли на вооружение этих великанов, которые в те времена наводили на пехоту такой же ужас, как теперь танки. Африканские слоны были тогда мельче индийских и считались менее пригодными для военных действий. Объясняется это тем, что растительный мир Ливии уже 2–3 тысячи лет назад начал приходить в упадок и слоны, выращенные на скудном зеленом корме, постепенно вырождались. Именно эти слоны и изображены на римских монетах и по сравнению со всадниками кажутся весьма низкорослыми.
Спустя 20 лет после неудавшегося первого опыта с перевозкой слонов из Индии бельгийский король дал капитану Лаплуме новое поручение. Этот офицер приказал в 500 километрах севернее Стэнливиля, возле слияния рек Бомоканди и Уэле, вырыть сотни рвов-ловушек по образцу тех, которые роют в Южной Индии для ловли слонов. Местные жители приняли живейшее участие в этом мероприятии, однако результаты оказались плачевными: в ловушки попались всего два слона, да и те не выдержали транспортировки и погибли по дороге.
Однако неутомимый капитан решил не сдаваться. Он распорядился выстроить по бирманскому образцу огромный крааль из жердей и загнал туда слониху со слоненком. Но укротить слониху оказалось совершенно невозможным, пришлось отпустить ее на волю. А поскольку она снова и снова возвращалась назад, чтобы помочь освободиться своему слоненку, ее пришлось пристрелить. Осиротевший слоненок перестал принимать пищу и вскоре умер. Аналогичная попытка с другой такой парой окончилась столь же неудачно.
Тогда Лаплуме был вынужден перейти к более жестокому способу: слоних сразу же отстреливали, а детенышей связывали и притаскивали в вольеры. Таким способом в 1910 году у него на станции скопилось уже 35 молодых слонов, и среди них знаменитая Мария, пойманная пять лет назад, почти уже ручная, которая помогала во время ловли новых слонов.
Ho тут разразилась Первая мировая война, и капитан Лаплуме в составе конголезского добровольческого корпуса переправился в Европу, чтобы воевать с немцами. В том же году он был взят в плен при Намуре. Пока он сидел в немецком плену, созданная им станция по приручению слонов почти что развалилась. Однако король Альберт, унаследовавший трон после Леопольда II, настаивал на том, чтобы ее сохранить. Он даже был готов взять все необходимые расходы на свой личный счет.
Лаплуме вернулся в 1918 году. За время своего вынужденного бездействия он многое обдумал и понял, что способ, которым он пользовался для отлова слонят, был не только слишком жестоким, но и нерентабельным — чересчур велики были «отходы». Пойманные слоны хотя и переставали быть дикими, однако не становились по-настоящему послушными и безотказными рабочими животными, как это было в Индии. Но все равно выход должен быть найден!
По его запросу индийское правительство посылает в 1919 году на конголезскую станцию по приручению слонов своих погонщиков.
Ho индийцы не понимали африканцев, а те не понимали их. Кроме того, как теперь рассказывают, они боялись африканских слонов, их дикого нрава: ни один индиец не решался сесть верхом на африканского слона. Тем не менее за свое короткое пребывание на станции они сумели передать ее работникам многое из своих традиций. По-видимому, все-таки именно благодаря индийцам станция работает ныне столь успешно. Недаром африканские погонщики называют себя индийским словом «корнаки» и еще сейчас, несколько десятков лет спустя, поют индийские песни. Индийцы научили африканцев плести канаты, что имеет огромное значение, потому что для поимки толстокожих необходимо иметь очень много прочных канатов. Но что важнее всего, они научили африканцев, да и белых комендантов, как именно следует приручать слонов, чтобы они полностью и беспрекословно подчинялись человеку.
К 1925 году Лаплуме добился своей цели. После двадцатипятилетних усилий в Африке впервые после многих тысяч лет снова появились прирученные слоны. На станции работало тогда 20 взрослых слонов, их запрягали в повозки, на них пахали, они носили тяжести.
Ho тут возникли новые трудности. Вокруг Апи, места, где была расположена станция, практически не осталось диких слонов — частью они были отловлены, а частью истреблены как местными, так и европейскими охотниками. Отрядам, направлявшимся на ловлю, приходилось удаляться от станции более чем на 100 километров, чтобы найти слонов. И возникал вопрос: каким способом транспортировать отловленных животных к месту назначения, то есть на станцию?
Тогда лейтенант Офферман, работавший с 1925 года у капитана в качестве ассистента, разыскал подходящее место в 500 километрах от станции, в верховьях реки Уэле, и основал там, на берегу реки Дунгу, филиал станции, получивший название «Гангала-на-Бодио». Семь лет спустя прежнюю станцию ликвидировали и целиком перебазировались на новую.
Теперь наконец все трудности были позади: слонов научились ловить, приручать и дрессировать. И надо же так случиться, что именно в это время, в тридцатые годы, смысл всех долголетних трудов свелся почти к нулю: появились грузовики и тракторы, по сравнению с которыми слоны, безусловно, проигрывали.
Именно на эту станцию по приручению слонов Гангала-на-Бодио, расположенную в самом северо-восточном углу бывшего Бельгийского Конго, недалеко от границы с Суданом, мы теперь и направлялись.
Вот мы и у цели. Следуя дорожному указателю, наш грузовичок свернул с основной дороги на еще более узкую ухабистую боковую дорожку. Через пять километров перед нами возникли слева и справа от дороги два столба, увенчанных черепами буйволов. Мы повернули в зеленую аллею и доехали по ней до пропускного пункта со шлагбаумом. Африканский солдат в форме цвета хаки и с пилоткой на голове отдает честь и протягивает нам книгу, в которой посетителей просят на французском языке написать свою фамилию и цель приезда. Второй солдат исчезает с этой книгой в красивой просторной вилле, какую можно встретить где-нибудь на Ривьере и никак нельзя было ожидать увидеть здесь, в богом забытом местечке, затерянном в самом сердце Африки.
Это был дом коменданта. Он сам вышел нам навстречу, радушно пригласил к ужину и отвел в домик для приезжих — аккуратный трехкомнатный флигель с ванной, верандой, пристройкой для слуг и навесом для автомобиля. С веранды открывался изумительный по красоте вид на Дунгу и бескрайние саванны, уходящие к Гарамбе.
Наконец-то нам можно было распаковать чемоданы, разложить вещи по полкам и шкафам и по-настоящему помыться, сдирая с себя мочалкой красную дорожную пыль, машинное масло и пот.
Мы находились в том самом месте, о котором всякий, кто имеет дело со слонами и вообще с дикими животными, знает только понаслышке, но никогда не видел собственными глазами. Это место почти легендарное: попасть сюда мало кому удается.
Бельгийский полк, в котором воевал нынешний комендант станции Раймон Лефебр, принимал участие в осаде Кёльна. Он, так же как и его предшественник капитан Лаплуме, четыре года провел в немецком плену, а семь лет назад был откомандирован сюда, на станцию.
На другое утро, ровно в семь, нас разбудил горн. Все корнаки выстроились по стойке «смирно», в то время как бельгийский полосатый флаг (черная, золотая и красная полосы) торжественно поднимался вверх по флагштоку. Толстый африканский фельдфебель, босиком, но в пилотке, проверяет пуговицы, карманы, пилотки солдат, а затем рапортует адъютанту Мизонну.
Чего только в Африке не увидишь!
Потом мы садимся на лошадей и отправляемся искать ловцов слонов. Они оказались совсем неподалеку от станции, в каких-нибудь 20 километрах: там, где мы сейчас находимся, — самая богатая слонами область Конго, а может быть, и всей Африки.
В лесу было три группы ловцов. Мы подъехали как раз к той, которая еще вчера сообщила, что обнаружила стадо диких слонов примерно в 20 голов.
Корнаки оказались рослыми, мускулистыми, веселыми и храбрыми парнями. Они из народности азанде и гордо называют себя «басолдо на мбонго», что означает «солдаты по слонам».
Когда мы стали приближаться к стаду слонов, корнаки сняли свои форменные рубашки и остались в одних серых шортах; на глазах менялся весь их облик — они превратились в настоящих диких воинов, какими были их предки. Было их человек двадцать, из них трое с ружьями, девять ловцов с канатами, четыре носильщика.
Растянувшись цепочкой, мы полукругом, тихо, с подветренной стороны приближались к ничего не подозревающим слонам. Они стояли в высокой траве, обламывали ветки с кустов и медленно их жевали. Мизонн поднял руку — все остановились в ожидании, не сводя с него глаз. Резко опустив руку, он одновременно выстрелил несколько раз из пистолета в воздух. Сейчас же последовал ружейный залп, все подняли невероятный крик (и мы тоже) и начали лупить палками по кустам. Испуганные слоны повернулись и бросились наутек.
Какое спортивное зрелище открылось перед нашими глазами! Азанде помчались вслед за слонами с невиданной быстротой. Известно, что слоны не в состоянии долго бежать: в лучшем случае 100 метров они пробегут со скоростью 30 километров в час, после чего сразу же сбавляют темп и трусят уже со скоростью 15–20 километров в час. Слонята начали понемногу отставать от взрослых, и преследователи занялись исключительно ими. Семимильными прыжками самый быстроногий из азанде припустился за одним из отставших слонят. На бегу он даже полуобернулся в нашу сторону, и рот его растянулся в торжествующей улыбке — он явно хотел продемонстрировать нам, на что способен. В следующий же момент он ухватил слоненка за хвост и стукнул его другой рукой по заду. Слоненок со страху пустился было бежать быстрее, но поздно: его преследователь ловким движением надел канатную петлю на левую заднюю ногу животного. Держась за конец каната, он повис на нем всей тяжестью, так что слоненок был вынужден волочить его за собой. Силы его при этом, разумеется, быстро иссякали. Другой азанде подскочил к слоненку спереди и толкнул изо всей силы. Слоненок тотчас же бросился на обидчика, оттопырив уши и подняв для удара хобот. Этот момент использовал второй ловец, чтобы замотать конец каната вокруг дерева. И вот уже подоспели три-четыре других ловца; тыча железными прутьями в привязанного пленника, они вызывали его на все новые и новые атаки. Изловчившись, на него набросили вторую петлю, конец которой закрепили вокруг другого дерева.
В это время к месту действия с противоположной стороны стал приближаться на своей лошади Мизонн. Он так был увлечен происходящим, что не заметил, как огромный самец отделился от стада и припустился бегом назад на помощь кричащему во всю мочь детенышу. Корнаки заорали и стали махать руками, предупреждая своего начальника об опасности, но тот принял это за изъявление восторга по поводу удачной поимки и не отреагировал на предупреждение. Когда же он наконец оглянулся, разъяренный слон был уже в восьми метрах от него. К довершению несчастья, лошадь его в это время споткнулась и не сумела сразу же пуститься в галоп.
Я похолодел. Но здоровенный взбешенный слон, не добежав до всадника, размахнулся передней ногой и ударил изо всей силы по термитнику; сам он от этого удара потерял равновесие и рухнул вперед, упершись своим широким лбом в землю. Пока он снова сумел подняться на ноги, Мизонн был уже вне опасности.
Подобные происшествия отнюдь не редкость при отлове слонов. Обычно в таких случаях нападающих животных удается прогнать холостыми выстрелами (станция борется за то, чтобы как можно меньше слонов было убито). Но случается, что в убегающем стаде позади оказываются не слонята, а взрослые особи. Вошедшие же в раж ловцы забегают вперед (что запрещено правилами) и стараются поймать несущихся впереди слонят. Вот тогда-то и происходят несчастья, оканчивающиеся порой смертью преследователей. Как-никак за последние 30 лет уже 15 человек поплатились жизнью во время отлова слонов, не говоря уже о бесчисленных тяжелых ранениях, которые ловцы сплошь и рядом получают.
Когда маленького слона привязывают к дереву, это еще не означает, что он пойман. Если ему посчастливится разорвать свои путы — он спасен. Корнаки не будут его догонять вторично — они к этому моменту уже слишком вымотаны. И даже если это взбешенное, рвущееся во все стороны маленькое существо остается накрепко привязанным к стволу, это все еще не означает, что его доставят целым и невредимым в лагерь. Прежде половина таких пленников погибала, теперь только каждый десятый. Это достижение — целиком заслуга прирученных, отдрессированных слонов-мониторов.
Мы видели, как это делается. Два взрослых слона, на спине которых сидят корнаки, становятся слева и справа от бушующего «дикаря». Тогда тот понемногу успокаивается и начинает осторожно ощупывать сородичей своим маленьким хоботом. Конец петли, накинутой ему на шею, прикрепляется теперь к ремню, опоясывающему одного монитора. Веревка, опутывающая заднюю ногу малыша, прикрепляется ко второму взрослому слону. После этого все трое спокойно и не спеша трогаются в путь, слоненок все время посередине. Процессия идет не спеша, с остановками для отдыха и еды, пока не доберется до лагеря. В случае, когда новичок начинает вести себя строптиво или злобно, большие слоны сдавливают его с обеих сторон, да так, что у него дух перехватывает. От этого у слоненка сразу пропадает всякая охота капризничать.
Когда мы в тот вечер вернулись домой, то замертво упали на свои постели — до того жутко вымотались за этот день.
Ho недавно отловленным слонам было, наверное, еще хуже, чем нам. Ни один из них не находился здесь еще и двух месяцев — все сплошные «новобранцы». Живут они по двое или по трое в краалях из вкопанных в землю столбов, напоминающих густой штакетник. Построены эти краали в прохладной тени высоких деревьев. Рано утром, в 6 часов, такой маленький слон вместе со своим монитором, к которому он привязан длинной веревкой, отправляется на пастбище; в 11 все, мал и велик, идут купаться к реке Дунгу. Слонята еще боятся зайти поглубже в воду и топчутся возле самого берега, но серые великаны заходят на самую середину реки, погружаясь в воду так, что сверху остается только самая макушка. На этот «островок» и перебираются сидящие на их спинах корнаки, но купаться они не решаются — в Дунгу много крокодилов. Все еще помнят, как несколько лет назад на этом самом месте один корнак нечаянно соскользнул со спины своего слона в воду и в ту же минуту был схвачен крокодилами и разорван на части. Случается, что слон, если крокодил слишком близко к нему подплывает, поддевает его бивнем и подбрасывает высоко в воздух.
Маленькие слонята очень скоро привыкают к своему новому стаду и совершенно свободно бегут рядом с мониторами, тщетно ища у них меж передних ног вымя, из которого можно было бы раздобыть себе молока. Если в стаде есть кормящая слониха, то возле нее иногда топчутся, как цыплята вокруг наседки, одновременно по десять слонят. Такую необычную картину можно увидеть, пожалуй, только в одном месте на Земле — здесь, в Гангала-на-Бодио.
После купания слонятам приносят в ведрах молоко с отваренными рисом и кукурузой. Отлов маленьких детенышей значительно легче и не несет таких потерь, как отлов подростков. Но совсем маленьких слонят удается выращивать без матерей только с тех пор, как появилось в продаже порошковое молоко, которое в больших количествах можно транспортировать во внутренние районы Африки. Прежде такие «беби», как правило, вскоре погибали. Съев свой молочный завтрак, слонята спят до 16 часов в тени крааля, затем снова идут купаться, вечером получают еще одну порцию пойла и целую кучу свежих веток на ночь.
Только спустя полгода, в июне, начинается их обучение. Занятия проводятся по часу в день по индийскому образцу. Слонят обучают послушанию без битья, но с применением силы.
Делается это так. Молодому слону стреноживают передние и задние ноги и привязывают его между двумя столбами, стоящими на расстоянии шести метров один от другого. Потом задние ноги дергают за веревку назад, а передние — вперед, так что слон падает на брюхо; при этом непрестанно выкрикивают команду «лежать!». Слону не остается ничего другого, как повиноваться. Как только он соглашается добровольно лечь по команде, веревки ослабляют, а кроме того, еще дают в качестве награды что-нибудь особенно лакомое. После короткой передышки все повторяется сначала. Вскоре уже все маленькие слоны добровольно соглашаются ложиться на землю по команде, тут же протягивая хобот за вознаграждением.
Затем начинается второй этап обучения — корнак пытается сесть на спину своего ученика, что поначалу тоже встречает отчаянное сопротивление. Там же, меж двух столбов, новобранца обучают поднимать хоботом с земли различные предметы и подавать их корнаку, сидящему на его спине. Это очень важно для дальнейшей работы, потому что далеко не всюду корнак может слезть со спины слона, если что-нибудь уронил или захочет что-то поднять с земли.
Эти африканские корнаки сидят совсем по-иному на спинах рабочих слонов, чем индийские, и, на мой взгляд, значительно неудобнее. В Индии, да и у нас в зоопарке, на слоне сидят верхом, как на лошади, свесив ноги по обеим сторонам за ушами. Африканцы же сидят, подобрав колени, на самой верхушке спины слона и держатся за веревку, продетую за передними ногами животного и опоясывающую его мощное туловище. Но поскольку позвоночник слона не самое удобное место для сидения, корнаки подкладывают под себя круглую, похожую на тарелку подушечку, сплетенную из волокон растений. Если корнаку нужно, чтобы слон шел прямо, он обеими ногами упирается ему в затылок, если он хочет повернуть его вправо, то нажимает на шею левой ногой; нажатие короткой сучковатой палки на холку означает «стоп». Разумеется, все эти действия сопровождаются словесными командами.
Так молодой слон приучается слушаться своего наездника, однако для перестраховки во время прогулок он все еще привязывается за ошейник на длинной веревке к монитору. По команде он ложится на землю и позволяет стреножить себе передние ноги, перед тем как его пускают самостоятельно ластись на пастбище.
Спустя восемь месяцев обучение окончено, и слон в основном приручен. Тогда на него надевают специальную слоновью сбрую, настолько тяжелую, что одному человеку ее невозможно поднять. Как только слон привыкает ее носить на себе, к ней прикрепляют с обеих сторон цепи; к цепям спустя какое-то время крепится бревно, и слон волочит его повсюду за собой. Бревно через некоторое время заменяется на легкую повозку, которая постепенно нагружается все более тяжелыми грузами. Приучают слонов перетаскивать тяжести и хоботом.
Как только слон становится настолько ручным, что его спокойно можно отпускать вместе со всеми свободно пастись на пастбище, о его здоровье больше беспокоиться нечего. Больные животные, например с воспалением суставов, при свободном выпасе поправляются наилучшим образом.
Станция располагает двумя тысячами гектаров пастбищных земель, рассчитанных примерно на 50 слонов. Пастбищные угодья поделены на квадраты, на которых стадо прирученных слонов пасется, переходя ежедневно на новый квадрат, чтобы дать отрасти траве. Пока слоны кормятся травой и ветками на одном участке, корнаки на соседнем заготавливают свежий корм для наступающей ночи. Его большими кучами грузят на телеги, и слоны сами везут его с пастбища к себе домой.
Прирученным слонам разрешается свободно разгуливать вокруг станции, и стреноживают их лишь в тех случаях, когда вблизи появляются стада диких слонов. Случается, что отдельные прирученные слоны все же убегают.
Один такой слон под номером «3» вернулся после 18 месяцев вольной жизни обратно. Причем абсолютно добровольно — за ним никто не гонялся и не звал. По первому же требованию своего бывшего хозяина он лег на землю и вообще слушался его как прежде, до побега. Другой беглец под номером «111» жил в течение многих лет поблизости от станции и однажды заявился, ведя за собой целое стадо диких слонов. Номер «214», взрослый самец, тоже неоднократно пропадал, но неизменно возвращался назад. Последний раз он привел с собой двух диких слоних. Убежавшие самцы чаще возвращаются назад, чем самки, потому что самцов не очень-то охотно принимают в чужое стадо и они там редко приживаются.
Ночь на экваторе длится целых 12 часов — мне почти никогда не удается столько проспать! Поэтому я решил использовать эту возможность и понаблюдать, как спят слоны. До сих пор мне ни разу не посчастливилось это увидеть: у нас, во Франкфуртском зоопарке, стоит только повернуть ключ в замке слоновника, как раздается звон цепей и слоны вскакивают на ноги. У них удивительно чуткий сон.
Профессору X. Хедигеру из Цюриха удалось в цирке «Книи» понаблюдать ночью за индийскими дрессированными слонами, менее чуткими и подозрительными: они привыкли в своей палатке ко всякого рода шумам и пробегающим мимо людям. Наблюдения эти показали, что слоны в среднем спят ночью не больше двух с половиной часов, причем ложатся чаще всего после полуночи. Как только они бесшумно опустятся на землю, то сразу же и засыпают, о чем можно догадаться по их глубокому дыханию. У некоторых старых слонов, точно так же как это бывает у лошадей, суставы становятся настолько негнущимися, что они не в состоянии лечь или боятся это сделать из страха больше не подняться. Такие животные дремлют стоя, стараясь при этом опереться на что-нибудь хоботом. Дикие слоны в подобных случаях опираются также на воткнутые в землю бивни. Такой сон стоя длится, как правило, не более 15 минут. Сон слона короток, но, по-видимому, глубок. У собаки, которая, как правило, дремлет целый день напролет, сон не бывает особенно глубоким.
В 3 часа ночи я поднялся и с карманным фонарем пошел по спящему лагерю. Небо все заволокло тучами, ночь была темная, хоть глаз выколи. Co стороны деревни раздавался барабанный бой, там опять танцевали. Вчера барабан гремел до 7 часов утра. Когда я вчера утром встал и вышел в сад, то заметил по следам, что между нашим домиком и виллой коменданта ночью прошествовал бегемот. А на прошлой неделе в лагерь зашли четыре диких слона, они долго стояли около привязанных на цепь ручных и даже пытались сломать краали, в которых содержали слонят. Поскольку их ничем не удавалось прогнать и они норовили напасть на каждого, кто к ним приближался, коменданту пришлось одного из них пристрелить. Его мозг законсервировали и приготовили к отправке в один бельгийский научно-исследовательский институт.
Обо всем этом я вспомнил, пробираясь ночью по лагерю. Было несколько жутковато. Четверо часовых, в обязанность которых входило следить за тем, чтобы ни один из привязанных слонов не вырвался на волю, лежали, завернувшись в одеяла, вокруг едва тлеющего костра. Я очень тихо прокрался мимо них, потому что иначе двое из солдат обязаны были вскочить и следовать за мной. Потом они бы с поднятыми копьями встали между мной и слонами, что предписано здешними правилами безопасности, выполняемыми неукоснительно и имеющими свои веские причины.
Тихо прокрался я между двумя рядами привязанных рабочих слонов, обращенных головами друг к другу. В то время как до полуночи мне здесь ни разу не удавалось застичь спящего на земле слона, теперь их спало двенадцать из шестнадцати. Ноги у всех были протянуты в одну и ту же сторону. Очень осторожно я направил на одного из спящих свой фотоаппарат и щелкнул вспышкой. Слон тотчас же поднялся — едва уловимый щелчок его сразу разбудил.
Удивительно, что этим животным нисколько не мешают во сне толчки и шумы, исходящие от их сородичей; малейший же посторонний шорох, непривычный для их слуха, заставляет этих великанов вскакивать и настораживаться. Поразительно, с какой быстротой такая махина поднимается на ноги. Я невольно отшатнулся.
Впрочем, у людей это происходит ничуть не иначе, чем у слонов. Молодая мать спокойно спит под привычный шум трамваев и автобусов за окном, малейший же писк ее младенца в кроватке заставляет ее пробуждаться. Или солдат-связист, переутомленный, спит в блиндаже под грохот бомб и разрывы гранат. Но как только застрекочет полевая рация, он сейчас же хватает трубку.
Некоторые слоны здесь соорудили себе для сна подобие подушек из веток, нагроможденных им для еды. Это они делают и в зоопарке.
Одному слону полагается давать в день от 350 до 400 килограммов листвы и зеленых веток, однако большую часть корма он бесполезно разбрасывает по полу. Когда однажды собрали не съеденные остатки и взвесили, то оказалось, что на самом деле слон съедает только 150 килограммов зеленого корма. Воды он использует в течение суток тоже 150 литров, но не выпивает всей этой массы, а частично разбрызгивает хоботом по своему телу.
Каждый вечер на станцию привозят горы зеленых веток и большими стогами укладывают перед жилищем слонов. За ночь практически все это бывает съедено. Огромные эти животные плохо переваривают пищу, они ведь почти не жуют то, что кладут себе в рот. Лежать подолгу они поэтому не могут, им то и дело приходится вставать, чтобы избавиться от большого количества фекалий.
Работоспособность у слонов сравнительно невелика. Пара слонов тянет двухтонную повозку, нагруженную поклажей весом в 4 тонны, следовательно, всего 6 тонн — груз, не превышающий веса самих животных. При этом в день они могут пройти не больше 20 километров со скоростью 4 километра в час. Работать им можно только по пять дней в неделю; вспахивают они за четыре часа две трети гектара на глубину 12 сантиметров, а на спине могут нести от 300 до 400 килограммов. Каждые десять минут слонам следует давать передохнуть и угощать их при этом охапкой листьев. Так гласило во всяком случае руководство, выпущенное станцией специально для фермеров, берущих рабочих слонов напрокат для различных сельскохозяйственных работ. Я думаю, однако, что показатели работоспособности слонов были нарочно занижены, потому что фермеры поначалу обращались с ними как с машинами-грузовиками и слишком многого от них требовали. А это приводило к большому проценту потерь среди животных, с таким трудом прирученных и обученных.
Комендант Лефебр рассказывал мне, между прочим, что его собственные рабочие слоны без особых усилий везут по 9 тонн поклажи на одной телеге. Но не важно, больше или меньше груза повезет слон, все равно с грузовиками и тракторами ему не тягаться!
Что касается карликовых слонов, которыми я тогда очень интересовался, то и сам комендант не был вполне уверен в существовании подобного вида. Правда, на станцию попали однажды два особенно мелких экземпляра, ростом 1 метр 30 сантиметров, но с бивнями длиной 70 сантиметров, что указывало на то, что к моменту поимки им было уже от 12 до 14 лет. За десять лет, которые эти слоны прожили на станции, бивни у них выросли только на 30 сантиметров. В двадцатипятилетием возрасте рост этих животных не превышал 1 метра 60 сантиметров, и больше они уже не росли. К сожалению, оба экземпляра были проданы.
Азанде уверяют, что карликовые слоны — совершенно особая раса, обитающая в окрестностях Рафли, севернее Буты, на границе с бывшей Французской Экваториальной Африкой. Большинство же знатоков слонов считает их отдельными редкими экземплярами, встречающимися среди нормальных рослых слонов, наподобие лилипутов среди обычных людей. Слоны ведь и так весьма отличаются друг от друга по своему строению и величине.
А вот почему на станции так плохо обстоит дело с приплодом, на этот вопрос здесь никто не может дать ответа. Ведь в лагере постоянно живет не меньше 12 взрослых слоних и по нескольку взрослых слонов. И тем не менее родилось только 4 слоненка — все в 1930 году, и еще один — в 1954 году. Причем животные всегда пасутся вместе на пастбище, и спаривание их всячески приветствуется. Видимо, семейная жизнь слонов отнюдь не столь примитивна, как принято иногда считать.
Во время родов слониха, как правило, ложится на землю. Однажды имел место такой случай. На дороге, ведущей в Руинди-Лодж, расположенный возле озера Эдуард, подъезд к мосту через речку Муве преградила группа слоних. Поскольку речку можно было пересечь только по этому мостику, смотритель парка, подъехавший сюда на машине, вынужден был пережидать, когда слонам заблагорассудится уступить ему дорогу. Но время шло, а животные не уходили. Ни крики, ни сигналы машины не производили на них ни малейшего впечатления. Наступила ночь — слоны не расходились. Шли томительные часы — один, другой, третий, четвертый. Наконец в 11 часов слонихи отошли в сторону и дали машине проехать.
Что же случилось? Оказывается — роды. Роженица легла прямо посреди дороги, а ее товарки окружили ее и охраняли до тех пор, пока она не оправилась после родов и смогла встать и уйти вместе со своим слоненком.
Новорожденный слоненок в момент появления на свет имеет размер от 80 до 85 сантиметров и весит около 100 килограммов. Он покрыт густым черным пушком, который потом исчезает. Уже спустя час или два после появления на свет слоненок начинает сосать молоко. Мать для этого наклоняется как можно ниже, иногда ей даже приходится опускаться на колени. Годовалый слоненок достигает метрового роста, а двухлетний — от 115 до 120 сантиметров. В это время слониха уже прекращает его кормить. До пятилетнего возраста слоненок подрастает ежегодно на 10 сантиметров, потом он растет уже медленнее. В этом возрасте у слонов начинают появляться бивни. Но молодые все еще продолжают оставаться доступной добычей для хищников, особенно в тех случаях, когда не находятся под постоянным прикрытием стада. Так, два года назад всего в двух километрах от станции лев зарезал молодого слона, причем успел сожрать только часть хобота и брюшины.
Комендант дал мне посмотреть «Книгу для гостей», в которой я нашел немало знаменитых и высоких имен. Ведь бельгийская станция по приручению слонов была уже в течение полустолетия одним из наиболее популярных мест Африки, куда многие стремились попасть, несмотря на дальность расстояния и трудности пути.
Я оказался первым немцем, вписавшим в эту книгу свою фамилию. Кроме того, я сделал в ней пометку, что собираюсь увезти с собой во Франкфурт «на память» одного слоненка из 32, находящихся на станции. Такое решение я принял потому, что мы зафрахтовали еще в Стэнливиле дорогостоящий самолет для перевозки окапи, а в нем достаточно места и для других животных. Так что есть полный смысл использовать такую возможность. Африканские слоны значительно дороже индийских — примерно вдвое. Объясняется это тем, что во всей Африке есть только дикие слоны, которых сначала за большие деньги нужно отлавливать и приручать, в то время как в Индии, Бирме или на Цейлоне[27] можно пойти на рынок и купить себе прирученных рабочих слонов, как у нас дома — коров или лошадей. Этим объясняется, что в прежние времена во всех зоопарках можно было увидеть одних только азиатских слонов.
Маленький слоник — весьма трудный питомец. С большим сомнением я разглядывал этих серых малышей. Кто из них благополучно вырастет и станет взрослым? Кого смерть унесет, не дав возмужать?
Подростковый слон, не нуждающийся в молоке и уже прирученный и послушный, устроил бы меня гораздо больше. Но он был слишком тяжелым и требовал значительно более массивной и крепкой транспортной клетки, перевозка которой влетела бы в такую сумму, которая нам совершенно не по карману.
Снова и снова мы сидим с Михаэлем перед загоном со слонятами и выбираем. Наконец мы все же решаем остановиться на Диме, маленькой самочке высотой всего 115 сантиметров, обладающей отнюдь не приветливым нравом, а, наоборот, задиристым и агрессивным. Но зато она много и жадно ела. Поймали ее шесть недель назад в 30 километрах от станции. Ловца-азанде звали Нголондима. В честь него слоненок и получил свою кличку.
Дима была родом из одного «слоновьего рая», которых в Африке осталось уже совсем немного. На некотором отдалении от станции находится резерват площадью 3 тысячи квадратных километров, в котором охота на слонов запрещена. С севера к резервату примыкает национальный парк Гарамба площадью 5 тысяч квадратных километров. В этих местах комендант станции с 1933 по 1938 год пять раз встречал гигантские скопления слонов примерно в тысячу голов.
Почему слоны собираются в сухой сезон такими огромными стадами, никто точно не знает. В верхнем Уэле ведь всегда есть вода. Много лет назад они, по-видимому, во время засухи откочевывали к югу, в девственные леса. Теперь, однако, они не решаются пересечь реку Кибали, дно которой искусственно углублено землечерпалками, и вода в ней глубока, а течение стремительно. Слоны ведь очень осторожны, если при них слонята. В долине реки Кибали с развитием индустрии возникли большие рудничные поселки, роются шахты, построена электроцентраль, автомобильные дороги, появилось много европейцев.
Так, на диких животных Африки, обитающих, казалось бы, в самых безлюдных, самых глухих местностях, все же влияет хозяйственная деятельность человека, разворачивающаяся вроде бы совсем далеко от этих мест.
Когда мы уже проехали мимо женщины, идущей по дороге, я вдруг сообразил, что только что видел настоящую «губастую африканку», у которой верхняя губа при помощи деревянного кружка вытянута наподобие утиного клюва.
Мы тут же затормозили, дали задний ход, но женщина уже сошла с обочины дороги и скрылась в лесу. Мне едва удалось ее догнать и, употребив все свое красноречие, убедить вернуться на освещенную солнцем дорогу, чтобы ее сфотографировать. Она долго не соглашалась, однако предложенные мной сигареты возымели свое действие.
У «губастых африканок» интересная история. По всей вероятности, этих женщин в свое время так обезображивали для того, чтобы на них не зарились арабские работорговцы. Это был своеобразный метод защиты жен от ужасов работорговли, процветавшей тогда в Африке.
Как-то несколько десятков лет назад группу подобных женщин привозили в Европу, где демонстрировали на различного рода выставках и других зрелищных мероприятиях. Побывали они и во Франкфуртском зоопарке, причем повсюду вызывали огромный интерес у публики. Выглядят эти женщины действительно необычно: у некоторых из них вытянутая губа достигает размеров десертной тарелки! Однако увидеть подобное «украшение» можно теперь только у старых африканок, а молодые, современные девушки уже давно ничего подобного со своими губами не вытворяют, и нам случайно посчастливилось увидеть одну из последних таких женщин.
Вот уже два дня, как я голодаю. Почему-то каждый раз, когда я попадаю в тропики, у меня начинает болеть живот и приходится долго возиться, чтобы привести его в норму. Однажды мне удалось избавиться от боли с помощью ауреомицина, а в Южной Америке мне неделями приходилось глотать сульфониамиды, и, как только я прекращал их принимать, у меня тут же все возобновлялось с новой силой. На этот раз я решил ничего не принимать, а просто голодать. Правда, я уже начал ощущать неприятную слабость в коленях, но зато я теперь наконец знаю, как справиться с этой противной хворью.
Когда люди собираются ехать в Африку, они прежде всего думают о том, как обезопасить себя от львов или ядовитых змей, и меньше всего думают о таких вот досадных пустяках. А они-то как раз и могут отравить все удовольствие от поездки. Вот, например, еще такой «пустяк»: после того как мы несколько дней подряд провели в седле, да еще в самую жарищу, у нас обоих образовались фурункулы на самом неподходящем месте. Особенно тягостно они дают о себе знать, когда с утра и до вечера непрерывно приходится ехать на грузовике с плохими рессорами… Всю дорогу мы поочередно сидели на надувной подушке, поскольку она у нас была одна на двоих. Наконец нам это надоело, и мы решили в день по два раза вкатывать друг другу пенициллин.
Когда мы проезжали мимо какой-то плантации, раздался страшный взрыв. Михаэлю едва удалось справиться с машиной и заставить ее остановиться: оказалось, что на одном колесе лопнули и камера и покрышка. Но самое страшное было не это: шедшая впереди нас по дороге женщина с корзиной на голове так испугалась, что очертя голову бросилась на загородку из колючей проволоки и запуталась в ней. Нам пришлось ее сначала выпутать оттуда, а потом во многих местах заклеить раны лейкопластырем, до того она изодрала себе кожу.
Каждый раз, когда мы в сумерках по крутым виражам африканских дорог съезжали вниз, огибая скалистые уступы, я мысленно прикидывал, хватит ли у машины сил потом снова вползти наверх. Меня не покидало тревожное опасение, что наш мотор, в котором оставалось только пять действующих цилиндров, долго не выдержит такой нагрузки. Не полопаются ли при подобном перенапряжении и все остальные цилиндры?
Потом я дорогой узнал от одного бельгийца, что у обычного «фольксвагена» всего только четыре цилиндра, а между тем я езжу на такой машине дома вот уже два года. И особенно меня успокоило сообщение, что существуют двигатели даже всего с двумя цилиндрами. Следовательно, ничего страшного не будет, если в нашем грузовике выйдет из строя еще пара этих деталей… Но если я начинал рассуждать на эту тему вслух, Михаэль всегда иронически отводил глаза в сторону: боюсь, что он не принимал меня всерьез.
В Ируму имелся маленький аэродром, и нам представилась возможность отослать домой отснятые кинопленки: чем скорей их вывезти из этого климата, тем больше надежды на то, что на них что-нибудь удастся увидеть.
Однако отослать их оказалось отнюдь не так просто. Дело в том, что при въезде в Конго мы оформили пленки как «подлежащие вывозу обратно», следовательно, мы должны были доказать, что все катушки в наличии. Но за это время фильмы были отсняты, следовательно, «облагорожены» и «обработаны». Цена их от этого возросла, поэтому нам надлежало уплатить новую пошлину за их вывоз из страны, а в ФРГ — таковую же за ввоз.
Энергичный молодой сотрудник фирмы «Сабена» и его жена помогли нам заполнить ворох формуляров, на что ушла уйма времени, а после этого нам еще пришлось с помощью пилы и молотка сооружать подходящие ящички для упаковки. Все это время включенный мотор нашего грузовика, оставленного перед домом, продолжал работать (а жрал он, кстати сказать, 40 литров бензина на 100 километров!). Служащий «Сабены» беспокойно оглядывался на тарахтевшую машину и наконец спросил, почему мы не хотим выключить мотор? Но на это у нас были свои причины. Только сегодня днем нам пришлось с помощью десяти человек толкать свой грузовик сначала вперед и потом столько же назад, чтобы завести. Повторять подобный маневр нам совсем не хотелось. И только после того как этот молодой человек пообещал собрать всех своих людей для этой операции, я согласился пойти и выключить зажигание.
Когда мы покончили со всеми формальностями и пленка была упакована, созвали всех, кто только имел руки и ноги. Михаэль расставил людей по местам и приготовился командовать. Я сел за руль, нажал на стартер — и мотор тут же завелся, как ни в чем не бывало!
Это была только одна из многих злых шуток, имевшихся в запасе у этой машины!
