© Елена Архипова, 2017

Нет, конец света где-то в трёх шагах – это точно. Раньше крестьянину достаточно было в феврале, на какого-нибудь там Фрола-ветродуя, помусолить палец и воздеть его к небесам, чтобы безошибочно определить: лето будет жарким. Сейчас же климат настолько разладился, что ни одна примета уже не действует, а наше традиционно жаркое сибирское лето разливается дождями, что твои тропики. И добром это кончиться не может.

Так рассуждала я, глядя в окошко на нудные струи дождя. Со мной явно были солидарны мокрая кошка и забытая во дворе старушка с мусорным ведром. Дело близилось к вечеру, но это обстоятельство нисколько не меняло намерений дождя идти до последнего. И так не хотелось мне выбираться из удобного кожаного кресла, из своего кабинета – и шлёпать по лужам к машине. Но давно пора было домой.

Я захлопнула ежедневник и уже было поднялась, как в дверь мелким горохом постучали, и в кабинет просочился Сашенька.

Когда «Экстаз» только-только открылся, и я металась от одной заботы к другой, разрываясь между бухгалтерскими счетами, работой с поставщиками и воспитанием своего небольшого коллектива, Сашенька сам явился ко мне прямо с улицы, как приблудный котёнок. Выглядел он жалким и просто горем убитым (как я потом узнала, только что закончилась очередная единственная любовь Сашеньки), но это не помешало визитёру нахально заявить, что он хочет работать у меня. Я откровенно рассмеялась: что было делать в магазине дамской одежды и нижнего белья этому субтильному существу неопределённого возраста? Но когда мы прошли с ним в торговый зал и заговорили об особенностях моего бизнеса, Сашенька просто ошеломил меня знанием самых последних тенденций женской моды, отменным вкусом и вкрадчивыми манерами, столь незаменимыми в общении с моими взбалмошными покупательницами.

Сашенька был моей гордостью. С ним я не знала никаких забот в управлении своей модной лавочкой: Сашенька держал в узде девчонок-продавщиц, мотался к поставщикам, привозя такой сногсшибательный товар и на таких льготных условиях, что я только диву давалась. В остальное время он неотлучно находился в торговом зале и так тонко ублажал капризных богатых тёток, что те от счастья едва ли не растекались по полу громадными лужами жира и уходили из магазина в полном восторге, увешанные гроздьями коробок.

Сашенька был моей головной болью. Судьба его не задалась, и трудно сказать, чего в ней было больше – трагичного или комичного. По молодости Сашенька мечтал стать модельером, но скоропалительно женился на глупо забеременевшей девке, забросил свои мечты о высокой моде и начал ремонтировать тепловозы на железной дороге, чтобы прокормить увеличивающееся семейство. Так протянулось бог знает сколько времени. Сашенька жил и мучился, сам не понимая – чем, пока в 35 лет не прозрел по воле случая и понял, что он – совсем другой, голубой, как майское небо. Переменить судьбу, уяснив причину, оказалось уже проще: Сашенька развёлся с женой и пустился в свободное плавание.

Как всякий неофит, он стал ну просто идейным гомиком и только что не ходил со спущенными штанами в качестве знамени. Он даже представлялся так: «Сашенька Толмачёв, гей по убеждению», чем повергал в дикое смятение неподготовленного собеседника. Однако на самом деле в Сашенькином тельце проживало большое сердце, требующее любви, и потому мой зам упорно искал свою мужскую половину. Примерно раз в полгода Сашенька страстно влюблялся – раз и навсегда. Всех фигурантов его сердца я уже и не упомню, но обычно Сашенькины связи заканчивались разрывами, причём бросали его. После этого Сашенька запивал и на неделю-другую выпадал в осадок, а я терпеливо ожидала его выхода из штопора. По-своему я любила и жалела несчастливого в любви гея. Частенько он приходил ко мне в кабинет и изливал душу по поводу мужской неблагодарности и коварства. Наверно, видел во мне родственное создание. Сказал бы мне кто-нибудь с десяток лет назад, что я стану выступать в роли жилетки для страдающего педераста… С ума сойти! Впрочем, последние несколько месяцев Сашенька плотно жил с каким-то мачо уголовного пошиба (тот даже пару раз заходил к нам в бутик), и я откровенно радовалась за него.

– Что-то случилось, Сашуль? – спросила я.

Сашенька помялся. Большие глаза его бегали туда-сюда.

– Ольга Сергеевна, я к вам с небольшой просьбой. Не могли бы вы ненадолго забрать к себе домой одну вещь?

Сашенька достал из кармана небольшую продолговатую коробульку и положил её на стол.

– Что-то случилось?

– Да ничего особенного. Просто мы с Толиком поссорились вчера из-за пустяка. Приревновал меня совершенно не из-за чего, ударил. Сегодня, конечно, будет всё нормально, но вот за эту штучку я боюсь – он её разобьёт или выкинет, – а она мне очень дорога. Осталась от одного человека…

И Сашенька тяжко вздохнул, являя собой эталон мировой скорби.

– Да ты не убивайся так: у вас же это не в первый раз. Ревнует – значит, любит. Давай сюда свою бонбоньерку. Как тучи рассеются – скажешь, верну.

Я сунула свёрточек в сумочку и поднялась. Сашенька пошёл впереди меня к дверям, на выходе остановился, виновато оглянулся, пожав плечами, и вышел.

К машине я мчалась без зонтика, пригнувшись, как на линии огня. Почти не промокла сама и не промочила туфли. Моя красотка, сиреневая «Вольво», была на ходу всего второй год, не подвела меня ещё ни разу, так что через несколько секунд, разбрызгивая веером воду из луж, я уже неслась сквозь дождь.

От Красноармейской до нашего дома было всего ничего, и если бы не обязывало положение, я вполне могла бы ходить на работу пешком. «Экстаз» стал для меня огромным сюрпризом. Ровно год назад, в мой день рождения, Володя привёз меня в пустое светлое помещение, где ещё остро пахло свежей краской, и сказал: «Ты хотела сама попробовать себя в деле? Вот, получай. Можешь открывать бутик, о котором столько мечтала. Всё, что понадобится, – на дизайн, на закупку товаров – оплачу без проблем. С днём рождения, малыш!». И я была в экстазе…

Новорусскую громадину, в которой мы жили, построили всего пару лет назад. Находясь в самом центре города, здание заслонилось от улицы стандартными хрущёвками, и потому в нашем дворе шума проезжающих машин слышно почти не было. Прямо из подземного гаража я поднялась в лифте на наш седьмой этаж и блямкнула в дверь. Открыла Дора Михайловна, няня Димки, которая уходила вечерами, когда я и Володя возвращались домой. Она была уже в плаще.

– Добрый вечер, Оленька! Не промочило вас? Август называется… У нас всё нормально. Ужин готов, Димочка уже ужинал. Владимир Николаевич приехал буквально перед вами и сейчас принимает ванну. Если надобности во мне нет, я побегу.

Всё это Дора Михайловна прощебетала, не останавливаясь, своим полудетским голоском, одновременно улыбаясь и суетливо перебирая старушечьими лапками, как муха на тарелке с мёдом. Няня она была замечательная, и мы с ней жили душа в душу.

Изобразив ещё два-три японских полупоклона, как престарелая гейша, Дора Михайловна запоздалой бабочкой выпорхнула за дверь. Впечатление довершал тропически яркий зонтик с тиграми и баобабами, который она раскрыла почему-то прямо на площадке, будто дождь лил уже там.

Я разулась в прихожей и прислушалась. В ванной шумела вода. Ещё дальше приглушённо раздавались хлопки выстрелов – это Димка тиранил в детской компьютерную игру. Из кухни пахло чем-то до умиления домашним и вкусным.

Вот и ещё один день прошёл.

Я небрежно бросила сумочку на тумбочку в прихожей, но вдруг вспомнила, что там лежит безделушка, которую мне доверил на хранение Сашенька, и испугалась – не разбила ли? Достала разноцветный свёрточек, потрясла над ухом. Нет, слава богу, обошлось. Какие сокровенные тайны хранил там маленький смешной человечек с большим сердцем? Дырявый носок былого возлюбленного? Окурок сигары? Рваный презерватив «Голубая луна»? Войдя в гостиную, я положила Сашенькину тайну на стол и накрыла бумажной салфеткой. Потом быстро впрыгнула в халатик и побежала на кухню – сервировать стол, пока муж не появился из ванной.

Ещё в течение полутора часов после отъезда опергруппы я не могла прийти в себя, истерически рыдая на кухне. Я понимала только одно: произошло какое-то страшное недоразумение, шестерёнки обстоятельств сцепились и вмиг перевернули всё моё безоблачное существование. Димка резко повзрослевшим мужичком сел на пол спиной к стене, долго и серьёзно смотрел на меня, потом сказал:

– Мам, я пойду спать. И ты ложись. Папа скоро вернётся.

Несмотря на своё состояние, я умилилась тому, как моё шестилетнее сокровище наивно пытается успокоить меня. Наскоро вытерев распухший от слёз нос, я проводила сына в детскую и уложила его. Вернулась на кухню с бутылкой J&B и влила в себя хорошую порцию противно воняющего виски. Посидела. Мир замедлил безостановочное кружение в моей голове и начал останавливаться.