Еще древние греки слышали о том, что Нил берет свое начало в сказочных Лунных горах. Считалось, что в этих горах, расположенных настолько далеко от цивилизованного человечества, что это даже трудно себе представить, захоронены алмазы царя Соломона. Именно в сторону этих горных вершин высотой 5 тысяч метров над уровнем моря, покрытых ледниками и вечным снегом, мы и направлялись. Дорога шла по зеленой холмистой местности. У подножия этих гор (носящих название Рувензори) в климате, напоминающем швейцарский, находится гостиница — излюбленная цель поездок всех европейцев из окрестлежащих центральноафриканских районов. Свободных мест в ней, к сожалению, не оказалось, поэтому нам пришлось проситься на ночлег в католическую миссию, чтобы не терять времени на установку палатки.
Ночью я пошел с карманным фонарем за дом и нашел там целых три туалета: два на обычный французский манер — просто с отверстием в полу, а одно с удобным деревянным сиденьем. Однако над ним висела табличка, гласившая: «Только для патера Ойзебиуса». Поэтому я не решился занять столь почетный трон.
Приветливые «святые отцы» пригласили нас наутро вместе позавтракать, а мы из вежливости отправились с ними к заутрени.
Должен сказать, что я совершенно не религиозен. Но все же меня тронуло за живое, что в этой церкви, где можно было увидеть одни лишь черные лица, звучали те же латинские слова тех же молитв, которые я слышал во времена своего детства в Нейссовском соборе или в деревенской церквушке в Твардаве, где мы жили в Верхней Силезии. Это католическое богослужение было для меня чем-то вроде кусочка моего детства…
Когда по окончании проповеди я высказал святым отцам свое удивление по поводу такого огромного стечения народа на богослужение, то узнал, что сегодня, оказывается, Пасха. А мы-то совсем об этом позабыли! Теперь нам стало ясно, почему гостиница так переполнена.
Многие здешние плантаторы и чиновники недоуменно пожимают плечами, когда заходит речь о работе, проводимой миссионерами.
Добрые дела, к сожалению, быстро забываются; так же вот и в Африке: миссионеры в течение столетия непрестанно боролись против работорговли, людоедства, жестокости и унижения человеческого достоинства, причем безвозмездно и даже не рассчитывая на какую-либо особую благодарность за это от мировой общественности.
Меня, признаться, озадачивала непредвзятость суждений этих белых святых отцов, у которых мне не раз случалось переночевать, и та естественность, с которой уже тогда они целовали перстень с печатью на руке африканского епископа.
— Какие странные имена дают своим детям эти жители Буньоро, что напротив, нас, в Уганде, — рассказывал мне один из них. — Одного зовут Баруцалире — «Рожденный, чтобы умереть»; или Битакуле — «Долго не проживет»; Гафабуза — «Умирают ни за что, ни про что»; Туруганирва — «Смерть безжалостна»; Тибаньенда — «Я никому не нужен»; Балитирварбуза — «Надо было заблаговременно умертвить»; Бьенобо — «Дитя гнева»; Бацарвики — «Для чего родился?». Особенно приятным именем считается Нсекантеберве — «Отец улыбнулся, когда ему сообщили». Но заметьте, как мрачно большинство имен, как мало в них жизнерадостности и надежды!
Как-то в другой раз мне сказали, что со мной хочет познакомиться епископ Руанды. Это был один из первых африканских епископов, назначенных католической церковью. Сопровождающим нас двум операторам, которые не были католиками, мы предварительно внушили, что епископу, так же как и Папе, следует целовать золотой перстень с печатью на руке. Ничего не поделаешь — приходится же перед королевой отвешивать придворные реверансы! А тот, кто не хочет соблюдать эти старые обычаи, тот пусть туда и не ходит. А обоим операторам страсть как хотелось пойти! Я же привел в боевую готовность свою фотокамеру и в момент, когда наш белый оператор целовал руку черному епископу, заснял его на пленку. Надо сказать, что эта фотография, опубликованная во многих журналах в то время (вскоре после окончания войны), когда в нашей стране еще не угасли отголоски фашизма, многих немцев очень шокировала: она была воспринята как издевательство над арийской расой…
Когда наша «горе-машина» проезжала по безлюдной дороге, проложенной среди холмистых равнин, окружающих озеро Эдуард, мы внезапно очутились в облаке из белых, желтых, красных и синих бабочек. Облако это растянулось на несколько километров. Порой оно так сгущалось, что мы едва различали дорогу: бабочек было десятки тысяч, нет, скорее, сотни тысяч, даже миллионы… Поистине мы въезжали в эту обетованную страну сквозь порхающий строй разноцветных посланцев мира. Мы не могли произнести ни слова, а только смотрели и смотрели…
Дальше дороги не было, она незаметно исчезла, и впереди была только бескрайняя зеленая равнина. Наш водитель посоветовал ехать по следу, проложенному велосипедными шинами. Вскоре он схватил меня за плечо и указал налево — там паслось стадо ярко-рыжих антилоп, их было не меньше 40–50. Они перестали пастись и смотрели в нашу сторону, а мы смотрели на них, но… остановиться не могли. Я попросил Михаэля ехать хоть немножко помедленнее, но он в полном отчаянии молча указал на радиатор, из которого поднимались клубы пара. Вентилятор больше не работал, и Михаэлю приходилось ехать как можно быстрее на четвертой скорости, чтобы не дать перегреться мотору. Страшно даже представить себе — застрять здесь прямо посреди степи, где нам пришлось бы несколько дней добираться пешком, чтобы призвать кого-нибудь на помощь. Поэтому мы и мчались как угорелые, не разбирая дороги, с ходу влетая в лужи, оставшиеся здесь в каждой впадине земли после последнего ливня.
Стадо из 80, а может быть, даже 100 кафрских буйволов разделилось и почтительно пропустило нас. Подумать только! Там, в верховьях Узле, нам приходилось в день проделывать по 30 километров, вышагивая под палящим зноем с целой свитой носильщиков, чтобы увидеть хоть нескольких кафрских буйволов, здесь же они сами чуть ли не лезут нам под колеса, а мы не можем остановиться из-за какого-то смехотворного ремня в моторе! Мы утешали себя только тем, что в этой местности нам наверняка еще часто будут попадаться кафрские буйволы. Но разумеется, «по закону подлости», нам больше ни разу не пришлось увидеть их так близко…
Я вполне допускаю, что на Земле есть места столь же прекрасные, как это. Потому что во многих еще странах мне, увы, не удалось побывать и с красотами их я, к сожалению, не знаком. Но более прекрасного места, чем это, просто не может существовать на нашей планете!
Берег обрывается вниз пятидесятиметровой отвесной стеной, озеро столь огромное, что могучие вулканы Киву на противоположном берегу кажутся бледными тенями… Внизу из озера вытекает река Семлики, ее стремительное течение уносит избыточные воды озера за 200 километров в озеро Альберт. И повсюду, насколько хватает глаз: на берегу озера, на всем огромном пространстве мелководья, посреди Семлики, на его песчаных островках и прибрежных косах — повсюду лежат бегемоты. Их здесь много: стоя на одном месте, я однажды насчитал одновременно целую сотню! А на другом берегу реки в тени дерева дремал слон. В саванне, которая отсюда, сверху, хорошо просматривалась, паслись стада антилоп. Позади нас, на некотором отдалении, степенно прошествовало шесть слонов со слоненком. На горизонте, там, где равнина переходила в холмы, виднелись маленькие черные точки — это были стада кафрских буйволов. Совсем рядом с нами бородавочник рылся в раскопанном термитнике. Водяные козлы спускались вниз к Семлики, на водопой. А внизу на прибрежной отмели — бесчисленное множество бело-розовых пеликанов с ярко-желтыми клювами и светлозобых больших бакланов; там и сям — ибисы с длинными изогнутыми клювами. Парочка орлов-крикунов, сверкая белоснежными манишками, неподвижно сидела на гигантских молочаях. Аисты-клювачи в планирующем полете обследовали водную поверхность. И повсюду, до самой бескрайней дали, — только степь, вода, облака и животные. Ни одного человека. Хотелось закрыть глаза, чтобы полнее ощутить это чувство безграничного блаженства.
Начиная с того места, где Семлики вытекает из озера Эдуард, и до Каланде, то есть на протяжении первых 5,5 километра, как-то насчитали 1045 бегемотов: это значит — одного на каждые 5 метров! В целом же на первых 32 километрах Семлики обитает 2087 бегемотов по одному на каждые 15 метров!
Говорят, что именно поэтому здесь совершенно нет крокодилов. Бессчетное множество бегемотов затоптало бы все кладки крокодильих яиц в прибрежном песке. Устье же реки, впадающей 300 километрами ниже в озеро Альберт, наоборот, славилось богатством этих рептилий.
Отсюда, сверху, хорошо просматривалась четкая, прочно утоптанная «дорожная система» бегемотов под водой. Они ведь придерживаются мелководья, где удобно могут расхаживать по дну и в любой момент набрать в легкие воздуха. Тропа, ведущая от берета, имеет свое продолжение в воде.
Сверху нам было видно и многое другое. Например, дно одной мелкой бухты сплошь покрыто гнездами, вырытыми в песке какими-то большими рыбами. Эти рыбины, достигающие в длину три четверти метра, защищали свои кладки икры наподобие колюшек и нападали на каждого, кто неосторожно приближался к их гнездам. А поскольку все дно бухты было буквально усеяно этими гнездами, примыкающими одно к другому наподобие пчелиных сот, то рыбе, отлучившейся на прогулку, было непросто вернуться к своей кладке. Co всех сторон ее толкали и щипали, и вообще непонятно, как такая рыба способна найти среди многих сотен гнезд свое собственное?
По спине лежащего в воде бегемота взад и вперед прогуливалась какая-то птица. Внезапно из воды выскочила большая рыба и запросто перемахнула через спину бегемота на другую сторону — явно этих гигантов здесь не очень-то боятся. В этот момент Михаэль испустил радостный вопль: оказывается, ему удалось заснять всю эту маленькую сценку на кинопленку. Захоти мы нарочно снять нечто подобное, наверное, надо было бы годами дожидаться такого случая.
К слову сказать, река Семлики получила свое название по чистому недоразумению. Один из первых белых, проникших в эти места, спросил у местного жителя, как называется река. А тот, не понимавший языка, на котором к нему обратились, ответил: «Сем лики», что означает нечто вроде «не понимаю» или «не знаю».
Мы все же решили рискнуть и устроить небольшую вылазку в степь на своей капризной машине, которую мы за это время кое-как подлатали. Авось выдержит! Нужно же нам наконец поснимать кафрских буйволов и слонов. Для этой цели мы сняли с кузова брезентовый каркас, сгрузили бочки с бензином и всю остальную поклажу, а вместо этого привинтили к полу тяжелый штатив киноаппарата, чтобы камеру можно было поворачивать во все стороны.
Ho уже через три километра мотор заглох, и машина остановилась посреди степи. Михаэль откинул капот и исчез под ним, снаружи остались торчать только его зад и ноги. Михаэль за последнее время стал великим специалистом по моторам, у него появилась, я бы сказал, прямо какая-то болезненная страсть к таким делам. Во время многочисленных починок нашей машины в авторемонтных мастерских он ни на шаг не отходил от механиков и действительно кое в чем поднаторел. Вот и сейчас ему удалось выяснить, отчего заглох мотор: весьма странной формы деталь, являющаяся, по его словам, бензиновым насосом, оторвалась от основания и свободно болталась из стороны в сторону. Вчера я уже обращал его внимание на то, что эта штука подозрительно качается, но он мне тогда с апломбом объяснил, что ей так и положено: ведь существуют же вибрационные аквариумные насосы…
Теперь же выяснилось, что у бензинового насоса мало общего с аквариумным. Просто-напросто единственный болт (вообще-то их должно быть два), крепящий эту штуковину к мотору, расшатался и выпал по дороге. Но где здесь, посреди саванны, раздобыть ему замену? Мы внимательно осмотрели всю ходовую часть машины в надежде найти какой-нибудь подходящий болтик, без которого можно было бы обойтись и который мы могли бы вынуть. Но все они оказались либо больше, либо меньше — ни один из них не подходил к нарезке бензинового насоса.
В отчаянной ситуации принимаешь отчаянные решения. Ни слова не говоря, я поворачиваюсь и иду назад тем путем, которым мы только что проехали. Взгляд мой пристально шарит по земле. Так я обследую метр за метром и… чудо свершается! Пройдя полкилометра, я нахожу этот болт прямо между колеями, проделанными нашей машиной. Теперь мы снова смогли плотно привинтить бензиновый насос к мотору. Правда, часть бензина из-за отсутствия второго болта все время вытекала. Но зато мы теперь хоть знали, почему эта машина жрет такую уйму горючего!
В прошедшую ночь нам не удалось уснуть из-за комаров, которые нас прямо изводили. Долгое время я терпел, прислушиваясь к их воинственному звонкому пению и напряженно ожидая, куда же они укусят. Но потом мы встали и вышли на воздух. Луна светила так ярко, что прямо слепила глаза. Наверху, в горах, полыхал лесной пожар, одна из вершин вулканов Киву светилась.
На следующую ночь Михаэль запланировал съемку восхода луны. Камеру с телеобъективом он установил на штатив заранее в кромешной тьме. Я отошел от него не дальше чем на 20 метров и пытался при помощи специального аппарата ночного видения различить что-нибудь в темноте. При этом мы продолжали вполголоса переговариваться между собой.
Спустя некоторое время мне показалось странным, что Михаэль ничего не отвечает, хотя я слышал, как он возится совсем близко от меня. Когда же я решил к нему подойти, то обнаружил, что все это время обращался вовсе не к Михаэлю, а к большому бегемоту, который тем временем вклинился между нами и спокойно пасся на траве. Оказывается, и Михаэль также все время бросал реплики в сторону этого бегемота, не получая никакого ответа…
Я испытываю определенную слабость к бегемотам, поэтому мы их неоднократно посещали и позже в самых отдаленных уголках родины этих животных. На некоторых реках, например на Ручуру или Руинди, их так много, что на каждые 16–20 метров приходится по бегемоту.
В своей книге «Мы жили среди бауле» я рассказывал, что каждая семья бегемотов рассматривает определенный отрезок реки как свою собственность, что бегемоты по ночам боком поднимаются по высоким, вытоптанным в отвесном берегу ступеням и тропам и отправляются пастись на свой «семейный» участок земли. Такой участок в виде узкой длинной полосы тянется от берега в глубь степи, и пастись на нем разрешается только членам данной семьи.
Когда я три года назад в бывшей Французской Западной Африке понаблюдал за живущими в реке Бандаме бегемотами, то увидел, по каким отвесным склонам способны взбираться эти колоссы. Вернувшись в свой Франкфуртский зоопарк, я смог наконец нашему огромному самцу бегемоту Тони предоставить возможность стать отцом семейства. До этого момента он в течение 14 лет жил одиноким холостяком в своем заточении.
Дело в том, что во время постройки слоновника 100 лет назад наши зоологи еще не подозревали, что у бегемотов и в неволе может появляться потомство. Поэтому они рассчитали размеры отапливаемого внутреннего бассейна только на одного бегемота. Поскольку они думали, что такая неповоротливая махина только с большим трудом сможет вылезать из воды на сушу, ступени сделали плоскими и весьма широкими, так что они заняли почти половину бассейна. Когда же я вернулся, то распорядился выломать эти ступени и вместо них (игнорируя все доводы служителя) встроить совсем отвесную лестницу с короткими и высокими ступенями. Теперь бассейн вмещал вдвое больше воды, и я смог отправиться на поиски невесты для Тони. Вскоре таковая нашлась в лице нюрнбергской Гретель, которую и поселили в этот обновленный двухместный бассейн. С тех самых пор Гретель регулярно приносила потомство. Франкфуртские бегемоты живут теперь во многих зоопарках мира, даже в африканских.
При этом в зоопарке можно увидеть кое-что такое, за чем на воле никогда не удается понаблюдать. Так, например, только в зоопарке удалось провести наблюдения за появлением на свет хорошеньких бегемотиков. Детеныш появляется на свет под водой, дрыгает во все стороны своими ножками, пока не встанет всеми четырьмя на твердое дно. Затем он сейчас же отталкивается и всплывает, чтобы набрать в легкие воздуха. Это первое, что такой новоявленный гражданин бегемочьего племени обязан проделать.
Итак, примерно через час после захода солнца из рек вылезают бегемоты и карабкаются вверх по отвесным склонам к своим пастбищам. Используют они при этом тропы, пробитые ими самими и их предками в течение многих лет и даже десятилетий. Отдельные тропы так глубоко врезались в твердый грунт береговых откосов, что толстым бегемотам с их круглыми животами приходится иногда с трудом протискиваться по ним наверх. Это заметно по следам тины и ила, оставляемым ими по краям стенок таких узких проходов.
Между пасущимися бегемотами можно спокойно разгуливать. Во всяком случае мы расхаживали между ними и даже снимали их при этом со вспышкой — и они ничего, продолжали спокойно пастись. Подпускали они нас к себе на расстояние до 15 метров, потом степенно удалялись.
Этого не скажешь о кафрских буйволах. Ночью мы осветили карманным фонариком небольшое стадо и увидели, как отраженным светом вспыхнули, словно маленькие зеркальца, их глаза. Разумеется, нам захотелось и буйволов тоже сфотографировать при вспышке, и мы начали медленно и осторожно к ним приближаться. После вспышки, когда нас самих на несколько секунд полностью ослепило, мы услышали громкий топот копыт: буйволы явно решили на нас напасть и бешеным галопом мчались в нашу сторону. Нам тут же припомнились все веселенькие истории, рассказанные нашим провожатым Мариносом, которого кафрский буйвол несколько раз подбросил в воздух. Недолго думая, мы кинулись бежать. Хорошо еще, что мы не побросали при этом наших фотоаппаратов!
На другое утро нам удалось выяснить по их следам, что буйволы бежали вовсе не к нам, а хотели нас обогнуть, чтобы получше рассмотреть и учуять с наветренной стороны.
Бегемот-самец оставляет свой помет всегда в одних и тех же местах возле своей постоянной тропы. Он даже как бы разбрызгивает его круговыми пропеллерообразными движениями короткого, но мускулистого хвоста. Такой пахучей меткой он маркирует свои владения, оберегая их от вторжения чужаков-сородичей. Точно так же поступают волки и наши домашние собаки, метя деревья своей мочой. Такое поведение бегемотов не ускользнуло от внимания людей из племени азанде, и они придумали для его объяснения следующую забавную сказку:
«Когда господь бог создавал Землю, он сначала сотворил водных животных. Бегемот же должен был стать первым сухопутным. Но ему не хотелось покидать родную стихию, и он умолял оставить его в воде. Однако бог ответил ему на все его просьбы и причитания: „У бедных рыб и без того достаточно врагов, которые их преследуют. Не могу же я допустить, чтобы еще и такая махина их притесняла!“
Тогда бегемот свято и клятвенно обещал, что никогда не тронет в воде ни единой рыбы, а станет питаться только водорослями и травой по берегам реки. И в доказательство того, что он сдержал свою клятву, каждый бегемот, вылезая из воды, раскладывает свой помет на кусте, чтобы небу было видно, что в нем нет ни одной рыбьей чешуйки и ни одной косточки…»
Бегемоты в действительности — самые что ни на есть «благодетели» рыб: их помет служит прекрасным удобрением для всех водных растений и источником питания для многих беспозвоночных и микроорганизмов. Там, где бегемоты выбиты, запасы рыб сильно снижаются.
Примерно к полуночи бегемоты стали спускаться назад к реке. Только отдельные из них оставались дольше на пастбище. Нам хотелось заснять бегемота во время спуска по крутому склону, и для этой цели мы сами слезли вниз, к самой воде, чтобы оттуда снимать. Постепенно мы настолько освоились с лежащими по соседству в воде животными, что потеряли всякую осторожность и беспечно разгуливали в течение часа среди прибрежных кустов в поисках запоздавших бегемотов.
Такие ночи незабываемы. Какие-то птицы, а может быть цикады, беспрестанно издавали совершенно особенный, переливистый и мелодичный крик, напоминающий звук детской музыкальной шкатулки. В таких шкатулках помещаются металлические пластинки, издающие различные ноты. Поворот ручки — и звучит целая музыкальная фраза, всегда одна и та же. Так пели и эти птицы. Мы сидели и слушали. А рано утром сверху, с обрыва, увидели, как из тех кустов внизу, возле которых мы ночью сидели, спокойно вышел леопард. От этого зрелища мы почувствовали себя несколько неуютно. А потом этот же леопард эдак в 3 часа пополудни, при ярком солнце, как ни в чем не бывало заявился в наш лагерь и степенно прошествовал в каких-нибудь 100 метрах от нас, между палаткой и автомобилем…
А после обеда совсем рядом со мной из куста выскочил огромный, почти двухметровый варан, испугал меня до полусмерти и испугался сам, да настолько, что побежал очертя голову к обрыву и полетел вниз. Пролетев метров двадцать пять, он шмякнулся у самого уреза воды и поспешно поплыл прочь.
Вскоре начала собираться гроза, все небо затянуло тучами, и весь небосвод прочертила изумительная сверкающая радуга. Мне удалось ее сфотографировать на цветную пленку. Но тут я увидел такое, что заставило меня поскорее отбросить маленькую камеру и схватить большую с телеобъективом: сзади к нам приближалось целое стадо степных слонов — их было не меньше 40 — в сопровождении белоснежных египетских цапель, белых ибисов с черными головами и нескольких бородавочников, снующих между ними.
Начиналась обычная история: мы пошли навстречу слонам и непрестанно щелкали своими фотоаппаратами. Слоны держались миролюбиво, так что мы все смелели и подходили к ним ближе и ближе. Упали первые капли дождя, но мы и не думали прекращать съемку. Нам хотелось запечатлеть их наиболее крупным планом — кадры получались превосходные. Мы снова колебались между страхом и честолюбием. Но тут хлынуло с неба такое, что за этим водяным пологом мы уже едва могли различить слонов. Тогда я напялил свою шляпу на фотоаппарат, прижал его к животу и, согнувшись над ним, побежал к палатке.
Там, где бегемотов преследуют, их редко можно увидеть вблизи. Так, например, на реке Дунгу, в Верхнем Уэле, африканцы разыскали одиночного бегемота и старались нам его показать — уж очень нам хотелось его заснять. Мы ведь тогда еще не подозревали, что вскоре очутимся среди сотен бегемотов и проживем в их компании несколько дней. Но этот одиночка был недоверчив и подозрителен; он всегда высовывал наружу одни только ноздри, чтобы быстренько вдохнуть воздух. Снять его никак не удавалось.
Тогда я вспомнил о любопытстве этих животных. Так, наш зоопарковский бегемот Тони не может спокойно усидеть в своем бассейне, если в слоновнике происходит что-нибудь необычное: например, замена перегоревшей лампочки под потолком или вливание какого-то лекарства слону. Тогда тут же раздается шумный всплеск воды, и Тони по пояс высовывается из своего бассейна с единственной целью — получше рассмотреть, что, собственно, происходит. В таких случаях он наваливается передней частью туловища на барьер, удобно располагаясь на нем, и до смешного напоминает в такой момент степенного бюргера, глазеющего из окошка.
Вот об этом-то любопытстве я и вспомнил тогда на Дунгу и попросил местных жителей принести сигнальный барабан, с помощью которого новости передаются из деревни в деревню. Такой барабан состоит из полого куска древесного ствола, стоящего на четырех ножках и имеющего сверху продольную щель. Его концы разного диаметра, и поэтому он издает два различных звука. Один из азанде подошел к самому берегу и начал усердно наяривать на этом оригинальном инструменте.
И, смотри-ка, нашему бегемоту захотелось узнать, что это за странные вещи происходят на берегу. Забыв всякую осторожность, он надолго высунулся из воды, и мы смогли его со всех сторон преспокойно поснимать.
На озере Фундудже близ Сибаса, в Южной Африке, бегемоты давно уже истреблены. Но в последние несколько зим старый одинокий бегемот регулярно поднимался вверх по течению в озеро, а весной снова откочевывал в обратном направлении. Но каждый раз, когда молодые девушки из близлежащих деревень начинали танцевать и петь на берегу, этот бегемот вылезал из воды, приближался к ним на 25 метров, слушал, смотрел и никак не мог оторваться от этого зрелища, доставлявшего ему, видимо, явное удовольствие.
Лейк рассказывал об одном своем знакомом, который на берегу реки устроил в просторном дупле гигантского дерева нечто вроде коптильни и приготовил в ней все для копчения бегемочьего мяса. Но когда он нагнулся, чтобы выйти из дупла наружу, то нос к носу столкнулся с бегемотом, который в свою очередь пришел посмотреть, что тут собираются делать. Человек этот с перепугу чуть не умер.
А в Зулуленде, в той же Южной Африке, в резервате Санта-Лючия однажды в саду отеля объявился молодой бегемот-самец, по поведению которого можно было заключить, что он собрался расположиться здесь надолго. По всей вероятности, он решил спастись среди людей от своего более мощного соперника — старого самца, который его преследовал. Дело в том, что в местах, где бегемоты живут слишком скученно, зачастую разыгрываются турнирные бои самцов, кончающиеся переломами ног и ключиц, а иногда и смертельным исходом. Такие возбужденные и взбешенные самцы могут при случае напасть без всякого повода на ни в чем не повинные существа. Так, в парке Куин-Элизабет, в Уганде, бегемот напал на двух привязанных коз и растоптал их.
Администратор национального парка Вирунга, Уайе, перечислил мне восемь случаев нападения бегемотов на людей, имевших место за несколько лет начиная с 1942 года. Обычно это случалось тогда, когда местные жители внезапно натыкались на мирно спящих или пасущихся бегемотов, а те пугались и мгновенно набрасывались на них.
Этот же администратор рассказал мне такую историю. У него на озере Эдуард был моторный катер, который он ставил на якорь в бухте Каньяди, в 150 метрах от берега, потому что прибрежная полоса была чересчур пологой, а волнение часто слишком сильным, чтобы можно было оставлять суденышко у самого берега. Так вот, возле стоянки этого моторного катера и поселился один бегемот, которого администратор и служащие парка прозвали Жозефом. По-видимому, он был уже стар, во всяком случае у него не было своего гарема. И тем не менее его люто ненавидели и преследовали оба его соседа, у которых слева и справа от стоянки катера были свои владения и свои гаремы. У одного из этих врагов Жозефа не хватало уха, а другой отличался необычно светлой, почти белой кожей, за что они и получили прозвища Одноухий и Белокожий. Жозеф признавал в людях хозяев моторного катера: когда они с ним возились или что-то чинили, он почтительно отплывал на 20–30 метров в сторону. В остальное же время он всегда держался возле самого катера. Оказывается, этот бегемот установил, что Одноухий и Белокожий почему-то страшно боятся катера и поэтому под его «защитой» он чувствовал себя в полной безопасности. Как-то раз Жозеф слишком тесно прижался к своему спасителю и нечаянно погнул лопасть винта, а в другой раз — руль. Однако старику это простили — он ведь не нарочно. Но когда администратор Уайе уезжал на своем суденышке, чтобы осмотреть побережья озера, вот тогда для Жозефа начиналась тяжелая жизнь! К счастью, такие поездки бывали непродолжительными.
Однажды Жозеф необычно долго задержался ночью на пастбище и заявился на берег только поздним утром, когда люди занимались погрузкой на катер какой-то клади. Вещи переправлялись с берега на палубу катера при помощи маленькой лодчонки, которая шустро сновала взад и вперед.
Жозеф попытался проскочить мимо людей на берегу, обойдя их справа, однако тут же подвергся нападению Одноухого, во владения которого он при этом вторгся. При попытке пробраться слева его грозно встретил Белокожий. Что делать? Толстяк топтался в нерешительности на берегу, но потом принял неожиданное решение: когда лодка в очередной раз отчалила от берега и пошла к катеру, он поплыл за ней на расстоянии каких-нибудь двух-трех метров и достиг таким образом места своей безопасной стоянки.
В другой раз моторный катер вытащили для починки на берег, и Жозеф сидел, беззащитный, в воде. Почти одновременно на него бросились оба его врага и все три чудовища, шумно плескаясь, громко сопя и поднимая целые каскады воды, двинулись в сторону работающих на берегу людей. Однако выйти на берег осмелился только один Жозеф. Он улегся позади «своего» катера, всего в нескольких метрах от ремонтирующих его рабочих, и пробыл там минут десять, пока он сам и его преследователи не успокоились.
К сожалению, в 1944 году, во время разразившейся эпизоотии, Жозеф погиб.
Когда целыми днями и даже неделями сидишь в машине, то постепенно начинаешь привыкать ко всем ее звукам. Мы очень скоро уяснили себе, что каждый новый звук в гудении и грохоте нашего автомобиля может предвещать что-либо недоброе. В один из дней нам то и дело приходилось вылезать и прикладывать ухо последовательно ко всем четырем колесам: нам никак не удавалось выяснить причину зловещего свиста, который время от времени начинала издавать наша колымага.
Такой многодневный подсознательный страх перед возможной бедой стоит нервов! Ни слоны, ни хищники, ни что другое не выводило нас так часто из состояния равновесия, как этот автомобиль! Двумя днями позже мне благодаря чистой случайности удалось докопаться до истинной причины загадочного свиста: его издавало ветровое стекло!
Дело в том, что ветровое стекло в этой машине можно было приподнимать кверху и тогда встречный ветерок приятно проникал в кабину — большое преимущество при езде в тропиках; в обычных грузовиках такого не встретишь. Когда же стекло бывало неплотно закрыто, сквозь щель врывался воздух, он-то и производил этот зловещий звук. В другой раз мы в течение целого дня распугивали все стада антилоп и слонов в округе жутким завыванием и тарахтением. Больше же всех испугались мы сами, потому что боялись, что вот-вот взорвемся или застрянем посреди степи.
После выяснилось, что мы всего лишь потеряли глушитель. Специалист, установивший причину скандального поведения нашей машины, затребовал с нас 100 марок за то, чтобы поставить какой-нибудь другой подходящий. Но на такой грабеж мы согласиться не могли, и поскольку нам уже было известно, из-за чего мы издаем такие дикие звуки, нас это перестало волновать и мы поехали дальше, оглашая жутким ревом окрестности. А глушитель мы потом раздобыли себе в другом месте за треть запрошенной прежде цены.
Однако, когда Михаэль внезапно тормозил, я всегда пугался. Так и в этот раз, когда мы уже проехали Ируму и нас снова со всех сторон обступил девственный лес Итури. Но сейчас причина остановки была совсем иная: в придорожном кустарнике мелькнули маленькие шоколадные фигурки. Пигмеи!
Леса Итури долгое время скрывали от прочего мира двух загадочных существ. Это были окапи, открытые лишь в начале нашего столетия, и пигмеи, которых первый европеец Георг Швейнфурт увидел в 1870 году, за 20 лет до Стэнли. До последнего момента он не хотел верить рассказам африканцев о существовании этих карликов. Швейнфурт предполагал, что речь идет об отдельных патологических отклонениях среди нормальных людей, остановившихся в росте (как, например, лилипуты, которых в Европе можно было тогда увидеть на любой ярмарке), но никак не о целой карликовой расе людей.
Еще Аристотель в своей «Истории развития животного мира» писал: «Журавли улетают к тем самым озерам за Египет, из которых берет свое начало Нил; возле этих озер живут пигмеи, и причем это не легенда, а чистая правда; и люди и лошади там, согласно рассказам очевидцев, удивительно малы и живут в пещерах».
Ho поскольку древние философы совершенно всерьез сообщали и о гарпиях — женщинах с птичьим туловищем, о кентаврах с лошадиным крупом, о сиренах и других мифологических существах, никто не хотел верить в то, что на самом деле есть такие озера, из которых якобы вытекает Нил, и что возле них живут эти странные карлики.
А теперь вот и мы их увидели собственными глазами: маленькие, коричневатые, иногда даже желтоватые люди, совсем не похожие на настоящих негров[28]. Головы их нам показались слишком большими, верхняя часть торса слишком удлиненной по отношению к нижней, а ноги чересчур короткими. Они были также значительно более волосатыми по сравнению с другими африканцами, особенно выделялись в этом отношении пожилые мужчины, многие из которых носили настоящие бакенбарды или бороды. Выпуклый лоб, вдавленная переносица и большие карие миндалевидные глаза придавали им сходство с гномами. Но больше всего они походили на детей — беспечных детей. Мы жили потом среди них неделями и все время не могли отделаться от этого ощущения (и вовсе не только из-за их маленького роста): мы постоянно должны были себе внушать, что это взрослые мужчины и женщины. Нашу жизнь среди этих непосредственных, веселых маленьких людей я не забуду никогда.
Из степи мы прихватили с собой ящик с хамелеонами. Поселившись у пигмеев в лесу Итури, мы устроили для своих хамелеонов нечто вроде загончика. Каждый день мы втыкали в землю большую ветку, на которую и сажали хамелеонов, чтобы они сами могли себя прокормить ловлей мух. Но поскольку хамелеоны — ярко выраженные индивидуалисты, совершенно не склонные к стадному образу жизни, они все время старались слезть с этой ветки и удрать. Поэтому мы рядом с загончиком сажали одного из пигмеев, чтобы он их караулил. А кроме того, мы еще обещали вознаграждение в виде конфет (которые пигмеям очень пришлись по вкусу) тем, кто наловит для нас еще новых хамелеонов. И действительно, через час нам уже принесли такую маленькую рептилию. Принесла ее компания из десяти человек, и каждый желал получить вознаграждение. Когда все они с наслаждением уплетали конфеты, подоспел еще одиннадцатый пигмей, заявивший, что он тоже участвовал в ловле. Ho, поняв, что я ему не верю и уклоняюсь от оплаты, он в бешенстве топнул ногой и удалился, гордо задрав голову. Когда я окликнул его, он даже не оглянулся — обиделся. Однако спустя четверть часа уже все было позабыто, и он снова заявился с самым веселым видом.
Правда, очень скоро нам показалось, что эти «лесные» хамелеоны, которых приносили нам пигмеи, поразительно напоминают тех, которые были пойманы на степном плоскогорье. Заподозрив неладное, мы начали пересчитывать свое поголовье. И что же? Очень скоро выяснилось, что карлики ежедневно заново продают нам наших же собственных хамелеонов! Но сердиться на них за это было просто невозможно.
Уже в самом начале, когда мы поручили пигмеям ловить для нас хамелеонов, получилось курьезное недоразумение. Мы старательно объяснили им на пальцах, жестами и частью на языке суахили, как выглядит животное, которое нужно изловить. Нам казалось, что они нас поняли. Однако несколько дней спустя пигмеи, пыхтя и отдуваясь, притащили на плечах ствол дерева, к которому был привязан почти трехметровый панцирный крокодил — узкорылый, схожий с индийским гавиалом. Для такого огромного животного мы не могли найти никакого применения, и его пришлось отпустить. Ho, поразмыслив над жестами и ужимками, которыми мы описывали пигмеям хамелеонов, мы поняли, что все это с тем же успехом могло относиться и к крокодилу, не совпадали только размеры.
Бамбути, как себя называл этот народец, помогли нам дотащить всю нашу поклажу в глубину леса, к своей стоянке. Без их помощи нам бы многого из того, что мы сумели сделать за последующие несколько недель, не одолеть. Но уже в первый же день нашего появления заявился высокий африканец, который весьма вызывающе стал утверждать, что эти бамбути принадлежат ему, что за все оказываемые ими услуги мы обязаны ему уплатить и вообще без его разрешения не имеем права пользоваться их помощью. Началась довольно шумная перепалка, в результате которой мы ему так ничего и не заплатили. Но как потом выяснилось, претензии этого человека были небезосновательны.
Бамбути, которых в то время в лесах Итури было примерно около 20 тысяч, ростом обычно не превышают 1 метра 40 сантиметров. Но есть совершенно взрослые женщины высотой 1 метр 20 сантиметров. Пробавляются бамбути только охотой, земледелием не занимаются. Они кочуют по лесу, каждый раз заново воздвигая на лесных полянах свои незатейливые хижины. Через несколько дней или недель весь клан снимается с места и откочевывает дальше. Пигмеи не выращивают ни овощей, ни фруктов, а предпочитают собирать термитов, улиток, гусениц, охотиться на дичь. Не знают они и никаких ремесел. Бананы, плоды бахчевых культур, а также железные наконечники для стрел и прочие необходимые им вещи они выменивают у жителей окрестных деревень, снабжая их за это мясом. Каждый клан пигмеев кочует постоянно по одному и тому же определенному району девственного леса и проводит свои обменные операции с одной и той же деревней. Вскоре возникает очень тесная взаимосвязь между жителями этих деревень и соответствующими кланами пигмеев. Рослые жители деревень берут на себя как бы защиту этих маленьких людей, а на самом деле беззастенчиво их эксплуатируют. Возвышаясь над карликами примерно на полкорпуса, большие и сильные африканцы чувствуют свое превосходство над ними и, считая их чем-то вроде горилл или шимпанзе, ведут себя с ними как их хозяева и владельцы.
Точно так же как предки окапи прежде обитали не только во всей Африке, но и в Европе и постепенно были вытеснены другими, более приспособленными к борьбе за существование видами животных, так и пигмеи, вытесненные более сильными расами, нашли свое прибежище под густым пологом девственного леса Конго. Когда негритянские племена, притесняемые более сильными соседями, проникли в районы девственного леса, пигмеи попали в некую зависимость от них. Они говорят на языке этих африканцев, большей частью смешивая несколько различных наречий. Да и во многих других отношениях они их копируют.
В течение нескольких десятков лет считалось, что у бамбути нет никакой религии. И только Паулю Шебесте, длительное время прожившему среди них, удалось выяснить, что пигмеи все же верят в какое-то высшее существо и в то, что душа продолжает жить после смерти человека, но не верят в какую-либо благодарность или наказание за содеянное на земле, ожидающие смертных в потустороннем мире.
Кроме того, бамбути верят в то, что их заточили в лес за особую провинность перед богом, которую они совершили во время охоты на диких лесных свиней. А дело было так. Захотелось богу как-то полакомиться свиными отбивными. Сначала он послал на охоту больших африканцев, но те вернулись ни с чем. Тогда на другой день охотиться отправились пигмеи. Тем удалось добыть лесную свинью, но они ее тут же в лесу зажарили и съели сами. За это господь бог так на них обиделся, что решил их вообще из леса не выпускать.