Тогда я всё поняла. Я была дурой. Сама, собственными руками я приволокла в дом эту отраву и по своей простодырости бросила её на столе. Неизвестно, как и почему полиция оказалась у нас, но всё сошлось роковым образом. И тут меня будто ударило в голову. Сашенька! Это же он попросил меня взять домой разноцветную коробочку! Или он не знал, что находится в ней, или сделал это сознательно, чтобы героиновый порошочек переждал опасность в нашей квартире, находящейся вне всяких подозрений. Вот же педрила поганый! Я побегу сейчас к нему, выволоку из тёплой постельки вместе с его Толюсиком и сдам в полицию! Пусть там объясняется и отдувается сам. Такие проблемы – не для моей женской головушки.

Я вскочила, ударилась коленом об угол холодильника, беззвучно выругалась и стала натягивать джинсы. Забыв про дождь, как была, выбежала из квартиры. Тощий рыжий охранник с бородой, как у норвежского шкипера, уже будучи в курсе скандала, с любопытством уставился мне вслед.

Если дворами – это было рядом. Сашенька снимал небольшую квартирку на Весенней, улице традиционных гей-тусовок, в доме с псевдовенгерским рестораном, экзотически именующимся «Шалго». Ещё издалека я увидела, что в окнах его квартиры горит свет. Задыхаясь, взбежала по лестнице и начала колотить в дверь кулаками.

Дверь вдруг скрипнула и подалась.

На мгновение я мысленно ужаснулась, но открыла её. Такое обычно описывается в плохих детективных романах, но, входя в квартиру, я уже догадывалось, что меня ждёт. Сашенька тряпичной куклой лежал на кровати, огромном своём сексодроме, и смотрел на меня, нелепо вывернув шею. Лицо его было неестественно сизого цвета, а язык торчал из-за редких зубов. Сашенька не дразнился. Он был мёртв, настолько, что мертвей и быть не может.

Уже позже, анализируя свои действия в критический момент, я подивилась тому, насколько осторожно и аккуратно всё сделала. Видать, чтение на досуге всякой детективной белиберды так крепко засело моей в голове, на уровне подсознания, что я старалась ничего лишнего не касаться и без нужды ничего не сдвигать с мест. Даже выходя потом из квартиры, я не забыла протереть носовым платком дверную ручку.

По обиталищу теперь уже мёртвого Сашеньки я прошлась достаточно хладнокровно, стараясь глядеть на лежащее тело, как на полноправный предмет обстановки. Правда, шептала про себя на манер Скарлетт О’Хары: «Я поплачу об этом потом».

На просторной кухне всё блестело, словно в операционной – покойный Сашенька был чистюлей. Однако на белой скатерти остались следы застольной беседы: пустая бутылка из-под армянского коньяка, две стопки, останки какого-то разноцветного салата и початая коробка конфет. Ни малейшего намёка на то, что здесь происходила ссора – сидели люди, выпивали да мирно толковали меж собой.

Да и в комнате, не считая изрядно пожульканного покрывала на постели, тоже всё было чинно-благородно: шторы на окнах не оборваны, мебель на своих местах, дверцы шкафа закрыты, ящики небольшого комодика не выдвинуты, и даже вполголоса работающий музыкальный центр подмигивал из угла разноцветными огоньками. Короче, за исключением лежащего со свёрнутой шеей хозяина жилища, поводов для беспокойства не было.

Я опасливо присела у Сашеньки в ногах и задумалась. Похоже, что ничего ценного в квартире не взято. Даже при том, что у него уходила куча денег на своего маргинального Толика, Сашенька не бедствовал, ведь платила я ему более чем прилично. Значит, не пошлое ограбление стало причиной гибели моего заместителя. Скорее, бытовая или интимная ссора с кем-то, кого Сашенька привёл к себе в этот вечер и угощал коньячком. А, может быть, убийство оказалось случайностью? Похоже, что так, ведь убийца быстрее лани бежал из квартиры, не выключив свет и даже не захлопнув двери. Видимо, было ему очень страшно от содеянного. А что, переусердствовали ребята в интимных ласках, надавил проклятый мужлан на нежное горлышко Сашеньки чуть сильней, чем надо, – хрусть и готово! Тут я, пересилив себя, пристальнее взглянула на труп и поняла, что так вывернуть человеку шею – это надо постараться. Стало быть, не случайность.

Ревность? Я слышала, что гомики болезненно ревнивы, и кровавые разборки на этой почве у них нередки. Мало ли кого из своих бывших любовников мог притащить к себе сентиментальный Сашенька. Искать среди них – гиблое дело: ни один даже не отпечатался в моей памяти. Кроме Толика, конечно. Тот последним ходил в постоянных сожителях Сашеньки и был обворожителен, как бог. На взгляд обезьян Центральной Африки, конечно. Толюсик был постоянно небрит, видимо, чтобы компенсировать обширнейшие залысины на черепе. Ходил ссутулившись, загребая воздух лопастями ушей, а жёлтые глаза его, глубоко посаженные, глядели до того холодно и пристально, что я даже как-то попросила Сашеньку не водить своего друга к нам в «Экстаз» и не пугать трепетных покупательниц. Впрочем, в постели самцом Толян, наверно, был неплохим, если Сашенька так страдал по нему.

Уж не Толик ли и прикончил его? Сожительствовали они достаточно активно и страстно, так что Сашенька периодически ходил в чёрных очках, скрывая качественно поставленные фингалы. Да и сидел в последний раз Толюсик, насколько помнились мне душевные излияния покойного зама, за то, что обрезком водопроводной трубы проломил кому-то голову. Но зачем было Толику убивать свою курочку, пардон, петушка с золотыми яйцами? Сашенька кормил его, одевал и ублажал изо всех сил, не жалея денег. Опять что-то не клеится…

Причина может быть только одна, и связана она с тем самым героиновым пакетиком, из-за которого и арестовали Володю. Разборка произошла тоже из-за этого, и Сашенька поплатился жизнью. Но чей тогда героин? Толика или кого-то ещё? Там ведь порошочка приличное количество, а у нас и за меньшие деньги шею человеку могут свернуть не задумываясь. О, господи!

Так ничего и не определив своим любительским анализом, я поднялась, подошла к комоду и наугад осторожно выдвинула несколько ящиков. В среднем лежал большой фотоальбом. Я перелистнула его страницы. Какие-то незнакомые люди, люди. Вот фотографии, сделанные у нас в магазине на Восьмое марта. Я с букетом роз. Вот Сашенька, загримированный под японскую гейшу, – память о его романе с одним из ведущих актёров местного драмтеатра. Вот и Толик, дарящий в объектив нежную улыбку Кинг-Конга. Не зная ещё толком, с какой целью, я взяла альбом и пошла прочь, по-прежнему оставив дверь в квартиру незапертой и не выключая света. Так его быстрее обнаружат…

Выходя на площадку, я ещё раз, прощаясь, оглянулась на мёртвого Сашеньку, почувствовала, как рыдания подступают к горлу, и метнулась вниз по лестнице. Потом я долго сидела на скамейке посреди ночной Весенней и ревела, хлюпая носом. За какие-то шесть последних часов жёсткая рука выхватила из моей жизни двух людей, на которых держались мои стабильность и покой. Слёзы безостановочно катились по щекам, а я их уже и не вытирала, потому что платок всё равно был – хоть выжимай. Какой-то запоздалый мужичок потоптался около меня, но, видать, оценив мои тапочки на босу ногу и прижимаемый к груди фотоальбом, решил, что я не ночная бабочка, а жертва семейного дебоша, и поплёлся дальше.

Карабан позвонил ни свет ни заря. Я забылась только под утро, наскоро разглядывая какие-то обрывки тяжёлых снов. Телефон заквакал на тумбочке у изголовья, и я, ещё не понимая, досматриваю очередной кошмарик или это объективная реальность, взяла трубку.

– Ольга, чё, правда, что Вовку вчера замели?!

Ну вот, уже и слухи, как круги по воде, пошли.

– А, это ты… Правда.

– Чё случилось-то?

– Сама, Лёш, не понимаю. Налетели вчера целой толпой, обыск стали делать. А тут, как на беду, я с работы одну вещицу принесла. Они и посчитали, что она – Володина. Сегодня с утра схожу в полицию, поговорю. Разберутся и выпустят, наверно.

– Какая такая вещица? Уж не ствол ли?

Я чуть было не сказала про героин, но вовремя осеклась. У Карабана полезные знакомства там и сям, вот только не стоит его пугать раньше времени, может, ещё придётся обращаться за помощью. Да не «может», а точно.

– Лёш, это не телефонный разговор. Слушай, а ты не мог бы со своим дядюшкой потолковать? Глядишь, он сверху тоже посодействует…

– Это дело обкашлять надо. Давай так сделаем: я сейчас с ранья в Аннинск еду, к вечеру в городе буду. Ты подъясни пока, чего они хотят от Вовки, а потом приезжай ко мне часиков в десять вечера, сядем и обстоятельно перетрещим эту тему.

Я согласно покивала головой, как будто собеседник мог видеть меня. Но в трубке уже были только короткие гудки: скорострельный Карабан отключился.

Я с трудом разглядела в сумраке часы. Пол-седьмого утра, но сна не было ни в одном глазу. После моего вчерашнего спонтанного возлияния головушка была вава, а во рту, натурально, находился кошачий туалет. Не без труда подняв с постели бренное тело, я поплелась в ванную чистить зубы. Разглядывая в зеркале своё осунувшееся лицо, ещё нашла силы подивиться тому, что в голове – ни единой мысли. Полная опустошённость и апатия ко всему – видать, после такого выхлопа эмоций психика отключилась, чтобы не перегреться.