Удивительно, до чего мгновенно вырастает посреди леса такое поселение пигмеев! Сначала женщины большими ножами расчищают поляну от кустарников и всякой другой растительности, чтобы площадка была ровной и чистой. Затем они срезают длинные гибкие прутья и втыкают их обоими концами в землю так, чтобы образовалась дуга. Такие расположенные по кругу дуги переплетаются меж собой ветками, и получается каркас круглого или овального домика. После того как каркас готов, берутся огромные листья, у которых на черенке делается надрез так, что образуется нечто вроде крючка. Цепляя этими крючками за переплетенные прутья и располагая их наподобие черепиц, маленькие и проворные руки быстро воздвигают крышу, достаточно водонепроницаемую.
Люди, пишущие приключенческие книги об Африке, даже сегодня еще стараются изобразить пигмеев как лесных дикарей, увидеть которых можно лишь после многодневных мучительных блужданий по девственным лесам Конго. Существа эти прячутся за кустами, стреляют оттуда отравленными стрелами, а завоевать их доверие удавалось лишь очень немногим, и то ценой огромных усилий.
Один американец итальянского происхождения вполне серьезно утверждал, что пигмеи еще совсем недавно, во время его пребывания среди них, предложили ему в виде деликатеса вареную человеческую руку и обнаружить это ему удалось только в самый последний момент… Он же обвиняет пигмеев в том, что они ведут беспорядочную половую жизнь, устраивая ночные оргии, и в других подобных вещах. Все это выдумки.
Теперь уже совершенно очевидно, что глубинные районы девственного леса совершенно безлюдны, следовательно, там нет и пигмеев. Пигмеи нуждаются в общении с другими африканскими племенами, а их они могут найти только на самом краю леса, у опушек или там, где проходят дороги. Можно утверждать, что поголовно все пигмеи держатся поблизости от дорог, прежде всего автомобильных, не забираясь в глубь леса дальше чем на 20 километров.
«Лесные карлики», между прочим, представляют большой интерес и невиданное зрелище не только для нас, белых, но и для самих африканцев, тех, которые не живут в непосредственном соседстве с ними. Так, в 1933 году в Стэнливиле, уже тогда красивом большом городе на среднем течении реки Конго, во время празднования столетия со дня восстания бельгийцев против голландского господства и основания государства Бельгии, было устроено праздничное шествие. В город была привезена и группа пигмеев, которая должна была принять участие в демонстрации.
В то время в городе вместе с 4 тысячами европейцев проживало 50 тысяч африканцев. Завидя забавных карликов, негры пришли в такое возбуждение, что ворвались в постоялый двор, где были размещены пигмеи, орали от восторга, хохотали, дразнили и пугали бедных малышей до тех пор, пока те, дрожа от страха, не забились кто куда. Кончилось это тем, что во время демонстрации вожак пигмеев, выведенный из себя, выскочил вперед и, задыхаясь от злобы, стал угрожать, что бамбути сумеют себя защитить и страшно отомстят каждому, кто их обидит. Властям пришлось пригрозить тюремным заключением каждому, кто будет досаждать гостям из леса…
Эти маленькие люди, я это сам видел, живут семьями. Ближайшая родня строит свои хижины всегда поблизости друг от друга. Так что уже по одному этому можно распознать отдельные кланы. Но если мнение отца или матери еще что-то значит в семье, мнение предводителя клана большой роли не играет. У бамбути нет настоящих вождей, как у других африканских племен. Живут они в общем-то без всяких властей и законов, придерживаясь только переходящих из рода в род обычаев и традиций. И насколько я мог судить, живут они, несмотря на всю свою бедность, очень счастливо, наверняка во много раз счастливей значительно более состоятельных африканцев и белых.
Колониальные власти делали неоднократные попытки назначить вождей и у бамбути, поскольку такая практика сильно облегчила бы управление ими — взимание налогов и введение трудовой повинности. Однако никому еще не удавалось получить подушные подати с пигмеев или заставить их принять участие в строительстве дорог. Если им что-то не нравится, они просто исчезают в лесу — и баста. Находились и среди бамбути такие, которые жаждали именоваться «вождями», однако их «подданные» просто-напросто не обращали ни малейшего внимания на их притязания.
Поскольку охота с помощью расстановки больших сетей требует коллективного труда, то и добыча делится в каждом клане по-братски. Поэтому у бамбути практически нет частной собственности. И больше того — они даже не желают обладать чем-либо, чего нет у других. Так, если я одному из них предлагал конфету, он непременно давал ее пососать и другим желающим. Во время съемок я всегда отказывался от двух или трех пигмеев, раздобывших себе где-то в деревне европейские шорты или гордо разгуливающих в порванном пиджаке какого-нибудь европейца. Поскольку они пришли не в обычном наряде бамбути (в набедренной повязке) и не участвовали в съемках, то и не получали вознаграждения в виде шоколада. Но тогда другие их соплеменники дважды становились в очередь за вознаграждением, пряча первый кусок шоколада за щекой. Потом они бежали к тем, которых я «обошел», и делились с ними своим «гонораром».
Нам не сразу пришло в голову, что им, оказывается, может доставить большое удовольствие автол. Они подставляли свои ручки, просили налить туда автол и тут же начинали втирать его в волосы и размазывать по всему телу. О вкусах не спорят! Иногда они хитрили — отходили в сторону, сливали полученную порцию в чашу, изготовленную из большого листа, прикрывали ее сверху другим листом и с самым невинным видом приходили снова за следующей порцией.
Так как пигмеи были заняты тем, что отлавливали для нас живых зверей и участвовали во всех съемках и фотографировании, им некогда было добывать себе пропитание, и поэтому мы обязаны были их в это время кормить. Как-то раз нам пришлось ради этого вернуться назад к шоссе, сесть на свою машину и поехать в близлежащую африканскую деревню, с тем чтобы купить несколько центнеров бананов для прокорма бамбути. Но по какой-то причине жители деревни отказывались нам что-либо продать. Тогда поехавшие с нами представители бамбути страшно возмутились, ввязались в переговоры, но тоже ничего не добились. В конце концов бамбути предложили нам поехать назад и привезти побольше их соплеменников, чтобы просто похитить эти бананы. Услыхав о таком их намерении, жители деревни предпочли уж лучше нам их продать.
Потом пигмеи рассказали, почему они считают себя вправе забирать часть урожая бананов у деревенских жителей. При этом я должен предупредить, что они придерживаются мнения, что шимпанзе в прежние далекие времена строили дома и выращивали бананы, когда ни большие негры, ни пигмеи еще не умели этого делать.
Вот что они нам поведали. Однажды один высокий негр и один пигмей вместе шли по лесу. Они набрели на обезьянью деревню, в которой никого не было, потому что все ее жители в это время работали в поле. Оба путника увидели высокие банановые кусты со свисающими гроздьями спелых желтых плодов. Высокий негр не был уверен, что это растение не ядовитое и уговорил пигмея попробовать первому незнакомые плоды. Убедившись, что ничего дурного с бамбути не случилось, негр тоже отведал эти желтые плоды и пришел в полнейший восторг от их вкуса. Оба они решили, что непременно должны научиться выращивать бананы, но заспорили о том, как это надо делать. Бамбути взял с собой несколько плодов и закопал их в землю в качестве семян. Большой же негр стал сажать саженцы. У карлика его бананы сгнили в земле и ничего из них не выросло. Когда же он спустя несколько недель пришел в негритянскую деревню, там вокруг хижин уже росли высокие банановые кусты. Сначала он огорчился, но затем заявил: «Я не земледелец, а охотник. Но бананы обнаружил я. Поэтому выращивайте их на здоровье, а я приду их есть».
Мартин Джонсон, снявший в двадцатых годах первые замечательные фильмы об африканских животных, пишет о пигмеях, что они не понимали изображений на фотографиях, рассматривали их вверх ногами или боком и не узнавали на них даже самих себя. И у других путешественников я не раз находил подобные же сообщения о различных «первобытных» народностях. В моем сознании это никак не укладывалось. Ну как же так? Ведь мои шимпанзе и даже лошади хорошо различали, что изображено на картинках. А ведь люди, на какой бы низкой ступени развития они ни находились, все равно интеллектуально далеко превосходят любых животных, в том числе и человекообразных обезьян.
Поэтому я решил сам провести опыт. Я показал нашим знакомым бамбути свою книжку «Мы жили среди бауле» со многими цветными иллюстрациями. И как же они прекрасно разбирались, что там изображено! Они узнавали и шимпанзе и мартышек, узнавали африканцев, но с наибольшим восторгом — Михаэля и меня. Мне казалось, что я вместе с ватагой ребятишек рассматриваю цветные картинки — таковы были неподдельный восторг и шумное изъявление радости этих непосредственных людей.
Отсюда видно, как из-за языкового барьера или по причине смущения опрашиваемых можно прийти к неверным выводам. Если такие ошибочные выводы происходят даже в отношении людей, то что уж говорить о животных, с которыми объясняться несравненно труднее…
Точно так же мы не заметили никакой «половой распущенности» у пигмеев. Наоборот. Карлики живут супружескими парами, моногамно и этим выгодно отличаются от своих покровителей. При этом они жен своих не покупают, хотя бы уже потому, что им просто нечем за них платить — ничем мало-мальски стоящим пигмеи не обладают. Поэтому браки среди них совершаются по принципу «баш на баш». Ведь нельзя забывать, что девушка в своем клане котируется весьма высоко: женщины выполняют основную часть работ, родят детей. И когда какую-нибудь из девиц уводит жених, это наносит и семье и всему клану ощутимый урон. Тут можно было бы помочь делу браками, совершаемыми внутри своего клана, но кровосмесительство у большинства первобытных народов жестоко карается и потому совершенно немыслимо. Клан лишь в том случае разрешает жениху увести свою невесту, если он взамен нее приведет другую девушку из своего клана, которая согласится выйти замуж за кого-либо из родни невесты. Вот таким образом нанесенный ущерб снова восполняется. Молодым людям бамбути разрешается влюбляться и выбирать себе пару по взаимному влечению, однако при этом жених должен суметь уговорить свою сестру или кузину выйти замуж за родственника своей избранницы. Поэтому и с разводами у бамбути дело обстоит не так-то просто. Если какая-нибудь жена захочет покинуть своего мужа, то и «обменная» женщина должна вернуться в свой клан. А захочет ли она добровольно отказаться от своего супруга — это еще вопрос. Поэтому кланы обычно заботятся о том, чтобы браки не распадались.
Ни один бамбути, как правило, не может иметь двух жен. Ведь женщин не так много, чтобы клан мог разрешить иметь одному мужчине двух жен за счет других мужчин, которые из-за этого останутся холостяками. Если кто-то из бамбути все же женится на двух, то внутри своей семьи живет только с одной, в то время как другая остается в своем клане, так что такое двоеженство внешне почти ничем не заметно.
Наш бой Хуберт до того разленился, пока мы жили у бамбути, что не делал ровно ничего, если за ним специально не следили. Он ограничивался тем, что непрерывно командовал пигмеями. Но ведь эта привычка свойственна многим африканцам, особенно уроженцам конголезских лесов, которые порой жили исключительно за счет эксплуатации пигмеев.
Отдельные группы этих карликов если не теперь, то во всяком случае раньше были завзятыми охотниками на слонов. Эти маленькие смельчаки, вооруженные короткими, но широкими копьями, беззвучно крались вслед за лесными великанами и, улучив удобный момент, перерезали им сухожилия на задних ногах, лишая их возможности двигаться дальше. После этого карлики разбивали слону хобот и ждали, пока великан истечет кровью.
У других пигмеев были еще более жестокие способы охоты. Они втыкали слону в брюхо специальное копье с крепкими зубцами, не позволяющими ему выскользнуть назад. К другому концу копья крепилась веревка с поперечными брусьями. Мучимое нестерпимой болью животное бросалось бежать и разрывало себе при этом брюшину, из которой вываливались внутренности…
И все же такой способ охоты требует немало смелости от охотника. Так, к миссионеру Делисту притащился тяжелораненый бамбути с разорванным животом, в который он руками вправил назад кишки. Оказывается, пронзенный копьем слон схватил его хоботом и хотел бивнем пригвоздить к земле. Однако карлик успел ухватиться за бивень и вскарабкаться по нему наверх. Тогда слон тряхнул головой и забросил охотника на дерево, где он и повис с разорванной брюшиной. Выносливый малый нашел в себе силы еще доплестись до миссии. Миссионер зашил эту страшную рану простыми нитками, потому что ничего другого под рукой не было, и забинтовал ее газетной бумагой. И тем не менее этот живучий человек вскоре был снова на ногах.
В течение очень долгого времени рослые негритянские племена отбирали у пигмеев слоновую кость за весьма скудное вознаграждение, а затем перепродавали ее с большой выгодой для себя. А пигмеи охотно шли на это, потому что им самим слоновая кость абсолютно не нужна: они не находят ей никакого применения. Таким образом многим африканцам удалось за счет пигмеев основательно разбогатеть.
А затем они начали скупать у бамбути их маленьких женщин. Мы часто встречали их в африканских деревнях и особенно много видели людей, родившихся от смешанных браков. Это приняло такие размеры, что по истечении некоторого времени многие бамбути вообще уже не могли найти себе жен, потому что случаев женитьбы пигмея на рослой негритянке практически не бывает. Так что жители лесных деревень постепенно становятся более светлокожими и низкорослыми, а чистокровных пигмеев при этом становится все меньше и меньше. Они и без того, видимо, рано или поздно исчезнут с лица земли; поэтому нам было особенно интересно успеть с ними познакомиться.
Как-то раз нам пришлось поспешно уложить в свою машину маленькую женщину-бамбути, которую на дороге переехал велосипедист и сильно при этом поранил. Мы отвезли ее в большую деревню, где практиковал лекарь-африканец. С нею вместе отправилась целая компания ее родственников.
Толстый лекарь равнодушно смазал раны какой-то красной жидкостью, которая, по-видимому, страшно жгла, потому что бедная женщина громко вопила. Левой рукой она ухватилась за колено молодого человека, как мы потом узнали, — своего сына, и каждый раз, когда лекарь притрагивался к ранам тампоном, она впивалась пальцами в ногу юноши. Затем к раненой подошла старая пигмейка, обняла ее за плечи и принялась беззвучно рыдать, да с такой силой, что плечи ее тряслись и ей несколько раз приходилось вставать, чтобы со стоном вобрать в легкие воздух. У меня создалось впечатление, что она старалась таким способом взять часть боли страдалицы на себя или показать ей, как она за нее страдает. Мне тогда впервые пришло в голову происхождение слова «сострадание».
Бамбути некоторых кланов умеют считать только до пяти, а то и до трех. Шебеста обнаружил, например, группу пигмеев, которые еще не умели высекать огонь и вынуждены были раздобывать его себе в африканских деревнях.
Согласно одной сказке, бытующей у бамбути, огонь тоже впервые появился у шимпанзе. Один пигмей, часто посещавший обезьянью деревню, не уставал восхищаться огнем и охотно приходил погреться возле него. Однажды, когда все шимпанзе ушли в лес и в деревне оставались одни только обезьяньи детки, этот пигмей заявился туда в весьма странном облачении: сзади к своей набедренной повязке он прицепил длинный кусок лыка, волочившийся за ним в виде хвоста. Маленькие обезьянки очень веселились по этому поводу, а когда он присел к огню, кричали, чтобы он не поджег себе свой шикарный хвост. Однако пигмей нарочно сел так, чтобы искры от костра попадали на лыко, и, когда хвост загорелся, он в притворном страхе убежал, громко вопя на весь лес.
Вернувшись домой, шимпанзе побежали за ним следом и увидели, что перед каждой пигмейской хижиной уже горит огонь. Обезьяны подняли страшный крик, упрекая вора в том, что он вероломно похитил огонь, вместо того чтобы попросить его у них или купить. Шимпанзе так расстроились из-за похищения огня и бананов, что решили побросать свои поселения и уйти в глубь девственного леса, чтобы жить там без огня и банановых плантаций.
Ho одной частной собственностью каждая семья бамбути все же обладает: термитником. Как известно, эти насекомые живут в своих наглухо замурованных многоэтажных строениях. В определенный момент из особых отверстий вылетают сразу десятки тысяч «царей» и «цариц», то есть половозрелые особи, снабженные крыльями для брачного полета и в отличие от бесполых и слепых рабочих термитов — зрячие.
Бамбути бдительно следят за тем, чтобы не прозевать этого момента. Еще задолго до роения термитов пигмей регулярно наведывается к своему термитнику, выскабливает ножом дырку в нескольких ходах и следит за тем, сколько времени понадобится термитам их залатать. По таким признакам пигмеям удается приблизительно высчитать наступление срока роения. За пару дней до этого вся семья переселяется поближе к термитнику, строит возле него маленькую хижину, в которой ночует, а поверх термитника ставится еще одно строение, стены и потолок которого отстоят не более чем на ладонь от стен термитника. Строение это покрыто тщательно пригнанными друг к другу большими листьями.
И вот когда термиты, словно дымное облако, вырываются наружу для совершения своего брачного полета, они натыкаются на твердое перекрытие из листьев и падают на землю, обламывая себе при этом крылья. Их тут же сметают в заранее приготовленную для этой цели яму. Пойманных термитов съедают частично живьем, а частично коптят на огне (что очень вкусно — мы пробовали) или перемалывают в муку, тушат как жаркое или варят. В это время у обычно столь неприхотливых лесных человечков бывают настоящие праздники обжорства и веселья.
Некоторые виды гусениц, массовое размножение которых происходит в определенное время года, когда они сразу появляются тысячами, тоже идут в пищу пигмеям. Их либо коптят, либо берут двумя пальцами и выдавливают содержимое хитинового покрова себе в рот.
Уже первым исследователям бросилось в глаза, что у бамбути никогда не встречаются близнецы. Сами пигмеи же вовсе не отрицают, что подобные случаи у них бывают. Однако они утверждают, что двойняшки родятся обычно такими слабыми и нежизнеспособными, что вскоре умирают. Но поскольку бамбути в основе своей достаточно здоровый и жизнестойкий народ, такое объяснение маловероятно. Скорее всего в случае рождения двойни отбирают более крепкого ребеночка и только ему дают молока, а другой погибает; либо же из каких-то религиозных поверий умерщвляют обоих.
Тропические грозы в этих лесах с их сорока — и даже шестидесятиметровыми деревьями — это что-то невообразимое! Все кругом грохочет и вспыхивает, будто взрывается. Иногда вспышки молний следуют одна за другой, буквально ослепляя. Деревья гнутся и трещат. Но самое страшное — это попасть под падающее дерево или обрушившийся с высоты сук.
Ho бамбути не боятся молний; страх они испытывают только перед рушащимися деревьями и падающими с высоты ветвями. Между прочим, я должен заметить, что и окапи держат себя во время грозы подобным же образом. А вот почему бамбути считают, что они в дружбе с молниями и им нечего их страшиться, — об этом поведала нам еще одна из их сказок:
«Во время охоты на слонов несколько бамбути заблудились, попали на совершенно незнакомую им тропу и, пройдя по ней, очутились внезапно в „деревне Молний“. Они мирно присели у костра, как вдруг неожиданно вернулась домой сама хозяйка деревни — Молния. Она тут же ударила с громким треском в землю меж непрошеных гостей. Но те нисколько не испугались, а продолжали сидеть. Это очень удивило Молнию, и она решила вторично ударить в землю между ними. Но успех был тот же — пигмеи не тронулись с места. Молния уже было собралась их убить, как вдруг выяснила, что это охотники на слонов, а банановые плантации, принадлежащие Молнии, в течение нескольких недель разорял огромный слон. Узнав об этом, бамбути бесстрашно отправились на охоту и убили разрушителя плантаций. Молния была им за это очень благодарна и остается благодарной по сегодняшний день».
Поэтому бамбути с ничем не сокрушимой верой в дружбу с молнией, ничтоже сумняшеся, строят свои хижины рядом с самыми высокими деревьями и не перебираются на другое место даже тогда, когда в дерево ударяет молния.
Зато радуги, по сообщению того же Шебесты, эти маленькие люди страшно боятся, считая ее гигантской змеей, стремящейся влезть на небо. Она же способна, по их мнению, отравить всю воду в кронах деревьев; поэтому бамбути с большой опаской относятся к капающей с листьев дождевой воде и предпочитают выходить из своих домиков только после того, когда все обсохнет под палящим солнцем.
Суеверие и тяга к технике — вещи, как известно, отнюдь не взаимоисключающие. Мы это можем пронаблюдать у самих себя сколько угодно. А бамбути уверены, например, в том, что враждебно настроенным или вообще чем-то подозрительным людям можно помешать причинить зло с помощью очень простого приспособления — свистульки под названием «пикипики». Такая свистулька состоит из полой деревянной палочки длиной с мизинец, на которой можно свистеть точно так же, как на ключе от входной двери. Снизу в такую трубочку засовывают пару волос или ниток из одежды «опасного» человека. И стоит после этого только посвистеть немного на такой свистульке, как враг тотчас же становится другом. Очень простой способ превращать войну в мир!
И эти же бамбути, верящие в чары свистульки, не испытывали ни малейшего страха перед нашим грузовиком! После того как они выяснили, что мы не сердимся за то, что они в него залезают, от них уже невозможно было отделаться — им повсюду хотелось нас сопровождать. Они специально выставляли дежурные посты возле дороги, и, как только мы собирались куда-либо поехать, из лесу высыпала вся ватага с чадами и домочадцами и облепляла машину со всех сторон. При этом впереди на капоте усаживалась молодая голая девица, еще по одной сидело на каждом крыле, на подножках висело по нескольку карликов, у нас на коленях они тоже сидели; наверху, на крыше брезентового каркаса, они располагались, как в гамаке, а уж в кузов их набивалось видимо-невидимо. Ho, должен заметить, что ни разу ни одной вещи из машины не пропало.
Как только включался мотор, маленький паренек «атлетического» сложения запевал, и весь живой автомобиль начинал ему подпевать. При этом они всячески старались подбить нас на более дальние поездки. Называли совершенно недосягаемые цели, местности, названия которых когда-то слышали, но добираться до которых нам пришлось бы целый день, а то и два. Когда мы проезжали мимо плантаций африканцев, расположенных у самой дороги, то должны были громко сигналить, чтобы все видели, что у наших бамбути теперь белые покровители, которые вывозят их на прогулку. Если же у дороги появлялись другие пигмеи, от них надменно отмахивались руками, а нам запрещали возле них останавливаться.
Никакая скорость их не смущала. Наоборот, они жаждали ехать как можно быстрее. То, что при этом можно попасть в аварию, им даже в голову не приходило. Не знали они и того, что более исправные автомашины значительно меньше петляют колесами во время езды. Они без тени сомнения полностью полагались на наши водительские способности и восторгались ими. Никогда в жизни мне больше не случалось так легко и просто кого-нибудь осчастливить, как того бородатого пигмея, которому я разрешил нажимать ногой на акселератор.
А за все это бамбути повели нас с собой, разрешив присутствовать на таинственной церемонии обрезания юношей. Это обычай, который они тоже переняли у негров, и в некоторых районах подобный ритуал проводится совместно с ними.
Должен признаться, что мне было искренне жаль бедных жертв этого обычая. Мальчики были вымазаны с ног до головы белой краской, на них были надеты юбочки из листьев тростника, и, как я узнал, их месяцами до этого держали в заброшенной лесной хижине вдали от людских поселений и заставляли учить наизусть уйму изречений. При этом их редко и скудно кормили. Исполнитель операции — нечто среднее между лекарем и шаманом — задавал им вопросы, и, полумертвые от голода, парнишки должны были на них отвечать. Если только кто-нибудь из них замешкивался с ответом, на него сейчас же обрушивался град ударов палками. Участники церемонии держали в руках различной длины палки, которые при ритмичных ударах друг о друга издавали различной высоты звуки. Получалось нечто вроде колокольного звона, правда, несколько деревянного звучания, однако вполне гармоничного.
Ho в общем все выглядело совсем иначе, чем в книжках. Девственный лес Итури вовсе не «насыщенный лихорадкой тропический ад», как это иногда приходится читать, а населяющие его карлики никакие не «стреляющие ядом каннибалы», а жизнерадостные, приветливые и доверчивые человеческие дети.
Ho теперь нам предстояло встретиться со второй загадкой леса Итури, пожалуй, с еще большей — с таинственным окапи. Чтобы читатель понял, почему мы с таким напряженным ожиданием жаждали воочию увидеть это животное, мне придется начать издалека.
Один баварский солдат, служивший в 1838 году в Греции, находясь близ Маратона, бродил однажды по высохшему руслу реки и наткнулся на какие-то древние кости. Откопав их, он обнаружил, что все их полости набиты блестящими кристаллами. Откуда баварцу было знать, что это всего-навсего ничего не стоящий известковый шпат? Он принял эту сверкающую красоту за драгоценные камни, а себя вообразил уже богатым человеком. Он привез свое сокровище к профессору Андреасу Вагнеру, живущему в Мюнхене. А тот, хотя ему и пришлось разочаровать обладателя «клада», все же очень заинтересовался его находкой совсем по другой причине: в ворохе костей он обнаружил челюсть доисторической обезьяны!
Когда эта находка была обнародована, нашлись и другие люди, желающие покопаться в высохшем русле реки возле деревни Пикерми. Вскоре было установлено, что скопление в одном месте такого обилия костей доисторических животных объясняется следующим: 4 миллиона лет назад река промыла в рыхлой породе глубокое ущелье, в которое попадало множество животных, пытавшихся спастись от преследовавших их хищников или по какой-либо другой причине. Среди найденных костей особенно часто встречались кости неизвестного ученым животного, нареченного ими
Вымерло животное миллионы лет тому назад и бесследно исчезло:
Пока история этого загадочного, легендарного существа не начала приоткрываться снова, но теперь совсем с другого конца.
Шел 1890 год. Как раз в это время Генри Стэнли, миновав центральноафриканские озера, проник в неисследованные девственные конголезские леса. Он встретил там пигмеев и в своем очерке «В самой черной Африке» очень наглядно описал образ жизни этих смуглолицых карликов. При этом он упомянул, что в их языке есть слово, обозначающее либо «осел», либо «лошадь». Дело в том, что их, как ни странно, нисколько не удивили лошади из его каравана, более того, они стали утверждать, что похожие животные попадались в их ямы-ловушки и что они их едят.
Это в свою очередь немало удивило Генри Джонстона, назначенного несколькими годами позже губернатором соседней, пограничной с Конго, тогдашней английской колонии Уганды. Дело в том, что и ослы и лошади — степные животные, избегающие лесов. Следовательно, в гигантских чащобах Бельгийского Конго действительно обитает либо какой-то неизвестный доселе вид «лесной» зебры, либо другое животное, чем-то напоминающее зебру.
Генри Джонстон расспрашивал и самого Стэнли об этом загадочном чудо-животном, и любопытство его от этого разгорелось только еще сильнее.
В один прекрасный день он получил депешу от властей Конго, в которой его просили оказать помощь в одном необычном деле. Какой-то немец заманил через границу целую группу пигмеев, по всей вероятности, с целью отвезти их на Всемирную выставку в Париж. Поскольку эти ни о чем не подозревавшие «дети леса», вероятнее всего, погибнут от такого перенапряжения в чуждой им, непривычной обстановке, то бельгийцы просили губернатора Уганды помочь им вернуться назад на их исконное местожительство.
Джонстон не только исполнил эту просьбу с превеликим удовольствием, но и самолично поехал провожать лесных карликов до пограничного форта Бени. (Ныне, по прошествии 60 лет, этот форт превратился уже в маленький город, мы как раз там переночевали.)
Англичанин воспользовался этой поездкой, чтобы хорошенько расспросить пигмеев о том сказочном, никому не ведомом животном, которое якобы живет в их лесах. И они ему рассказали, ничего не утаивая, что это за животное, как выглядит, что они называют его окапи, что передняя половина тела у него коричневатого или темно-серого оттенка, а задняя, брюхо и ноги — в белую полоску. Все это казалось каким-то неправдоподобным, однако бельгиец из форта Бени полностью подтвердил такое описание и даже пообещал найти шкуру этого животного, валяющуюся где-то в служебном помещении. К сожалению, выяснилось, что солдаты уже разрезали ее на ремни и патронташи. Нашлось лишь два небольших куска от этой шкуры, которые Джонстон и забрал с собой.
Прибыв домой, он направил их в Лондон, Королевскому зоологическому обществу. Было ясно, что шкура не могла принадлежать ни одному из известных науке видов зебр. Поэтому в декабре 1900 года было опубликовано об открытии нового вида крупного млекопитающего, получившего латинское название «
Сомнения эти рассеялись уже полгода спустя, притом самым неожиданным и ошеломляющим образом. В июне 1901 года в Лондон прибыли совершенно целая шкура и два черепа этого животного: любезные бельгийцы из Бени сдержали свое обещание и прислали Генри Джонстону эти трофеи. По костям черепа безошибочно можно было определить, что животное это отнюдь не сродни ни лошади, ни ослу, но и не антилопам или рогатому скоту — словом, никому из ныне живущих на Земле животных. Но зато оно потрясающе походило на того самого
Зоологам пришлось выделить это животное в особый род
Так что же такое окапи?
Это нечто вроде «лесной» жирафы, только с укороченными ногами и шеей, как бы доисторический предок жирафы. Несколько таких вот древних видов животных, которые в других местах давно уже были вытеснены более совершенными и «современными» видами, по-видимому, нашли свое последнее прибежище под защитой густого полога лиственного леса Конго. Это, кроме окапи, еще конголезский павлин и нигде больше не встречающаяся большая лесная свинья.
Тот факт, что такое крупное млекопитающее причудливой формы да к тому же столь ярко раскрашенное столь долго оставалось неизвестным зоологам, стал во всех странах мира одной из главных газетных сенсаций начала нового столетия. И когда теперь начинают утверждать, что в снегах Гималаев живет снежный человек, а в шотландском озере Лох-Несс — чудовище, то в ответ на презрительное недоверие ученых их всегда стараются уязвить тем, что ведь и о существовании окапи они еще недавно тоже ничего не подозревали…
Словом, открытие окапи вызвало много шуму. Знаменитые охотники соревновались между собой, кому удастся стать первым белым человеком, добывшим это осторожное, неуловимое животное. Все ведущие музеи жаждали скорей получить скелеты и шкуры.
Герцог Адольф Фридрих Мекленбургский, в то время один из самых знаменитых путешественников по Африке, считавшийся метким стрелком, целый год (с 1907 по 1908) пытался поймать на мушку это чудо-животное, но тщетно — ничего у него не получилось. И хотя он и привез с собой пять шкур и один скелет окапи, но все это он выменял у пигмеев. Точно так же не везло и многим другим претендентам.
Чем недоступнее и загадочнее проявлял себя окапи, тем сильнее возрастало нетерпение с ним познакомиться. Американские и европейские директора зоопарков уже мечтали о том, как они станут содержать это редчайшее животное в своих зоопарках.
Долгие годы потратила экспедиция под руководством Герберта Ланга на попытки раздобыть живых окапи для Бронксовского зоопарка, крупнейшего из четырех зоопарков Нью-Йорка. Сотрудник Ланга — доктор Джеймс Чепэн (прославившийся двадцатью годами позже открытием еще одного нового вида животных в Конго) в своем докладе Нью-Йоркскому зоологическому обществу очень убедительно объяснил, почему окапи так долго не попадались на глаза европейцам.
Дело в том, что это животное нашло свое последнее пристанище на Земле в самом недоступном и неудобном для европейцев месте. Оно обитает в узкой полосе леса протяженностью около тысячи и шириной не более 220 километров. Кроме того, это место удалено от ближайших побережий на добрую тысячу километров. Необозримость этих лесов действует пугающе: они тянутся на 2200 километров (это расстояние от Мадрида до Ленинграда), причем тянутся сплошным непроглядным пологом, без прогалин, через половину всего континента, от побережий Гвинеи до покрытых снегом вершин Рувензори. И несмотря на тропическую пышность такого зеленого ковра, это одна из самых безжизненных областей на Земле. Беспощадное солнце, не переставая, выкачивает влагу из этой зеленой губки, удушающая влажность накаленной атмосферы делает пребывание здесь невыносимым. А кроме того, по всей этой области почти ежедневно прокатываются, громыхая и круша все на своем пути, сильнейшие тропические грозы. Здесь все явления природы страшно гипертрофированы.
И действительно, бледные, изможденные лица с блуждающим взглядом тех, кто возвращался из экспедиций в западную половину Экваториальной Африки, никак не располагали жаждущую сенсаций публику к увеселительным прогулкам по этим местам. Даже выносливые спортсмены, посещавшие самые разные районы Африки, не находили для себя ничего притягательного в этой чащобе.
Так во всяком случае описывал эти места доктор Чепэн. Мы же много недель провели в этих лесах, и я должен честно признаться, что нам они не показались такими уж страшными, как тем двум американским искателям окапи сорок лет тому назад.
Впрочем, Лангу и его людям так и не удалось тогда достичь своей цели. Первый окапи, которого поймали живым близ реки Итури, разумеется, был детенышем. Он прожил очень недолгое время у одного бельгийского чиновника. Когда же Лангу в 1909 году посчастливилось поймать второго детеныша, тот погиб лишь из-за того, что запаса консервированного молока хватило только на четыре дня. А он не мог достаточно быстро добраться со своим маленьким пленником до ближайшего населенного пункта.
И вот ирония судьбы: вскоре после возвращения Ланга и Чепэна, после стольких лет бесплодных блужданий по лесам тропической лихорадки, к концу первой мировой войны, в декабре 1918 года поймали третьего детеныша окапи, которому было суждено попасть живым в зоопарк. Поймали его аборигены, когда ему было всего несколько дней от роду, близ Буты, в четырехстах километрах севернее Стэнливиля. Окружной комендант Нижнего Уэле, вернее, его жена выкормили найденыша консервированным и парным коровьим молоком, и 9 августа 1919 года правительственный чиновник сдал его в зоопарк Антверпена. Прожил он там, к сожалению, только 50 дней.
Следующий живой окапи попал в этот же, единственный в то время бельгийский зоопарк, девять лет спустя. Этот экземпляр прожил там 15 лет; погиб он 25 октября 1943 года от недоедания, когда Бельгия находилась под немецкой оккупацией.
А те экземпляры окапи, которые поступали в зоопарк Антверпена с 1931 по 1932 год, умирали спустя четыре недели после прибытия. Аналогичная судьба постигла двух других, попавших в 1935 году в Лондон и Рим. В зоопарке Базеля окапи тоже прожил только с июня по август 1949 года.
Ко времени нашей поездки дольше всех продержался в неволе самец окапи по кличке Конго. Его привезли в Нью-Йорк 2 августа 1937 года, и прожил он там 17 лет, после чего 2 мая 1955 года его пришлось усыпить, чтобы избавить от мучительной боли в суставах ног.
К тому времени, когда мы поехали в Конго, чтобы привезти к себе, во Франкфуртский зоопарк, окапи, их было всего четыре экземпляра в Европе: в Париже, Лондоне, Копенгагене и Антверпене и один в Нью-Йорке. Наш окапи должен был стать первым «немецким» окапи, шестнадцатым добравшимся когда-либо живым до неафриканского зоопарка и десятым — до небельгийского. Помимо посетителей Антверпенского зоопарка окапи видела только публика в Англии (1935), США (1937), Франции (1948), Швеции и Дании (1949). В Антверпене содержалась парочка окапи: он и она.
С 1933 года эти редчайшие млекопитающие находятся под охраной закона. Отлавливать их разрешается только государственным уполномоченным, и те несколько экземпляров, которые за это время были отловлены, распределялись бельгийским правительством только между зоопарками, ведущими научную работу.
Конго обладает известной монополией на окапи. Область их распространения занимает площадь, равную всей Швейцарии. Однако точно определить, каково поголовье этого вида, который уже в течение тысячелетий находится на грани вымирания, не может никто. Но во всяком случае они встречаются все же чаще, чем этого опасались еще несколько лет назад; об этом свидетельствует число следов, а также шкуры, то и дело появляющиеся у местных жителей. От чиновников по делам охоты в лесу Итури я узнал, что на каждый квадратный километр приходится примерно два окапи. Если это так, то в общей сложности их должно быть несколько десятков тысяч, следовательно, больше, чем, например, горилл.
Однако, несмотря на эти цифры, старания привезти живых окапи из Африки долгие годы оставались совершенно безрезультатными, хотя этих животных отлавливали так осторожно и бережно, как ни одно другое. И все-таки они в большинстве случаев не могли перенести тягот длительной транспортировки. Ведь с места поимки и приручения их нужно было сначала сотни километров везти в транспортных клетках до реки Конго, затем около трех недель их доставляли речным пароходом до Леопольдвиля, потом погружали на железнодорожный состав и довозили до портового города Матади. А там зачастую приходилось несколько дней ждать, пока их заберет какой-нибудь океанский пароход, на котором им предстояло плыть неделями, чтобы добраться до Европы или Америки.
В 1949 году с места поимки было отправлено десять окапи. Только пять прибыли живыми в Леопольдвиль, а из четырех погруженных на палубу океанского теплохода два умерло по дороге, а из двух оставшихся один погиб уже в Базеле, через два месяца после прибытия.
Отдавая себе отчет в том, что пигмеи испокон веков постоянно отлавливали и съедали этих окапи, следовало задать себе вопрос: а стоит ли при таких трудностях доставки вообще продолжать их отлов для зоопарков? Не лучше ли оставить их там, где они есть?
Ho нельзя забывать, что на родине окапи тоже многое изменилось за последнее время. Банановые плантации все глубже врезаются в девственный лес, а из горных областей переселяют огромные массы африканских рабочих в новые поселения вдоль дорог, ведущих через лес. На расстоянии всего нескольких сот километров от мест обитания окапи возникли целые районы рудных разработок, так как там обнаружили уран, золото и другие ценные металлы. Не дай бог, если на самой родине окапи обнаружат уран! Тогда им конец.
Следовательно, окапи находятся под угрозой вытеснения хозяйственной деятельностью человека ничуть не меньше, чем другие дикие животные на Земле. Поэтому с целью их охраны и (в случае необходимости) акклиматизации в каких-либо других районах Африки необходимо заблаговременно изучить их образ жизни и потребности. А это пока удавалось проделать только в условиях неволи, в зоопарке. Для такого, скрытно живущего вида, как окапи, это особенно важно.
И несмотря на то что многие окапи вскоре после прибытия в зоопарк погибали, именно они помогли ученым многое понять и продвинуться вперед в вопросе изучения их биологии и образа жизни. В специализированных европейских и американских институтах погибшие экземпляры вскрывали и тщательнейшим образом изучали. При этом выяснилось, что большинство животных погибало от паразитов, которые из-за тягот длительного путешествия, перемены питания и ослабления организма брали над ними верх.
Дело в том, что области девственных лесов совершенно свободны от трипанозом, а во время длительной поездки окапи подвергаются укусам кровососущих насекомых, которые и заносят им в кровь этих паразитов. В своих тесных клетках животные все время приходят в соприкосновение с собственным пометом и заглатывают при этом яйца кишечных и печеночных паразитов; личинки гельминтов могут проникать в организм и сквозь кожные покровы.
Окапи питаются только определенными видами растений своей родины. Во время же транспортировки они вынуждены привыкать к другим сортам зеленой листвы, которую срезают для них на редких привалах. А на пароходе им приходится приспосабливаться есть сено люцерны, кукурузу, хлеб и морковь. Это неизменно нарушает привычное равновесие между животным-хозяином и паразитом.
Если бы при первых неудачных завозах этих животных в Европу не обнаружили подверженность окапи заражению определенным видом трипанозом, к которым почти все прочие дикие африканские животные невосприимчивы, то при переселении в другой район Африки (необходимость в котором когда-нибудь может возникнуть) их могли бы завезти в совершенно неподходящую в этом смысле местность. Предназначенные для акклиматизации животные тотчас бы погибли, а вид исчез с лица Земли.
До недавнего времени из Африки вывозили преимущественно самцов окапи. Поскольку животные эти на воле живут обычно в полном одиночестве и самки только во время гона громкими криками призывают к себе самцов, то отлов нескольких самцов не наносит урона всей популяции в целом. Специалисты теперь уже поднаторели в таких вопросах после многих осечек.
И все же каждая такая «пересадка» этого редчайшего животного из родных конголезских лесов в зоопарк умеренной зоны всегда рассматривалась как рискованное предприятие. Директору зоопарка, приобретшему такого редчайшего питомца, предстояло пережить не одну бессонную ночь. Но отдельным зоопаркам все равно вновь и вновь приходилось идти на такой риск, если они серьезно относились к своей задаче — с помощью тщательных исследований найти путь к спасению животного мира от исчезновения из-за бурного натиска все растущего человечества…
Хотя Джеймсу Чепэну до конца первой мировой войны и не удалось поймать окапи, его поездка в Африку много лет спустя дала совершенно неожиданные благодатные плоды.
Находясь в 1913 году в лесах Итури, близ Авакуби, он обратил внимание на красноватое перо в головном украшении одного из аборигенов. Вообще-то его как зоолога уже не раз огорчала эта привычка местных племен втыкать пучки перьев в свои сплетенные из соломы головные уборы; его африканские помощники сплошь и рядом выдирали самые красивые перья из только что отстрелянных птиц, чьи тушки предназначались для отправки в Музей естественной истории Нью-Йорка. Но на этот раз подобная дурная привычка навела его на интересный след. Такое красноватое перо могло принадлежать, судя по цвету, сове или хищной птице, а скорее всего какой-то кукушке, но форма его совершенно не соответствовала этому — она указывала на принадлежность к куриным.
Чепэн на всякий случай захватил эти перья с собой в Нью-Йоркский музей. Ему страшно хотелось найти птицу, которой они принадлежали. Но ни поиски среди огромной коллекции птичьих тушек, принадлежащей музею, ни оживленный обмен письмами с другими орнитологами ни к чему не привели.
В 1936 году, когда Чепэн был уже доктором, опубликовал объемистый труд о птицах Конго и стал известен как крупный знаток конголезской фауны, он, находясь в бельгийском городе Тервюрене, посетил большой музей, посвященный Конго. Проходя там по коридорам, он случайно заглянул в открытую дверь какой-то кладовки, в которую сваливали устаревшие или испорченные экспонаты перед тем, как уничтожить. При этом он увидел два пропыленных старых чучела павлинообразных птиц. «В любом другом музее я безразлично прошел бы мимо, — рассказывал он впоследствии. — Но здесь они привлекли мое внимание, потому что в этом музее, я знал, могли находиться только экспонаты, относящиеся к Конго».
Чепэн знал, что ни павлины, ни настоящие фазаны никогда в Африке не водились. Поэтому он зашел в кладовку и прочел пожелтевшую табличку на деревянной подставке, к которой крепились оба чучела. Она гласила: «Молодые павлины. Завезены».
Однако такое объяснение не соответствовало действительности: у самца-павлина были слишком длинные шпоры, чтобы эта птица могла быть молодой. Но что его по-настоящему взволновало в этих чучелах, было то, что перья у них потрясающе напоминали перья, которые он тщетно разыскивал вот уже в течение четверти века!
Чепэн немедленно выслал авиапочтой два пера из крыла чучела в Нью-Йорк, чтобы их там сравнили с его старыми образцами. К его восторгу, они оказались идентичными!
Из документов музея удалось даже выяснить, откуда поступили эти чучела. Торговое общество Кассам, имевшее большую монополию в Конго до 1914 года, передало тогда музею обширную коллекцию чучел птиц. Разумеется, этим не исключалась возможность, что странные, никому не известные птицы происходили все же из Восточной Азии или произошли от скрещивания с домашней птицей.
Ho несколькими днями позже доктор Чепэн обедал вместе с одним бельгийским инженером, работавшим 20 лет назад на горнорудных разработках в рудничном районе Восточного Конго. Этот человек рассказал, что в 1911 году ему как-то пришлось отведать одну птицу, которую принес кто-то из местных. Такую птицу он видел всего один раз за все свое двадцатилетнее пребывание в Конго — его описание точь-в-точь совпадало с тем, как выглядели чучела в музее.
Доктор Чепэн опубликовал свою догадку. И очень скоро из Англии пришло сообщение, что у кого-то над диваном висит чучело точно такой же птицы: один родственник подстрелил ее в Конго.
Доктор Чепэн помчался в Англию и убедился в том, что это та же птица, что и в музее. Он назвал ее «конголезским павлином» с латинским названием
Когда в конголезских газетах появилось описание вновь открытой птицы, сразу же стали множиться сообщения людей, заявляющих, что они уже не раз стреляли в таких птиц.
Доктор Чепэн полетел в Конго. Там он и подстрелил в 1937 году 14 конголезских павлинов.
Когда я несколько лет назад был в Нью-Йорке, то посетил Бронксовский зоопарк, самый большой из четырех нью-йоркских зоопарков. Его директор г-н Крэнделл повел меня мимо вольер с фазанами к небольшому павильону, закрытому для посетителей. Там, в одной из самых запрятанных в глубине вольер, сидели две похожие на павлинов птицы, внешне почти ничем не приметные, да к тому же еще линяющие в это время года.
Поначалу я даже не понял, почему мой коллега так носится с этими двумя довольно невзрачными птицами? Чем тут особенно гордиться? Но тут до меня дошло: это были конголезские павлины! В тот момент и я почувствовал нечто похожее на благоговейный трепет перед этим чудом природы.
Оказалось, что Нью-йоркское зоологическое общество в 1948 году направило в Конго Шарля Кордье вместе с его женой, с тем чтобы он не возвращался без живых павлинов. Этот Кордье, упорный, выносливый и ловкий малый, непременно уж привезет домой заказанное животное, если ему только дать на это достаточно времени. Ну и разумеется, немалую роль тут сыграл и знаменитый «американский размах», с которым обставляются подобные научные мероприятия: в его распоряжении были достаточно большие денежные средства.
Через 20 месяцев он вернулся с семью конголезскими павлинами; к сожалению, шесть из них были самцами и только один — самочкой. Тогда это были единственные конголезские павлины, когда-либо жившие вне Африки.
Правда, с тех пор много воды утекло, и к 1960 году уже и в других зоопарках появились эти редчайшие постояльцы. Во Франкфуртском зоопарке два таких павлина прожили несколько лет.
Поначалу девственный лес кажется очень заманчивым, но уже через пару дней для европейца он может превратиться в удушливый кошмар. Поэтому-то геодезисты и геологи здесь так неохотно отклоняются от шоссейной дороги и стараются в лес не углубляться. Можно идти целыми днями, неделями, а при желании — даже месяцами и годами и все время видеть у себя над головой зеленую крышу из сомкнутых крон, ни кусочка голубого неба; при этом — неподвижный воздух и ни малейшей возможности просматривать местность из-за стволов деревьев дальше чем на 20, в лучшем случае на 50 метров. К тому же вас не покидает мысль, что лиственный полог, отрезавший небо от земли, тянется на тысячи километров, практически до бесконечности…
Ho этот высокоствольный лес внизу, у самой земли, не зарастает непроходимым кустарником, через который пришлось бы продираться, прорубая себе дорогу. Такое бывает лишь по берегам рек да там, где упавшие гиганты проломили просеку, создав солнечным лучам доступ к земле. В прочих же местах почва покрыта слоем коричневатых прелых листьев, точно таким же, как и в наших лиственных лесах. Чахлый кустарник старается развить как можно более широкие листья, чтобы уловить хоть какую-то толику солнечных лучей в этом дремучем царстве.
А всякая настоящая жизнь процветает только тридцатью — сорока метрами выше — среди листвы, в кронах древних великанов. Там, наверху, кричат попугаи и поют разные птицы, бабочки перелетают от одного цветка к другому, а мартышки проворно перескакивают с ветки на ветку; здесь же, внизу, ничего этого не замечаешь, все пусто и сумеречно.
Сегодня сквозь девственный лес едешь по автомобильной дороге, ради которой вырубили много лесных гигантов. В эти длинные искусственные просеки смогло проникнуть солнце, и поэтому вдоль них появляется все больше и больше деревень и плантаций, которые все глубже врезаются в лес.
Мы всегда облегченно вздыхали и начинали дышать полной грудью, когда добирались до этих оазисов света и свежего воздуха. Но как, должно быть, радовались таким открытым пространствам путешественники прошлых лет, когда они после целых недель и даже месяцев блужданий по беспросветному лесу выходили наконец к его опушке!
И наоборот, настоящие обитатели леса, такие, как пигмеи, а также окапи, никогда не будут чувствовать себя хорошо на открытой равнине — им необходимы укрытия, потаенные, глухие тропы, обеспечивающие им безопасность и возможность оставаться невидимыми.
Кистеухие и гигантские лесные свиньи, дукеры и бонго протоптали себе в кустарниковом подросте узкие тропы, ведущие сквозь заросли растений и похожие порой на туннели. Этими же ходами охотно пользуются гориллы, а вслед за ними и пигмеи. Когда много людей постоянно пользуются одной и той же тропой, то вскоре она превращается в настоящую дорогу, а позже и в караванный путь. Автомобильные шоссе также прокладывались именно по этим старым лесным пешеходным тропам. Так что вполне можно утверждать, что направление современных транспортных магистралей Африки указано шимпанзе и антилопами…
Между прочим, и главная железнодорожная магистраль, пересекающая ныне Северо-Американский материк, тоже прошла по протоптанной еще в глубокой древности тропе бизонов, по которой их огромные стада с наибольшим удобством преодолевали холмистые возвышенности и горы.
He пройдет и десятка лет, как автомобильные дороги, проходящие по внутренним землям Африки, будут тоже заасфальтированы и забетонированы. И кто тогда вспомнит, что эти автострады «проложены» давным-давно истребленными видами животных?
Очень мало кто из белых людей, может только двое или трое, могут похвастать, что видели окапи на воле. Тем не менее поймать окапи все же можно благодаря их привычке следовать всегда одними и теми же тропами. При этом ловить таких ценных животных надо так, чтобы как можно меньше их повредить.
Сколько было смеху (особенно веселились пигмеи, сопровождавшие нас), когда Михаэль, вскрикнув от неожиданности, вдруг погрузился по самые уши в землю! Оказывается, он провалился в искусно замаскированную ловчую яму. Нам пришлось его вытаскивать оттуда за руки, притом достаточно перепачканного. Но когда наши маленькие провожатые указали мне место, где находилась следующая ловчая яма, я при всем желании не мог ничего разглядеть, настолько равномерно и естественно была уложена густая лесная подстилка.
Такая ловчая яма в глубину обычно немногим больше двух метров. Книзу она несколько сужается и имеет очень гладкие отвесные стенки. Поверх нее вдоль и поперек вплотную укладываются длинные прутья, а сверху настилаются ровным слоем прелые листья. Антилопы, даже маленькие дукеры, из такой ямы без всякого труда выскочат. Но окапи прыгать почти не способны, в чем проявляется их родство с жирафами. Они будут всячески тянуться шеей, головой и длинным языком к лакомой ветке, но никогда при этом не оторвут передних ног от земли, то есть не встанут на задние ноги, как это делают в таких случаях почти все четвероногие, даже слоны.
Отлов окапи — целое искусство. Учреждение под названием «Государственная группа по отлову окапи», стационарный лагерь которой находится на перекрещении реки Эпулу с автомобильным шоссе Стэнливиль — Ируму, выкопала более 200 таких ловчих ям. Расположены они на маршруте протяженностью примерно в 60 километров. Все эти многочисленные западни надо каждое утро заново просматривать. С этой целью 25 обходчиков постоянно курсируют между ними.
Когда какой-нибудь окапи проваливается в западню, обнаруживший это обходчик первым делом обязан нарубить побольше зеленых веток и старательно прикрыть ими яму, чтобы животное успокоилось. Потом он должен сбегать за другими обходчиками, и они уже все вместе воздвигают вокруг западни сплетенный из тонких веток и лиан двухметровый плетень, чтобы пленник ни в коем случае не мог удрать. Потом приезжает отряд из двадцати рабочих, которые тут же приступают к сооружению жилищ для себя, необходимых им на несколько недель, потому что, как вы сейчас увидите, им придется с этим одним-единственным животным немало повозиться прямо здесь, на месте.
Поблизости от ловчей ямы сооружается круглый загон или вольера диаметром около 30 метров, огороженная все той же плетеной двухметровой оградой. Она густо утыкивается свежими зелеными ветками. Потом от ловчей ямы к загону строится «коридор», тоже с обеих сторон огороженный плетеным забором, замаскированным густой зеленью веток.
Затем один из участников операции очень осторожно подползает к яме и начинает сбрасывать с одного края землю на дно. Земля ссыпается к передним ногам животного, а край ямы делается все более отлогим. Вскоре получается нечто вроде сходней, по которым окапи рано или поздно вскарабкивается наверх и по узкому зеленому проходу попадает из первого «отсека» во второй. В этой круглой, достаточно просторной вольере, животное хотя и находится в заточении, но тем не менее чувствует себя в привычной обстановке, потому что ограждение внешне выглядит как густой зеленый кустарник. Стоящим вокруг африканцам, наблюдающим за окапи, предписано закрывать рот обеими руками, чтобы они от восторга не начали кричать или смеяться.
Ho на этом работа отнюдь не заканчивается. В нескольких метрах от большого загона строится такой же второй, соединенный с первым узким проходом. Все это тоже тщательно маскируется зеленью. Теперь животное можно легко перегонять из одного «отсека» в другой, не показываясь ему на глаза. А в пустующем «отсеке» производится основательная уборка; его очищают от навоза и утыкают свежими зелеными ветками.
Если животное во время своего падения в яму поцарапалось или поранилось, то поврежденные места обрабатываются ватным тампоном, который просовывают на длинной палке сквозь ограду. Однако применяемые при этом лекарственные препараты не должны быть слишком ядовитыми или едкими, потому что окапи своим длинным темно-синим языком достает до любого места своего тела — он моется тщательнее, чем кошка!
Пока пленник постепенно привыкает к присутствию людей и к своему заточению, строится новый, на этот раз очень длинный коридор, ведущий к шоссе или к какому-нибудь месту, к которому можно подъехать на грузовике. Длина такого узкого прохода превышает иногда километр! Кончается он искусственной насыпью как раз такой высоты, чтобы она оказалась вровень с кузовом. Грузовик задом подъезжает к этой насыпи, и стоящая на нем транспортная клетка пододвигается открытой стороной к самому краю платформы. Клетка тоже замаскирована зеленью.
Окапи не гонят насильно по этому длинному коридору; в один прекрасный день он сам добровольно туда заходит и из любопытства идет дальше. Очутившись в этом узком проходе, где он не может развернуться, окапи вынужден прошагать все расстояние до другого его конца, то есть до самого выхода, ведущего в транспортную клетку. Как только он в нее вошел, за ним опускается дверца.
Грузовик отвозит пойманное животное в лагерь, и здесь оно тем же способом выходит из транспортной клетки в плетеный проход и, пройдя его, попадает в загон, в котором ему предстоит жить. Интереснее всего то, что за время всей этой длительной процедуры ни одна человеческая рука не касается окапи!
И вот рядом с этими загонами, в которых жили 15 окапи, мы и разбили свою палатку, чтобы иметь наилучшую возможность за ними наблюдать. Ведь одного из 15 постояльцев лагеря мы собираемся увезти с собой во Франкфурт. Но какого?
Департамент охоты тогдашнего Бельгийского Конго (в чьем ведении находилась и станция по приручению слонов далеко отсюда в Верхнем Уэле) начиная с 1946 года проводил планомерный отлов окапи в лесах Итури. В прежние времена в руки белых попадали только детеныши окапи, пойманные пигмеями, и случалось это крайне редко.
Такой мастерски разработанный способ отлова окапи, который я здесь описал, — исключительно заслуга начальника лагеря Ж. Медины, возглавлявшего группу по отлову.
Ж. Медина — сын португальского врача и негритянки. Поскольку он сам тоже женился на негритянке, то, как никто другой, работал в полном контакте со своими местными помощниками. К сожалению, к моменту нашего прибытия в лагерь он как раз улетел в Португалию, где учились в школе его дети. (Ho позже мы все же познакомились и подружились.) Замещал его Маринос, очень толковый и работящий человек, о котором уже рассказывалось в этой книге.
За время с 1946 по 1950 год Медине удалось отловить пять или шесть окапи, их и разослали по зоопаркам. После длительного перерыва мы были первыми, кто прибыл с целью увезти одного из окапи, пойманных за последние два года.
Целых 15 окапи, собранных в одном месте, — это такое зрелище, от которого у работника зоопарка может просто закружиться голова! Здесь было восемь самцов и семь самочек. Нам разрешили выбрать себе любого из самцов. Но которого же взять?
Находился здесь Непоко — светло-рыжий самец, широкий в груди, статный и горячий, как чистокровный жеребец. Лоис, совсем ручной, позволял себя гладить и обнимать за шею, что меня особенно привлекало. Ведь ручное животное гораздо легче лечить, если оно заболеет.
Каждый раз, возвращаясь после нескольких дней отлучки в лагерь, мы часами просиживали в загоне у окапи и изучали их. Ведь, как говорит пословица: «Кому выбирать — тому и голову ломать». Мы уже совсем было остановились на Лоисе, но тут заметили, что он время от времени прихрамывает и высоко при этом подтягивает заднюю ногу, как это можно иногда наблюдать у лошадей. Андуду казался нам уже довольно старым, у Байо была несколько отвислая нижняя губа, а Араби хотя и был совсем молодым, но пойман только недавно и поэтому покрыт множеством ссадин и царапин.
Всю жизнь я ужасно боялся зубной боли. И поскольку этот страх был сильнее, чем страх перед зубным врачом, я регулярно посещал дантиста. Перед каждой поездкой в тропики я это непременно проделываю. Но иногда никакая предосторожность не помогает.
По дороге к лесу Итури мы заехали в гости к одной американке, которая беседовала с нами на каком-то совершенно страшном американо-французском наречии. При этом она угощала нас «настоящим африканским» блюдом, состоящим из мелконарубленного лука, земляных орехов, авокадо, кусочков мяса и других, абсолютно не подходящих друг к другу продуктов. Давясь этим изделием, я в довершение еще сломал себе зуб! До нашего возвращения оставалось всего несколько недель, поэтому я надеялся, что до тех пор как-нибудь дотерплю. Однако зубная боль не заставила себя ждать: уже на третий день началось светопреставление. Стоило мне что-нибудь съесть, как после этого час или два ныло так, что хоть на стенку лезь! Мне приходилось каждый раз ложиться, чтобы как-то сладить с этой болью. Через несколько дней она начиналась уже прямо во время обеда, стоило мне только положить в рот первый кусок. Тогда я начал принимать таблетки гелонида, причем за четверть часа до еды, чтобы действие их приходилось именно на время приема пищи. Но эта хитрость спасала меня лишь в течение двух дней, потом снадобье перестало действовать… Маринос дал мне «поламидон», и я съел всю коробку.
Взбеситься можно было от всех «благих советов», которые мне давали! Так, Маринос убеждал меня, чтобы я жевал гвоздику и засовывал ее себе в больной зуб. Но от острого привкуса этой пряности так жгло даже язык, что я и представить себе не мог всунуть ее в больной зуб! Поэтому я быстренько заложил ее за другую щеку и при первой же возможности выплюнул. Мариносу же я сказал, что это действительно чудодейственное средство.
Ho коронный номер всех «советчиков» принадлежал смотрителю заказника в Руанде, который проездом остановился переночевать в лагере по отлову окапи. Он порекомендовал мне согнуть железный вязальный крючок, накалить его добела и воткнуть в больной зуб. Эту средневековую процедуру он, оказывается, проделал однажды 40 лет назад, когда жил в Бельгии у своего отца, старого крестьянина, и тот, проснувшись посреди ночи от нестерпимой зубной боли, чуть не помешался…
От одной только мысли о подобной пытке мне хотелось пристукнуть этого советчика, но тем не менее я еще нашел в себе силы любезно ему улыбаться.
В двух загонах жили самки окапи с детенышами. Поведение этих маленьких окапи явилось для меня неожиданным. Если я бежал за ними по загону или пересекал им дорогу, они тотчас же бросались на землю, вытягивали голову, прижимали уши. В это время до них можно было, конечно очень осторожно, дотронуться рукой, и они не убегали. Мать и детеныш вообще как будто не слишком стремились держаться рядом.
Подобным же образом поступают наши европейские косули: когда детеныш еще не в состоянии так быстро бегать, как мать, он затаивается в траве, а самка удирает, отвлекая внимание врага на себя и заманивая его все дальше и дальше, уводит в сторону от спрягавшегося детеныша.
Когда гуляющие по лесу находят такого одинокого детеныша, они воображают, что мать его покинула, и забирают с собой. Поэтому я думаю, что и для пигмеев не представляет особого труда поймать молодого окапи. А то, что все же так мало окапи попадало в руки европейцев, скорее всего объясняется тем, что жадные до мяса пигмеи охотнее их съедали, чем продавали.
Оба живущих в лагере детеныша появились на свет не в результате размножения окапи в неволе — такого в те времена еще нигде не случалось. Первый детеныш окапи от родителей, содержащихся в неволе, увидел свет только 15 сентября 1954 года в зоопарке Антверпена. Впоследствии это удавалось и некоторым другим зоопаркам. Из немецких зоопарков потомство от окапи в неволе получали только во Франкфуртском зоопарке, и притом неоднократно. А эти двое родились в лагере потому, что их матери попали в ловчие ямы уже беременными. Это только показывает, с какой осторожностью производится вся процедура отлова. Так, самка, пойманная 16 июля 1953 года, через четыре дня родила здорового детеныша.
Надо сказать, что Маринос проявлял исключительную заботу о своих питомцах: навоз из загона убирался по нескольку раз в день, чтобы окапи не могли заразиться яйцами паразитов. Из подобных же соображений кормовые пучки зеленых веток подвешивались высоко, на уровне головы животных. В каждом загоне всю ночь напролет горела лампа, чтобы окапи чего-нибудь не испугались. Между прочим, огня они не боятся: когда посреди загона зажигали костер, чтобы сжечь хворост и бумагу, окапи не обращали на это ни малейшего внимания.
Из-за того что наша машина так часто ломалась, у Михаэля появилась прямо какая-то болезненная страсть к автомобильным моторам. Каждый раз, когда мы возвращались с пигмеями из какого-нибудь очередного похода в глубину девственного леса, его тянуло пойти взглянуть, как поживает наш старенький синий «интернасиональ». В один прекрасный день он наполовину разобрал мотор и аккуратно разложил все детали на разостланном на земле брезенте.
Я знаю эту его страсть к разбиранию механизмов. В детстве он всегда старался разобрать на части игрушечную железную дорогу или ходики. Правда, теперь он уже несколько подрос, однако опасение, что он не сумеет собрать все как было, у меня по-прежнему оставалось. Поэтому я спросил, не думает ли он, что, после того как мотор будет собран, некоторые части окажутся лишними…
Разумеется, я был наказан презрительной усмешкой и действительно оказался не прав: через несколько часов мотор был идеально вычищен и собран, но он никоим образом лучше от этого не стал. Более того, он вообще перестал работать…
Нам пришлось его снова разобрать на составные части и судорожно размышлять над тем, что же было неправильно сделано? Думали, гадали, но все безрезультатно. Под вечер к нам подошел какой-то африканец, одетый в одну лишь набедренную повязку — ни малейшего намека на какую-либо европейскую одежду. Он присел возле нас на корточки и растерянно уставился на это скопище винтиков и проводов. «Какой-нибудь дикарь из затерянной в глухом лесу деревушки», — подумали мы, утешаясь чувством собственного превосходства.
Каково же было наше удивление, когда этот «дикарь» своими черными пальцами отвинтил крышку карбюратора, выудил оттуда маленький, заостренный с одного конца штифтик, повернул его обратной стороной и вставил назад. При этом он приветливо нам заулыбался и принялся на каком-то языке объяснять нашу ошибку, по-видимому, самым подробным образом. К сожалению, мы ни слова из его объяснения не поняли. Но когда я включил зажигание и нажал акселератор, мотор тотчас же заработал, как будто только и ждал этой минуты. Вот так-то!
Пока мы жили у пигмеев в лесу, наша повседневная работа отличалась утомительным однообразием. Пигмеи вешали себе на голову и плечи огромные сети, сложенные в несколько раз, и отправлялись вместе с нами в лес. У одного из них всегда была с собой тлеющая с одного конца головешка: об нее каждый зажигал свои сигареты, которые мы им раздавали. Если мы где-нибудь останавливались передохнуть, хотя бы только на 20 минут, бамбути сейчас же разводили костер, бросая в него соскобленные с деревьев лишайники, отчего образовывался густой дым.
Как только бамбути обнаруживали следы каких-нибудь животных, они тотчас бросали на землю свои огромные свертки с сетями (длина таких сетей часто превышала 300 метров), раскатывали их, а затем прикрепляли к стволам деревьев, веткам и кустарникам таким образом, чтобы они образовывали полукруг. Женщины повсюду таскали с собой на спине большие корзины, укрепленные ремнями через лоб, предназначенные для ожидаемой добычи. Развесив сети, пигмеи тихонько углублялись дальше в лес и прятались где-нибудь в укромном месте. При помощи особых звуковых сигналов пигмеи умеют легко общаться между собой на больших расстояниях. По команде женщины выстраивались цепочкой и, громко крича, начинали колошматить прутьями по кустам. При этом они подобно настоящим загонщикам двигались в сторону растянутых сетей.
Чаще всего все старания оказывались напрасными: в сети ничего не попадалось. Тогда их снова скатывали, клали на голову и несли дальше, чтобы в каком-либо другом месте опять расставить. Если с третьей или четверток попытки счастье им улыбалось и в сетях запутывался наконец какой-нибудь дукер или небольшая дикая свинья, то бамбути сразу же со всех сторон накидывались на свою добычу и закалывали ее копьями. И только очень редко нам удавалось подоспеть вовремя, чтобы спасти жизнь пойманному для нас животному. По выражению лиц пигмеев было видно, что они никак не могут взять в толк, что нам нужны живые экземпляры: разве не ясно, что отловленную добычу гораздо лучше убить и съесть?..
Тем временем мы приняли решение забрать с собой во Франкфурт Непоко — самого большого и роскошного самца окапи. Но в один прекрасный день посыльный принес телеграмму из Момбасы, в которой говорилось, что нам дается свобода выбора между самцами окапи, «за исключением Непоко». Так что снова надо было начинать гадать и выбирать. В своем воображении мы рисовали себе страшные картины, что именно то животное, которое мы выберем, помрет еще на пути к самолету, в то время как все оставшиеся здесь будут припеваючи жить дальше.
Методом исключения мы уже остановили свой выбор на двух экземплярах. Это были Андуду и Эпулу. Андуду был взрослый самец, который уже два года прожил в лагере и с тех пор не подрос. Но кто мог знать, сколько ему было лет, когда он попал в западню? Ведь вполне могло статься, что через год или два он будет глубоким старцем. У Эпулу еще не было даже рожек, а молодняк более восприимчив к паразитарным заболеваниям; зато молодые животные легче приспосабливаются к новой обстановке. Мы останавливались то на Андуду, то снова на Эпулу, и дело дошло до того, что мы готовы были решить эту проблему таким вульгарным способом, как подбрасывание франка: «орел или решка?»
Пунктуально, точно как было заказано, прибыла в лагерь Дима — наша маленькая слониха, которую мы купили на станции по приручению слонов Гангала-на-Бодио. Тамошние корнаки соорудили для ее перевозки на грузовике специальный тяжеленный ящик, сколоченный из твердых как железо досок. На первый взгляд он мог показаться чересчур громоздким для такого маленького пассажира, которого пока еще нельзя было назвать даже слоном: слон из него должен получиться значительно позже.
Ho тот, кто так думал, ошибался. Возмущенная насилием Дима разломала переднюю стенку своей темницы и растоптала ее ногами в щепки. Так что она приехала, лишь наполовину стоя в клетке, а это означало — совершенно свободно на платформе грузовика!
Мы опустили задний откидной борт кузова и как раз обдумывали, что бы такое к нему приставить, чтобы слоненок решился спуститься вниз, как Дима решила это за нас. Она уселась на свой толстый задик и, выставив вперед передние ноги, съехала вниз по наклонному борту, как с детской горки. В следующую минуту она уже стояла на земле, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы поблизости не оказался ручной рабочий слон. Мы его быстренько подозвали поближе, а Дима, увидев сородича, испустила визг радости и бросилась к нему. И хотя слон этот был самец, несмышленыш принялся тщетно искать у него между передними ногами вымя. Не обнаружив такового, Дима все равно была рада, что нашла сородича, и уже не отходила ни на шаг от большого слона. Это нам намного облегчило задачу, потому что отпала необходимость запирать слоненка; он мог до самого нашего отъезда свободно разгуливать рядом со своим взрослым опекуном и пастись с ним на траве.
Ho забот и хлопот с приездом слоненка все равно прибавилось изрядно. Ежедневно нам приходилось варить кукурузную или рисовую кашу и, разбавив ее восемью или девятью литрами порошкового молока, скармливать маленькой обжоре.
Скоро Дима бежала вслед за каждым, кто только загремит ведром. Если при этом ей ничего не давали, она могла страшно разозлиться. Тогда она просто сбивала с ног. С виду такого слоненка можно принять за эдакое слабое, беспомощное существо, но тот, кого эта «крошка» захочет как следует боднуть, почувствует, что в ней уже все шесть центнеров веса и толкнуть она в состоянии посильнее любого козла!
Ох, эти долгие, долгие ночи в палатке посреди дремучего леса! Я никогда не мог постигнуть, как это и белым и черным людям удается здесь проспать по 11–12 часов кряду! Я же всегда просыпался уже с полуночи, лежал и думал. Что-то там, дома, за это время приключилось? Ведь у каждого директора зоопарка большая семья — несколько тысяч питомцев, требующих неустанной заботы. Жив ли новорожденный шимпанзе? Здоровы ли гориллы? Приступило ли строительное ведомство наконец к постройке открытой площадки для содержания львов? Заботы, вечные заботы. С любым живым и здоровым существом может в любой момент что-нибудь приключиться: сегодня жив, завтра мертв. Иногда я даже завидую директорам музеев: им значительно легче. Получил такой директор, к примеру, для своей коллекции чучело окапи, единственная его забота будет в том, чтобы уберечь его от моли…
Мой добрый старый инспектор зоопарка Ледерер придерживался правила не огорчать меня неприятными сообщениями, когда я в отъезде. Поэтому, когда я возвращался, мне в первый же день, правда не сразу, а отдельными порциями, преподносили все ЧП, накопившиеся за время моего отсутствия.
В конце концов я не выдерживал этой тягостной бессонницы, вставал и шел любоваться шумной и пенящейся рекой Эпулу или садился наблюдать за окапи. В сумерках или при свете луны они затевали всегда одну и ту же странную игру: становились рядом, только головами в разные стороны, и своими короткими рожками начинали тузить друг друга в бока. Я так и не мог понять: игра это или борьба? Если я их при этом снимал, даже со вспышкой, они не обращали на меня ни малейшего внимания. Но если наверху, в кроне деревьев над их головами, раздавался какой-нибудь подозрительный треск или шум, они тотчас же в панике разбегались в разные стороны. В такой момент они с перепугу запросто могут броситься на забор и разбиться о него. Вот для чего в загоне остается на всю ночь гореть лампа.
Нечто подобное мне приходилось наблюдать у животных и в нашем Франкфуртском зоопарке. В первые послевоенные годы, когда у нас не хватало помещений для животных, мы устраивали платные представления, чтобы собрать деньги на строительство. Очень часто с этой целью устраивались фейерверки. Во время этих фейерверков я почти всегда ходил от одной клетки к другой и наблюдал за тем, как ведут себя животные при таких необычных обстоятельствах. Даже самые пугливые индийские антилопы, олени и обезьяны никак не реагировали на весь этот грохот и вспышки света; ни одного несчастного случая с животными из-за фейерверков у нас в зоопарке не произошло.
Целесообразность такого поведения в природе в общем-то совершенно ясна. Если молния ударит в какое-нибудь животное, то времени на то, чтобы убежать, у него все равно не остается. Испуг же и паника из-за ударов грома могут причинить только явный ущерб: животные, бегущие не разбирая дороги, налетают и разбиваются о какое-нибудь препятствие или становятся жертвой леопардов. А вот убегать, заслышав треск ломаемого дерева, — целесообразно, потому что этим можно спасти свою жизнь. Ведь всегда должно пройти еще несколько секунд, прежде чем лесной гигант со своей обширной кроной вырвется из переплетения с соседями и рухнет на землю.
Как-то раз пигмеи принесли нам трех чешуйчатых панголинов (ящеров). Это совершенно необычные, почти неправдоподобные существа, которых никогда не увидишь в европейском зоопарке. Когда впервые смотришь на такого панголина, то всегда принимаешь его за рептилию, а еще больше он напоминает огромную еловую шишку, потому что все его тело покрыто такой же чешуей, как обыкновенные еловые шишки. Только у него эти чешуйки — роговые. Панголин умеет сворачиваться в круглый шар, и тогда его даже силой невозможно разогнуть. На Земле уцелело еще семь видов этих древних животных — три в Азии и четыре в Африке. Причем все четыре вида представлены и в конголезских девственных лесах, для которых вообще характерны животные, отличные от тех, которые обычно описываются в книгах об Африке. Здесь собрана вся «древняя Африка», животные с почтенной предысторией и последние, запоздавшие представители прежде широко распространенных на Земле групп животных.
Еще никому не удавалось сохранить панголинам жизнь в неволе. Как правило, через две или в лучшем случае через четыре недели они погибают, даже в африканских зоопарках. Поэтому и у меня не поднялась рука взять этих троих с собой во Франкфурт; я отпустил их с миром — пусть живут.
Панголины питаются термитами и муравьями. Своими твердыми когтями на передних лапах они вскрывают ходы термитников и засовывают туда клейкий длинный язык, к которому и прилипают термиты.
Этот язык — какой-то совершенно невообразимый орган! Трудно даже поверить, что нечто подобное может на самом деле существовать. У одних видов корень языка прикреплен к грудине. У других этот чудовищный язык уходит под диафрагму, тянется поверх кишок в животе, потом, дойдя до таза, заворачивает назад и идет вдоль спины, кончаясь где-то около почек. Иначе такое длинное приспособление не поместилось бы в организме животного!
В сезон, когда черные и рыжие муравьи нескончаемыми колоннами в десятки и сотни тысяч движутся по лесу, для панголинов наступает райская жизнь. Трудиться им тогда не приходится, а достаточно встать возле такой живой ленты и обмакивать в нее свой клейкий язык…
У панголинов нет зубов, зато желудок их выстлан изнутри роговой оболочкой, а выход из желудка снабжен как бы двумя рашпилями, трущимися друг о друга при переваривании пищи. Подобный механизм с легкостью способен перетереть самые твердые хитиновые оболочки в мельчайший порошок. Таким образом, челюсть, для которой во рту из-за огромного языка не осталось места, как бы перемещена в живот. Так что панголин может уютно свернуться калачиком и спать, в то время как его желудок трудится, «разжевывая» проглоченную заживо пищу…
Кстати, я вспомнил, как однажды такое вот «великое переселение» муравьев выгнало нас из собственного жилища. Намеченный муравьями путь, как назло, проходил именно через то место, где стояла наша палатка, а от выбранного направления эти насекомые, как известно, не отклоняются. Напрасно мы сыпали ДДТ поперек их дороги, создавая, как нам казалось, непроходимые барьеры. Но муравьев это нисколько не смутило, они бесстрашно форсировали опасную зону, утаскивая на себе наш порошок, а по трупам павших перебирались все новые и новые неисчислимые полчища сородичей. Мы поливали перед палаткой бензином и поджигали его, но горел он какие-то секунды, а потом муравьи появлялись снова как ни в чем не бывало. Словом, в неравной борьбе с муравьями мы потерпели поражение и позорно капитулировали: ушли на целые сутки из собственного дома, предоставив его этим рыжим разбойникам. Вернулись мы только после того, когда их шествие закончилось и они добровольно освободили наше помещение…
У Михаэля от жары снова появились фурункулы, и я вынужден был его опять колоть. К сожалению, подобного рода неприятности в Африке случаются отнюдь не редко. Как-то в Аруше я на всякий случай сделал себе анализ крови, и оказалось, что я заражен бильгарциозом. Пришлось мне пройти отвратительный курс лечения, чтобы избавиться от этой напасти.