Однако в девять утра я уже бодро бродила вдоль высоченного забора из металлических прутьев, которым доблестная полиция нашего региона на всякий случай отгородилась от преступного мира. Дождь снова моросил с утра, попадая в такт моему подавленному настроению.

Чуть только Дора Михайловна появилась поутру, я сдала ей на руки Димку и помчалась в областное УВД. Оказывается, кто-то подсуетился, и накануне вечером в телепрограмме новостей уже успели передать, что по обвинению в совершении тяжкого преступления задержан известный предприниматель Владимир Градов. Потому бедная старушка смотрела на меня опасливо: то ли я вцеплюсь ей когтями в горло, то ли достану из кармана парабеллум и предложу на пару ограбить банк.

Кацман с утра пораньше был на каком-то совещании, так что битых два часа я толклась под дождём, то и дело названивая по внутреннему телефону от проходной. Понемногу сознание размораживалось, наверно, тройная доза кофею поспособствовала, и я теперь могла крутить в голове ситуацию туда и сюда.

Насколько всё это серьёзно? Примут ли в милиции моё объяснение, если учесть, что Сашенька уже беседует с богами? Не подсуетиться ли мне и не снять ли деньги со счетов, пока у следствия не возникла идея наложить на них арест? Что за резонанс повлечёт за собой эта история и не помешает ли она Володиному бизнесу? Захочет ли помочь мне Карабан?

Захочет. Он ведь понимает, что его благополучие немыслимо без Володи. Хотя как подумаю, что придётся идти к нему, объяснять, просить, – с души воротит. Лёшку Карабанова я откровенно не любила, не понимая даже толком причин своей антипатии. Что-то на генном уровне. Ещё в детстве жил в соседнем с нашим бараке рыжий Кирюха, который имел обыкновение ни за что ни про что драть меня за волосы, растаптывать мои песочные пирожки и ломать самодельных куколок. С тех пор рыжих недолюбливаю, а всенародное пугало Чубайс только укрепил мои детские комплексы.

Карабан тоже был рыжим. Противный такой, с белёсыми ресницами и цельноклееной ухмылкой на веснушчатой физиогномии. Стоило мне представить, что такими веснушками он усыпан с ног до головы, включая самые интимные места, и меня передёргивало, будто таракана проглотила. Кто увидел Карабана впервые, никогда бы не подумал, что тот происходит из высокопоставленного семейства и даже типа имеет высшее образование. Мажорный мальчик Лёша с юных лет был болен блатной романтикой, свободно, без словаря, изъяснялся на фене и знал немереное количество уголовных шуток-прибауток. Всё это потом удачно легло на модные стандарты делового человека, и в итоге получился типичный «новый русский», как их изображают в анекдотах и кинокомедиях. Не сказать, что Карабан был дураком: да, в каких-то вопросах он был откровенно туп, но всё это компенсировалось животным чутьём и прагматичным отношением к жизни – не по книжным премудростям, а в натуре.

Не знаю, какими путями сошлись они с моим мужем, но когда я только-только познакомилась с Володей, их совместный угольный бизнес шёл в гору со страшной силой. Николай Петрович, Карабанов-старший, когда-то был партийным деятелем областного масштаба, потом отошёл от мафиозных дел, но ниточки в старческих руках держать продолжал и по необходимости дёргал за них. Николай Петрович числился в консультантах крупного банка, в офисе которого появлялся раз в месяц, но если уж возникала реальная нужда в услугах заслуженного старпёра, один его телефонный звонок окупался для банка многократно. Ещё один Карабанов, родной брат партийца, при советской власти был угольным генералом, потом двинулся во власть и плотно окопался в областной администрации, удержавшись даже при смене губернаторов.

Из этой хорошо укоренившейся грибницы и росло благосостояние приблатнённого Лёхи Карабанова. При полной внешней и внутренней несхожести, они с моим Володей создали нерушимый тандем. Первые несколько лет совместной жизни я вообще глядела на мужа, как полная дурочка, разинув рот, – до такой степени он подавлял меня мощью своего ума. Градов был не талантом, а самым настоящим гением в бизнесе. Он мог выстраивать такие хитроумные цепочки сделок, так тщательно просчитывал все возможные последствия, что каждый вложенный в дело рубль оборачивался червонцем. Володя был и современным воплощением легендарного царя Мидаса, превращавшего в золото всё, чего он только ни касался, и человеком редкостной порядочности, который тонко чувствовал жизнь. Это я поняла уже позже.

Ну так вот, стратегические мозги моего Градова и связи Карабанова-младшего в итоге создали компанию, которая экспортировала уголь тысячами составов во все концы географии. Пока тузы из правительства соображали, что делать с разваливающимися шахтами, пока буржуйские эксперты ни шатко, ни валко готовили проекты реструктуризации угольной отрасли, через прореху в государственном мешке уголёк изобильно сыпался в подставленные нами ладони. Хватало с избытком всем – и нашей семье, и карабановскому клану. Правда, в последние годы халявные барыши начали усыхать, но Володя дальновидно уже переложил большую часть денег из корзины с углем в другие рыбные места, так что поводов для беспокойства не было. И что, неужели теперь Лёша Карабанов захочет лишиться всего этого? Времена изменились, на одном блате далеко не уедешь, а продуцировать свежие идеи Карабан был по определению неспособен.

…Я сползла по грязной вокзальной стене и сидела на холодном полу, тупо вглядываясь в щербинки на каменных плитах. До этого момента я держалась на своём кураже, на боязни погони, на совершенно необоснованной надежде в то, что есть на свете место, где всё изменится, и я буду жить там хорошо. Сбегая с грудным Димкой из дому, я обшарила карманы вечно пьяного мужа, но денег там оставалось немного. На вокзале я просто подала эти деньги в окошечко кассы и попросила: «Дайте, пожалуйста, билет до какого-нибудь большого города, куда денег хватит…» Кассирша ничуть не удивилась и протянула мне картонный прямоугольничек. Потом в общем вагоне поезда, в промежутках между кормлениями Димки и короткими провалами в сон, я глядела в окно на плывущие мимо леса и болота и шептала: «У меня всё будет хорошо. Я выкарабкаюсь, я сильная». Димка во сне причмокивал губами, и его младенческое тепло придавало мне силы.

Так, повторяя эту самодельную молитву, я вышла на чужой перрон незнакомого мне губернского города Кикиморово, где не бывала никогда. Стоял слякотный октябрь, и на привокзальной площади было мрачно, лишь тусклые фонари да редкие такси светом фар слегка разбавляли темноту. Я отошла чуть дальше и попала ногой в лужу. Холодная вода, хлынувшая в туфлю, отрезвила меня, и только тут я поняла, что оказалась в нигде, с грудным младенцем на руках, с мелочью в кармане, и деваться мне просто некуда. Страх был настолько силён, что я кинулась обратно в громоздкое здание вокзала, в тепло. Там я пробродила весь вечер и часть ночи среди шумных цыганских семейств, заполонивших скамейки, и бомжей, пришедших отогреться в зале ожидания.

Потом, когда усталость всё-таки взяла своё, я сползла спиной по грязной вокзальной стене и сидела на холодном полу, тупо вглядываясь в щербинки на каменных плитах. Я оказалась в тупике, выхода из которого не было. Меня начало затягивать в вязкий и тяжёлый сон, и я боялась только одного – как бы не выронить из рук Димку. Как сквозь вату, я с трудом услышала: «Девушка, вам плохо? Помочь вам?» Разлепила веки и взглянула вверх. Передо мной стоял Володя. Впрочем, тогда я ещё не знала, что его зовут так…

Дора Михайловна сошла с ума. Она всегда была такой благообразной и дружелюбной старушкой, что я сразу даже не признала её в гарпии с всклокоченными волосами, которая открыла мне дверь. Трудно понять, чего больше – страха или злобы – было в её голосе, когда с порога Дора Михайловна заорала на меня:

– Хватит, наработалась! Ольга Сергеевна, давайте расчёт, и больше ни минуты в вашем доме я не останусь! Мне покой и жизнь дороже!

– Что случилось, Дора Михайловна, голубушка?! Димка вас чем-то обидел, что ли?

– Какая вам разница?! Деньги давайте! Ещё не хватало, чтобы меня по полициям и судам затаскали. Вы и муженёк ваш разбирайтесь со своими тёмными делишками, а мне это ни к чему.

– Дора Михайловна, но что же мне делать? Димку даже оставить не с кем: Володю арестовали, я работаю.

– Сдайте в детский сад, как все нормальные люди делают. Тоже мне, фифа барских кровей! Нахапают денег и бесятся с жиру…

Гниль пёрла из маленькой старушки полными вёдрами. Сверкая бесцветными глазами, она наскакивала на меня и грозила сухоньким кулачком, видя во мне, наверно, омерзительный символ капитализма. Я поспешно полезла в бумажник и подала ей две стодолларовых бумажки – плату за последний месяц – только бы она заткнулась и ушла. Сил моих никаких не было наблюдать, как из милой бабушки, которой я доверяла своего сына, вылупляется злобное, ненавидящее меня существо, гоблин какой-то.