Вот о чем надо беспокоиться, когда едешь в тропики и собираешься жить вдали от городов и привычных средств сообщения! А вовсе не о диких животных и ядовитых змеях, о которых нас всегда с такой опаской расспрашивают!
Каждый раз, когда мы после вылазки в лес возвращались в лагерь, нам навстречу бежали маленькие смешные существа, стараясь растянуть во всю длину прикрепленную к ошейнику цепочку. Это были детеныши шимпанзе. Каждый из них протягивал нам пустую консервную банку, чтобы мы дали ему попить. Разумеется, мы тотчас же шли за водой, наливали ее каждому по нескольку раз, и изрядно возились с обезьянками. Я так никогда и не мог понять, действительно ли им хотелось пить или они подобным способом старались привлечь к себе наше внимание, чтобы с нами пообщаться? Ведь шимпанзе — наиболее родственные человеку животные, такие же деятельные и всем интересующиеся, как и мы. Постоянно им хочется играть, что-нибудь затевать и ничего для них нет страшней одиночества. Мы уже тогда думали о том, как счастливы будут эти маленькие озорники, когда попадут в прекрасные условия нашего павильона для человекообразных обезьян.
У одного детеныша левая рука была сильно изранена: он попал в капкан — орудие пыток, поставленное совсем на других животных. Не скоро ему удалось преодолеть свой шок от этого страшного события в его жизни. Сначала он каждый раз, когда я подходил к нему, удирал на дерево, за которое был привязан. Если цепь его запутывалась и он удрать не мог, то в отчаянии делал попытки напасть и укусить. Четырнадцать дней понадобилось на то, чтобы завоевать его доверие.
У другого малыша был огромный вздутый живот и желтое личико. Целый день он сидел, безучастный, перед своим деревянным ящиком, служившим ему ночлегом. Это был смертник. Но благодаря ему я обогатился очень важной информацией, которая, возможно, спасла жизнь тем животным, которых мы увезли с собой во Франкфурт.
Один польский бактериолог, работавший в Конголезском научно-исследовательском институте, посетив проездом лагерь по отлову окапи, увидел этого больного шимпанзе и взял у него пробу крови. Выяснилось, что у него тяжелейшая форма малярии. До этого момента я и не подозревал, что у обезьян может быть малярия, но понял, чем привезенных в зоопарк заболевших обезьян можно лечить: ведь малярия — болезнь, с которой мы научились сравнительно легко бороться!
Ho не подумайте, что эти детеныши шимпанзе специально отлавливаются для зоопарков. Да и вряд ли кто-нибудь сумел бы в лесу отнять у семейства шимпанзе их детенышей. Сюда, в лагерь, они попадают совсем по другой причине. Если проследить каждый случай в отдельности, то непременно убеждаешься в том, что мать-шимпанзе, невзирая на закон об охране, была застрелена. Обнаружив у кого-нибудь детеныша шимпанзе, предназначенного для тайной продажи или содержащегося в частном доме в качестве игрушки, департамент охоты немедленно его отбирает. Таких детенышей передают в зоопарки, которые могут создать для них необходимые условия.
Ho и с этими шимпанзе у нас получилась та же история, что и с окапи: кого выбрать? И скольких? Все они были милейшие существа! Клички им давали по рекам и местностям их родины: Ируму, Бута, Йинди, Попейе, Коки.
Двух, которых мы не взяли с собой, позже отправили в Филадельфию и Антверпен.
Дима становилась день ото дня нахальнее. Если мы недостаточно быстро замешивали новую порцию молока в ведре, она начинала драться, толкала нас головой или старалась вырвать ведро из рук. Тогда нам приходилось волей-неволей спасаться бегством в свою палатку, а Дима бежала следом и то ли нечаянно, то ли нарочно сшибала колышки, к которым крепились растяжки.
Нашей палатке вообще приходилось переживать разные передряги. Так, Ируму — один из маленьких шимпанзе с хитрыми раскосыми глазками — был законченный разбойник: он обладал феноменальной способностью ускользать из любых оков. Если ему удавалось раздобыть плоскогубцы или молоток, он до тех пор обрабатывал ими свою цепь или расшатывал вбитый в землю крюк, к которому она крепилась, пока не оказывался на свободе.
Боже упаси, если в такой момент никого из нас не оказывалось дома или нашего боя не было поблизости. Ируму спешил в палатку и «наводил там порядок». Однажды, вернувшись домой, мы застали такую жуткую картину, что не могли даже поверить, что это дело рук всего только одного маленького шимпанзе! Чемодан с фотопринадлежностями был открыт и тщательно изучен, стопка свежевыглаженных рубах перемазана вареньем, пустая банка из-под которого валялась тут же, а сахар и растворимый кофе были щедро рассыпаны по нашим кроватям…
Рабочий слон, к которому пристала наша Дима, постепенно начал чувствовать свою ответственность за маленького подкидыша. Это чуть было не стоило мне головы! Как раз незадолго до этого другой рабочий слон, привезенный из Гангала-на-Бодио, пропорол бивнем и растоптал своего погонщика-корнака. Еще хорошо, что этот случай заставил меня относиться более осторожно даже к ручным слонам. Завидя, как я прогоняю Диму от нашей палатки, ее опекун вдруг издал короткий резкий крик, растопырил уши и буквально прыгнул мне навстречу. Я отскочил, но поскользнулся в вязкой луже, в которую мы сливали помои, остающиеся после нашей кулинарной деятельности. Я уже представил себя лежащим под ногами рассерженного слона, но в последний момент успел вскочить и отбежать несколько шагов назад. За это время корнак, сидевший на спине слона, с помощью своего железного крюка снова овладел животным и заставил его повиноваться.
А вообще-то атака слона обычно отличается быстротой действия: ему достаточно нескольких секунд, чтобы расправиться с человеком. Должен признаться, что до этого случая я всегда посмеивался над тем, что на станции по приручению слонов Гангала-на-Бодио введено твердое правило: в присутствии посетителя перед каждым большим слоном становились два погонщика с копьями, направленными острием на голову великана. Теперь меня это почему-то перестало смешить…
Случаи, чтобы слоны долго преследовали врага, которого не удалось поймать в первый же момент, чрезвычайно редки. Но бывают. Так, в этой части национального парка Вирунга, которая открыта для посетителей, какая-то машина остановилась, потому что туристам захотелось понаблюдать за дракой двух здоровенных слонов. Но совершенно неожиданно один из драчунов отвернулся от своего противника и бросился на машину. Водитель сразу дал газ и поехал к находящемуся неподалеку дому смотрителя парка. Слон же продолжал бежать следом. Поскольку он не отставал, машине пришлось объехать вокруг дома и по той же дороге вернуться обратно — другой здесь не было. К счастью, противник назойливого слона все еще стоял поблизости, а увидев его, преследователь машины направил весь свой гнев опять на соперника, и битва возобновилась с новой силой. На следующий день обходчики парка нашли одного из слонов мертвым недалеко от места этого поединка.
В один прекрасный день я заметил, что большинство рабочих слонов на станции по приручению, которых на ночь стреноживали цепями на другом берегу реки Эпулу, боязливо отступали, как только кто-либо из нас, европейцев, к ним приближался. Не важно кто: Михаэль, я или даже сам Маринос — начальник всего лагеря. В то же время африканцам разрешалось трогать их сколько угодно, брать за хобот, проверять цепи на ногах; по отношению к ним слоны неизменно вели себя доверчиво.
В чем дело? По каким признакам слоны отличают нас, белых, от черных? По нашим бледным лицам или по запаху кожи?
Мне и прежде не раз приходилось задумываться над этим и ставить на эту тему интересные опыты, о которых я уже рассказывал в других моих книжках. Лошади, например, как выяснилось, не узнают своего хозяина «в лицо» — их легко обмануть простым переодеванием. Для собак же запах пальто пли костюма зачастую оказывался важнее, чем человек, который засунут в эти вещи.
Поэтому я и на сей раз решил провести эксперимент. Я попросил принести короткие холщовые штаны и синюю куртку, которые носят корнаки — погонщики слонов, и пилотку, которую они надевают себе на голову. Все эти вещи были чисто выстираны, притом их кипятили, так что вряд ли они могли сохранить запах тела африканских погонщиков.
Надо сказать, что одежда эта оказалась Михаэлю совсем не по росту: мой сын был значительно выше всех работающих на станции африканцев.
По-видимому, европеец, наряженный в униформу корнака, являл собой для погонщиков зрелище совершенно невообразимое. Я наблюдал за выражением их лиц и видел, что они едва сдерживаются, чтобы громко не расхохотаться. Михаэль, в этих одежонках не по росту, из которых торчали его длинные руки и ноги, действительно выглядел чрезвычайно комично. Однако, когда он в таком переодетом виде приблизился к слонам, те уже не проявляли к этому «белолицему корнаку» прежней недоверчивости. Чтобы придать ему еще более привычный для слонов вид, я принес из лагерного костра головешку, и Михаэль стал мазать себе золой лицо, руки и ноги. С каждой минутой он становился все забавней. На черном лице удивительно белыми засверкали зубы, однако на ногах и руках из черной кожи вылезала по-прежнему светлая, довольно густая растительность… Я не мог сдержать смеха, и следом за мной разразились гомерическим хохотом все присутствующие корнаки.
Что же касается слонов, то тех полностью удалось обмануть этим маскарадом. Михаэль теперь мог беспрепятственно к ним подходить, а одному слону он даже приказал лечь на землю и вместо корнака забрался к нему на спину. Слон послушно выполнял все его команды, единственное, чего от него нельзя было добиться, — это отделиться от стада и уйти в сторону. Ведь то же самое можно наблюдать и у лошадей: надо быть очень умелым всадником, чтобы заставить лошадь отделиться от своего табуна.
В лагере Михаэль бегал среди африканцев, почти не отличимый от них. Во всяком случае господин Маринос его сразу не узнал: когда Михаэль подскочил к нему, нарочно дерзко хлопнул по плечу и оттолкнул в сторону, тот, возмутившись такой бесцеремонностью «корнака», принялся было его громко отчитывать.
Между прочим, я совсем недавно узнал, почему существуют на свете белые и черные люди. Объяснение этому дает одна негритянская сказка, которую можно услышать во многих частях Африки. В этой сказке говорится, что вначале все люди были черными. Но затем несколько человек обнаружили в самом сердце Африки уединенное, скрытое от любопытных глаз озерцо. Поскольку там не водились крокодилы, эти люди отважились в нем искупаться. К своему великому удивлению, они вылезли оттуда совершенно белыми. После этого к лесному озеру началось целое паломничество: жаждущих отделаться от своей черноты было такое множество, что маленькое озерцо не могло вместить всех желающих. Купающиеся настолько замутили воду, что теперь они вылезали уже не белыми, а только коричневыми и желтыми (такими, например, стали пигмеи). От бесконечного натиска людей вода в озере стала убывать, пока наконец от нее не остались лишь небольшие лужи и бочажки. Последним паломникам удалось смочить в чудодейственной воде лишь руки и ноги — этим объясняется, что у всех черных по сей день светлые ладони рук и ступни ног…
Как мне хочется когда-нибудь поездить по Африке просто так, как это делают другие люди — обыкновенные туристы во время своего отпуска. Не мучиться ежедневно от угрызения совести, что ты что-то упустил, что-то прозевал, без постоянной обязанности наблюдать и записывать, а при малейшем событии или при виде красивого пейзажа чувствовать внутреннюю потребность сейчас же вытащить фотоаппарат, сделать черно-белые, а затем цветные снимки, вдобавок еще извлечь киноаппарат и зафиксировать все на кинопленке… И помимо этого обеспечивать отлов нужных животных и заботиться о том, чтобы доставить их живыми домой.
Вот и теперь я пребываю в страшной тревоге: не нагрянет ли сюда чума с юга? Именно сейчас, когда нам предстоит вывезти наш транспорт с отловленными животными и такую редкую диковину, как окапи. А ведь вполне может случиться, что в самый последний момент кто-то в тысяче километров отсюда обнаружит мертвого буйвола и сейчас же будет наложен запрет на вывоз каких бы то ни было животных из всей провинции, включая и нашу станцию. Окапи — это такое животное, которое ждет с нетерпением весь научный мир и вообще половина общественности у меня на родине. Не дай бог, если оно у меня погибнет, прежде чем я сумею вывезти его из леса или когда оно очутится в самолете! За последние три месяца здесь, на станции, погибло подряд три окапи. Причины их смерти так и не удалось выявить из-за недостатка средств для исследования.
Во время своих длительных ночных прогулок, которые меня вынуждала совершать зубная боль, я имел полную возможность рисовать себе всяческие варианты провала предстоящего дела. Там, в степи, у меня уже начали закрадываться первые сомнения относительно очень важной детали: а пролезет ли транспортная клетка с окапи в дверь самолета? Мне написали, что дверь самолета, на котором мы собирались перевозить своих животных, имеет в высоту 2 метра, и я сообщил эти данные на станцию по отлову окапи, с тем чтобы они исходили из этого при постройке транспортных клеток. Но потом я припомнил, что мне всегда приходилось нагибаться, чтобы войти в пассажирский самолет. А ведь во мне ровно 1 метр 90 сантиметров, так что дверь никак не может быть двухметровой! Я рисовал себе страшные картины, что произойдет, когда я незадолго перед отлетом самолета прибуду со своим ценным грузом, который не будет пролезать в проем дверей.
И поэтому я принял решение поехать на аэродром в Ируму, быстренько перелететь эти 500 километров через лес Итури в Стэнливиль и там на аэродроме собственноручно промерить двери. В городе меня ждала гора корреспонденции; я смог наконец как следует постричься, а в отеле «Сабена» насладиться горячей ванной. Я, между прочим, уже давно заметил, что горячая ванна в Африке значительно приятней холодного душа. В то время как в городе влажная жара, в отеле можно окунуться в заманчивую прохладу европейского климата. В ресторане был установлен кондиционер — совершеннейшая новинка для тогдашней Африки. Я-то с этим новшеством уже столкнулся однажды в центральноамериканских тропиках, в Пуэрто-Рико, и нашел его совершенно ужасным. Когда входишь в такое искусственно охлажденное помещение, то ощущаешь озноб по всему телу и чувствуешь, как холодная потная одежда облепляет тебя со всех сторон. А посидев немного и привыкнув к новой температуре, выходишь на улицу и попадаешь словно бы в прачечную или парную…
Когда наконец приземлился самолет «ДС-4» и выплюнул всех своих 70 пассажиров, я взял рулетку и измерил высоту двери: она равнялась 160 сантиметрам. Да, игра стоила свеч. Не напрасно я совершил скачок через девственный лес Итури!
После моего возвращения на станцию пришлось разломать уже готовую транспортную клетку и заново сделать все расчеты. Это оказалось отнюдь не простым делом и заставило меня изрядно поломать голову. Ящик не должен был превышать 1 метра 60 сантиметров, в то время как окапи, если оно не нагибало голову, имело высоту 1 метр 80 сантиметров. Но не могло же оно в течение нескольких дней стоять согнувшись!
И тогда я изобрел комбинированный раздвижной ящик, состоящий из верхней и нижней частей. Верхняя надевалась на нижнюю, и при помощи четырех болтов регулировалась высота сооружения. Таким образом я смогу укоротить ящик в тот момент, когда его надо будет протаскивать в дверной проем самолета, а затем снова предоставить окапи возможность распрямиться во весь рост. Между прочим, по этому образцу с тех пор строятся все транспортные клетки для перевозки окапи.
Я старался побольше прочесть и разузнать, где только мог, о прежних доставках окапи в Европу. Так, я узнал, что один из окапи поскользнулся на полу транспортной клетки, упал и никак не мог подняться. Оказалось, что забыли набить поперечины на деревянном полу. Животное так разволновалось, что умерло от инфаркта. В другой раз дверца кормушки оказалась чересчур большой, и окапи выпрыгнул через это отверстие на палубу корабля, где и принялся свободно разгуливать. В этом случае, правда, удалось изловить беглеца и загнать в клетку. Еще одна клетка с окапи во время погрузки в самолет застряла в дверях — она оказалась слишком высокой. В полном отчаянии сопровождавшие груз решили наклонить клетку и пронести ее почти в горизонтальном положении сквозь дверь. В результате окапи разбил копытами всю клетку, поранил себя, но вырвался на волю. Если клетка слишком узка, животное обдирает себе об нее бока, если она слишком широка, оно пробует развернуться, застревает и ломает себе шею.
Много забот доставила мне и африканская благородная древесина. Она хотя и славится своей «железной крепостью», но, к сожалению, обладает и железным весом. Для морских перевозок в Африке обычно сооружают транспортные клетки, значительно превышающие вес самого животного, в них находящегося. При перевозках же по воздуху каждый килограмм стоит немалых денег, поэтому мне нужно было соорудить клетки по возможности легкие, но одновременно прочные, чтобы животные не могли их разрушить. Но как? Как это сделать?
Однажды вечером бамбути принесли замечательное животное, которое мне еще никогда не приходилось видеть живым и привезти которое в Европу я даже и не мечтал. Это была большая лесная свинья (
Эти животные далеко не безобидны. Один фермер из местечка Ручуру, расположенного между озерами Эдуард и Киву, вышел ночью с факелом на свои плантации, чтобы прогнать залезшее туда стадо свиней. Не успел он оглянуться, как они бросились на него в атаку. Фермер так поспешно залез на дерево, что даже оставил внизу ружье и вынужден был просидеть там до утра. В другой раз тот же фермер в зарослях кустарника неожиданно наткнулся на большую лесную свинью, выстрелил и смертельно ранил ее. Кабан бросился на обидчика — и в мгновение ока фермер оказался верхом на кабане, причем задом наперед! Правда, в следующее же мгновение раненое животное рухнуло под ним замертво на землю. Несколько лет спустя нам удалось заполучить больших лесных свиней во Франкфуртский зоопарк и впервые сохранить их в неволе живыми в течение нескольких лет. Ho, когда происходили описываемые события, я, разумеется, об этом еще ничего знать не мог.
Другим нашим новым приобретением была Хелена, кистеухая свинья. Это, конечно, не такая редкость, как большие лесные свиньи, но я находил ее значительно красивее с ее ярко-рыжей шерстью, пушистыми кисточками на ушах и белой бородкой. А главное, с ней можно было беседовать: она отвечала, когда с ней заговаривали, разрешала себя гладить и брала корм из рук.
Кистеухая свинья, должно быть, самый великолепный вид свиней, который только существует на свете. Поэтому-то я и решил взять Хелену с собой, а вместе с ней и мартышек, дукеров, антилоп ситутунга, варанов; каждый день к этому списку добавлялись еще новые кандидаты.
Знаете ли вы сказку про сестрицу Аленушку и братца Иванушку? Ручей все время журчал:
«Кто из меня попьет, превратится в козленка, кто из меня попьет, превратится в козленка»…
И тем не менее Иванушка не устоял и под конец все-таки выпил воды из заколдованного родника…
Мы тоже боролись с подобным искушением. В двадцати метрах от нашей палатки шумела река Эпулу. Взметая пенные водовороты, она проносилась по огромным валунам и наполняла чистой, прозрачной водой тихие бухточки по берегам, которые так и манили искупаться в эту невыносимую жару. Сначала мы боялись крокодилов, пожирающих людей, но их здесь не оказалось. Однако, когда мы уже в плавках направлялись к реке, нас встретил Маринос и сказал, что зря мы затеяли это купание: ходят слухи, что в Эпулу водятся бильгарции. Эти нематоды вызывают одну из самых отвратительных тропических болезней — бильгарциоз. Мизерные червячки проникают сквозь кожу в организм человека, поселяются в мелких кровеносных сосудах мочевого пузыря, мочеточников и тонких кишок, образуют опухоли, закупорки сосудов, часто служат первопричиной рака. В то время еще не знали ни одного мало-мальски действенного средства против этого медленно протекающего заболевания, имеющего зачастую смертельный исход. Правда, другие люди уверяли нас, что вода здесь абсолютно безопасна, но я выяснил, что сами они почему-то в ней не купались. Поэтому мы предоставили Эпулу шуметь и журчать дальше без нас, а сами продолжали жариться в духовке тропического леса.
Своего окапи мы назвали Эпулу. Заманить его перед отправкой в транспортную клетку нам удалось без всякого труда. Он вошел туда совершенно добровольно, спокойно и не торопясь. Дело в том, что мы «репетировали» с ним целых два дня перед этим, и он научился исполнять все самым великолепным образом. Мы прогоняли его по специально оборудованному проходу, который оканчивался в его вольере, и он привык к этому словно к приятной прогулке. Но накануне мы подставили к концу прохода нашу транспортную клетку, в которой Эпулу предстояло лететь до самого Франкфурта-на-Майне. Таким образом он легко и просто попался в нашу ловушку.
Сложнее обернулось дело с Димой — маленькой слонихой. Она уже имела некоторый опыт обращения с транспортными клетками: первую она просто разломала. Было это по дороге на станцию по отлову окапи, и малютке стоило немалого труда разобрать тяжелый ящик на отдельные доски. Поэтому все наши ухищрения ее обмануть и заманить во второй раз были напрасны: она просто отворачивалась и уходила прочь. Когда мы попытались применить силу, этот крошечный слоник расшвырял четырех африканцев в разные стороны, да так, что они полетели кувырком. Нам не оставалось ничего другого, как заново изловить Диму по всем правилам ловли диких слонов — второй раз в ее жизни — с помощью лассо и веревок, опрокинуть на бок, связать и в таком виде внести в предназначенную для нее клетку. Для этой операции понадобились все руки, какие только можно было мобилизовать на станции.
В три часа ночи — за четыре часа до восхода солнца — наш «караван» двинулся в путь. Сначала отправился самый тихоходный транспорт — большой грузовик с клетками, спустя час после его отбытия вслед за ним двинулся Михаэль на нашем синем грузовичке «интернасиональ», а еще через час тронулся в путь и я на шикарном «шевроле» — легковой машине Мариноса. Расстояние в 500 километров через лес мы намеревались преодолеть за полтора дня. Для этого грузовик должен был ехать днем и ночью почти безостановочно и делать короткие паузы лишь для того, чтобы покормить и напоить животных. Но уже через два часа мы его догнали. По всей видимости, африканский водитель и сопровождавшие животных служители решили по дороге немного развлечься и задержались в одной из придорожных деревень. Поэтому я больше не рискнул их покинуть и, пристроившись в хвост грузовику, «наступал ему на пятки». Михаэль же поехал вперед.
Как чудесно было после долгого перерыва снова ехать в легковой машине, с плетеными сиденьями и радио! Шарлотта, молодая африканская дама, которая ехала вместе с нами в Стэнливиль, чтобы навестить там своих родителей, болтала без умолку всю дорогу. Я поддался соблазну и дал себя уговорить съесть кусочек жареной баранины, которую она везла с собой. О, как жестоко я за это поплатился! Шарлотта так старательно ее наперчила, что все оставшиеся до конца поездки километры мой больной зуб мстил мне страшной болью!
В Бафвасенде мы нагнали Михаэля, стоявшего на обочине дороги посреди поселка. Он подсел в нашу машину и доехал с нами до большой переправы через реку Линди. Там дорога довольно круто спускается к воде, и машины должны дожидаться своей очереди для погрузки на паром. Легковые машины и белые водители имеют льготы. Некоторые водители-африканцы со срочными грузами — также имеют право пользоваться преимуществами согласно предписаниям, однако остальные их просто не пропускают.
Михаэль молча показал нам на наш «интернасиональ» — его нельзя было узнать: капот полностью вдавлен в мотор, боковое стекло разбито, крылья смяты, дверцы не закрывались. Оказывается, когда Михаэль пристроился в очередь за большим грузовиком, выключив мотор и встав на тормоза, какой-то огромный самосвал с гравием наехал на него сзади и с силой стукнул о впереди стоящую машину. Какое счастье, что наш синий грузовичок стоял не первым у переправы: от такого толчка он мгновенно исчез бы в бурных водах Линди еще прежде, чем Михаэль очнулся бы от полуденной дремоты. А сидел бы он в легковой машине — так ее смяло бы в такую лепешку между двумя грузовиками, что Михаэля пришлось бы выпиливать оттуда!
К счастью, все это произошло в какой-нибудь сотне метров от здания Окружного управления. Незамедлительно явился белый полицейский чиновник и заактировал происшествие — небывалое чудо при автомобильных авариях в Африке! У наехавшего на нас грузовика оказались совершенно сношенными тормозные колодки.
Мы оставляем Михаэля на месте происшествия, чтобы он постарался предпринять что-нибудь с машиной и нашими пожитками в ней, а сами едем вслед за своими ценными питомцами.
К вечеру на дороге нас остановили двое плачущих и неистово жестикулирующих африканцев. Они стояли возле машины, один борт деревянного кузова которой был срезан, словно бритвой, и превращен в щепки. Люди эти оказались не шоферами машины, а ее владельцами — этим и объяснялось бурное проявление их горя. Оказывается, «проклятый огромный грузовик», который их задел, принадлежит колонии — они это точно знают, они успели даже записать его номер на бумажке: вот он. Маринос — белый человек: он обязательно должен им помочь!
Маринос поглядел на бумажку, потом на меня: это был номер нашего грузовика с животными.
Я в ужасе представлял себе, что во время этого страшного столкновения могло стрястись с моими несчастными Димой, Эпулу, Хеленой — лесной свинкой и с остальными сорока пассажирами!
Мы прибавили газу и через час догнали свой злосчастный грузовик. Разумеется, ни шофер, ни сопровождающие нас африканцы ни словом не обмолвились о столкновении; на кузове машины тоже, странным образом, не обнаружилось никаких повреждений, ни даже царапин! По-видимому, вся авария произошла весьма односторонне, к явной невыгоде той чужой машины…
К следующему утру мы добрались наконец до города, устроили животных и людей на постой, а сами заснули мертвый сном в княжеских хоромах отеля «Сабена» под огромными потолочными вентиляторами, которые крутятся весь день и всю ночь.
К нашему великому удивлению, на следующее утро заявился и Михаэль с нашим «интернасионалем». Я не верил своим глазам: машина была снова на ходу!
Позже я встретил того греческого автомеханика, который держал маленькую механическую мастерскую в Бафвасенде.
— Мое почтение вашему сыну, — сказал он мне. — Вы знаете, что тогда было? У моего собственного сына в тот день была свадьба, и мы весь вечер пировали. Вы ведь знаете, как это бывает в деревнях и вообще в больших семьях. Мы пригласили вашего Михаэля к столу, и этот малый за ужином все время уговаривал меня, причем самым что ни на есть разлюбезным тоном, чтобы я согласился осмотреть вашу разбитую машину и привел ее снова в порядок. Это во время свадьбы, заметьте себе! И представьте — уговорил-таки. Сам до сих пор не могу понять, как это ему удалось заставить меня в брачную ночь моего сына пойти в мастерскую и до самого утра чинить вашу машину. Домой я тогда так и не попал, можете себе представить? Такого со мной и во сне-то никогда не приключалось!
Утро в городе началось с поспешного приготовления завтрака для наших питомцев: слоненку варилась молочная рисовая каша, для окапи и других животных срочно раздобывались зеленые ветки. Что касается свиней, то мы выпустили их на ночь в небольшой огороженный со всех сторон загончик с зеленой травой. Утром я пошел взглянуть, как они себя чувствуют.
О, Хелена, ты, чистая, щетками причесанная, всеми набалованная, обходительная свинка! Боже, как ты выглядела! Весь газон исчез: он был старательно перепахан — ничего, кроме рыхлой красной земли. Хелена, по-видимому, напряженно трудилась всю ночь напролет. Голова ее по самые уши была покрыта глиняной коростой, красивая белая бородка измазана в грязи. Она едва удостоила меня ответом — все еще была поглощена своей работой. Я подумал, что последний раз в своей жизни она роется в родной африканской земле.
Мне же срочно надо было бежать к зубному врачу. В африканских городах, где нет ни вывесок с названием улиц, ни нумерации домов, можно найти нужный адрес только с помощью такси.
Жена зубного врача сказала, что ее муж, наверное, будет очень рад снова иметь возможность поговорить по-немецки. Врача звали доктор Мюллер, но он оказался венгром из Будапешта. Через десять минут он вырвал моего мучителя совершенно безболезненно. Ho, когда он дал мне зуб в руки, я разглядывал его с необъяснимой грустью: каждый раз, уезжая из Африки, я оставляю там кусочек себя. Чаще всего кусок своего сердца. А на этот раз и кусочек кости, который никогда снова не нарастет…
Возле вольер маленькой зоостанции в Стэнливиле валялся свежий череп слона. В самые последние дни здесь произошло несчастье. Станция по приручению слонов расквартировала тут на пару недель трех слонов, самца и двух самок, вместе с их корнаками. Животные уходили, как водится, на полдня пастись в лес, а потом возвращались домой. И хотя огромный слон-самец и был одним из самых прирученных среди всех слонов станции, именно с ним произошла эта ужасная история. Как только слон по приказанию своего корнака опустился на землю для отдыха, сзади на него набросилась одна из слоних. От рывка лопнул ремень, опоясывающий туловище слона, от чего корнак свалился на землю. Завидя это, начальник маленькой группы поспешно подскочил к животному, чем напугал его еще сильнее. Слон бросился на мнимого обидчика и, пропоров его бивнями, пригвоздил к земле, а затем растоптал ногами.
После этого страшного происшествия корнаки вернулись с обеими слонихами к месту их стоянки. Спустя два дня слон-убийца совершенно самостоятельно тоже вернулся назад — прошел один по улицам города и встал на свое постоянное место. Его прикрепили тремя крепкими цепями к столбам, но он снова стал нападать на каждого, кто к нему приближался. В первый же день разорвалась одна из цепей, на следующий — вторая. Положение становилось угрожающим. Тогда решили дать слону 27 граммов гарденала для успокоения. Но усыпляющее средство не подействовало на разбушевавшееся животное, и заведующий зоостанцией распорядился пристрелить его.
Наконец все позади: визы, разрешение на выезд, банк, таможня, полиция, ветеринарные свидетельства, прощание с нашим боем…
Из пассажирского самолета были вынесены все кресла. Они стояли аккуратной горкой в зале ожидания аэропорта. Два кресла остались привинченными к полу в углу салона — это для нас с Михаэлем.
При подобных перевозках животных всегда возникают трудности, которые заранее невозможно предугадать. Так, например, на аэродроме не оказалось весов, на которых можно было бы взвесить слона или окапи вместе с клеткой. Мое предложение прикинуть вес приблизительно служащие авиакомпании «Сабена» почему-то отклонили, и нам с нашим груженым фургоном пришлось спуститься вниз к реке Конго, где была фабрика, у которой имелись весы с платформой.
Слоны, антилопы, свиньи, окапи, как правило, много пьют. Соответственно этому они выделяют и много мочи. Пол в пассажирском салоне отнюдь не водонепроницаем, а под ним проложена электропроводка самолета. Если провода намокнут, может произойти короткое замыкание и случится несчастье. Поэтому мы, прежде чем внести клетки, застилаем весь пол большим водоотталкивающим брезентом, посыпаем его сверху опилками, затем ставим на него клетки, а концы брезента загибаем кверху и привязываем. Получается нечто вроде ванны. Транспортные клетки необходимо закреплять на полу, чтобы они не ездили по помещению. Ведь стенки самолета только выглядят прочными, на самом деле они очень тонкие и их легко можно пробить. Я недаром так заботился о том, чтобы транспортная клетка для слоненка была сделана как можно прочнее. Был такой случай: один слоненок, которого везли в товарном вагоне по железной дороге, когда поезд переезжал через мост, пробил дырку в вагонной обшивке и упал с восьмиметровой высоты в реку Вуппер. К счастью, он ничего себе при этом не повредил. В нашем случае слоненку пришлось бы пролететь вместо восьми три тысячи метров, а самолет с разорванным боком полетел бы вслед за ним…
Погрузка, слава богу, прошла благополучно. Ящики с животными с помощью техники были подняты на уровень дверей самолета, вдвинуты внутрь, и ровно в час дня, минута в минуту, мы поднялись в воздух и полетели над чистенькими ровными улицами города, над широким Конго и бесконечными зелеными девственными лесами.
Как же весело бегут реки, когда гидростроители еще не успели спрямить их и превратить в скучные водостоки! А тут сплошь и рядом бежит полноводный поток через девственный лес с островками и песчаными косами посредине и вдруг внезапно поворачивает и километрами бежит назад, рядом с самим собой. Расстояние между обоими руслами составляет не больше 100 или 200 метров. Какой же европейский мелиоратор отказал бы себе в удовольствии прорыть в самом узком месте соединительный канал, с тем чтобы образовать отмели вместо всех этих «ненужных» витков! (He важно, что при этом понизится уровень грунтовых вод вокруг, и у крестьян начнет исчезать урожай с полей.)
И опять бегут под нами дороги сквозь лес, две реки — сливаются в одну — одна с черной водой, другая с красноватой и мутной, словно какао. От места их соединения течет река, наполовину черная, наполовину красная — отсюда, сверху, это очень хорошо видно. Пролетаем еще несколько километров, и все исчезло из виду.
Это замечательно, что мы зафрахтовали весь самолет целиком для себя. Представляю себе, как приставали бы досужие пассажиры к нашим животным! А так нам никто не мешает, и команда из шести человек обслуживает только нас двоих и заботится о том, чтобы мы благополучно долетели до дома. Когда стюард появился, чтобы узнать, не хотим ли мы пообедать, мы сами были заняты тем, что сервировали обед для наших питомцев. Одних надо было уговаривать и успокаивать, другим — наливать воду в поилки из специального кувшина с длинным носиком (чтобы она не проливалась на пол), третьих — угощать бананами, четвертых — пирогом, который мы успели купить на рынке перед самым отлетом.
Стюард посмотрел-посмотрел на это дело и решил перевести нас на самообслуживание. Он повел нас на кухню, которая при обычных рейсах предназначена для обеспечения едой 50 пассажиров. А так как нас было всего двое, то нам предложили взять себе то, что понравится.
Такая «самолетная кухня» — весьма изысканное заведение. В ней имеется холодильник с пивом, вином, шампанским, минеральной водой, лимонадом, молоком и другими напитками. Мы могли себе взять все, что только душа пожелает. Пока один из нас возился с животными, другой обследовал все прелести предоставленного в наше распоряжение скопища яств. Тут были и ящики с аккуратно уложенными спелыми грушами, яблоками, бананами, апельсинами (которыми мы тут же угостили наших питомцев), выдвижной ящик стенного шкафа был доверху набит шоколадом; коробки с пятью разными сортами хлеба и запечатанными в целлофан бутербродами; большой ассортимент перца, соли, горчицы и других приправ в крошечных тюбиках; в холодильном шкафу мы нашли целый котел картофельного салата, килограммы тонко нарезанной буженины, ветчины, жареных цыплят, торты, кексы; обнаружили мы и спасательные пояса, медикаменты, карты, какие-то коробки с чем-то — словом, трудно даже представить себе, чего только нет в животе такого самолета!
В Либенге мы приземлились на маленьком аэродроме, чтобы заправиться горючим. К нам подкатили несколько бочек горючего и перекачали в самолет 14 тысяч литров бензина. Я подсчитал, что в общей сложности понадобилось 25 тысяч литров бензина, чтобы довезти первого окапи до места назначения. Я подумал, что уже одно это обязывает нашего ценного воздушного пассажира долететь живым до зоопарка!
Пока перекачивали бензин, четверо африканцев подкатили тачку под брюхо самолета, открыли в нем люк и побросали туда несколько зашитых в полотно и скрепленных сургучными печатями пакетов. Оказалось, что это слитки золота — общим весом в несколько центнеров — добыча бельгийских золотых приисков в Конго.
В фильмах обычно такие перевозки золота обставляются весьма внушительно — в сопровождении броневиков и полицейских с автоматами. Здесь же все происходило так буднично и простодушно, как будто бы пекарня отгружает партию выпеченного хлеба… Я же счел такой золотой фундамент под нами вполне подходящим попутным грузом для нашего редкого африканского гостя, направлявшегося в Европу.
Трудно даже представить себе, сколько забот доставляют подобные пассажиры! Правда, окапи и слоненок Дима вели себя вполне прилично — на них воздушное путешествие не производило никакого впечатления: Эпулу спокойно жевал свои ветки, а слоненок пытался поймать нас своим хоботом каждый раз, когда мы проходили мимо. Свиньи спали. Но зато шимпанзе — что с ними творилось! Сначала они страшно волновались при посадке. Затем истерично кричали, когда мы поднимались в воздух. Ho, чем выше мы поднимались, тем хуже им становилось: силы их покидали, у них начиналась настоящая морская болезнь. Видя их страдания, мы решили вытащить Попею из клетки и подержать ее на руках, но она делала страдальческое лицо и не желала с нами общаться — ее явно укачивало. Лучше других чувствовал себя, пожалуй, малыш-шимпанзе Коки. Тот бегал по салону со связкой бананов в руках и, уцепившись за наши штаны, повисал то у одного, то у другого на ногах.
Когда забрезжил рассвет, мы были как раз над Средиземным морем. Корсика возникла под нами и уплыла назад…
Мне удалось договориться, чтобы мы летели не через Альпы, как это было по пути сюда, а другим, «более низким» путем. Дело в том, что у тогдашних «ДС-4» еще не было приспособлений для поддержания постоянного давления в пассажирском салоне, и я не знал, как окапи перенесет низкое давление на высоте 4 тысячи метров, а ненужного риска не хотел допускать. Поэтому мы к началу дня не спеша двигались вверх, вдоль долины Роны. Справа возвышались Альпы, а под нами волнистым покрывалом лежало недвижное облачное море. Когда удавалось сквозь дырку в облаках глянуть на землю, меня даже дрожь пробирала — до того она выглядела холодной и неуютной в середине мая!
Потом — Рейн, Майн, а вот уже и красный собор во Франкфурте. Мы приземляемся, останавливаемся, открываются двери самолета. Светит солнце, но дует холодный ветер. Наши четвероногие спутники выжидательно смотрят на нас из своих клеток. Какие у них хорошие, доверчивые лица! Мы довезли их живыми домой. Одна забота кончилась. Но началась другая: выживут ли они на новом месте?