Как-то довелось мне прочесть книжицу, обычный ужастик, в котором под личинами некоторых людей скрывались кровожадные монстры из потустороннего мира, однако никто этого видеть не мог, кроме простого парня, и тот носился, как подорванный, по свету, предостерегая окружающих, но все считали его обычным психом. Такое ощущение, будто со вчерашнего дня у меня тоже открылось тайное зрение, и я в ужасе наблюдаю тянущиеся ко мне свиные рыла и оскалы клыков. Конец света – да и только!

Всё ещё бормоча что-то под нос, Дора Михайловна резво шмыгнула за дверь, и тишина наконец-то воцарилась в прихожей. Я бы заревела – это состояние за последние сутки всё больше делалось для меня привычным, – но не имела права распускать сопли перед Димкой, который даже не появился на шум. Заглянула в детскую. Мой сынуля лежал на диване и старательно изучал какую-то детскую энциклопедию с картинками. Жизнь шла своим чередом, и надо было думать, что делать.

– Дима, я хочу сказать тебе кое-что: бабушка Дора больше не сможет приходить к нам и заниматься с тобой. Она… заболела.

– Она не заболела, мам. Её телефон напугал.

– Какой телефон?

– Наш телефон. Он позвонил, она немного поговорила с кем-то, а потом начала бегать туда-сюда по комнатам, плакать и кричать.

Я отмахнулась от Димкиных фантазий – их мне только ещё не хватало – и пошла в спальню, прилечь и пораскинуть мозгами. Бабушка-старушка очень не вовремя сделала мне ручкой. Дела пошли вразнос, и надо было срочно крутиться, рассовывать деньги по нужным людям, искать концы ниточек, за которые необходимо дёрнуть для спасения Володи. Мрачному пророчеству Валерия Петровича верить отчаянно не хотелось. Мне хотя бы недельку свободного времени, чтобы задействовать все возможные рычаги, а я связана по рукам и ногам тем, что на мне висят шестилетний ребёнок и мой бутик. Ну, магазин-то можно прикрыть на время. А Димку куда?

Степановна! Я даже подскочила на постели. Как же эта мысль сразу не пришла мне в голову? Вот кого я могу попросить, вот кому я могу довериться! Полина Степановна работала уборщицей у меня в «Экстазе», но фактически мы были подругами, если проигнорировать двадцатилетнюю разницу в возрасте. Много раз я предлагала Степановне стать в моём магазине кладовщицей, товароведом – да кем угодно, либо вообще подыскать ей через знакомых непыльное и денежное место, но на всё Степановна лишь отмахивалась и заявляла, что мыть полы – это её призвание и жизненное кредо.

Степановна была потешной взъерошенной тёткой в совершенно немыслимых одеждах, которые донельзя компрометировали мою модную лавочку. Сказать, что жизнь у Степановны не задалась – это было бы слишком мягко. Если на меня несчастья плотно сыпались лишь второй день, то для Степановны это состояние было перманентным.

В молодые годы, гоняясь за романтикой и туманами, она работала на стройке крановщицей и простудила на сквозняках весь свой организм. Первого мужа Степановны убили в пьяной драке, другой сгорел от водки, третий был мужчина положительный, но – вы будете смеяться – тоже кончил плохо: пошёл в тайгу по грибы и не вернулся. Сын-двоечник вырос, стал наркоманом и успел пустить по венам останки невеликого семейного благосостояния, а сама Степановна страдала букетом самых разнообразных заболеваний, малой доли которых было бы достаточно для того, чтобы человека обычного загнать бы в гроб.

Однако Степановна в могилу не собиралась. Она жила активной жизнью, да так, что её любили все, кто знал. А знали многие. Передвигаться со Степановной пешком по городу было просто невозможно: через каждый десяток метров с ней здоровались и окликали знакомые. Всем им Степановна пересказывала свои последние по времени беды и, в свою очередь, живо интересовалась делами знакомых. Память у неё была очень своеобразной, бытовой направленности: Степановна вряд ли досконально помнила таблицу умножения и могла запамятовать, кто написал «Войну и мир», однако в любое время суток без подготовки способна была рассказать всё про последнего любовника Маринки Сусловой или о том, чем лечила экзему Наташка из сорок третьей квартиры.

Но главный бзик Степановны заключался не в этом. Она была другом животных – Джеральдом Дарреллом и доктором Айболитом в одном флаконе. Не было, наверно, никого из представителей фауны, обитающих в нашем климатическом поясе (ну, за исключением лосей и медведей), которые в разное время ни квартировали бы в обшарпанном жилище Степановны. Всех предназначенных к утоплению котят и кутят тащили с разных концов района к Степановне, а та уже самозабвенно выкармливала их, пристраивала в хорошие руки и помнила всех своих питомцев до единого. Давалась ей такая жизнь нелегко в плане материальном: кроме того, что надо было кормить и лечить себя, иногда подкидывая деньжат на дозу Игорьку, чтобы отвязался, – требовалось ещё регулярно питать и выгуливать всю дикую хвостатую ораву, обитающую в квартире. Потому Степановна постоянно жила на разрыв от невозможности иметь одновременно работу с хорошей зарплатой и много свободного времени. Иногда я подбрасывала ей премиальных деньжат, но старалась делать это очень тактично: Степановна была бабой крайне совестливой и могла запросто обидеться на подачку.

Сейчас действовать надо было в темпе, поэтому я резво привела себя в порядок, наскоро покормила Димку и собрала кое-какое его барахлишко в спортивную сумку. Уже по пути в лифте объяснила, что он поедет на несколько дней в гости к тёте Поле, и Димка пришёл в щенячий восторг: для его пацанской души каждый поход к Степановне был событием первостепенной важности – там можно было вволю наиграться со зверятами. Домой, пока сын был маленьким, мы с Володей остерегались покупать какое-нибудь животное, зато сейчас, когда Димка стал парнем взрослым, возникла у нас идея подарить ему на день рождения породистого сеттера. Теперь обо всяких дорогих подарках, кажется, придётся забыть надолго. Если не навсегда…

Степановна жила недалеко от цирка, на задворках моднючего супермаркета, открытого с месяц назад. Впрочем, этот факт не носил для Степановны никакого прикладного смысла: она отоваривалась на социальных рынках для пенсионеров и обитала на первом этаже самой заурядной хрущобы. Я лихо затормозила машину перед её окнами, чем привела в лёгкую панику пару проходящих мимо старушек.

Дряхлая дверь в квартиру Степановны могла служить защитой исключительно от честных людей, а потому никогда и не запиралась. Мы вошли в прихожую, пропитанную сложносочинённым запахом мини-зоопарка. Совсем рядом залаяла собака. С вешалки мне прямо на голову сверзился кот: то ли от испуга, то ли приняв меня за огромную мышь. Димка счастливо засмеялся – начинался праздник. Следом за своим лаем в прихожую вышел огромный мраморный дог, с достоинством обнюхал мои коленки и подался обратно. Мы – за ним.

В комнате резвились четыре разномастных котёнка, и, в довершение картины, под потолком из угла в угол заполошно пропорхнул попугай корелла, которого раньше здесь не было. А посреди всего этого Ноева ковчега, благообразная, как мать Тереза, сидела Степановна, читала рекламный буклет и дымила «Беломором» – всё остальное курево было ей не по карману и не к душе.

Степановна увидела меня, дёрнулась, поперхнулась дымом, вскочила, рассыпав вокруг сноп искр и пепла, а потом кинулась ко мне на шею, вопя:

– Оля! Ну, слава богу – появилась! У меня телевизора нет – так и не знаю ничего. А то прихожу утром в магазин – тебя нет, девчонки в шоке, работать бросили, слухами обмениваются. И Сашуля где-то загулял – некому этот курятник по местам разогнать. Тебе звоню домой – телефон не отвечает. Я аж запаниковала. Что случилось? Где Вовка?

К количеству градовских денег и его высокому положению в обществе Степановна относилась сугубо пофигистически – для неё он всегда был просто хорошим парнем Вовкой.

Минут за двадцать я коротенько набросала Степановне картину происходящего, хотя та явно была разочарована моим лаконизмом. Она ахала, всплёскивала руками и поминутно вполголоса употребляла непарламентские выражения. Когда рассказ был завершён, Степановна, на манер древнегреческой пифии, окуталась клубами вонючего дыма и вынесла своё заключение:

– Олька, это мафия! Помяни моё слово – у вас хотят отжать вашу контору! Может, Вовка крыше не платил, и это наезд?

Я досадливо фыркнула. Степановна была перекормлена дешёвыми боевиками с книжных лотков и потому судила о бандитском мире чисто конкретно, глазами писак, которые весь криминальный опыт в своей жизни получили, побывав разок в медвытрезвителе.

– Полечка, ну о чём ты говоришь! Володя вращается в таких кругах, что, если и платит кому, то деньги передаются через десяток рук интеллигентными ребятами при галстуках стоимостью в двести баксов. Там не стреляют и пьяные рожи друг дружке не чистят – это же не дань с лоточников на рынке собирать.

– Ну не знаю… Но точно – кто-то хочет подмять вашу фирму под себя. Мне сердце вещует.

– Зачем? Сама по себе, без Градова, наша фирма никакого значения не имеет. Шикарный офис с длинноногими девочками и «Мерсы» под окнами – это только для имиджа. Вся работа построена на личных связях, на договорённостях. Если дурак туда сунется, через месяц лавочку можно будет прикрывать, а девочек выгонять на панель. Ладно, Поль, я тебе не лекции о бизнесе читать приехала. Помоги, а?