Когда я теперь, уже отдохнувший и отъевшийся, оглядываюсь с высоты своего пятого этажа на эти месяцы, проведенные среди животных в Африке, я себя иногда спрашиваю: стоит ли так усложнять себе жизнь? Ради чего?
Ho я знаю, ради чего я это делаю. Легенда из Библии повествует о том, как один из наших прародителей — Ной построил большой корабль и, когда вода во время великого потопа все залила, взял на борт по паре львов, тигров, лошадей, рогатого скота, жирафов, верблюдов и спас тем самым им жизнь. Во время потопа Ной думал не только о своих ближних, но и о всех живых созданиях на Земле. Этим он одарил последующие поколения богаче, чем все великие мира сего за всю историю человечества своими произведениями искусства, открытиями, исследованиями, религиями и т. д.
Ныне неудержимо растущее, бурлящее море все размножающегося человечества теснит животных подобно тому великому библейскому потопу. Это новое наводнение еще более губительно и длительно. Поэтому нашей планете нужны новые Нои. Хотя бы несколько человек обязаны взять на себя заботу о диких животных. И не только ради самих животных, но и ради самого человечества.
Между прочим, наши тогдашние пассажиры выжили на новом месте. Самец окапи Эпулу живет до сих пор в Франкфуртском зоопарке. Он уже весьма пожилой субъект — ему 21 год. В 1958 году к нему приехала самочка Сафари, и вскоре у них появился детеныш — первый раз в истории немецких зоопарков. С тех пор их родилось уже десять. Эпулу стал дедушкой, а беби-шимпанзе Коки — уже дважды бабушка. Жива и слониха Дима. Все окапи, которые с тех пор были разосланы в различные зоопарки на разные континенты, летели самолетами. И ни один из них не погиб в отличие от тех первых неудачных опытов.
А мы с Михаэлем еще много раз летали в Африку, и после его трагической гибели я один неоднократно бывал в Конго. Но теперь уже не за тем, чтобы увозить оттуда диких животных, а чтобы помочь сохранить для них в самом сердце Африки последние безопасные прибежища.
Если взять прежние карты Африки, на которых этот континент еще разделен на колонии, то посредине Восточного Конго можно найти точку и рядом с ней название: «Путнам». Это то самое место, где теперь (точно так же как и тогда) прямо посреди леса Итури, на берегу реки Эпулу, находится лагерь по отлову окапи.
Когда мы ехали туда первый раз, то, судя по карте, ожидали найти маленький городишко или по крайней мере деревню. Но там стояло всего два глинобитных домика с тростниковыми крышами. Жила в них госпожа Путнам — вдова одного американского антрополога. Несколько десятков лет назад он приехал сюда, с тем чтобы изучить жизнь бамбути, здешних пигмеев, да так и остался в этих дремучих лесах до конца своей жизни. Две предыдущие его жены не то умерли, не то ушли от него.
Во время первого нашего приезда нас интересовали в основном окапи, нам нужно было заполучить это редчайшее животное для Франкфуртского зоопарка. На этот же раз мы собирались все свое время посвятить пигмеям — снять фильм об их жизни в лесу. Госпожа Путнам любезно разрешила нам поселиться во втором, «гостевом» домике.
Любопытно, что живущие в окрестностях бамбути сами называли себя «путнам-бамбути». И на то у них была своя причина. Как я уже упоминал раньше, бамбути живут в лесу обособленными группами. Каждая такая группа связана с какой-нибудь из близлежащих негритянских деревень, с жителями которой она производит обменные операции: выменивает овощи и фрукты на добытое охотой мясо. Постепенно бамбути становятся чем-то вроде подопечных, подшефных или даже своеобразной принадлежностью своих рослых соседей.
А для этой группы пигмеев подобными «хозяевами» стала чета Путнам. Когда старый господин Путнам умер, «хозяйкой» пигмеев стала его вдова.
Покойный Путнам, как этнограф, придавал особое значение тому, чтобы пигмеи как народность не потеряли своей самобытности, и следил за тем, чтобы они сохраняли свои племенные обычаи и примитивную одежду. Поэтому они прекрасно понимали, что на съемки нельзя являться в европейской рубашке или штанах, в подтяжках, сандалиях или в шляпе.
Молодая влюбленная пара бамбути — Казимо и Эпини стали главными героями нашего фильма. Мы очень подружились со всей этой группой пигмеев — трудолюбивыми и приветливыми людьми.
Вечерами они часто сидели вокруг костра и пели. Некоторые из них были прямо-таки настоящими певцами. Мы записывали это пение на пленку и очень гордились тем, что являемся обладателями уникальных записей песен первобытных людей из девственных лесов Африки. Разумеется, мы не понимали языка пигмеев (как, впрочем, его не понимает и большинство африканцев). Уже много позже как-то нам повстречался миссионер, владеющий языком бамбути. Он любезно перевел нам содержание этого «первобытного» пения. Вот оно: «О, как прекрасно прокатиться на машине по шоссе…»
Что касается прогулок на машине, то они действительно были излюбленным развлечением бамбути. Так, в один из наших более поздних приездов мы прибыли на большой и удобной четырехместной легковой машине. Пигмеям она очень понравилась, и они сразу же стали примериваться и выяснять, сколько их сможет в нее (и на нее) поместиться. Оказалось, что больше тридцати!
Итак, свой первый полнометражный фильм «Для диких животных места нет» мы снимали в лесах Итури и в бывшем национальном парке Альберта (теперь парк Вирунга). В тот раз нам не удалось получить визу для въезда в пограничную колонию Уганду, хотя нам и очень хотелось побывать в национальных парках Мерчисон-Фоллз и Куин-Элизабет, непосредственно примыкающих к Конго. Поэтому мы расспросили у бельгийских таможенников, нет ли где-либо такого пограничного пункта, где на той стороне еще не сидят английские пограничники. Оказалось, что такая лазейка есть. Мы получили временные бельгийские паспорта для Конго, и с нас взяли слово, что мы вернемся назад точно через этот же пограничный пункт. Вот так мы тогда провели 14 дней «контрабандой» в британской колонии Уганде, и никто ни разу не спросил там наших паспортов. Но должен сказать, что увиденное в этих, основанных англичанами, национальных парках нас, мягко выражаясь, удивило.
Тут я должен упомянуть о том, что бельгийские национальные парки в те годы могли служить образцом всему миру. Это было целиком и полностью заслугой покойного профессора Виктора ван Штралена из Брюсселя. У национальных парков Бельгийского Конго было научное руководство в отличие от британских колоний, в которых восточно-африканскими национальными парками сплошь и рядом управляли бывшие офицеры, колониальные чиновники или профессиональные охотники. В один из конголезских национальных парков — Гарамба-парк доступ туристам и приезжающим был вообще закрыт; он предназначался только для научных исследований. Даже бельгийский генерал-губернатор в Леопольдвиле не имел права давать кому бы то ни было разрешения на посещение этого парка. Это мог делать только Институт национальных парков в Брюсселе, то есть профессор Виктор ван Штрален. Когда мы первый раз собрались посетить Гарамба-парк, нам пришлось телеграфно запрашивать у него разрешение. Его влияние было столь велико, что даже сам бельгийский король по просьбе ван Штралена отказался от намерения облететь на самолете все национальные парки. Профессор считал это тогда нежелательным и ненужным беспокойством для диких животных.
К полнейшему удивлению и немалому неудовольствию бельгийских колониальных властей, генерал-губернатором Руанды-Бурунди (области, отрезанной после Первой мировой войны от германской Восточной Африки и присоединенной к бельгийской колонии Конго) назначили профессора Жан-Поля Арруа. Пришел он на этот пост из Управления национальными парками, а не из Колониального управления. Ничего подобного ни в британских, ни в других колониях никогда не бывало!
Вирунга-парк тоже разрешалось осматривать только в сопровождении африканского обходчика. В его обязанности входило строго следить за тем, чтобы машина не съезжала с дороги, чтобы парк не засоряли бумажками, не рвали цветов и не беспокоили животных.
Один австрийский турист возмущенно жаловался мне на то, что с ним произошло в этом парке. Он поднял какой-то камень, а черный проводник, ни слова не говоря, взял этот камень у него из рук и положил обратно…
Мы и сами ощутили на себе эти строгости: во время съемок нам не хотелось ехать все время по проторенной дороге. Мы уговорили сопровождавшего нас обходчика разрешить нам хоть кое-где съезжать с дороги в высокую траву хотя бы ненадолго. Он разрешил, но зато после съемок мы все совершенно серьезно были заняты тем, что руками выправляли помятую траву…
Так что можно себе представить, как же после всего этого мы были удивлены, когда в британской Уганде нам вручили проспект, предназначенный для туристов, под названием «Как лучше снимать диких животных», в котором говорилось, что к облюбованным животным нужно подъехать на машине и описывать круги, медленно их сужая…
У администраторов бельгийских национальных парков были красивые комфортабельные виллы, но и африканские обходчики жили со своими семьями в уютных маленьких каменных коттеджах.
Институт национальных парков в Брюсселе в течение многих лет издавал сборники научных работ, проводимых в национальных парках. Одна из появившихся несколько позже работ принадлежала сотруднику нашего зоопарка доктору Дитеру Бакхаузу. Его поездки и пребывание в Африке мы смогли финансировать только благодаря сборам, которые дал нам фильм «Для диких животных места нет».
А мой друг, профессор ван Штрален, после того как Конго стало самостоятельным государством, уехал на Галапагосские острова в Тихом океане, где построил новый научно-исследовательский институт, в котором и проработал до своей кончины. В этом деле мы ему тоже смогли оказать содействие денежными средствами, полученными за телевизионные передачи об охране природы и собранными в Фонд охраны диких животных.
Поскольку нам в тот раз для съемок фильма приходилось таскать с собой всякого рода аппаратуру, палатки и прочее снаряжение, мы решили попробовать раздобыть в Стэнливиле прицеп для своего автомобиля. На этот раз машину мы взяли напрокат, и была она значительно новее и удобнее нашего видавшего виды «интернасионаля». После долгих и безрезультатных поисков мы наконец отыскали такой прицеп у владельца лесопилки, находящейся далеко за городом. Изготовлен он был кустарным способом из колес и оси старой легковой машины.
И надо же было такому случиться, что именно к моменту нашего приезда выяснилось, что на лесопилке несколько человек заболели оспой! Таким образом мне представился случай своими глазами увидеть больных оспой, чего теперь почти ни одному врачу в мире не удается.
Этот прицеп во время нашей нелегальной поездки по Уганде еще доставил нам немало хлопот! Оглядываюсь я как-то назад и вижу: одно колесо прицепа подозрительно начало смещаться вбок, за ним показалась ось, которая постепенно становилась все длиннее и затем обломилась вместе с колесом.
Когда мы подошли, то увидели, что ось раскалилась докрасна. Мы ведь не знали, что она была когда-то ведущей в бывшей легковой машине, ее следовало время от времени смазывать маслом независимо от того, что к ней не был подключен мотор. А поскольку мы этого не делали, ось раскалилась и сломалась.
Ho нам ведь надо было к сроку вернуться назад в Конго! И возникал законный вопрос: на чем мы потащим весь наш скарб, если не раздобудем новую ось для прицепа? Но где же здесь, посреди Африки, раздобыть ось для давно вышедшей из употребления модели «пежо»?
Один фермер сообщил нам, что у вождя племени, расположенного по соседству, есть нечто подобное. Мы действительно нашли указанного вождя, но он затребовал с нас такую несуразную сумму за ось от старой обгоревшей развалины, что мы просто не могли да и не хотели столько заплатить. Поэтому мы поехали дальше и через 50 километров добрались до вдовы фермера, у которой нашлись остатки подходящей машины, уже заросшие кустарником и наполовину засыпанные землей. Женщина великодушно подарила нам эту ось.
Да, вот так-то ездили в те времена, или во всяком случае ездили мы по Африке!
Какой-то предприимчивый бельгиец выстроил на берегу реки Эпулу, рядом с лагерем по отлову окапи, красивый современный отель. После этого вдова Путнам уехала в Соединенные Штаты, а ее глинобитные домики вскоре совсем развалились.
Когда мы в один прекрасный день в очередной раз прилетели из Европы и ехали по дороге, ведущей через девственный лес, нам за добрых 300 километров от Эпулу повстречался пигмей, лицо которого нам показалось очень знакомым. Это был один из «путнам-бамбути»! Мы остановились и спросили его, что это он делает так далеко от своего дома? Ответ нас прямо ошеломил:
— Я в отпуске…
Вот это да! Так обычно говорили бельгийские колониальные чиновники, когда им после двухлетней службы давали трехмесячный отпуск для поездки в Европу. Как правило, они совершали эту поездку на пароходе, а не самолетом, потому что длительное путешествие через океан уже само по себе было хорошим отдыхом и в то же время не засчитывалось в счет отпуска.
Когда мы потом добрались до Эпулу и подъехали к знакомому местечку Путнам, встретившие нас бамбути просто ликовали от восторга: они решили, что возвращается их старая хозяйка госпожа Путнам, а мы — добрые предвестники этого радостного события…
Пигмеи не дали нам поселиться в новом отеле, они хотели во что бы то ни стало, чтобы мы, как в прежние времена, жили в домике старой госпожи Путнам. Правда, от него уцелела только одна треть, но малыши трогательно стаскивали в эту часть дома всю уцелевшую старую мебель. У них, оказывается, сохранилась даже потрепанная «гостевая книга», в которой мы должны были, по заведенному прежде обычаю, расписаться.
Ночью они нас «охраняли»: разожгли костер перед руинами глинобитного домика и спали вокруг него прямо вповалку. Они и пели нам, как бывало… Но «добрые старые времена» для них уже прошли безвозвратно.
В ту свою поездку мы провели довольно много дней и возле озера Эдуард, где жили в государственной гостинице в Ишанго, построенной на высоком берегу, как раз в том месте, где из озера вытекает река Семлики. Место это не слишком-то часто посещается туристами, потому что из Мутванги к нему ведет одна-единственная не слишком удобная тупиковая дорога. Однако, судя по записям в книге, сюда привозили уже немало весьма почетных гостей. Так что мы в шутку могли потом хвастаться тем, что спали в той же постели, что и английская королева Елизавета или бельгийский король Бодуэн…
В этой гостинице имелись даже самые настоящие ванные комнаты, но, к сожалению, не было водопровода. Вода в ванны стекала по трубам из большого железного бака, установленного под самой крышей, а туда ее привозили цистернами из Семлики и постоянно пополняли. Жили мы там вместе с нашими женами, приехавшими с нами из Франкфурта. И только перед самым отъездом мы заметили, что обслуживающий персонал наливает воду в цистерны, черпая ее ведрами непосредственно рядом со вздувшейся тушей дохлого бегемота, лежащей у самого берега. И делают они это уже довольно давно, так что именно в этой воде мы и совершали свои утренние и вечерние омовения! Можно представить себе радость наших дам!
Вместе с Михаэлем теперь работал немецкий кинооператор. Снимать диких животных — это нечто иное, чем снимать игровые или телевизионные фильмы. Когда привозишь с собой в Африку таких операторов, они поначалу держатся весьма боязливо по отношению ко львам, буйволам и слонам. Через некоторое время они замечают, что эти животные значительно безобиднее, чем можно было заключить по преувеличенным описаниям «знаменитых охотников» и искателей приключений. Тогда такие новички постепенно становятся все нахальнее и назойливее, пока не перегнут палку.
Например, оператор, который начинал с нами, снимал потом уже самостоятельно в Уганде. В один прекрасный день я прочел в бюллетене, издаваемом угандийскими национальными парками, что его схватил слон и трижды подбросил в воздух. К счастью, великан не собирался его убивать, а, ограничившись этим, пошел дальше своей дорогой. Жертва отделалась легким испугом и парой ссадин; кости во всяком случае остались целы.
Вот как раз этого-то человека мы тогда и высадили на берегу Семлики, с тем чтобы он оставался там до вечера и снимал колонии ткачиков и их шарообразные гнезда, висящие словно лампионы на ветвях. Было это примерно в километре или двух от нашей гостиницы. Вечером мы должны были его забрать. Но уже через несколько часов начала собираться гроза, и оператор решил не ждать нашего приезда, а отправиться домой пешком.
Сказано — сделано. Но на обратном пути он вдруг увидел, что поперек дороги разлегся громадный лев. Это был вообще первый лев, которого ему пришлось в жизни видеть. Когда идешь один, пешком и к тому же невооруженный, то испытываешь ко львам значительно больше почтения, чем сидя в машине в качестве туриста… Наш оператор прямо не знал, что ему делать. В конце концов он взял два камня, начал с независимым видом насвистывать песенку и в такт стучать камнями. При этом он сошел с дороги и, описав почтительную дугу, миновал отдыхающего льва.
Когда он заявился в гостиницу, на нем не было лица, а пальцы обеих рук были разбиты в кровь, чего он от волнения даже не заметил!
Чтобы заснять бегемотов в воде и показать, как они там плавают и вообще двигаются, мы решили погрузиться со всей аппаратурой на большую железную лодку и подплыть вплотную к скоплению этих животных в реке Семлики.
При нашем появлении бегемоты бросились врассыпную. Но одна самка, у которой был детеныш, задумала нас прогнать и злобно накинулась на лодку. Один из обходчиков парка, неосторожно усевшийся на ее борту, от этого толчка потерял равновесие и свалился в воду; на какую-то минуту он исчез среди взбудораженных бегемотов, но затем, к счастью, на поверхности воды показалась сначала его красная феска, а потом и лицо, серое от испуга. Мы тотчас схватили его и втащили в лодку. Оказалось, однако, что рассерженная бегемотиха и не думала его атаковать. Он просто угодил задним местом как раз на один из ее двух массивных клыков и сам нанес себе ранение. Единственное, что я мог сделать в такой обстановке, — это перебинтовать его и дать обезболивающие таблетки. Впрочем, рана скоро зажила.
Однако это вовсе не означает, что бегемоты не могут убить человека. Очень даже могут. В этом мы убедились несколько позже, во время моего пребывания в парке Куин-Элизабет в Уганде. Там бегемот так отделал одну молодую девицу, которая вопреки запрещению ехала ночью по парку на велосипеде, что спасти ее оказалось невозможным. Сколько мы ни старались вместе с лесничим сохранить жизнь этому несчастному молодому существу, к утру все было кончено.
Правда, гораздо опаснее бегемотов бывают крокодилы, особенно если упасть в воду недалеко от берега или надумать там купаться. К счастью, в озере Эдуард и в верхнем течении вытекающей из него реки Семлики крокодилы не водятся. Однако, судя по ископаемым останкам, они прежде здесь водились. Объяснение этому кроется, возможно, в окружающих озеро горных грядах вулканического происхождения. По-видимому, в какие-то далекие, доисторические времена в результате вулканической деятельности все живое или во всяком случае все крокодилы были уничтожены. Расположенное ниже и дальше к северу озеро Альберт связано с озером Эдуард рекой Семлики. В этом озере крокодилы живут или во всяком случае жили до недавнего времени, пока не сделались жертвой моды на сумочки из крокодильей кожи.
Возникает вопрос: почему же крокодилы из озера Альберт не расселились дальше — в озеро Эдуард? Вероятней всего, причина кроется в мощных водопадах, которыми кончается озеро Эдуард, окруженных к тому же со всех сторон густым лесом. А крокодилы обычно не кочуют посуху, тем более по лесу. Кроме того, здесь в Семлики впадают притоки, несущие ледяную воду, образующуюся от таяния снега и ледников в горах Рувензори. Такая холоднющая вода не пришлась по вкусу крокодилам. Во всяком случае мы с Михаэлем воспользовались этим и спокойно купались в озере Эдуард, потому что крокодилов там действительно нет и, судя по обследованиям, проведенным бельгийцами, там нет и бильгарций. Многочисленные семейства бегемотов по берегам нас беспокоили значительно меньше. Хотя отдельные самки и совершали ложные атаки в нашу сторону, но всегда больше для порядка: не добежав метров пятьдесят, они неизменно останавливались и поворачивали назад.
В то время мы были еще очень легкомысленными…
А вообще-то купание здесь не доставляло большого удовольствия: дно было покрыто скользким слоем не то слизи, не то какой-то вязкой массы, образованной разжиженным пометом бегемотов. Кроме того, то и дело нога наступала на обкатанные в воде кости мертвых бегемотов, что тоже не очень приятно. Словом, после каждого такого купания приходилось срочно бежать под душ и основательно отмываться.
Тем обстоятельством, что в Вирунга-парке и в парке Куин-Элизабет, обрамляющих берега озера Эдуард, обитают десятки тысяч бегемотов, объясняется, по-видимому, и неслыханное рыбное богатство этого озера. При помощи своих 14 желудков (а их действительно столько) бегемоты в состоянии переваривать совершенно засохшую траву, остающуюся на полях во время засухи. Ни антилопы, ни какие-либо другие травоядные питаться этим не могут. Огромные же массы навоза, которые такие гигантские животные оставляют в воде, служат основой питания для множества микроорганизмов. А теми в свою очередь питаются рыбы. Вот потому-то их здесь так много.
За те несколько десятков лет, в течение которых в Африке господствовал колониализм, европейцы просто так, из желания «пострелять» бездумно перебили бесчисленное множество бегемотов, когда-то населявших все реки от истока до устья. При этом их мясо чаще всего никак не использовалось. И это в то время, когда многочисленные группы африканского населения испытывали явную белковую недостаточность и даже просто голод!
Уж так устроено природное хозяйство дикой местности: все виды животных и растений в таком сообществе удивительным образом связаны друг с другом и взаимозависимы, образуя единую цельную систему! Тот, кто необдуманно вынет даже маленькое колесико из этого механизма, может вызвать весьма печальные и далеко идущие последствия.
Вот это-то и произошло во многих областях Африки за последние сто лет.
Средства, необходимые для съемок цветного фильма «Для диких животных места нет», мы вынуждены были взять в виде ссуды и поэтому сидели в долгу как в шелку… Моему сыну Михаэлю пришлось (как, впрочем, и мне когда-то — 26 лет назад) преждевременно, в судебном порядке, получить право считаться совершеннолетним в 19 лет, чтобы ему разрешили, помимо всего прочего, подписать на законном основании вексель на 100 тысяч марок. О том, какой неожиданный сбор сделал этот фильм и как мы потом эти средства передали Управлению национальным парком Серенгети, я рассказал в предисловии к моей книге «Серенгети не должен умереть».
В то время это был единственный национальный парк в Танзании, находившейся, тогда еще под британским владычеством. Там же я рассказал и о том, с каким страхом мы решились показать этот фильм на Берлинском кинофестивале в 1954 году.
Кинодеятели уже заранее заявили, что в нашем фильме дикие животные показаны слишком мирными. В то время кинозрители были приучены к тому, что в фильмах об Африке ежеминутно какой-нибудь хищник убивает свою жертву или в последнюю минуту охотник метким выстрелом пристреливает злобного, агрессивного буйвола… Мы были просто убиты, когда узнали, что наш фильм будет идти на конкурсе одновременно с новым фильмом знаменитого голливудского кинодеятеля Уолта Диснея. Его фильм назывался «Тайна степи», и речь в нем тоже шла об Африке.
Рушились все наши надежды: шутка ли — конкурировать с самим Диснеем!
Тем неожиданнее было для нас узнать, что именно нашему фильму присудили «Золотого медведя», потому что публика отдала за него большинство голосов. Второго «Золотого медведя» присудило ему Международное жюри, а в довершение всего он был признан лучшим фильмом страны. Он шел в Мюнхене 12 недель подряд в одном и том же кинотеатре и демонстрировался затем в 63 странах мира.
А мы отделались от своих долгов, а вместе с ними и от многих забот.
После того как бельгийцы предоставили Конго независимость и ушли оттуда, весь мир считал, что теперь-то для слонов и носорогов, жирафов и буйволов пробил их последний час. И не только здесь, но и во всех других молодых государствах Африки, ставших независимыми. Ведь в арабских государствах Северной Африки в свое время были истреблены все страусы, львы, гепарды, леопарды, антилопы орикс и аддакс, а леса подчистую вырублены. А что сделали наши собственные предки с бобрами, первобытными быками, зубрами, а американцы со своими огромными стадами бизонов? Уж наверняка и африканцы окажутся не лучше, особенно теперь, когда конголезские национальные парки не охраняются больше именем бельгийского короля… А кроме того, по представлениям многих европейцев, африканцам не свойственно чувство любви и жалости к животным.
Ho тут я получил письмо от Джорджа Шаллера, известного американского биолога, работавшего в то время в Вирунга-парке, там, где обитают горные гориллы. В этом письме содержались удивительные известия.
Во время правления бельгийцев рослое племя батутси, жившее в пограничной с Конго Руанде[29], постоянно пригоняло пастись в Вирунга-парк свой длиннорогий скот. Профессору ван Штралену не удалось добиться от бельгийского правительства каких-либо решительных мер, могущих пресечь подобное нарушение закона о национальных парках. Дело в том, что батутси имели прежде большой политический вес — они главенствовали в королевствах Руанда и Бурунди, и их старались не трогать.
Теперь же Д. Шаллер обратился за помощью к новому африканскому президенту провинции Киву господину Жану Мирухо. Тот немедленно дал ему солдат, которые пристрелили 12 коров, принадлежащих батутси, а 56 конфисковали. Теперь лес в этой местности на какое-то время был гарантирован от перевыпаса и порубок. Шаллер просил меня написать президенту благодарственное письмо, а также побудить и других ученых сделать то же самое. Разумеется, я это сделал.
Через пару недель пришел ответ от президента провинции Киву: конечно, он намерен охранять Вирунга-парк как важное наследие конголезского народа и всего человечества в целом, но если парк перестанут посещать туристы, то неоткуда будет брать средства на его содержание. «Направляйте к нам туристов!» — так заканчивалось это письмо.
Ho надо помнить, что это было в то самое время, когда газеты пестрели сообщениями о всякого рода ужасах и политической неразберихе, сопровождавших гражданскую войну в Конго. А поскольку многие люди не больно-то разбираются в названиях африканских стран, то туристы тогда боялись ехать даже в Восточную Африку. Поэтому мне пришлось написать президенту провинции Киву, что я не смогу рекомендовать туристам посещать Киву, прежде чем сам собственными глазами не увижу, как там обстоят дела: действительно ли уже все спокойно и безопасно. Вскоре я отправился туда через соседнюю Уганду, находившуюся в то время еще под британским владычеством.
Английские полицейские поначалу не захотели пропустить нас через границу в Конго, мотивируя это тем, что оттуда все время прибывают бельгийские беженцы, которыми уже переполнена вся Уганда. Никто из администрации Управления национальными парками Уганды не решался нас сопровождать в этой поездке. Они вообще еще ни разу за это время не рискнули пересечь границу между парком Куин-Элизабет и Бирунга-парком, чтобы посмотреть, что же там делается, и в случае необходимости чем-то помочь.
Ну что ж. Пришлось нам с Аленом Рутом, моим оператором, ехать одним на его «джипе». Ален уже несколько лет работает вместе со мной и прекрасно снимает. Через 14 дней предстояла его свадьба, так что нам нужно было поторапливаться.
В моей книге «Они принадлежат всем» я обстоятельно описал наши тогдашние приключения. Английские таможенники никак не соглашались оформить нам бумаги для переезда через границу по той лишь причине, что это «слишком опасно». Но в чем именно заключалась эта опасность, они объяснить не могли, а новые конголезские чиновники, здание которых стояло всего в каких-нибудь ста метрах от здания угандийской таможни, за пограничным шлагбаумом, говорили только по-французски, и поэтому с ними контактов не было.
Тогда мы взяли да и переехали через границу на свой страх и риск, без должных виз и прочих бумаг, подобно тому как мы это уже однажды проделали десять лет назад на этой же границе, только в обратном направлении.
Переехав на ту сторону, я попросил конголезских чиновников мне честно и откровенно сказать: поехали ли бы они сейчас внутрь страны, будучи белыми? Они ответили, что здесь, на границе, мало что узнаешь о том, что делается в стране, но в ближайшие дни вроде бы должно быть тихо.
Разумеется, мне было несколько не по себе, потому что повсюду можно было прочесть сообщения об убийствах миссионеров и сожженных фермах. Все бельгийские чиновники в панике покидали Конго. Но я уже много раз убеждался в том, что когда сам приезжаешь на место событий, то все оказывается не таким уж страшным, как ради сенсации изображается в газетах.
Все же я нервничал. Ален жаловался, что я то и дело обращаюсь к нему по-французски, хотя и знаю, что он по-французски ни слова не понимает. Это, конечно, от волнения.
На улицах и в немногочисленных автомашинах мелькали одни только черные лица. Поэтому мы сочли благоразумным, не останавливаясь, миновать поселок Ручуру и ехать дальше еще в течение нескольких часов, пока не достигнем границ национального парка, а там уже недалеко и до гостиницы в Руинди.
Нам казалось удивительным, что буйволы по-прежнему доверчиво стояли возле самой проезжей дороги, несмотря на то что здесь наверняка уже не раз проходили отряды солдат.
Белые солдаты в Европе во время последних мировых войн уж наверняка палили бы во все, что только попадется на мушку, особенно если это дикие животные. Здесь же вновь назначенный африканский судья за браконьерство без всяких разговоров присуждал шесть месяцев тюремного заключения, то есть вдвое больше, чем его белый предшественник.
Интересно, как будет выглядеть гостиница сейчас, спустя год после ухода бельгийцев? Я готовился к самому худшему. Но все сверкало, столы были покрыты белоснежными скатертями, а безукоризненно одетый чернокожий официант за каких-нибудь 15 минут сервировал нам вкусный обед. В гостиничных номерах висели чистые полотенца — мы просто глазам своим не верили!
Поскольку бельгийцы не поощряли специального образования для африканцев, то среди них не оказалось специалистов в области организации национальных парков на научной основе. Поэтому первым африканским директором национального парка был назначен Анисе Мбуранумве, обучавшийся в сельскохозяйственном институте. Впоследствии он еще год стажировался у нас, во Франкфуртском зоопарке, так же как и его вышестоящее начальство господин Моква, входящий в состав городского управления главного города — Киншасы.
Через пару часов после нашего приезда к нам заявился доктор Жак Вершурен — биолог, не имеющий никакого отношения к бывшему Управлению национальными парками, но проводивший в Вирунга-парке свои научные исследования. В момент переворота он в отличие от бельгийских служащих не удрал, а остался и продолжал работать. За это новые хозяева страны произвели его в консультанты по вопросам охраны природы. Вершурен — увлеченный своим делом натуралист, который уже в те годы вдоль и поперек исходил пешком огромную территорию парка, включая и горные области. В 170 различных местах он ночевал под открытым небом. Национальные парки Заира, безусловно, многим обязаны его стойкости и упорству.
Достойно держалась и охрана парка. Правда, из-за того, что она была вооружена только копьями, а не ружьями, ей было трудно бороться против вооруженных до зубов браконьеров, в особенности против бандитов, которые вторгались в парк из Уганды. Несколько обходчиков пали смертью храбрых; особенно варварски был убит Валери Курубандика. Неоднократно трупы работников охраны парка находили в озере Эдуард. Молодого конголезского администратора Вирунга-парка — Альберта Буни в Мутсоре, на севере парка, поймали браконьеры и замучили насмерть. Его последними словами перед смертью были фразы, передававшиеся затем из уст в уста: «Вы можете меня убить, но никогда вам не удастся разрушить наш национальный парк. Он и меня и вас переживет и будет жить в веках!»
Был устроен маленький военный парад, на котором мне пришлось под желто-синим конголезским флагом держать речь с обращением к этим мужественным людям и вдовам убитых героев.
— Весь мир восхищается вашей отвагой и вашей стойкостью, которые вы проявляете сейчас, в эти трудные времена! — сказал я им.
Алена и меня приняли чрезвычайно гостеприимно и поместили в самом лучшем домике; но, к сожалению, его единственная дверь выходила прямо на проезжую дорогу. Ален спал как сурок, я же не сомкнул глаз и всю ночь прислушивался к рокоту машин, спускавшихся со стороны Стэнливиля. Как только начинал приближаться какой-нибудь грузовик, я уже совал ноги в ботинки и готовился прыгать в окно. Но каждый раз это оказывались либо бензовозы, либо машины, развозящие дорожных рабочих или ящики с пивом.
Зато когда несколько дней спустя мы возвращались из очередной поездки по парку в гостиницу, нас на обочине дороги ждал гонец. Оказывается, во время нашего отсутствия нагрянуло несколько машин с солдатами из Стэнливиля. Они все переколотили, выпили весь запас спиртного, а теперь ищут нас. Он пришел предупредить, чтобы мы сейчас ни в коем случае не возвращались в гостиницу.
Слава богу, что мы знали этот парк получше, чем солдаты из Стэнливиля. Мы сделали большой крюк вокруг Руинди и окольными путями добрались до Руанды, в национальный парк Кагера.
Последний бельгийский директор парка Ги де Лейн после переворота вернулся и мужественно приступил к исполнению прежних своих обязанностей. Он жил вместе со своей женой, моложавой и почти элегантной дамой, в просторном белом доме, построенном на холме и скорее напоминавшем дворец где-нибудь в Бельгии, чем одинокий дом в глуши Африки. В сад вела широкая каменная лестница, в холле было просторно и прохладно, высокие стеклянные двери, кафельные ванные, большие открытые веранды — все со вкусом оформлено.
В тот раз мне впервые в жизни довелось увидеть своими глазами китоглавов в их естественной обстановке. Было это в болотах и озерах, тянувшихся вдоль берегов реки Кагера. Эта удивительная птица с несуразным огромным клювом, которую иногда называют также абу маркуб, часами могла неподвижно стоять на каком-нибудь травянистом островке, уставившись в воду.
А вокруг паслись антилопы ситутунга. Благодаря своим раздвоенным и широким копытам они могут пастись на полуплавучих тростниковых островах и, не проваливаясь, расхаживать по буйно заросшей водорослями воде. В один из своих последующих приездов в Конго нам удалось заполучить три таких антилопы и развести затем у себя во Франкфуртском зоопарке целое стадо ситутунг. В течение многих лет мы снабжали ими многие зоопарки мира.
Мы недолго погостили у Ги де Лейна, а спустя восемь дней после нашего отъезда случилось ужасное несчастье. На него напали батутси, зверски его изуродовали и затем убили. Случилось это 10 января, в страшную для меня дату — это годовщина смерти моего сына Михаэля.
Ги де Лейн сам настоял на том, чтобы, несмотря на такое смутное время, вернуться в Конго, но ни он, ни я тогда, конечно, не подозревали, что дело может так ужасно для него обернуться. Ги де Лейн — один из тех людей, которые отдали свою жизнь за то, чтобы в Африке сохранились дикие животные.
Благополучно перебравшись через границу в Уганду, я там через пару дней встретил и Жака Вершурена, который, оказывается, на следующий день после нашего бегства тоже счел за благоразумное исчезнуть. Однако только на время. Вскоре он вернулся снова в Заир и выдержал там в отличие от многих других своих соотечественников-бельгийцев все эти годы неразберихи, происходившей тогда в стране.
— Вы что же, не знаете, что вас полиция ищет по рации по всей Восточной Африке? — спросил меня один англичанин, когда я уже много дней спустя сидел в Серенгети за ужином. — Ходят слухи, что вы в Конго схвачены мятежниками и брошены в тюрьму!
Ho, несмотря на все это, я и в последующие годы снова и снова ездил в Заир — то по приглашению новых национальных властей, то по зову доктора Ж. Вершурена. И всякое со мной там случалось. То таможенники требовали, чтобы я и вдова моего покойного сына оставили на границе свои паспорта, дабы быть уверенными, что мы вернемся. А то был такой случай. Я собрался посетить нового администратора парка Анисе Мбуранумве. Но административный корпус и его жилой дом находятся не непосредственно в самом Вирунга-парке, а несколько поодаль, в местечке Румангабо. А я не знал как следует дороги туда от границы, поэтому пограничники предложили мне взять с собой в провожатые одного конголезского солдата с молодой женой, которым как раз туда надо. По дороге к нам подсела в машину еще одна солдатская жена с ребеночком.
Приехав в Румангабо, мы Мбуранумве там не застали. Дома оказалась только его жена, поэтому мы поехали дальше, рассчитывая найти его в Руинди — главном штабе администрации национального парка. Однако наш спутник, солдат, настоял на том, чтобы мы поехали новой, мне совершенно незнакомой дорогой, утверждая, что она короче. Ну что ж, ему виднее, он ведь здешний.
Ho внезапно мы очутились перед железными воротами, оказавшимися въездом в лагерь конголезской воинской части. И, заметьте, без паспортов! Я хотел немедленно повернуть обратно, но постовой этого не разрешил: он, видите ли, уже сообщил о нашем прибытии коменданту лагеря, и тот хочет нас видеть.
Ворота распахнулись, мы въехали, и они за нами бесшумно закрылись. Что делать? Мы вылезли, и нас повели под конвоем через весь лагерь. При этом сопровождавший нас конвоир передал нас следующему, уже более высокому чину. Под конец нас вел уже лейтенант, с которым мы и вошли в комендатуру. Комендант — молоденький майор — спросил, что нам от него нужно.
— Ничего, господин комендант! — ответил я. — Мы хотим попасть в Руинди, в Вирунга-парк.
— Зачем же вы тогда заявились в расположение воинской части?
Действительно, зачем? Вопрос был логичен, и от него мне сразу стало как-то не по себе. С воинскими частями, да еще в военное время, такие шутки могут плохо кончиться. Поэтому я поскорее ответил:
— Я совершенно не знаю, каким образом мы сюда попали, господин комендант. Я не собирался сюда ехать. Спросите лучше у своего солдата, который указывал нам дорогу, для чего он нас сюда притащил.
Послали за солдатом, он явился, щелкнул каблуками, вытянулся по стойке «смирно», и тут выяснилось, что он просто не хотел со своей женой идти пешком и поэтому уговорил нас ехать этой дорогой. К счастью, у коменданта не возникло желания спросить о наших документах — а то хороши бы мы были!
Когда лейтенант провожал нас назад к железным воротам, я, чтобы не идти в тягостном молчании, спросил у него:
— Как вам здесь живется?