– Какой разговор! Что нужно сделать, куда съездить?

– Нет, делать и ездить я буду сама. Мне Димку оставить не на кого: домработница сегодня как с цепи сорвалась, расчёт потребовала, дверью хлопнула. А когда мне ей замену искать?..

– Вот! – вскинулась Степановна. – Я же говорю: и Дору твою мафия тоже запугала. Всю семью затерроризировать хотят! Тебе ещё не угрожали?

Я только отмахнулась, не вступая в дискуссии:

– Поля, пусть Димка с неделю у тебя побудет. Если обстоятельства позволят, буду вам продукты вечерами забрасывать. Если нет – вот тебе деньги на текущие расходы. Надеюсь, надолго это не затянется и как-нибудь в ближайшие дни рассосётся. Всё. Побежала. Спасибо тебе.

Я чмокнула Степановну в ухо и скоренько пошла на выход. Степановна пожелала мне ни пуха, ни хера, смачно плюнула на пол, приманивая удачу, и перекрестила меня вслед.

Уже выходя в прихожую, я обернулась. Как хорошо, что в детстве любые чёрные мысли тут же смываются ярким потоком новых впечатлений! Мальчик мой, не прерывая оживлённой беседы с догом Ральфом, улыбнулся и помахал мне рукой из угла. Попугай сидел у него на плече…

…От удара ногой в живот я отлетела в угол. Боль была такая, что всё вокруг подёрнулось серо-розовым туманом, в котором плавало, искажаясь, лицо Славки. Когда он напивался, а случалось это теперь почти каждый вечер, Славка не выбирал, куда бить. Как хороший ниндзя, я научилась предугадывать любой его удар и успевала уворачиваться, но не всегда. Всё-таки двухлетней практики семейной жизни для полной неуязвимости было явно недостаточно.

Я не выбирала его, и сваты жениха с полотенцами через плечо не приходили в нашу с матерью комнатёнку в полузавалившемся бараке. Просто в один не особо прекрасный день я наскоро собрала свои небогатые вещички и пошла к нему. До смерти надоело жить в месте, которое именовалось родным домом, но на самом деле было скопищем унижений, скандалов и пьяных загулов матери, невольной свидетельницей которых мне доводилось бывать. Славку я знала с детства, с подросткового ещё возраста, когда он начал ходить к пацанам в наш двор и безмолвно глядел на меня своими чёрными глазищами. Я чувствовала, что нравлюсь ему, но была пай-девочкой, примерной школьницей, и побаивалась его хулиганской славы. Как-то раз (мне уже было лет семнадцать) он вечером притиснул меня во дворе и хрипло шепнул: «Замуж за меня пойдёшь?» Я вусмерть перепугалась, с трудом вывернулась и убежала, а потом долго ещё обходила его стороной. Славка больше ни словом не обмолвился о нашей встрече и только молча глядел издалека, выжидая, как тигр выслеживает жертву, идущую на водопой.

Когда я появилась со своей спортивной сумкой на пороге его такой же барачной квартирёнки, он ничуть не удивился, молча подошёл и потащил меня к дивану… Так мы начали жить вместе. От Славки моему сыну достались по наследству чёрные, как угольки, глаза. Надеюсь, что этим всё и ограничилось. Жили мы тяжело. Даже будучи беременной, я работала продавщицей в ларьке чуть ли не до самых родов. Славка же никогда не знал, что такое работа, перебиваясь случайными мелкими кражами. Он очень быстро двинулся по наклонной, спиваясь буквально на глазах. Возможно, и я была тому виной: он по-звериному чувствовал, что я его не люблю, а только терплю, как необходимость, и потому бесился.

Пока не родился Димка, всё ещё худо-бедно держалось на словесных перепалках, на угрозах в мой адрес, но без рукоприкладства. А потом понеслось: за неудавшуюся жизнь, за мою нелюбовь, за вечное безденежье – прилетало мне, и чем дальше – тем больше. В тот вечер Славка вернулся, как обычно, пьяный в дымину, и уже от порога, не говоря ни слова, зарядил пинком мне в живот. Долго потом я лежала в грязном углу и ждала только, когда он завалится на наш продавленный диван и уснёт. Тогда я смогу бежать, чтобы разом прекратить это…

Из сна меня опять выдернул телефонный звонок. На сей раз я моментально вскочила, как будто и не спала только что. Взяла трубку. Звонил Валерий Петрович:

– Оля, добрый вечер. Говорить долго не буду. Есть кое-какая информация для вас. Если вы никуда не собираетесь – минут через десять подъеду к вам.

– Да-да, конечно, Валерий Петрович. Я дома и жду вас.

Глянула на часы. Было уже десять вечера, и город за окном медленно оседал в закат. Сразу после разговора с Валерием Петровичем надо будет позвонить Карабану и поехать к нему. Я быстро переоделась, натянув узкие брючки и лёгкую кофточку, причесалась и немного подкрасилась. Разглядывая своё осунувшееся лицо в зеркале, мельком подумала о Валерии Петровиче и о себе, как о постороннем человеке, что я, пожалуй, неравнодушна к этому пожилому седоватому мужчине, знаю которого всего несколько часов. Мысль была настолько крамольной для женщины, у которой недавно арестован близкий человек, что я моментально выкинула её из головы.

Валерий Петрович, чувствовалось, несколько ошалел от обстановки нашей просторной квартиры, но старый опер сумел скрыть удивление. Мы расположились в гостиной, куда я принесла свежесваренный кофе, и Валерий Петрович довольно улыбнулся:

– Ну, Оленька, вот сейчас вы выглядите намного уверенней, нежели сегодня утром. Значит, смогли сориентироваться в событиях и что-то предпринять. Угадал?

– Отчасти. Временно прикрыла магазин – сейчас не до него. Удалось договориться с надёжными людьми, чтобы сын пожил пока у них – мои руки хотя бы на первое время должны быть развязаны. А вот банковские счета обеих моих фирм арестовали, и мне даже не удалось заказать в банке наличные на завтра. Хотя денег только на адвокатов, чувствую, уйдёт вагон.

– Почему – ваших фирм? По идее, должны были в первую очередь наложить арест на счёт компании вашего мужа, тем более что обыск у него в офисе сегодня уже произвели.

– Видите ли в чём дело, Валерий Петрович, вместе с партнёром мужа совладелицей «Коул Трейда» на самом деле числюсь я. Володя по всем документам проходит лишь как наёмный управляющий, хотя все прекрасно понимают, что это – бизнес Градова. Объяснять детали механизма – слишком долго и сложно: всё связано с проведением части выручки от реализации угля через компании в оффшорах.

– А кто партнёр вашего мужа?

– Карабанов.

– Ого! Сам Карабанов… А который из двоих братьев?

– Ни тот ни другой – сын партийного деятеля. Сегодня собираюсь поехать к нему, поговорить, чтобы родственники посодействовали в освобождении Володи под залог или подписку о невыезде.

– Думаете, они захотят ввязываться в тёмную историю с наркотиками? Тот, кто подставил Градова, просчитал неплохо: такого рода инциденты моментально обрастают недоброй молвой, а деловой репутации вредят надолго.

– Я постараюсь сделать всё, от меня зависящее. Валерий Петрович, посоветуйте какого-нибудь хорошего адвоката по уголовным делам!

– Попробуйте встретиться завтра с Виолеттой Каган из Центральной юрконсультации: берёт дорого, однако её услуги того стоят. Пожилая женщина, в общении несколько резка, но конкретна, имеет неплохие связи в судах и невозможного не обещает. Попытайтесь, может, и будет результат.

– Спасибо. А вам удалось узнать что-то для меня?

– Совсем немного. Вашего заместителя обнаружили ещё сегодня утром: уборщица мыла лестницу в подъезде, и её насторожила приоткрытая дверь в квартиру. Я поговорил с оперативником, который занимается убийством. Пока ничего существенного. Жертву задушили с силой, которая явно превосходит женскую. Никаких половых актов перед смертью покойный не имел. В квартире много отпечатков пальцев, но достаточно старых. Большая часть из них принадлежит убитому и его другу, которого уже ищут. Он – наиболее вероятный подозреваемый. Я читал ориентировку на него: Анатолий Гриневич, больше известный как Толя Гриф, сорокалетний наркоман с большим стажем. Жесток: все четыре его судимости связаны с нанесением тяжких телесных повреждений, в последний раз потерпевший умер в больнице. Из-за сильной наркозависимости авторитетом в своей среде не пользуется, находится, по большому счёту, на положении шестёрки. Ничего удивительного, что он жил с геем: пошёл по зонам с малолетства, а там за четыре ходки, извините, к мужскому заду можно привыкнуть сильнее, чем к нормальному интимному общению с женщиной.

Я непроизвольно передёрнулась. Валерий Петрович спохватился:

– Извините, Оля, сыщики – как медики: если не обладать некоторым запасом цинизма, на нашей работе можно быстро перегореть психологически. Да и я тоже хорош – сижу тут, разговариваю с вами языком полицейских протоколов.

– Да ничего, я сама – не царских кровей… Скажите, а какова вероятность, что этого Толика скоро найдут?

– Если не ударился в бега за пределы Кикиморова, то скоро: наркоманы, как за верёвочку, привязаны к точкам наркосбыта. Захочет уколоться – рано или поздно всплывёт где-нибудь у цыган. Его фото розданы оперативникам, так что арест Грифа – лишь дело времени, в пределах недели. Хотя, поверьте моему чутью, даже если Гриф и убил своего любовника – за ним стоит кто-то ещё. Главная идея заключалась в том, чтобы подбросить героин в вашу квартиру, а потом изобразить убийство вашего зама как разборку на сексуальной почве либо из-за наркотиков.

– Но кому это было нужно?

– Обычный ответ: ищите того, кому выгоден арест вашего мужа. Скажите, а с партнёром своим он работал дружно, столкновений между ними не было?

– Вроде нет. Хотя Карабанова частенько заносит – самомнения у него хоть отбавляй, – но Володя всегда умел ставить партнёра на место. Кроме того, Карабанов отвечает за добрые отношения с властями на местном уровне, а внешние коммерческие цепочки прорабатывал муж. Без кого-то одного из них фирма сразу окажется инвалидом на одной ноге.

– А вы не к Карабанову ли собираетесь сегодня? На ночь-то глядя…

– Ну да. Раньше было невозможно: и я была занята, и Карабанов целый день в городе отсутствовал. А вы что, боитесь за меня? Тут недалеко.

Валерий Петрович вздохнул, повертел пальцами, подбирая слова:

– Оля, поймите меня правильно: ситуация – крайне запутанная, и неизвестно, куда она выведет. А я не могу допустить, чтобы молодая красивая девушка странствовала по ночному городу в одиночку. Вы ведь не дадите мне гарантий, что вашей жизни тоже ничего не угрожает, правда?

Я неохотно кивнула, хотя в круговерти последних суток мой инстинкт самосохранения почему-то молчал, мне было просто не до него.

– Валерий Петрович, неловко как-то. Получается, я сама навязалась вам на шею. Вы и так, поди-ка, ни отпусков, ни выходных на работе не видите, а тут ещё и с моими проблемами возись! Дома вас не поймут.

– А некому меня понимать, – неохотно проговорил Валерий Петрович, и по его тону я поняла, насколько он одинок, – с женой давно развёлся, сын с семьёй живёт в Новосибирске, а тараканы как-то даже не расстраиваются, если я задерживаюсь на работе.

Попытка пошутить повисла неловким молчанием.

– Спасибо вам. Только сами понимаете, я не могу вас привести с собой на квартиру к Карабанову – разговора с ним у меня тогда просто не получится.

– Ничего страшного, вспомню молодые годы: буду блуждать под окнами, смотреть на звёзды и ожидать вашего возвращения, как верный личарда. А если серьёзно, Оленька, говорю на всякий случай: начнёт складываться пиковая ситуация – подайте мне сигнал, например, разбейте чем-нибудь оконное стекло, и я приду на выручку. Куда нам добираться?

– Рядом совсем. Город небольшой, и все мы спим под одним большим одеялом. Это в соседнем квартале, за драмтеатром.

– Ну и чудненько. Звоните Карабанову. Кстати, он в курсе, за что был арестован ваш муж?

– Думаю, что нет. В новостях подробностей не передавали, и Карабанов считает, будто бы у Володи нашли незарегистрированное оружие.

Лёха поднял трубку сразу же, после первого гудка, как будто сидел у телефона на страже:

– Ольга, ёкарный бабай, чё не звонишь?! Я давно дома. Подкатывай давай ко мне, не фиг откладывать – высиживать надо!

У Карабана был странный бзик для отпрыска государственных мафиози: «Коул Трейд» приносил очень хорошие деньги, на которые можно было купить любую квартиру в городе – от добротных полнометражных сталинок, построенных ещё после войны пленными немцами, до навороченных новорусских гнёзд с зимними садами и лоджиями размером с хорошую автостоянку. Карабан же приобрёл себе уникум – две квартиры в деревянном двухэтажном доме, затерявшемся во дворах городского центра. Дому было лет семьдесят, но Карабана это не смутило. Две своих квартиры он объединил, заселив собой любимым весь верхний этаж. Следующим этапом программы было выселить куда-нибудь два семейства пенсионеров с нижнего этажа, и сейчас Лёха методично терроризировал стариков рёвом своей стереосистемы и хамскими манерами. Когда соседи капитулируют, можно будет без шума и пыли отселить их в недорогие хрущобы где-нибудь на окраине, и тогда в распоряжении Карабана окажется стильный особнячок в центре города – такого не будет больше ни у кого.

До Лёхиного жилища мы с Валерием Петровичем дошли достаточно быстро, как ни замедляла я шаг. Нахально воспользовавшись тактичностью моего добровольного телохранителя, у самого своего дома я уцепилась за локоть Валерия Петровича и тихонько млела, идя рядом. От его не по возрасту упругого тела веяло спокойствием и уверенностью – так и шла бы доверчиво рядом до самого рассвета. Я не стала анализировать происходящее, подумав, что постыдить себя за эту маленькую женскую слабость я ещё успею потом.

У крыльца я неохотно отпустила его руку:

– Валерий Петрович, я постараюсь быстро. Минут сорока, думаю, будет достаточно.

– Хорошо. Будьте осторожней, Оля.

Даже в сумерках я ощутила, как он ободряюще улыбается.

Нижний этаж дома был самым обычным, грязным и пахнущим кошками, но наверх уже вела широкая деревянная лестница, лакированная и с увесистыми балясинами – Карабан успешно обживал территорию.

Он открыл мне, вальяжный, в толстом махровом халате, из-под которого мощно спускались поросшие рыжим волосом икры:

– Ну, явилась наконец! Проходи, Ольгуха. Вмажешь чего-нибудь?

– Лёш, я к тебе не выпивать пришла. Дело, сам понимаешь, серьёзное. Надо что-то срочно предпринимать.

– Ну смотри, тебе жить. Я-то думал – за бутылочкой и размышляется ловчее! А я приму соточку, пожалуй. Устал за день, пока туда-сюда мотался.

Карабан принёс бутылку коньяка, включил музыку. В большой комнате, декорированной под дворянскую гостиную начала прошлого века – даже старинные пистолеты на ковре висели, – я утонула в удобном кресле. За огромными окнами, окаймлёнными бархатными портьерами, перемигивались огоньки многоэтажки, и это вызывало странное ощущение смещения времён. Впервые я подумала, что Карабан был не так уж и глуп в выборе жилья.

– Лёша, не буду долго разводить дипломатию: мне нужна помощь твоего отца или дяди. Не только мне – тебе тоже нужна. Прикинь, если Володя надолго застрянет под стражей, всё наше дело встанет! Надо срочно добиться, чтобы его выпустили – любой ценой.

– Ну, ты не драматизируй – «дело встанет»! Всё крутится нормально. Я только что звонил в Терентьевск – сегодня два состава с углём пошли с их разреза. Так что ты не очкуй – управимся! А что всё-таки с Вовкой? Налоговые претензии? Так компромата за нами никакого нет, и дядька в администрации нас прикрывает надёжно.

– Ой, я сама не знаю. Тут разговаривала с одним человеком – он считает, что вся эта история была кем-то спровоцирована специально. Трений в последнее время у вас ни с кем не было?

Карабан недоверчиво взглянул на меня, налил по второй, выплеснул коньяк в горло:

– О чём ты говоришь! Наша контора стоит крепко, как болт у молодого.

– То-то милиция обыск сегодня делала в офисе!

– Обыск? – Карабан, похоже, был озадачен. – Я про это не знал. Что искали? Вроде никакого палева в последнее время не было. Серьёзных документов, сама знаешь, там не держим. Не знаю, не знаю, захочет ли дядька впрягаться за Волоху. Я миркую так: если он встрял с этим героином – сам виноват, пусть выпутывается своими силами…

Карабан спохватился, что сболтнул лишнего, и прикусил язык. А в моей голове будто молния вспыхнула, и кусочки головоломки сцепились в одно целое, в страшную догадку.

– Постой-постой, про героин ты откуда знаешь?

Бесцветный взгляд Карабана метнулся в сторону. Лёха ещё раз налил себе коньяка, быстро выглотнул. В лице его появилась твёрдость. Карабан вскочил, метнулся по комнате туда-сюда, как бельё на верёвке:

– Оль, давай поговорим конкретно. Вижу, ты – девчонка серьёзная, в такой ситуации голову не теряешь. Молодец, короче. Скажи только честно: ты с Вовкой крутить зачем начала? Не любила же и не любишь, я вижу. Детей совместных вон у вас нет до сих пор. На бабки повелась?

Карабан присел на боковину кресла, навис надо мной, дыша коньячным перегаром, и заговорил-зачастил:

– Дура ты, в натуре! Ничего не видишь, что ли? – Нравишься ты мне! Все эти годы о тебе думаю, хоть и виду не подаю. Я же не виноват, что не я, а он тебя тогда на вокзале подобрал. Оля, Олечка, слушай, выкинь его из головы – пускай в зоне чалится, а я тебя на руках носить тебя стану, пацана твоего воспитаю! Ты – официальная хозяйка конторы, будем на пару дело вести. Дедок этот вовремя подвернулся, сбагрил Града в тюряжку.

– Какой дед? – эхом прошептала я.

– А я знаю?! Какие-то старые счёты у него, наверно, с ним. Подъехал недавно ко мне, попросил информацией поделиться о том, где живёте, как живёте. Баксов мне предложил, типа я слаще морковки ничего не хавал. Хотел я ему по башке настучать, а потом думаю – вот масть-то мне пошла! Я, я сам ему подсказал, что Вована можно на героине подставить. О тебе думал, об этой вот встрече. Оля!