Ответ звучал коротко и ясно: «Восемьсот франков в месяц!» Затем за нами захлопнулись ворота, и мы, облегченно вздохнув, поехали дальше, в Вирунга-парк.
В другой раз, примерно через год после этих событий, однажды вечером у меня дома, во Франкфурте, зазвонил телефон. Меня спрашивал какой-то господин из Каира. Он сообщил, что меня хотят посетить два министра из правительства Гизенги. Вместе с министрами приехал и начальник полиции из Букаву.
Тут я должен сказать, что правительство Гизенги не было признано правительством ФРГ и не имело с нашей страной никаких официальных дипломатических отношений. Оно считалось прокоммунистическим. Вся история грозила стать очень таинственной.
Ho оба африканских государственных деятеля заверили меня, что правительство Гизенги приложит все усилия, чтобы сохранить в целости и сохранности оба национальных парка — Вирунга и Гарамба. Я же должен постараться уговорить как можно больше туристов из Европы и Америки поехать в Африку, с тем чтобы посетить эти парки. Такая просьба во время гражданской войны показалась мне обезоруживающе наивной.
Я упрекнул этих деятелей в том, что около четырехсот обходчиков и рабочих Вирунга-парка и Гарамба-парка в течение многих месяцев не получают жалованья, потому что связь с далекой столицей — Леопольдвилем прервана. Это особенно обидно тем служащим Вирунга-парка, которые еще в «бельгийские времена» служили в армии. Потому что теперешним солдатам правительство выплачивает учетверенное жалованье.
Все это я им выложил. Но они ответили, что казна правительства Гизенги пуста. И не могу ли я сам каким-нибудь образом раздобыть денег для охраны парка?
И вот я в своем рабочем кабинете во Франкфуртском зоопарке подписал нечто вроде государственного договора с министрами правительства Гизенги. Согласно этому договору, я должен собрать денег для выплаты жалованья охране парка, но вручу эти деньги не правительству, а непосредственно служащим парка. Правительство же со своей стороны обязуется выделить мне военную охрану, которая будет сопровождать меня из Стэнливиля до парка, когда я повезу туда деньги. На том и порешили. Вот так нежданно-негаданно начинаешь принимать участие в «большой политике»…
Ho никто не захотел дать мне этих денег. Правительство ФРГ, равно как и ООН, ЮНЕСКО и различные другие международные организации и союзы, и слышать не хотело ни о каком Гизенге. Все прежде хотели выждать: кто в Конго возьмет верх. Но выжидание означало голод и бедствование для охраны парков, гибель конголезских национальных парков вообще. Так что пришлось мне собрать эти деньги путем пожертвований в Фонд охраны диких животных, и туда же ушла часть моих гонораров за книги и телевизионные передачи, посвященные охране природы.
Доктор Жак Вершурен отправился с этими деньгами в Заир.
Служащие Вирунга-парка в течение года получали свое жалованье из Фонда охраны животных, находящихся под угрозой исчезновения. Надо сказать, что жалованье это было весьма скромным. Во Франкфурте же были изготовлены специальные нарукавные повязки с изображением герба и опознавательных знаков. Подобная мера была необходима, чтобы этих людей, давно уже износивших свою форменную одежду, признавали за должностных лиц, официально несущих охрану парка.
Поскольку все средства транспорта были конфискованы, Зоологическое общество Франкфурта раздобыло вездеход, который Жак Вершурен с огромным трудом доставил из Дар-эс-Салама через всю Восточную Африку в Заир.
Ho браконьеры из Уганды все вновь и вновь проникали через границу в Вирунга-парк, производя опустошительные набеги на дикую фауну и стреляя в конголезскую охрану. Когда же охрана парка подтягивала отряды солдат и полицейских, которые пускались в погоню за грабителями, те перебирались через границу к себе и оттуда высмеивали своих преследователей. Тридцать два храбрых обходчика Вирунга-парка были убиты браконьерами.
А в угандийском Кидепо-парке, находящемся на границе с Суданом, в свою очередь происходило нечто подобное, только здесь браконьеры приходили из Судана. Там тоже было убито четыре обходчика парка.
Для угандийских национальных парков нам тоже удалось из пожертвований в Фонд охраны животных, находящихся под угрозой исчезновения, выделить средства для покупки самолета и различного снаряжения, необходимого для действенной охраны национальных парков.
Во время торжественного вручения этого имущества, происходившего в Кампале, столице Уганды, я позволил себе пожаловаться министрам правительства на то, что обходчики граничащих друг с другом национальных парков Уганды и Заира, а также полиция двух этих стран работают разобщено, вместо того чтобы объединить свои усилия в борьбе с браконьерством.
— И поступают они так только потому, — сказал я, — что привыкли рассматривать своих братьев по племени, живущих по ту сторону границы — границы случайной, возникшей произвольно при дележе колоний, как чужих, как «иностранцев». А из-за этой розни ни в чем не повинные, бедные и плохо оплачиваемые африканские служащие парков должны рисковать своей жизнью! С этим надо покончить!
He знаю, подействовали ли на общественное мнение мои слова, но несколько позже столь необходимого сотрудничества в борьбе с браконьерством удалось добиться, и дело пошло на лад.
Почти через двадцать лет после того как я впервые вместе с моим сыном Михаэлем ездил в Конго за животными, меня пригласил туда, теперь уже в Заир, президент Мобуту. На этот раз я ехал в качестве гостя.
Сколько воды утекло со времени моих первых путешествий по этой стране! О них я рассказывал в предыдущих главах этой книги. Мой сын лежит в могиле на краю кратера Нгоронгоро, а кровавые бои, долго лютовавшие в Заире, утихли.
Разумеется, мне очень хотелось увидеть вновь места, бывшие когда-то столь близкими моему сердцу, и посмотреть, что там сделано нового за последние годы. Поэтому я первым делом направился в столицу — Киншасу. Киншаса с 2,2 миллиона жителей в настоящее время — второй по величине город (после Парижа), говорящий на французском языке. Сегодняшний Заир — бывшая бельгийская колония, в отличие от примыкающего к ней с севера Конго со столицей в Браззавиле — бывшей французской колония, занимает огромную площадь (2 345 409 кв. километров), но население его составляет всего 17,5 миллиона человек. В этой огромной стране встречается 85 процентов всех видов растений, произрастающих в Африке.
Итак, я поехал в Киншасу. И пошел, конечно, в зоопарк. К великому своему удивлению, я увидел там одного очень старого знакомого: южноамериканского тапира Никко, родившегося 1 сентября 1968 года во Франкфуртском зоопарке и полгода спустя посланного сюда в качестве подарка. Несмотря на свой преклонный для тапира возраст, он выглядел весьма бодрым и моложавым. Я с удовлетворением заметил, что зоопарк содержится в чистоте, животные ухожены. Но за последние годы здесь явно ничего нового не построено, потому что президент задумал создать за городом, на берегу реки Конго, новый зоопарк, причем огромный, с территорией примерно около двух тысяч гектаров.
Затем я в большом пассажирском самолете четыре часа подряд летел над бесконечными огромными массивами девственных лесов, покрывающих сплошным зеленым ковром весь бассейн реки Конго. Приземлился я в Кисангани, бывшем Стэнливиле.
Пожалуй, на одномоторном самолетике я не согласился бы сейчас проделать тот же путь. Опыт уже показал, что если такой самолет совершает вынужденную посадку, то потом его практически уже невозможно отыскать: кроны деревьев смыкаются над ним, и сверху совершенно невозможно определить место, куда самолет сел. А расстояния здесь такие, что если кому-то и посчастливится при подобных обстоятельствах остаться живым, то выбраться пешком из леса ему все равно не удастся: во многих его местах еще ни разу не ступала нога белого человека, да и не только белого: их вообще еще ни один человек не посещал.
Кисангани, где я пересаживался на другой пассажирский самолет, во многом утерял свое прежнее значение. Так, здесь нет теперь никаких международных авиалиний. А большой комфортабельный отель «Сабена», расположенный рядом с аэродромом, за отсутствием постояльцев превращен в один из корпусов университета. В остальном же здесь за последние полтора десятка лет мало что изменилось — все показалось мне таким же, каким было прежде.
Я лечу дальше — в Исоро (бывший Сан-Паули), где меня должен встречать бельгийский пилот Алайн Жамар на маленьком четырехместном самолете фирмы «Цессна». Я очень хочу с ним познакомиться, поскольку три месяца назад мне пришлось много и настойчиво о нем хлопотать. И несмотря на дальнее расстояние, нас разделявшее, мои хлопоты увенчались успехом.
А дело обстояло так. 28 января этого года Алайн Жамар должен был переправить свой самолет в Восточную Африку, в Найроби, для техосмотра. Лететь ему нужно было через Уганду. Но в Уганде как раз незадолго до этого произошел новый переворот. Ничего не подозревавший об этом пилот Жамар совершил промежуточную посадку на аэродроме Энтеббе близ столицы Уганды — Кампалы и был немедленно арестован по подозрению в шпионаже. Он потом рассказывал мне, что его сразу же обрядили в арестантскую одежду и бросили в тюрьму, где он был вынужден питаться кашей из маниока и пить грязную воду. В результате Жамар заразился каким-то кишечным заболеванием и в довершение целую неделю пролежал с тяжелым приступом малярии, так и не добившись врача или хотя бы таблеток. Когда его водили по коридорам и где-либо открывалась дверь, он каждый раз обязан был садиться на корточки, а голову прятать между коленями. В камере он находился обычно еще с тремя другими заключенными, но все время с разными — они периодически менялись.
За все это время, в течение нескольких недель, Жамар видел только одного белого. Это был англичанин, который, однако, не удосужился никуда заявить, что в угандийской тюрьме сидит европеец. И только один греческий пилот, которого выпустили несколько раньше, оповестил об этой мировую общественность.
Я как раз находился в Восточной Африке, где и получил подряд несколько тревожных телеграмм из Заира с просьбой постараться помочь попавшему в беду бельгийскому пилоту. К счастью, я был знаком с одним из новых министров Уганды, профессором зоологии Банаге из университета Макерере. Я начал бомбардировать угандийское правительство и посольство телеграммами, и 27 февраля Жамара действительно выпустили. Он полетел на своем самолетике в Найроби и вернулся затем назад в Заир.
А теперь я увидел его собственными глазами — этого несчастного страдальца Жамара! Ему 34 года, но можно дать от силы 25, и он за это время хорошо отдохнул и оправился от своего потрясения. Я сажусь вместе с ним в его самолетик, и мы летим на самый север страны, к знаменитой станции по приручению слонов Гангала-на-Бодио. Она находится совсем недалеко от границы с Суданом.
В Европе до меня доходили слухи, что в 1965 году станция по приручению слонов и лагерь по отлову окапи были полностью разрушены. Их больше не существует. Какова же была моя радость, когда я, приземлившись на новом местном «аэродроме» — аккуратной взлетной площадке, сразу же понял, что это неправда. Все строения были целы. Более того, к ним прибавилась еще и маленькая гостиница. Когда я неуклюже вылез из «Цессны» (у меня затекли ноги от долгого сидения), то, к большому своему удивлению, обнаружил, что меня встречают со всеми что ни на есть почестями: корнаки и обходчики парка выстроились по-военному возле взлетной полосы под государственным флагом, духовой оркестр играет на рожковых инструментах, школьники поют, и воздвигнуто нечто вроде триумфальной арки из пальм и цветов…
Я был поражен! Я был вынужден принимать парад и держать ответную речь, притом по-французски, как и во все последующие несколько недель. А мой французский за последние десять лет сильно «заржавел» за ненадобностью!
Затем появилось одиннадцать рабочих слонов. Они шли ровным строем с корнаками на спине. Мне опять, как прежде, было непривычно видеть, что сидят погонщики на самой вершине спины слона, а не на его шее, свесив ноги по обе стороны за ушами, как это принято в Индии. Такая манера езды на слонах, которую я наблюдал в Ассаме, где мне не так давно пришлось побывать, кажется мне значительно удобнее и устойчивее. Тем не менее, когда я здесь несколько позже задумал покататься на слоне, мне пришлось сесть «по-африкански», то есть залезть на самую верхотуру спины и держаться за веревку, опоясанную вокруг туловища животного.
Все люди, работающие на станции, принадлежат к племени азанде. Сразу же после обеда при ярком солнечном освещении молодежь стала демонстрировать нам народные танцы. Комендант станции объяснил мне, что ему пришлось уговорить их облачиться для этой цели в традиционные одежды племени, изготовить необходимые музыкальные инструменты и танцевать, как это принято по старинным обычаям. Мы заметили, как капрал, не говоря ни слова, подошел к молодым девицам и снял с них бюстгальтеры…
Ритмичные звуки, угловатые, дергающиеся движения показались мне удивительно знакомыми — и отнюдь не по африканским воспоминаниям. Это ведь те самые буги-вуги или твисты, которые теперь танцует весь мир! Вокруг стоят молодые женщины в длинных платьях и цветных накидках, которые сейчас модны в Африке. На руках они держат детишек, но колени у них так и подрагивают в такт музыке. Под вечер они уже все танцуют — начинаются настоящие народные гулянья.
А я сижу и беседую за кружкой пива с молодыми людьми из племени азанде. Они поражены, даже просто поверить не могут, что во Франкфурте, да и во всем мире вообще, переняли африканские танцевальные движения, а также ритмичную джазоподобную музыку африканского происхождения.
— Африканские танцы завоевали весь мир! — сказал я им.
Лошади здесь, как и в большинстве других областей Африки, жить не могут — погибают от болезни нагана. Тем не менее на станции прежде всегда держали нескольких верховых лошадей, необходимых при отлове диких слонов. Для того чтобы сохранить жизнь этим лошадям, им постоянно делали соответствующие инъекции. И хотя во время гражданской войны здесь наверняка не было необходимых для этой цели лекарств, я все же, к полнейшему своему удивлению, заметил двух лошадей, причем объезженных и в весьма хорошем состоянии. Как я узнал, это были потомки здешних верховых лошадей.
И слоны тоже пережили гражданскую войну. Когда она началась, корнаки сели на слонов вместе со своими женами и детьми и исчезли в чаше леса. Там они прожили с короткими перерывами около года, появляясь домой только тайно, по ночам, чтобы собрать с полей маниок. Вот так Гангала-на-Бодио продержалась в трудные времена.
Станция по отлову слонов находится на самой границе с Гарамба-парком, который тянется отсюда до границы с Суданом. Этот национальный парк основан в 1938 году и охватывает 5 тысяч квадратных километров, что вдвое больше государства Люксембург! Только в этой местности во всем Заире водятся жирафы и только здесь живут белые носороги (северного подвида) в естественных условиях на своей первоначальной родине. Со дня его основания Гарамба-парк был закрыт для посещения туристами, служил исключительно для научных целей.
Вплоть до самого разгара гражданской войны, до 1963 года, в Гарамба-парке обитало 1300 белых носорогов. Но потом сюда заявились солдаты, а вслед за ними и браконьеры из пограничного Судана, которых постепенно становилось все больше, а жирафов и носорогов все меньше. Под конец здесь осталось всего 20 белых носорогов. А вот недавно проводили новый подсчет и обнаружили будто бы уже 250 экземпляров. Сомнительно что-то. Я часами летал над парком и изъездил его вдоль и поперек на вездеходе, но, к великому своему сожалению, обнаружил только пятерых. А вот слонов и кафрских буйволов я действительно видел большие стада.
В самом парке с браконьерством покончено. А поскольку привычные места обитания диких животных здесь остались в полной сохранности, то поголовье их, несомненно, вскоре снова возрастет. Но тому, что на сегодняшний день в парке обитает уже 250 белых носорогов, я, откровенно говоря, не верю.
Через несколько дней мы с Жамаром снова садимся в его «Цессну» и летим в Момбасу — большую деревню посреди девственного леса, возле которой имеется нечто вроде посадочной площадки — ровная полоска земли, поросшая травой. А оттуда уже надо ехать на машине по дороге, ведущей через лес Итури, пока через два часа не достигнешь местечка Эпулу, расположенного на берегу одноименной реки, в самом сердце девственного леса Центральной Африки.
Вот там и находится лагерь по отлову окапи. Основан он был в 1946 году под руководством Ж. Медины и содержался им в самом образцовом порядке. Медина побудил окрестных пигмеев помогать ему в отлове окапи, этих редчайших короткошеих лесных жирафов, открытых только в 1900 году.
Ж. Медине во время гражданской войны пришлось провести около десятка лет вдали от лагеря по отлову окапи, в Кисангани. Тем больше была его радость, когда полгода назад ему разрешили туда вернуться, теперь уже довольно дряхлым и немощным стариком. К сожалению, я его уже не застал: несколько недель назад его похоронили.
За то время, что я здесь не был, построено несколько новых загонов, поймано 11 окапи, два из которых живут в приусадебном парке президента в Киншасе. Я видел их — они ухожены и выглядят прекрасно.
Лагерь сейчас занимается отловом различных животных для зоопарков: здесь есть и бонго, и лесные дукеры. В сарае я обнаружил тяжелую рабочую упряжь для слонов, которой теперь в Гангала-на-Бодио уже не пользуются. Дело в том, что в лагере прежде работала группа рабочих слонов. Я предложил новому начальству их снова завести. Туристам, которые теперь, безусловно, во все возрастающем числе хлынут в Заир, это будет интересно. За несколько часов езды они смогут из Вирунга-парка добраться до Эпулу, полюбоваться окапи и другими дикими лесными животными, поглазеть на бамбути. А всего в каких-нибудь нескольких часах езды отсюда находятся знаменитые пещеры Маун-Ойо — удивительнейший лабиринт из величественных кафедральных соборов, огромных залов с высоченными сводами, под которыми живут десятки тысяч питающихся плодами летучих собак. Это зрелище, которое не увидишь в других частях Африки.
Страшно обрадовались нашему приезду мои старые знакомые — бамбути — они устроили настоящий праздник танца. По всей вероятности, им очень не хватало в эти последние 10 лет посещений европейских гостей, всегда привозящих с собой какие-нибудь лакомства…
Когда я спросил, где же герои нашего фильма «Для диких животных места нет» — Казиму и Эпини, то узнал, к большому своему сожалению, что они как раз на несколько дней ушли в лес. Но на месте оказалась их взрослая дочь Дьимапе Малиаму. Я предложил ей сфотографироваться рядом со мной, и она тут же, как нечто само собой разумеющееся, скинула большой пестрый платок, в который, по африканскому обычаю, была обернута, нацепила набедренную повязку и голышом встала рядом со мной. Ведь пигмеи знают еще со времен старого Путнама, что европейцы, а особенно «киношники», всегда хотят увидеть «настоящих бамбути», а не пигмеев в европейской или африканской одежде.
Когда я этой девице положил в руку заир (денежный знак стоимостью в семь с половиной марок), она тут же побежала и отдала деньги пожилой женщине.
Все здесь, как и прежде. Река Эпулу мчит свои пенные воды через густые леса, единственный железный мостик нависает над ней крутой дугой, пигмеи поют все те же песни. В загонах, уходящих далеко в лес, стоят полосатые окапи.
Зато в национальном парке Вирунга, куда мы летим, многое уже существенно изменилось. Это старейший из всех национальных парков Заира. Основан он в 1925 году и занимает площадь 8 тысяч квадратных километров. Его по праву можно назвать одним из великолепнейших национальных парков мира. Хотя я посещал его уже неоднократно, но по-настоящему мне это стало ясно только теперь, когда я впервые полетал над ним на самолете.
Горы Рувензори, или, как их называли в старину, Лунные горы, я, например, ни разу не мог ясно разглядеть или сфотографировать: вечно они были обвешаны клочьями облаков. Но на этот раз летчик Жамар разбудил меня еще за полчаса до восхода солнца. Не было еще шести. Оказывается, снежные вершины освободились от облаков и сверкали во всем своем первозданном великолепии.
Скорее в самолет и в воздух! Сначала мы летим вдоль реки Семлики — одного из источников, питающих Нил. Вытекает она из озера Иди-Амин-Дада и несет его воды за 70 километров, где впадает в озеро Альберт. Чудесными извивами (еще не спрямленными хитроумными гидростроителями, как это делается с нашими европейскими реками) течет эта полноводная река меж бескрайних долин Ишанго и дальше через девственный лес.
Вершины гор Рувензори тем временем надвигались на нас со все возрастающей быстротой. Это горный массив протяженностью около 100 и шириной 60 километров с наивысшей точкой в 5119 метров. В Африке есть только две вершины, превосходящие ее высотой: Килиманджаро (5895 метров) и гора Кения (5199 метров). До прихода европейцев горы Рувензори считались неприступными. Ни один африканец не поднимался выше снеговой линии, и все считали, что верхняя часть гор сложена из белого камня.
Мы медленно облетаем вокруг этих белых, с острыми выступами вершин. Многих из них и по сегодняшний день еще не коснулась нога человека.
Облака тем временем начинают сгущаться. Все труднее становится лавировать между ними, чтобы иметь возможность фотографировать все вокруг. Маленькие облачка мы просто пронзаем насквозь. Когда я смотрю вниз, то вижу совершенно нетронутые с первобытных времен долины…
Горная цепь Рувензори расположена к северу от экватора. В Африке нет ни одного другого горного массива, который бы полностью — от подножия до вершины (хотя бы на одной только стороне) — был заповедным и находился под охраной закона. Ведь Вирунга-парк тянется от реки Семлики до самых горных вершин. Растительные сообщества, постепенно меняющиеся через каждые 200 метров по мере увеличения высоты, а также населяющий их животный мир никто здесь не тревожит. Все другие огромные группы гор в Африке: вулканы Вирунга в Заире, гора Кения, Абердарес возле Найроби, гора Камерун, Килиманджаро, впрочем, как и Анды в Южной Америке и Гималаи в Азии, — до определенной высоты полностью или частично заселены, окружены плантациями, крестьянскими хозяйствами, полями и огородами. Они поднимаются вверх по склонам вплоть до 1500 и даже 2000 метров. Но на конголезской стороне Рувензори все осталось в нетронутом виде, таким, каким оно было испокон веков. Здесь хозяйственная деятельность человека не нанесла еще никакого ущерба природе.
Мелкие зверьки здесь поднимаются в гору до высоты 4600 метров, следы же слонов встречаются не выше 3 тысяч метров. А леопарды отваживаются при случае забираться до самых ледников.
Я снова сплю в той же самой гостинице в Ишанго, построенной на высокой площадке, выступающей над местом, где из озера Иди-Амин-Дада вытекает река Семлики. Вода прозрачна и тепла, и я купаюсь, потому что, как я уже говорил, здесь нет бильгарций. Правда, при этом я держусь на почтительном расстоянии от бегемотов, которые, мучимые любопытством, то и дело стараются подойти поближе, чтобы получше меня разглядеть.
Ишанго — одно из прекраснейших мест в Африке, с видом не только на Рувензори, но и через дальнюю гладь озера на вулканы Вирунга. Отсюда с отвесного обрыва можно часами глядеть вниз, наблюдая за греющимися на солнце семействами бегемотов, окруженных со всех сторон сотнями пеликанов и больших бакланов. В этих двух домиках для гостей, до которых широкие массы туристов обычно не добираются, мы когда-то с моими спутниками зачастую жили совершенно одни.
Добраться до этого места из Руинди, где находится главная администрация Вирунга-парка, довольно сложно. Для этого нужно выехать за пределы парка и ехать по шоссе, ведущему через горы, чтобы затем с другой стороны снова въехать в парк. Поэтому Ишанго и вся северная часть парка начиная с 1961 года и по 1969 год практически никем не охранялись. Долгое время здесь хозяйничали солдаты, разъезжая по равнинам на машинах и стреляя из автоматов во все живое. Раньше здесь обитало от 5 до 6 тысяч кафрских буйволов, теперь их осталось только 250. Ho, несмотря на то что по берегам Семлики повсюду можно найти кости застреленных бегемотов, река уже снова кишит этими толстокожими! Размножились и водяные козлы Томаса.
Нет никакого сомнения в том, что стада животных будут и дальше успешно умножаться. Будем надеяться, что именно здесь, в этом прекрасном нетронутом месте, не выстроят какую-нибудь колоссальную гостиницу для туристов…
В этот свой приезд мне благодаря самолету впервые удалось ознакомиться со средней частью Вирунга-парка, расположенной севернее озера Иди-Амин-Дада между Ишанго и равнинами Руинди. Наземным способом сюда добраться крайне трудно: здесь нет дорог, потому что горы в этом месте подступают к самому берегу озера. А на самолете сверху можно все удобно и тщательно осмотреть. Несколько раз мы пролетаем взад и вперед над скоплениями бегемотов, стаями пеликанов, носорогами, стадами буйволов и антилоп. Глубина озера нигде не превышает 100 метров. Несмотря на его огромные размеры, на нем никогда не бывает больших волн в отличие от многих других африканских озер. И хотя здесь нет ни одной подходящей бухты, которую можно было бы использовать в качестве гавани, тем не менее на лодке легко удается преодолеть расстояние от берега до берега.
Главная администрация национального парка Вирунга находится, как я уже упоминал, в Руинди, посреди равнин, относящихся к наиболее богатым дичью районам Африки. Место, где она расквартирована, носит название Руинди-Лодж. Равнины эти пересекают четыре полноводных реки: Руинди, Ручуру, Ньяруфанго и Ньякакоме. Все эти реки берут свое начало в самом национальном парке, и все они впадают в озеро. Это озеро, лежащее на высоте 916 метров, — один из немногих крупных внутренних водоемов мира, который отовсюду окружен национальными парками: со стороны Заира это Вирунга-парк, а со стороны Уганды — парк Куин-Элизабет. Таким образом здесь действительно удалось сохранить в нетронутом виде дикий тропический ландшафт. Равнины Руинди со всех сторон окружены высокими неприступными горами — ведь с юга к ним примыкают грозные группы вулканов, тоже относящихся к парку. Здесь удалось сохранить самое большое в мире скопление бегемотов, много разных видов антилоп, стаи гнездящихся пеликанов, а также львов и больших лесных свиней.
Разумеется, и здесь маленькая туристическая гостиница, которая выстроена много десятков лет назад, стоит не на месте. Ведь несмотря на то что она рассчитана только на сто мест, это требует постоянного присутствия почти тысячи человек — обслуживающего персонала и их семей. Их жилища расположены неподалеку и выросли в большую деревню, даже скорее небольшой городок. И все это прямо посреди нетронутой дикой природы — а это никуда не годится!
Как я уже говорил, в «смутные», или «тревожные», времена, как их называют в Заире (выражение «гражданская война» здесь считается предосудительным), мне неоднократно приходилось бывать в этих местах. Как и тогда, мне сейчас пришлось утром принимать настоящий парад и держать речь, обращенную к мужественным охранникам парка и вдовам убитых.
Вездеход, доставленный нами сюда еще во время гражданской войны, все еще на ходу, несмотря на то что прошел уже 250 тысяч километров. А это немало для проселочных дорог, а большей частью и полного бездорожья.
Восьмидесятилетний вождь одного из племен района Ручуру, пользующийся огромным авторитетом у своих 350 тысяч соплеменников, взял на себя добровольную охрану национального парка. Охраняемая зона занимает как-никак 75 процентов всей территории, принадлежащей племени. Поэтому среди браконьеров никогда или почти никогда не оказывалось конголезцев, жителей окрестных деревень. Браконьеры, как правило, проникали через границу из соседней Уганды или Руанды.
Как изменился Руинди-Лодж за последние два года! Ресторан стал ультрасовременным, построено дополнительно 24 новых коттеджа для туристов, полы затянуты коврами, освещение — электрическое, кондиционеры создают приятную прохладу в помещениях, функционируют ванные. Сейчас здесь одновременно могут переночевать восемьдесят человек.
Я еду на «джипе» в район Ишасы. Прежде сюда было очень трудно добраться из-за преграждавшей дорогу реки Ручуру. Приходилось ехать окольными путями, выезжая далеко за пределы парка. Поэтому-то как раз здесь, на границе с Угандой, особенно сильно бесчинствовали браконьеры. Тысячи и тысячи антилоп, буйволов и слонов погибали мученической смертью в удавках, истреблялись с помощью ружей и отравленных стрел. Именно на этом месте происходили кровавые стычки браконьеров с охраной парка, и многие героические охранники были здесь зверски убиты.
В настоящее время через реку Ручуру создана переправа, здесь регулярно курсирует паром. Это в значительной степени облегчает наблюдение за парком, а также его охрану.
Прибыв на место, мы разбили палатки и спали в них ночью. А вокруг паслись слоны, некоторые всего в каких-нибудь 20 метрах от нас. Я был несколько обеспокоен тем, что вдруг кто-нибудь из толстокожих не заметит моей палатки и просто-напросто пройдется по ней ногами…
Лесничий X. Летиекехе, работающий в Лулимби, сообщил мне, что в подведомственном ему районе появились львы-людоеды. Так, в сентябре 1971 года рыбак из рыболовецкой артели на берегу реки Ньякакома был убит и съеден львом. Лесничий разговаривал с этим человеком в 6 часов вечера, а уже через час он был мертв. Льва этого выследили и убили. В его желудке нашли остатки человеческой одежды и волос…
Подобное же несчастье приключилось за год до этого почти на том же самом месте. И здесь же, более 40 лет тому назад, был съеден бельгийский лесничий де Ватвиль. Проклятое место какое-то. Во всяком случае львы здесь явно опаснее для людей, чем, например, в Серенгети.
В том же 1971 году в районе Луама, относящемся к провинции Киву, по вине львов погибло 22 человека. А годом раньше в той же провинции Киву, недалеко от местечка Мавикура, произошел такой случай. Ехавший ночью по дороге грузовик остановился из-за какой-то пустячной поломки посреди дороги. На открытой платформе кузова находилось семь человек. На них напали львы, стащили всех семерых с грузовика и растерзали.
В связи с этим мне хочется напомнить некоторым не в меру ретивым и увлекающимся деятелям по охране природы и любителям животных, что нельзя требовать того, чтобы в Африке повсюду охранялись дикие животные, особенно опасные. Они обязаны уступать место расширяющимся человеческим поселениям, точно так же как это случилось в Европе и Северной Америке. Но тем важнее заблаговременно выделить для них национальные парки, в которых люди жить не должны.
Вот именно это-то благоразумно и предусмотрительно сделали правительства молодых африканских государств.
На следующее утро мы с Алайном Жамаром полетели в южную часть парка, «в гости» к вулканам. Один из них, а именно Ругарама, образовался всего лишь за последние полгода и еще месяц назад действовал весьма активно — извержение шло вовсю. Это «дочерний» вулкан ныне уже потухшего старого вулкана Ньямурагира — извержение, прорвавшееся со стороны склона, а не сверху, из кратера. «Филиал» этот все еще сильно курится, потоки лавы растеклись во все стороны. Я с воздуха снимаю один такой лавовый поток, который впадает в небольшое озерцо. Вода в озере кипит, и пар клубится над ним. А деревья вдоль лавовых потоков стоят обгоревшие и сморщенные.
Доктор Вершурен рассказывал мне, что наблюдал однажды, как вулканическая бомба (раскаленный камень, выброшенный из жерла вулкана) попала в птицу и мгновенно ее убила. В другой раз он видел, как такой камень убил летучую мышь. Когда течет такой лавовый поток, то случается, что он обтекает вокруг какого-то небольшого холма и изолирует его от окружающего мира. А на холме, как правило, остаются животные, не успевшие убежать или не заметившие вовремя опасности. Должно пройти не меньше четырех-пяти недель, пока лава настолько остынет, чтобы животные-узники могли по ней пройти. Однако замечено уже, что спустя три недели по неостывшей еще лаве на такой островок решаются перебраться леопарды, которые затем в течение нескольких дней убивают всех животных, боящихся преодолеть горячее препятствие.
Мы же свободно летаем меж вершин вулканов, которые постепенно все больше затягиваются облаками. И вдруг — печальная находка! На отвесном склоне вулкана Микено (4437 метров) я увидел сначала белую точку. Мы делаем вираж и подлетаем ближе: там висит, зацепившись за выступ, самолет. Небольшой такой — размером с наш. Издали он выглядит как белый крест…
Как я потом узнал, это был самолетик, исчезнувший 16 декабря прошлого года и считавшийся пропавшим без вести в дебрях девственного леса. В нем был всего только один человек. Труп его, а также все, что осталось от самолета, никогда уже не удастся снять с этих крутых лавовых склонов на такой огромной высоте…
На вершине Каризимби (4507 метров) доктор Вершурен видел как-то взобравшихся туда буйволов, а на Мухавура (4127 метров) — горных горилл, несмотря на то что там по ночам так холодно, что образуется лед.
Особенно активно действующими были эти вулканы между 1938 и 1958 годами. Когда нам в те годы приходилось работать в Ишанго, мы каждую ночь видели, как на другом конце озера на фоне черного тропического неба высвечиваются ярко-красные раскаленные кратеры вулканов. Дорога из Гома в Букаву была перекрыта лавовым потоком, и целые деревни залиты лавой.
Внутренний склон кратера вулкана Нирагонго (3470 метров) террасообразными ступенями спускается вниз. Мы облетаем его кругом и пересекаем по диагонали не меньше шести раз, чтобы я смог его хорошенько сфотографировать, пока он не слишком-то задрапируется облаками. К тому же он продолжает куриться, и дым тоже ухудшает видимость.
Нирагонго означает «Огонь — бог гор». Было замечено, что на первую ступень внутренней террасы его кратера иногда спускаются павианы, причем по довольно отвесному склону. А группа ученых в 1959 году провела целую неделю даже на второй ступени террасы внутри кратера. Этому прямо трудно поверить, когда вот так, сверху, туда смотришь, как мы сейчас.
Многие вершины здесь до сих пор остаются непокоренными — на них еще не ступала нога человека. Даже на массивную пирамиду Микено, на склоне которой мы обнаружили погибший самолет, первое восхождение было организовано лишь в 1927 году. Причем одним из альпинистов, покоривших эту вершину, был не кто иной, как сам бельгийский король Альберт! А заброшенных горных болот избегает даже большинство животных. Однажды ночью здесь замерзло двадцать носильщиков геолога Кирхштейна, которые, попав в пургу, со страху потеряли голову и разбежались в разные стороны. Это были люди из теплых стран, которые никогда в жизни не видели снега. Наутро исследователь, к своему ужасу, обнаружил их окоченевшие трупы…
Дальше книзу, посреди лавовых равнин национального парка, Жаку Вершурену удалось открыть существование самых настоящих «газовых камер смерти». Зачастую в этих понижениях почвы днем присутствие газа совершенно незаметно: его выдувает ветер или он держится небольшим слоем у самой земли. Но к вечеру, когда влажность воздуха повышается, слой газа поднимается кверху и достигает иногда двух, а то и трех метров в высоту. Тогда процент углекислоты, обычно присутствующей в воздухе в ничтожных количествах, увеличивается до 40–50 процентов. Углекислота сначала парализует все живое, а затем убивает. Подопытная коза, которую привели вечером в такую загазованную низину, попаслась всего две или три секунды, а потом рухнула на землю, как подкошенная. Правда, вскоре она пришла в себя, когда ее вытащили из опасного места: она не погибла, а только потеряла сознание. Если же животное пробудет в газовом слое более 25 минут, спасти его уже ничем нельзя. Но поскольку забредшее в это проклятое место дикое животное никто не вытащит, оно, потеряв сознание, неизбежно вскоре погибает. Птицы умирают быстрей, потому что обмен веществ у них значительно выше, в то время как змеи, лягушки и ящерицы гораздо дольше сопротивляются отравлению. Вокруг валяются тысячи мертвых бабочек.
Ж. Вершурен за несколько дней нашел останки следующих погибших от газового отравления животных: 43 мартышек, 39 павианов, 33 львов, леопардов и гиен, 16 капских даманов, 38 слонов, 20 бегемотов, 20 бородавочников и больших лесных свиней, 22 антилоп и сотен мелких млекопитающих, птиц и пресмыкающихся.
Иногда газовый слой поднимается медленно и достигает всего метра или полутора метров в высоту. Этим объясняется, что из пасущегося на таком месте стада слонов погибают одни только слонята, взрослые животные благодаря своему высокому росту остаются невредимыми. Известны случаи, когда здесь по этой же причине погибали пигмеи. Доктор Вершурен во время своих опытов подстраховывал себя тем, что держал в руках зажженный фонарь. Когда газовый слой начинал подниматься, фонарь погасал.
Вечером, когда мы с Жаком Вершуреном сидели у костра, он рассказал мне, как недалеко отсюда, на берегу реки Руере, на него напал огромный слон. Худощавый и легкий исследователь — хороший спортсмен — бросился бежать что было сил.
— Я вспомнил, что слон пробегает стометровку за двенадцать секунд, в то время как мне достаточно для этого одиннадцати. Ho, споткнувшись о торчащий из земли корень, я растянулся во всю длину. Я еще успел подумать (и эта мысль могла стать последней в моей жизни): десять лет все шло как по маслу, и надо же такому случиться! Лишь бы только сразу наступил конец — без мучений… Я жду пять, десять, двадцать секунд — ничего не происходит. Наконец я отваживаюсь поднять голову и вижу слона: этот бравый старый верзила стоит в двух шагах, протянув ко мне хобот, и осторожно, с огромным любопытством обнюхивает: что это еще за птица такая? Человеческий запах ему явно показался малоприятным, потому что он круто повернулся и не спеша пошел прочь… А в другой раз я, находясь на берегу бухты Кабале, возле озера Эдуард, прилег на свежем воздухе вздремнуть часок после обеда. Разумеется, поступок достаточно неосмотрительный с моей стороны. Когда я проснулся, то увидел, что лежу прямо посреди стада пасущихся слонов! Животных было не меньше дюжины, и они буквально окружили меня, но при этом добродушно старались не наступить случайно ногой…
А потом мы снова летим над горами вдоль озера Киву. При этом нам приходится подниматься все выше и выше, потому что сейчас, к концу сезона дождей, горы окутаны мощными кучевыми облаками, а в них сверкает и грохочет гроза.
Букаву находится на южной оконечности этого прекрасного озера, расположенного в 600 метрах над уровнем моря и окруженного со всех сторон плантациями и поселками. Отсюда всего за час можно на машине добраться до нового, только недавно основанного национального парка Кахузи-Бьега, занимающего всего лишь 600 квадратных километров и расположенного в горах. Ведет туда прекрасная асфальтированная дорога. С обеих сторон дороги высятся заросшие зеленым девственным лесом горы — настоящая Швейцария, только в тропиках. Недалеко от дороги в горной долине простирается гладкая как стол равнина. Во время проведения дорожных работ выяснилось, что на самом деле это озеро, покрытое двухметровым слоем растений и гумуса. Слоны бесстрашно расхаживают по этой зыбкой «палубе».
Здешний лесничий де Шривер, бельгиец, женатый на африканке из Заира, к моменту нашего приезда был занят строительством домов для обходчиков парка и скромной гостиницы для приезжих. Мне снова приходится под конголезским флагом держать речь перед выстроившимися по стойке «смирно» охранниками парка.
Особой нужды в гостинице здесь в общем-то нет. Ведь можно преспокойно жить в одном из шести отелей Букаву и при желании ежедневно приезжать сюда на машине. Лесничий де Шривер ручается, что в течение двух или трех дней здесь непременно увидишь живущих на воле горных горилл: их в этом небольшом национальном парке не меньше 300! По отношению к европейцам они держатся весьма доверчиво, от африканцев же пока еще, как правило, удирают: по-видимому, раньше здесь часто браконьерствовали. Если их «задирать», могучие самцы-гориллы в долгу не остаются — это отнюдь не безобидные существа!
В этом районе живет около тридцати так называемых пигмоидов, происшедших от смешивания рослых африканцев с маленькими пигмеями. Ростом пигмоиды значительно выше, чем бамбути из лесов Итури. В 1963 году один такой пигмоид был убит самцом гориллы за то, что ранил принадлежавшую к его гарему самку. Горилла догнал охотника, вспорол ему брюшину и вырвал все внутренности. При этом он несколько дней дежурил возле трупа, не давая его забрать. Другого такого пигмоида самец-горилла убил во время отлова обезьян сетями.
Просто трудно поверить, каким удобным и необременительным способом посетитель может сегодня увидеть горных горилл! Раньше для этою приходилось снаряжать настоящие экспедиции со множеством носильщиков и подолгу блуждать по дождливой и холодной вулканической местности.
Правда, ездить по парку стало безопасно только в самое последнее время. Еще в прошлом году, когда бельгийского лесничего навестил его брат, впервые приехавший из Европы в Африку, и поехал покататься по парку, его из леса обстреляли и смертельно ранили. Ехал он в стареньком американском «джипе», в том самом, в котором сейчас осматриваем парк и мы.
Из Букаву мы летим в следующий национальный парк — Упемба, расположенный в провинции Катанга[30]. Лететь приходится почти что четыре часа — это ведь добрых 800 километров к югу.
Упемба-парк основан в 1939 году и занимает площадь в 11 500 квадратных километров, что составляет примерно четверть Швейцарии. Протяженность его с юга на север — 250 километров.
Здесь просто чудесно! Штаб-квартира главного лесничего находится на плато на высоте 2200 метров над уровнем моря. Следовательно, здесь и летом всегда прохладно и дует легкий ветерок. Вокруг цветут обширные травянистые луга, как бы покрытые красноватой кисеей. Под руководством молодого, деятельного и энергичного конголезца Ж. Макабуца все содержится в исключительном порядке; в доме безукоризненно чисто, всю ночь можно пользоваться электроэнергией от самодельного движка, из кранов течет кристально чистая вода.
Здесь, в стороне от основного потока туристов, наводняющих сейчас Африку, можно по-настоящему отдохнуть среди природы. Но для этого необходимо иметь самолет, потому что на машине здесь далеко не уедешь: эта огромная территория состоит сплошь из горных террас, спускающихся вниз до 500 метров над уровнем моря и кончающихся большим озером. На террасах нетронутые горные долины чередуются с редколесьем. А из озера берет свое начало великая река Конго.
Что же касается дикой фауны, то девять десятых ее запасов, к сожалению, выбили солдаты войск Организации Объединенных Наций, находившиеся здесь в начале 60-х годов.
Помимо этого за последнее время внутри парка поселилось около 15 тысяч человек. Часть этих поселенцев сейчас уже перебазирована на новые места, вне границ национального парка, на очереди другие деревни. Что касается отдельных рыболовецких поселков, возникших на берегу озера (к счастью, на весьма отдаленном его конце), в которых уже построены даже церкви, то их решено оставить на месте. Зато к парку с другой его стороны будет прирезана довольно значительная территория.
За последние пять лет, когда Упемба-парк вновь стал охраняться, поголовье диких животных в нем снова сильно возросло. Это заметно даже с самолета. Повсюду бегают бородавочники, встречаются водяные козлы, конгони, зебры, антилопы канны, буйволы, шакалы, горные редунки с их рыжими головами и длинной густой шелковистой шерстью; много здесь и китоглавов, журавлей; лошадиных антилоп, ориби, клипшпрингеров, львов, леопардов, сервалов, гиеновых собак, медоедов. В редколесье из брахистегий можно увидеть черных лошадиных антилоп, кистеухих свиней и голубых дукеров — самый крупный вид из всех дукеров. Внизу, у самого озера, пасутся на бескрайних болотах антилопы ситутунга. Сотни антилоп личи, завидя наш самолет, поспешно бросаются в бегство. Никогда мне не приходилось видеть столь огромные стада слонов! Есть здесь, конечно, и бегемоты и крокодилы. А на плоскогорье то тут, то там стоят одиночные кусты уапаки, сплошь покрытые ярко-красными цветками — красота да и только!
Чтобы удобнее было фотографировать, мы с Жамаром снимаем правую дверцу самолета. Теперь я могу сидеть совсем свободно, свесив ноги наружу, и глядеть по сторонам. Разумеется, в таких случаях следует надежно привязываться, потому что при резком рывке самолета недолго и вывалиться. А это должно быть не слишком приятным — ведь в таких случаях человек остается в полном сознании, как мы это знаем по опыту парашютистов. С высоты 500 или 700 метров пролетишь достаточно долго по воздуху, прежде чем разобьешься о землю. За эти полминуты можно успеть достаточно много обдумать, если они последние в твоей жизни!
Я непрестанно слежу за тем, чтобы у меня с колен не соскользнул вниз какой-нибудь объектив, экспонометр или второй фотоаппарат. Все, что можно, привязано веревками к поясу, а что нельзя, я засовываю под ноги Жамару. Ощущение полета значительно сильнее, когда висишь вот так, наполовину свободно в воздухе, чем когда сидишь в закупоренном со всех сторон звуко- и воздухонепроницаемом лайнере. Когда мы с Михаэлем прежде летали в своем самолете «Дорнье» над Серенгети, то для съемок снимали с петель не только обе дверцы, но открывали и люк в полу. Правда, при этом мы прочно пристегивались ремнями.
Когда сейчас самолетик внезапно проваливается в воздушную яму, я вдруг чувствую, как меня приподнимает кверху и потом я шлепаюсь назад на свое место. Оказывается, расстегнулся ремень — видимо, я задел за пряжку каким-нибудь из своих аппаратов. Накренись машина в этот момент немного в бок, я бы «приземлился» уже двадцатью сантиметрами дальше, то есть попросту полетел бы вниз. Тем более что руки у меня заняты аппаратурой. Но и на этот раз все еще обошлось благополучно.
Час лету — и мы в новом, недавно основанном национальном парке Кунделунгу. Находится он в самом южном уголке Заира, возле Лубумбаши. Размеры его не очень-то велики — он занимает всего 1200 квадратных километров. Но предназначен этот парк для того, чтобы люди, работающие на предприятиях индустриальной провинции Катанги, имели возможность в двух часах езды от столицы попасть в тихие зеленые уголки и понаблюдать за пасущимися на воле дикими животными. В этом парке находится и самый высокий в Африке водопад Лофои (340 м). Сам парк тоже расположен довольно высоко, и поэтому здесь всегда прохладнее и легче дышится.
И хотя гигантская провинция Катанга в сельскохозяйственном отношении совершенно не освоена и там встречаешь лишь рудники, фабрики, водохранилища и автострады, тем не менее зеленые оазисы между ними полностью опустошены — вся дичь в них выбита. Многочисленные служащие и рабочие этого индустриального района явно неуемно развлекались охотой до тех пор, пока вокруг не осталось ничего живого.
Создание этого нового национального парка — заслуга некоего Роджера Минне, энергичного человека, любителя природы, деятельно борющегося за ее охрану. Роджер — владелец хлебозавода в Лубумбаши. Много средств вложено им в создание национального парка. Сейчас он является его почетным лесничим. Он рассказывал нам, как его отец еще в 1915 году приехал в Конго и как трудно в те времена было сюда добраться. Шесть недель приходилось плыть на пароходе от Саутгемптона, а потом еще ехать на поезде либо через всю Родезию, либо, позже, через Анголу.
В Кунделунгу-парке во время гражданской войны тоже немало побраконьерствовали. Но теперь он прекрасно охраняется не только африканскими обходчиками, но и с воздуха: Роджер Минне одновременно является президентом аэроклуба.
Многие виды диких животных здесь уже прочно начинают восстанавливать свое поголовье. В 1972 году здесь уже видели нескольких гепардов. Окончательно исчезли только носороги — их, к сожалению, больше нет. Будем надеяться, что носорогов удастся вновь завезти сюда из других районов.
Из Лубумбаши я возвращаюсь в Киншасу на огромном реактивном лайнере компании «Эйр Конго». Попасть в два вновь основанных в Заире национальных парка — Салонга-парк и Маико-парк, к сожалению, тогда еще не представлялось возможным: находятся они прямо посреди девственного леса, и там нет ни посадочных площадок для самолетов, ни настоящих автомобильных дорог. Для того чтобы туда добраться, потребовались бы многонедельные экспедиции. Но сейчас уже полным ходом ведутся работы по освоению и организации охраны обоих парков.
Салонга-парк занимает 30 тысяч квадратных километров, что равняется размерам всей Бельгии. Создан он с целью сохранения нетронутого девственного тропического леса, которого никогда еще не касался топор дровосека, а также населяющих его животных. Это один из самых больших лесопарков мира, притом единственный, где обитает такое редкостное животное, как карликовый шимпанзе, или бонобо (
В Киншасе один государственный деятель устроил в мою честь прием, на котором присутствовали и прочие министры. Я был поражен, как досконально этот высокообразованный человек разбирался в вопросах, касающихся загрязнения окружающей среды и охраны природы в глобальном, общечеловеческом масштабе!
— Разумеется, туристы нам тоже необходимы, — сказал он в своей приветственной речи. — Мы всегда будем сердечно рады гостям и постараемся, чтобы они чувствовали себя у нас хорошо. Но не по этой причине мы создаем свои огромные национальные парки. Ведь Заир не бедная страна. По добыче меди мы стоим на втором месте в мире, у нас уникальное месторождение кобальта, есть германий, уран, олово, серебро, уголь, алмазы, мы выращиваем хлопок. В Заире представлено 85 процентов всех видов растений и животных, встречающихся на всем Африканском континенте. Мы хорошо знаем, как сейчас повсюду нарушается растительный покров Земли, включая и многие районы Африки. Поэтому в некоторые из наших национальных парков в ближайшие пятьдесят лет, а может быть и навсегда, доступ широким массам туристов будет закрыт. Эти парки будут служить только науке и для сохранения нашей родной природы.
Я был тронут, с какой благодарностью здесь говорили о нашем Фонде охраны диких животных и о тех, кто жертвует деньги на это благородное дело.
— Когда в бурные времена всех наших переворотов весь мир считал, что Конго погибнет, захлебнувшись в собственной крови, и народ не выдержит всех ужасов этой братоубийственной войны, вы, господин профессор, бесстрашно приезжали сюда и помогали нам в самые тяжелые для нас времена. Вы верили в нас, верили в наше будущее и в наши способности. Мы этого никогда не забудем!
Эту благодарность я сейчас и хочу передать всем членам Зоологического общества, основанного в 1858 году, и всем тем многим, многим людям, внесшим свою лепту в это нужное и такое полезное дело.
Итак, с начала пятидесятых годов я стараюсь с помощью телевизионных передач, книг и газетных статей убедить жителей Европы в том, что Африка ничуть не менее привлекательна для туризма, чем Италия, Испания или Греция. И что это отнюдь не континент, кишащий ядовитыми змеями, дикарями, кровожадными зверями и тропическими болезнями, как это часто описывают «героические» охотники в своих книгах.
Наша пропаганда возымела успех: все больше находилось желающих полюбоваться ни с чем не сравнимой картиной африканских животных, разгуливающих по необозримым просторам своей родины. Туризм в Африке за последние годы развился настолько, что стал основным источником дохода некоторых восточноафриканских государств: в Кении, например, он приобрел большее хозяйственное значение, чем вывоз кофе.
Таким способом нам, белым и черным друзьям природы, в экономическом отношении удалось добиться большего для неимущего населения отдельных «малоразвитых» стран, чем нашим правительствам с их официальной «помощью».
Того, кто однажды побывал в Африке, тянет туда снова и снова. Но приезжим каждый раз хочется увидеть что-нибудь новое. Кроме того, настоящие любители природы стараются не попадать в слишком массовый поток туристов. Такие люди, которым вовсе не обязательно спать каждую ночь в комфортабельных отелях, которые с удовольствием переночуют иной раз в палаточном лагере или простом деревенском постоялом дворе прямо посреди дикой природы, — эти люди за последние годы ездят не только по проторенным туристским маршрутам. Они побывали и в разных других африканских странах, таких, как Замбия, Малави, ЮАР, Юго-Западная Африка, Мозамбик, Родезия, Берег Слоновой Кости, Камерун, а кроме того, посещали и Сейшельские острова, Индию и Австралию, добирались до отдельных пунктов Южной Америки, любовались сказочными Галапагосскими островами. Безусловно, все больше и больше очарованных любителей природы будут стараться в ближайшие годы попасть и в Заир; особенно заманчиво после осмотра восточноафриканских национальных парков сразу же сесть в самолет и перелететь в Вирунга-парк в Заире.
Однако пока еще нет прямой авиалинии, соединяющей Восточную Африку с востоком Заира, например, с городами Гома или Букаву. В лучшем случае удается долететь до Кигали, столицы Руанды. Или прямо из Европы долететь до той же Кигали, а уже оттуда день езды на машине до границы с Заиром. Чаще же всего едут до Кисении. Это прелестный курортный городок на берегу озера Киву, самого высокогорного озера во всей Африке (1460 метров). Здесь прекрасные пляжи, красивые виллы, прогулочные дорожки, уютные гостиницы на набережной озера. Если хочешь, можешь сразу же переехать через границу и удобно отдохнуть на непосредственно примыкающем курорте Гома. А оттуда три часа езды на машине, или 45 минут на самолетике, до «Руинди-Лоджа», шикарного отеля посреди Вирунга-парка.
Необходимость транзита через Руанду предоставляет этой маленькой стране известные возможности задерживать какую-то часть потока туристов у себя, привлекая приезжих своими достопримечательностями. А туристы этой стране очень и очень нужны. Ведь Руанда с конца первой мировой войны и до 1960 года принадлежала к Бельгийскому Конго. Эта центральноафриканская страна, не имеющая ни железной дороги, ни водного транспорта, необходимых для связи с побережьем, занимает всего 26 тысяч квадратных километров, что составляет только три четверти района Баден-Вюртемберга (ФРГ). Тем не менее плотность населения здесь превышает плотность населения во Франции: в Руанде на один квадратный километр приходится 133 человека, а во Франции — 93,6. При этом в стране полностью отсутствует промышленность и нет сколько-нибудь больших городов!
В стране наблюдается явный перевыпас пастбищ, как, впрочем, и в соседней такой же маленькой стране — Бурунди. В Руанде насчитывается 600 тысяч голов скота, принадлежащего племени батутси. Эти с огромными рогами коровы надежно защищены нашей ветеринарией от всяких эпизоотий; и в то же время батутси их не раздаивают, и они дают очень мало молока. Так что Руанде приходится ввозить молоко и масло из Кении!
Эта гористая, когда-то полностью покрытая лесами страна, возможно, со времени начала нашей эры, а самое позднее — с IX столетия была заселена народностью бахуту — ветвью негроидов племени банту. Люди эти были земледельцами. Они постепенно сводили леса на горных склонах и жили там семьями и кланами, не имея общей государственности.
В 1450 году в этих районах появились батутси — люди хотя и темнокожие, но явно хамитского происхождения. По всей вероятности, они, так же как и родственные им масаи в Восточной Африке, были выходцами из Азии.
Батутси, точно так же как и масаи, — настоящие фанатики скота. Коровы испокон веков избавляли их от тяжелых полевых работ, снабжали молоком, мясом, шкурами; они служили им и транспортным средством. Обладая скотом, эти племена имели возможность вести в какой-то мере безбедный образ жизни и не слишком утруждать себя работой.
Бахуту же не могли купить этих коров у пришельцев — те им их просто не продавали: коровы у батутси не товар, как, например, зерно или другие полевые культуры, они — собственность короля. При случае батутси сдавали их в аренду земледельцам из племени бахуту, но тогда пастбище, на котором паслись эти царственные, замечательные животные, переходило в собственность владельца коров. В конце концов бахуту превратились в нечто вроде крепостных у батутси. Восстания вождей племени бахуту, которые вспыхивали в отдельных районах против засилья захватчиков, легко подавлялись воинственными пришельцами.
Однако в отличие от масаев, ведущих кочевой образ жизни, батутси в Руанде стали оседлыми и даже усвоили язык покоренного племени.
Несмотря на отсутствие письменности у батутси, история этого народа, их законы и смена королей начиная примерно с 1450 года сохранились достаточно хорошо. А объясняется это вот чем. У королей батутси были особые «поверенные», которые должны были заучивать наизусть эти законы и изложение особо важных исторических событий, частично сформулированные в стихотворной форме. Каждый такой поверенный знал только один определенный кусок из общего текста, который ему был выделен королем. Ho, для того чтобы ничто не могло потеряться, каждый последующий должен был выучить и часть текста предыдущего. Тексты эти поверенные обязаны были хранить в строгой тайне, разглашение которой каралось смертной казнью. Пересказывать их можно было только королю. А если кто-нибудь забывал хоть строчку из порученного ему отрывка, его запарывали насмерть.
Однако воинственность королей батутси принесла и некоторую пользу этим двум странам: благодаря ей ни в Руанду ни в Бурунди так и не смогли проникнуть арабские работорговцы.
Руанда сейчас полностью освоена хозяйственной деятельностью человека — повсюду поселки, плантации, поля и бахчи. Леса теперь занимают всего 9 процентов всей территории (в соседнем Бурунди и вовсе только один процент!). А даже в ФРГ с ее высокой индустриализацией леса занимают все-таки 34 процента всей площади. Я не знаю ни одной страны, которая могла бы в наше время достигнуть более или менее приемлемого жизненного уровня, занимаясь одним только сельским хозяйством. Открытия полезных ископаемых или какой-либо индустриализации страны ожидать не приходится. Точно так же нет никакой надежды на существенный экспорт товаров (из-за отсутствия транспортных магистралей, когда доставка к побережью столь затруднительна, а расстояния так велики). Потому непосильна и конкуренция с другими африканскими государствами. А огромные стада рогатого скота, которые их владельцы держат в основном из престижных соображений, без какой-либо особой пользы для хозяйства страны, голодают во время засух.
Учитывая эти обстоятельства, становится ясно, сколь остро необходима такой стране валюта, ввозимая иностранными туристами. В столице Руанды Кигали и в Кисении уже выстроено два очень хороших современных отеля. Мне показывали проекты, предусматривающие постройку следующих четырех или пяти отелей и в других городках Руанды. Но нельзя забывать, что туристы приезжают в страну не ради отелей, а затем, чтобы увидеть и пережить что-то интересное. Основной притягательный момент большинства африканских стран — животный мир национальных парков плюс теплая погода во время европейской или американской зимы. Однако в Руанде короткий сухой сезон, приходящийся на европейскую зиму, не столь надежен, как в Восточной Африке: в Руанде и в это время случаются дожди. Поэтому правительство страны сейчас старается заасфальтировать хотя бы основные дороги, ведущие в горы.
Удивительно все-таки, что в такой перенаселенной маленькой стране создано целых два больших национальных парка! Ведь в соседнем Бурунди ничего подобного нет. Разумеется, занимают они районы, абсолютно не пригодные для поселений человека: либо высокогорье вулканической области, либо болота, озера или засушливые пространства вдоль реки Кагера, впадающей в озеро Виктория.
Я посетил оба национальных парка Руанды. Национальный парк Кагера основан бельгийцами в 1934 году. Перед въездом в парк в деревушке Габиро находится уютный, по-современному оборудованный отель, состоящий из нескольких коттеджей. Территория парка составляет 2510 квадратных километров, что соответствует примерно пятой части Серенгети. Четвертая часть парка, хотя и находится под строгой охраной, тем не менее заселена людьми. Живет там не меньше 1500 семей, большей частью скотоводы, стада которых пасутся рядом со стадами диких копытных. Местность эта находится на высоте от 1250 до 1825 метров над уровнем моря и представляет собой протянувшиеся с запада на восток обширные долины, разделенные плавными предгорьями. Все это — прекрасные пастбища для животных. Правда, во многих из этих долин нет постоянных источников воды. Зато несколько восточнее находятся озера и болота, образованные рекой Кагера. В этой травянистой местности можно увидеть только редкие одиночные деревья или куртины из них. Здесь водятся львы, павианы, леопарды, дикие степные кошки, зебры, бегемоты, бородавочники, буйволы и различные виды антилоп (особенно интересны болотные антилопы ситутунга), встречаются здесь и черные носороги, часть которых была завезена сюда в 1958 году на грузовиках из соседней Танзании.
Я проезжаю мимо добротных каменных домов, построенных еще бельгийцами для африканских обходчиков парка, и поднимаюсь на вершину холма, где стоит великолепная вилла управляющего Кагера-парком. Английские лесничие в Восточной Африке умерли бы от зависти, увидев, какие роскошные жилища выстроили бельгийцы для директоров своих национальных парков!
После продолжительных поисков я наконец нахожу и самого хозяина дома — африканца Джеймса Хабиямбере. Он был в гараже, где стоял в зацементированной яме под своей машиной. Старая, заслуженная колымага явно требовала тщательного ремонта. Машина была его собственная. Во всем национальном парке нет ни одной служебной машины, ни одного вездехода или микроавтобуса. Сорок два обходчика, находящихся в его распоряжении (вместо прежних 110), не в силах охранять такую огромную территорию, не имея транспортных средств.
Выбравшись из ямы, директор национального парка принес мне старую, сохранившуюся еще с «бельгийских времен» книгу для особо почетных гостей и попросил в ней расписаться. Полистав ее, я обнаружил, что последний раз был здесь десять лет назад.
Африканский директор целый день катал меня на своей легковой машине по пыльной дороге, ведущей вниз до самой реки Кагера. На берегу реки фыркают бегемоты, а на другой стороне уже начинается Танзания.
Я уверен, что на всей остальной громадной территории парка, куда не добираются обходчики, повсюду нещадно браконьерствуют, и в первую очередь люди, переправляющиеся на лодках с танзанийского берега реки. Ведь там, в Танзании, браконьерство в национальных парках карается тюремным заключением; а здесь браконьеров даже если поймают, то как граждан чужой страны только увещевают и отпускают с миром…
Ho вокруг основной дороги, ведущей от въезда в парк вниз к реке, по которой постоянно курсируют обходчики и разъезжают немногочисленные туристы, животные держатся весьма доверчиво. Антилопы неохотно уступают машине дорогу, а в траве мы чуть не задавили большого бородавочника. Лев едва удостоил нас вниманием. В некоторых долинах пасутся гигантские стада рыжих антилоп топи, в своих синеватых «штанах» и желтых «чулках». В Восточной Африке их можно увидеть только небольшими группами. Зато гну здесь малочисленнее, чем там.
В небольшом, удачно вписавшемся в окружающий ландшафт отеле, построенном вне границ национального парка, но близко от въезда в него, можно действительно по-настоящему отдохнуть от городской суеты, пожив там несколько дней или даже недель. И если здесь обнаруживаешь в степи льва, то можешь быть уверенным, что через четверть часа его со всех сторон окружат автобусы с фотографирующими туристами, громко выражающими свой восторг на английском или немецком языке…
Ho, к своему ужасу, я узнал, что и тут собираются посреди парка, в самом прекрасном его месте — на берегу реки Катера, построить современный отель на сто мест. Даже один из ведущих европейских деятелей по охране природы, которого я встретил здесь в парке, сообщил мне об этом без тени возмущения. А ведь нам пора бы уже знать, что отель на сто мест требует обслуживающего персонала, вместе с семьями составляющего около тысячи человек, которые начинают строить вокруг свои домики, а затем и школы, церкви различного вероисповедания, больницы и т. д. При этом такой отель еще будет постоянно разрастаться, скоро вместо ста мест в нем будет триста, а то и пятьсот, и вот уже в «нетронутой местности» появляется настоящий городок со всеми его «прелестями». А ведь туристы из перенаселенных индустриальных стран только для того сюда и приезжают, чтобы здесь, в сердце Африки, насладиться желанной тишиной и красотой первозданной природы!
При этом нельзя забывать, что многие районы Африки только потому объявлялись заповедными, что в них свирепствовала сонная болезнь, от которой живущие там люди погибали мучительной смертью. Таким образом возникли, к примеру, национальные парки Мерчисон-Фоллз и Вирунга. Последних оставшихся в живых людей переселили из этих районов в другие, безопасные места. А трипанозомы — возбудители сонной болезни, между прочим, там так и остались, равно как и их переносчики — мухи цеце. Если теперь из-за туристов там снова появятся деревни местных жителей, то я убежден, что не миновать новых эпидемий этой страшной болезни. Потому что тогда ведь восстановится прежнее положение, которое с таким трудом ликвидировали…
Гостиницам не место в национальных парках, их нужно строить по ту сторону их границы. Оттуда гости ежедневно могут приезжать в парк и разъезжать по нему сколько душе угодно. На ночь же они должны возвращаться назад. Некомпетентные советчики, ничему не научившиеся на ошибках других стран, могут такому бедному государству, как Руанда, нанести страшный вред. Так, во втором руандинском национальном парке, носящем название «Парк вулканов», меня ждал такой сюрприз, который чуть не привел меня в шоковое состояние!
Парк этот представляет собой оконечность старого Вирунга-парка в Заире, простирающуюся на территорию Руанды. Поэтому он и невелик — всего 230 квадратных километров. Расположен он на восточных склонах вулканов Визоке (3711 метров) и Карисимби (4507 метров) — самого высокого из вулканов Вирунги. Эта прекрасная местность, покрытая девственными лесами, была взята под строжайшую охрану еще в 1925 году ради обитающих здесь редчайших животных — мощных горных горилл. Но после того как Руанда стала независимой, скотоводы-батутси начали пригонять сюда свои стада, выпасать их на лесных полянах и даже проникать на альпийские высокогорные болота. Нижнюю же кромку лесов все больше и больше вырубали, освобождая землю под пахоту.
Самое же страшное произошло за последние годы по совету и при денежной помощи односторонне образованных специалистов из Европейского экономического сообщества. Решая такой вопрос, они не удосужились привлечь к этому делу экологов и биогеоценологов, выслушать их мнение. Короче говоря, все более или менее низко расположенные и ровные места в национальном парке были планомерно вырублены и превращены в огромные плантации пиретрума. Из этого растения, как известно, изготовляется порошок против насекомых, и, безусловно, все это делалось с самыми лучшими намерениями, чтобы как-то развить экономику бедной перенаселенной страны. Однако тем самым подрывается другой, важнейший, источник дохода государства.
Дело в том, что в первом парке Руанды — в Кагера-парке водятся в общем-то те же самые виды животных, что и в больших знаменитых восточноафриканских национальных парках. Значение его в будущем сведется в основном к тому, что он станет как бы промежуточной остановкой на пути из Восточной Африки в Заир. В «Парке вулканов» же испокон веков жили горные гориллы, которых в восточноафриканских парках нет. Благодаря многолетней исследовательской работе, проводимой там английским биологом Диан Фоссей с целой группой научных сотрудников, эти гориллы стали вести себя по отношению к людям весьма доверчиво и дружелюбно. А поскольку к опушке леса проложены хорошие проезжие дороги, то здесь можно за час или полтора в сопровождении опытных проводников добраться до стоянки семейства горилл и фотографировать их с достаточно близкого расстояния. Переночевать можно совсем недалеко, в местечке Рухенгери, расположенном у подножия вулкана, где имеется вполне приличная гостиница с горячей и холодной водой и настоящими ванными. Проезд оттуда на автомобиле занимает не более получаса.
Диан Фоссей заверяла меня, что готова предоставить доступ группам разумных туристов в районы, где проводятся исследования, и даже обеспечить их опытными проводниками, несущими ответственность за то, чтобы с гостями не случилось ничего плохого при встрече с этими громадными животными.
Во время подобных пеших осмотров парка, которые подчас практикуются и в отдельных национальных парках Замбии, очень важно идти в сопровождении опытных специалистов и строго следовать их указаниям. Это нечто совсем другое, чем осмотр животных из окна машины. Если не придерживаться строгих правил — недалеко и до беды.
Так, в декабре прошлого года один посетитель, невзирая на предупреждения африканского проводника, подошел слишком близко к расположившемуся на отдых семейству горилл. Когда серебристоспинный самец-горилла сделал ложный выпад в его сторону, крича и размахивая руками, посетитель испугался и бросился бежать. Увидя это, горилла и на самом деле решил с ним расправиться, догнал его и укусил в плечо, руку и в лицо. Мужчина упал и потерял сознание. Поднялся невообразимый крик, причем неизвестно, кто громче кричал — гориллы или присутствующие при этом туристы. Раненого пришлось отправить в больницу в Рухенгери, где он пролежал три недели и откуда вышел с солидными шрамами, оставленными ему на память гориллой…
На этом печальном опыте все остальные туристы убедились в том, как важно прислушиваться к указаниям проводника, а африканские проводники в свою очередь теперь более настойчиво требуют от туристов беспрекословного подчинения.
Гориллы, как правило, совершают поначалу ложные выпады. Они стараются отпугнуть нежелательных гостей. Если при этом остановиться на месте и смотреть им прямо в глаза, то, не добежав примерно двух метров, горилла остановится, начнет кричать и затем пробежит мимо или повернет назад. Так же поступают и многие другие дикие животные, например носороги. Они только тогда решаются по-настоящему напасть, когда от них убегают. Однако требуется немало смелости и самообладания, чтобы невольно не броситься улепетывать от огромного, взбешенного, несущегося на вас самца гориллы! Я не уверен, что мне бы это удалось. Диан Фоссей, имеющая многолетний опыт работы с этими животными, рассказывала мне, что она в таких случаях хватается руками за ствол дерева, обеспечивая себе таким способом нечто вроде моральной поддержки…
Ho ведь несчастные случаи с людьми могут произойти в любом национальном парке. Это неизбежно. Изредка они случаются и с туристами. Так, мне рассказывали об ужасном случае, происшедшем в прошлом году с одной англичанкой в парке Мерчисон-Фоллз. Эта посетительница подошла слишком близко к краю обрыва над Виктория-Нилом. Земля у нее под ногами обвалилась, и женщина рухнула вниз. А там ее немедленно разорвали на части крокодилы.
Однако я должен сказать, что основную опасность для туристов в Африке представляют отнюдь не животные, а автомобильные аварии, в особенности часто приключающиеся с микроавтобусами. На сегодняшний день в Африке по вине автомобилей погибает в тысячу раз больше людей, чем по вине диких животных или ядовитых змей.
Прошлой осенью в «Парке вулканов» была уничтожена целая семья горилл и не столько ради мяса или шкур, сколько для того, чтобы продать детенышей безответственным торговцам животными, которые занимаются противозаконной перепродажей молодых горилл зоопаркам. Я прекрасно помню случай из более давнего времени, когда такую вот семью горилл целиком выбили только для того, чтобы раздобыть для одного немецкого зоопарка двух детенышей гориллы. То, что кельнский обербургомистр их потом принял в качестве официального подарка, вызвало во всей прессе и у мировой научной общественности страшное возмущение.
Это ужасное зрелище, когда находишь целую группу таких редчайших животных, которых всего-то осталось на Земле не больше нескольких дюжин, бесцельно, безответственно уничтоженными… К счастью, в самое последнее время удалось наладить отличное сотрудничество и слаженные действия между охраной руандинского и конголезского парков, и дело пошло на лад. Кроме того, увеличилось число исследователей, проводящих свои научные наблюдения в районах обитания горилл. Таким образом, борьба с браконьерством здесь намного облегчилась.
Во время этой моей поездки я смог предоставить заирскому Вирунга-парку из Фонда охраны диких животных некую сумму денег, необходимых для постройки новых лесных домиков для биологов в самых отдаленных, необитаемых высокогорных районах парка. Ученые, изучающие там, наверху, в горах, биологию этих человекообразных обезьян, одновременно осуществляют добровольную охрану парка от браконьеров.
И вот я вернусь к тому, что меня так расстроило в Руанде. Казалось бы, надо использовать такую прекрасную и в общем-то единственную возможность привлечь в страну иностранных туристов и обеспечить этим приток валюты! Но теперь из-за этой дурацкой истории с пиретрумом появилась угроза, что эта единственная возможность в самом скором времени навсегда ускользнет. По неразумному совету экспертов из ЕЭС, в национальном парке уже сведены все леса у подножия вулканов. Однако известно, что гориллы, как и большинство других высокогорных животных, не в состоянии круглый год жить на горных вершинах. В особенности в холодные периоды года. Им необходимо время от времени спускаться вниз. Но собирать себе свой растительный корм среди плантаций пиретрума гориллы не могут: они избегают покидать защитный полог леса. С прилегающего к национальному парку склону Буфумгиро, принадлежащему Уганде и никогда не охранявшемуся, гориллы уже бесследно исчезли. Потому что лес в этом районе сведен подчистую. А теперь надвигается опасность исчезновения их и на стороне Руанды из-за необдуманного разведения пиретрумных плантаций. Через какое-то время гориллы наверняка откочуют в Заир.
Сведение лесов опасно не только для горилл. В недалеком будущем оно может принести много бед и людям, населяющим эти районы. Ведь из-за отсутствия живительной тени и прохлады ручьи и реки в сухой сезон начнут пересыхать на все более длительное время, пока не исчезнут и вовсе. Ведь жены и дочери крестьян, хижины которых разбросаны высоко по склонам гор, и без того уже вынуждены всю воду, необходимую для питья и стирки, приносить снизу, из долин. Порубка лесов, удерживающих влагу, все чаще будет приводить к голоданию скота и самих людей. В то же время от государственных деятелей этой страны можно услышать следующие успокоительные речи: «Относительно перенаселения нам беспокоиться нечего. Ведь в Руанде как-никак плотность населения наполовину меньше, чем в Бельгии!»
В Америке и Европе в настоящее время очень стараются помочь таким развивающимся странам Африки, как Руанда. Однако такие наболевшие и острые вопросы, как перенаселение и непомерно большое поголовье малопродуктивного скота, при этом боязливо обходят стороной. Их просто замалчивают. А в Руанде, где не издается ни одной газеты, очень трудно внести ясность в эти вопросы — довести их до сведения общественности, разъяснить народу его перспективы. С иностранной помощью сейчас уже приступили к осуществлению различных сельскохозяйственных и индустриальных планов, однако при этом ровным счетом ничего не отпускается для охраны природы, на содержание национальных парков. Насколько мне известно, правительство ФРГ, например, не ассигновало для этой цели ни одной марки, в то время как именно с помощью национальных парков можно по примеру других африканских стран с самой минимальной помощью извне достичь наибольшей экономической выгоды для государства.
Из предисловия к русскому изданию … 7
Слон по имени Обер-бургомистр … 11
Что ждет животных в Конго? … 30
О бегемотах и змеешейках … 58
Леопардов нужно не уничтожать, а переселять … 74
Борьба за носорогов в Нгоронгоро … 82
Дайте воду слонам и носорогам … 101
Издательство «Мысль», Москва, 1965.
В октябре 1963 г. Уганда получила независимость. —
Буквальный перевод «Murchison Falls-National Park» — Национальный парк Мерчисонского водопада.
В 1964 г. Танганьика и Занзибар создали Объединенную Республику Танзанию.
В декабре 1963 года Кения добилась независимости.
Челноклюв — по-немецки Schuhschnabel, что означает «ботинкоклюв».
Дословный перевод с немецкого слова «бегемот» (Flußpferd) означает «речная лошадь».
По последним данным, высота Килиманджаро 5895 метров.
Ныне Кот-д’Ивуар, Гвинея, Нигер и другие самостоятельные государства. —
Ныне Заир.
Буры — название первых голландских поселенцев в Капской колонии на юге Африки.
Оранжевая республика — ныне провинция ЮАР; Бечуаналенд — государство Ботсвана.
Ныне в составе ЮАР.
В Заире.
Ныне Киншаса, столица Заира.
Ныне Кисангани (Заир).
Уэле — приток реки Конго на севере Заира.
В колониальный период в состав Французской Экваториальной Африки входили четыре колонии: Габон, Среднее Конго, Убанги-Шари и Чад. В августе 1960 года они стали независимыми государствами (Габон, Конго, Центральноафриканская Республика, Чад).
Ныне Танзания.
По другим данным, длина реки Конго — 4370 км.
Более известен под именем Типпо Тип.
C 1971 г. Демократическая Республика Конго стала называться Республикой Заир.
Ныне Уганда — самостоятельное государство.
Ныне Трансвааль и Оранжевая республика — провинции ЮАР; Басутоленд — государство Лесото.
Ныне город Вроцлав в Польше.
В нынешнем Заире, на северо-востоке страны.
Ныне Шри-Ланка.
Здесь и далее Гржимек употребляет термины «негр», «негритянский» и т. д. Это делается, очевидно, с целью подчеркнуть отличие пигмеев от основной массы негроидного населения. В литературе об Африке приняты термины «африканец» и «африканцы».
Бывшая германская колония Руанда с 1918 по 1946 г. была подмандатной территорией Бельгии, а с 1946 по 1962 г. — бельгийской подопечной территорией. Стала независимым государством в июле 1962 г.
Ныне область Шаба.