И он впился в мои губы, зашарил по груди. Я ошалела, с трудом соображая, где я и зачем, не видится ли мне всё это в диком бреду. Ступор длился мгновения, но они показались мне вечностью. Я выгнулась, столкнула Карабана с кресла, сама вскочила и заорала:

– Карабан, да ты охренел! Чмо, ты человека, с которым работаешь, за решётку усадил, на бабу его глаз положил! Вовка тебе доверял, а ты тем временем втихушку своё кроил?! Хоть понимаешь, что ты, козлина, дело загубил, мою жизнь загубил, ребёнка моего будущее загубил! Я найду людей, которые тебя, как грелку, порвут. Понял, тварь ты продажная?!

Карабан зарычал что-то неразборчивое и с остекленевшими глазами пошёл на меня. Я не успела отскочить, и увесистая пощёчина на доли секунды выключила моё сознание. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Карабан одним рывком наискось разодрал на мне кофточку и, схватив за руки, толкнул к дивану:

– Ты мне ещё угрожать будешь, шлюха вокзальная? По-хорошему не хочешь ноги раздвинуть – я сам тебя поломаю, сучка!

Он сидел на мне, одной рукой перехватив мои руки, а другой шаря по застёжке моих брюк. Я поняла, что это – всё. Позвать на помощь я не могла: из-за громкой музыки никто моего крика не услышал бы, да зашуганные старики снизу и не попытались бы ничего сделать. Валерий Петрович! Ждёт внизу и не знает, что я здесь – как связанная и даже, по его совету, не могу чем-нибудь запустить в окошко. Я приготовилась к самому худшему. Сейчас будет боль, позор, может быть, смерть. Димка… Куда он без меня?

Халат Карабана взбугрился внизу. Хрипло матерясь и дыша через раз, Карабан начал шарить рукой под полами халата, видимо, приспуская трусы.

Я не обратила сразу внимания на негромкий отрывистый звук в комнате – будто колокольчик дзенькнул. Карабан напрягся и замер. В глазах его появилось безмерное удивление. Рот приоткрылся, и из самого уголка потянулась тёмная струйка. Лёха Карабанов тяжело обрушился на меня, заливая своей кровью моё лицо.

Я по-бабьи взвизгнула от неожиданности. Спохватилась, вцепилась в запястье зубами, пытаясь остановить дикий крик, рвущийся из горла. Случившееся не было фатальным сердечным приступом: Лёху Карабанова только что убили, и он всем своим немалым весом грузно лежал на мне. Осторожно, зажмурив глаза и не дыша, я начала выбираться из-под него. Упёрлась левой рукой в тело и ощутила горячую влагу. Пошарила чуть выше и нащупала на Лёхиной спине дыру, из которой толчками, уже затихая, лилась кровь.

Я соскользнула с дивана и наскоро оглядела себя. Голубая кофточка была разодрана и вся в кровище, будто я потрудилась на бойне. Бросив взгляд по сторонам, я без труда определила место, откуда прилетела смерть Карабана: в оконном стекле сквозила аккуратная дырочка, змеящаяся трещинками. Валерий Петрович! Больше некому – наверно, не дождавшись от меня сигнала тревоги, он как-то исхитрился заглянуть в окно и в самый напряжённый момент выстрелил в насильника. Да, наверно, ещё из табельного оружия… Ой, что будет! Пропал мужик… Скорей надо найти его!

Прихватив рукой кофточку на груди, я выскочила из карабановской квартиры и горохом ссыпалась по лестнице. Сквозь щель в одной из дверей нижнего этажа любопытно таращился старушечий глаз. Это ещё больше подстегнуло меня, и на крылечко, в ночную темень, я вылетела уже со скоростью курьерского поезда. Споткнулась обо что-то лежащее прямо под ногами и полетела кубарем по мокрому асфальтовому тротуарчику, ссаживая коленки и больно ударившись грудью. В обычной ситуации я присела бы на корточки и немного повсхлипывала, утишая боль, но уже в момент удара мне было не до болевых ощущений – я вся похолодела оттого, что поняла: споткнулась я обо что-то живое. Или почти живое…

С предчувствием, крайне нехорошим, я поднялась и, прихрамывая, осторожно вернулась к крыльцу. Действительно, неловко, скомканной кучей тряпья там лежал на боку человек, и, исходя из печального опыта последних дней, мне даже в голову не пришло, что это может быть просто пьяный. Упрямо не веря подсознанию, но уже зная, что случится сейчас, я потянула тело за плечо. Человек опрокинулся, и на меня уставились остекленевшие глаза Валерия Петровича. Неизвестно, сколько времени был мёртв бывалый опер, но торчащая из груди рукоятка ножа не оставляла в том никаких сомнений.

Я сломалась. Плохо помню, что было дальше, но в каких-то просветах сознания я обнаруживала себя сидящей рядом с трупом, видела, как то глажу его по голове, то пытаюсь прикрыть невидящие глаза Валерия Петровича. В один из моментов я, как посторонняя, удивилась странному низкому вою, идущему откуда-то совсем рядом. И лишь после этого до меня дошло, что это я, я сама вою по-звериному, страшно и без слёз.

Неизвестно, сколько длилось безумие, час или пять минут, пока до меня с трудом не дошли из внешнего мира звуки, на которые инстинкт самосохранения отозвался сигналом опасности. Я подобралась, как волчица перед броском, и обернулась. Вой сирен всё усиливался, и вот уже высокую подворотню соседней сталинской пятиэтажки осветили фары, зашмыгали синие блики мигалок. Не поднимаясь на ноги, я завалилась на бок в сырую траву и неловко поползла за угол несостоявшегося особняка Лёхи Карабана.

Мне удалось уйти незамеченной. Не дожидаясь, пока события развернутся дальше, мелкими перебежками я побежала по двору вдоль капитальных гаражей, пригибаясь, как под обстрелом. Стремление было только одно – как можно быстрей и дальше исчезнуть из этого места, пока патрульные не начали прочёсывать окрестные дворы. В своём изодранном и окровавленном виде я стала бы для них просто подарком судьбы. Молнией перелетев Весеннюю, на которой по счастливой случайности никого в этот момент не было, я на автопилоте неслась дворами к своему дому, ругая себя за то, что, как последняя дура, продрыхла вечером несколько часов вместо того, чтобы на всякий пожарный случай собрать свои вещи и перегнать Володин «Круизёр» в другое место.

Ругайся не ругайся, но сейчас времени у меня было в обрез. Неизвестно, как скоро милиции удастся вытащить на свет божий любознательную бабку, видевшую мой скоропалительный побег от её покойного соседа; неизвестно, как быстро сориентируются они с направлением поисков. Ну, скажем, час-другой у меня в запасе есть.

В эти чёрные минуты я не слушала разум. Подсознание вело меня наугад, но твёрдо, подсказывая поведение и подзаряжая из какого-то совершенно нечеловеческого резерва сил. Перед самым своим подъездом я резко остановилась, глубоко вздохнула, успокаивая сердцебиение, и медленно потянула на себя застеклённую дверь, умоляя Всевышнего на этот момент выманить куда-нибудь охранника из его аквариума. Однако Всевышний, по всей видимости, сейчас сопровождал душу Валерия Петровича до райских врат, и было ему не до меня. Рыжебородый шкипер по-прежнему торчал на своём боевом посту, а его глаза при моём появлении стали откровенно испуганными. И то сказать – видок у меня со стороны был, очевидно, устрашающ. Я постаралась скорчить дебильную бухую гримасу и пошатываясь прошла по холлу к лифту. Пусть лучше он сочтёт меня за изнасилованную по пьяни бабёнку, чем увидит во мне хладнокровную киллершу, только что убравшую двоих крепких мужчин.

Оказавшись в квартире, я первым делом схватила свою сумочку, где лежали так непросто добытые днём деньги, кинула туда свои и Димкины документы, а ещё золото, какое попалось под руку. Наскоро заскочила в ванную, глотнула воды, ополоснула руки и лицо, потом переоделась в джинсы и майку, сверху набросила тёмную курточку. Из шкафа в спортивную сумку начала накидывать бельё и самое необходимое из одежды. Туда же положила завёрнутую в полиэтиленовый пакет одежду, испачканную кровью.

Вряд ли прошло более десяти минут с момента, как я вошла в квартиру, но чутьё, обострившееся до предела, вдруг толкнуло меня к окну. Я выключила свет в комнате и осторожно глянула с лоджии вниз: на этот раз без идиотских сирен, втихую, две полицейские машины въезжали с улицы во двор. Вот, девочка, ты и в ловушке. Я метнулась к входной двери и тихо-тихо, стараясь не стукнуть, выскользнула на площадку. О том, чтобы спускаться на лифте, не могло быть и речи. Я уже было ступила на лестницу, как вдруг услышала глубоко внизу не звук даже, а едва ощутимое шевеление. Ребята из полиции знали своё дело хорошо, а потому обкладывали меня качественно, по всем канонам науки преследования. Так же бесшумно я вернулась в квартиру, осторожно защёлкнула замок и в изнеможении прислонилась спиной к двери. Отступать было некуда. Ещё через мгновение глухо клацнули дверки лифта, и кто-то подошёл вплотную ко мне, отделённый от моей спины лишь листом дверного металла.

Я оставила спортивную сумку у двери и на цыпочках, медленно, как умирающая лебедь, прокралась в комнату. Из прихожей раздался лёгкий извиняющийся стук, словно непрошеным визитёрам было неловко тревожить мой сон. Эх, сейчас бы какую-нибудь пушку в руки – и отстреливаться до последнего патрона, как юной партизанке! У Володи есть несколько охотничьих ружей в сейфе, но тут не до поисков ключа. Всё, сажусь и жду. Как только они выламывают дверь – сдаюсь. И тогда вытаскивать наше семейство из трясины будет совсем уже некому… Стук в дверь резко усилился, и это подбросило меня, заставив действовать.

Как сомнамбула, я метнулась на кухню, схватила со стола большой нож для разделки мяса. В дверь уже гулко колотили чем-то тяжёлым, наверное, прикладом автомата. Не обращая внимания на это безобразие, я вернулась в комнату, открыла раму на лоджии и высунулась наружу. Свобода была рядом, всего-то в семи этажах до земли. На свободе дул лёгкий сыроватый ветерок, и где-то чуть слышно играла музыка. Не раздумывая, я отхватила махом длинный кусок бельевой верёвки и начала привязывать её конец к строительному браку – торчащему обрубку арматуры. Затем на манер абрека зажала в зубах нож, не догадавшись даже сунуть его в сумочку, болтающуюся на плече, и, вцепившись в верёвку, неловко вывалилась в мокрое пространство.

Наш новорусский дом не блистал архитектурными излишествами, но как раз со стороны, выходящей во двор, готическими башенками зачем-то торчали две нелепые пристройки, одна – до уровня пятого, другая – до уровня третьего этажа. Ходили слухи, будто эти дворянские гнёздышки прилеплены к зданию специально для проживания больших чиновников то ли городской, то ли областной администрации, но почему-то, спустя уже два года с момента сдачи дома в эксплуатацию, даже отделка этих пристроек так и не была начата. Впрочем, на тот момент мне было не до разгадывания сей градостроительной тайны: больше привлекало то, что можно спуститься подальше от ментов, на покатую, скользкую от дождя крышу большей пристройки. Перебирая непослушными руками, я корячилась вниз по верёвке, сквозь зубы вперемежку чертыхалась и поминала бога всуе, пока каблуки туфель (идиотка, ума не хватило переобуться!) наконец-то не ощутили рифлёное железо кровли. Я отпустила верёвку и судорожно вцепилась в конёк, обламывая ногти.

Жутко было донельзя. Безо всякой страховки я сидела на мокрой крыше, позой своей напоминая одну из химер Собора Парижской Богоматери, а до земли было ещё пять этажей. И только тут мне пришло в голову, что мои альпинистские потуги были сплошной глупостью: в большей безопасности я могла бы сидеть и в квартире, ожидая ареста, потому что ещё одного куска верёвки у меня с собой не было, и дальше спускаться я не могла. Полицейские выломают дверь, глянут с лоджии и оборжутся, обнаружив меня сидящей, как клуша, на коньке пристройки. Снять меня отсюда будет лишь делом времени и техники. Ну не дура ли?!

Но судьба вела меня. Наконец-то придя в себя, я засунула нож в сумочку и коротенькими перехватами рук начала смещаться вдоль конька к лоджии ближайшей квартиры пятого этажа. Каблуки предательски разъезжались в стороны, и – несмотря на ночную прохладу – я вся вспотела, прежде чем уцепилась за ограждение открытой лоджии и тихо влезла внутрь. Подошла к окну квартиры и, расплющивая нос о стекло, напряжённо всмотрелась вглубь. В комнате было темно. Дураки, лазящие по крышам, тут точно не проживали. Я решилась и негромко костяшками пальцев постучала о стекло, затем ещё раз.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом во мраке обозначилось большое белое привидение. Оно приблизилось к окну и оказалось крупным пожилым мужиком в майке-алкоголичке. Сначала он вглядывался настороженно, потом угадал во мне женщину, отчаянно машущую руками, как сурдопереводчица в теленовостях. Клацнула защёлка, и балконная дверь отворилась. Мужчина был незнаком мне, да и вообще в нашем доме как-то не принято было брататься с соседями.

– Извините, пожалуйста… – умоляюще прижимая руки к груди, горячо зашептала я. – Тут такая история приключилась… Я – сверху… Разрешите выйти через вашу квартиру!

Мужик недоумевающе возвёл глаза к небу, потом одобрительно хмыкнул, видимо, приняв меня за чью-то любовницу, спасающуюся бегством от разъярённой жены:

– Ну ты даёшь! Пошли – проведу, только тихонько, а то ещё и мою дуру разбудишь.

Держась за плечо своего нежданного спасителя, я, как радистка Кэт, доверчиво прокралась за ним через спящую квартиру и благополучно выбралась на лестничную площадку двумя этажами ниже моего. Иван Сусанин, запирая за мной дверь, в награду за услугу пребольно ущипнул меня за зад. Пальцы у него были ухватистые, как металлические прищепки, и, спускаясь до самого низа, я, морщась, потирала попу. Далеко вверху лупили в дверь и орали совсем уже не по-детски, надеясь извлечь засевшую в квартире преступницу. На первом этаже я прильнула к двери холла и, приоткрыв её на толщину бритвенного лезвия, осторожно выглянула.

Крепкий высокий парниша в полицейской форме, держа наизготовку резиновую дубинку, беседовал с охранником. О чём – было не разобрать, но, похоже, оба блюстителя были неплохо знакомы, улыбались и хлопали друг друга по плечу. Потом полицейский пошёл к выходу из подъезда, а наш охранник, оказывая ему своеобразный знак почтения, поскольку в иерархии находился ниже, проводил патрульного до дверей и даже нахально стрельнул у него сигаретку.

Длилось всё какие-то секунды, но этого времени хватило мне для того, чтобы проскользнуть в помещение охранника и свернуться клубочком под столом. Воняло в будке просто отвратно – застарелым никотином и почему-то прокисшей спермой, но мне было не до изысканных обонятельных ощущений, потому что шаги слышались совсем рядом. Следом за звуком в каморку вошли и остановились прямо передо мной сапоги на высокой шнуровке из спецназовской экипировки, предмет вожделения всех раздолбаев, просиживающих свои камуфляжные штаны на вахтах учреждений и в подъездах, подобных нашему.

Шкипер в этот миг вряд ли ожидал сексуальных ласк, когда моя рука вдруг потянулась к его ширинке, и лезвие кухонного ножа больно уткнулось в небогатые мужские достоинства охранника. Непроизвольно он дёрнулся и икнул от страха, а я уже выбиралась из-под стола, не отводя руки с ножом от его паха. Выпрямившись, я рассмотрела охранника вблизи. Он был явно младше меня, не старше двадцати трёх лет, даже с учётом шкиперской бороды. Мне просто повезло, что охранные агентства не слишком щепетильны в подборе сотрудников, и принимают на работу кого попало, прямо с улицы, лишь бы носил штаны. Окажись на его месте профессионал, и я оказалась бы во мгновение ока скрученной, как стираная наволочка, но паренёк, даже если и побывал в армии, то наверняка в какой-нибудь нестроевой части. Он молча смотрел на мою руку с ножом, и мертвенная бледность холодным потом разливалась по его лицу.

– Сейчас без шума, но быстро, спускаемся в гараж, – сказала я тоном, не оставляющим сомнений в серьёзности моих намерений. – Дёрнешься – останешься без яиц.

Суровый шкипер сглотнул слюну и едва заметно кивнул. От него физически ощутимо несло ужасом. Совсем неласково я обняла его правой рукой, переместив нож в область печени, и кокетливо прижалась с другого бока, чтобы меня не было видно со двора:

– Пойдём.

И мы, обнявшись крепче двух друзей, неспешным шагом проследовали в цокольный этаж. Реальная опасность была сейчас лишь одна – если бы полицейские, находящиеся наверху, спустились в этот момент в холл, но у прочных дверей нашей квартиры они застряли, похоже, надолго.

В полутёмном помещении гаража (на ночь здесь оставляли только дежурное освещение) мы беспрепятственно прошли к моей «Вольвочке».

– Это ты позвонил сейчас ментам? – жёстко спросила я.

Охранник снова по-козлиному утвердительно мотнул бородой и проблеял нечто бессвязное, видимо, членораздельно говорить он ещё не мог. Я кивнула на машину, он понял меня и беспрекословно полез в салон, на сидение рядом с водительским. Мотор мягко заурчал, хотя в этот миг работа двигателя показалась мне оглушительно громкой, и авто медленно двинулось к дверям гаража. Остановившись в паре метров от них, я на всякий случай, чтобы усилить внушение, больно ткнула охранника лезвием под рёбра и скомандовала:

– Сейчас ты выходишь и открываешь мне гаражную дверь. Вздумаешь дурить – размажу капотом по стенке. Понял?

Хранитель покоя обывателей нашего дома открыл трясущимися пальцами дверцу и осторожно, боясь разъярить меня, пошёл к дверям гаража. Не убирая ноги с педали газа, я напряжённо ждала. Пока он снимал блокировку, пока возился с задвижкой, – время тянулось бесконечно. Наконец левая створка двери медленно начала распахиваться под его весом. Открылась, и мой заложник незамедлительно исчез. Вот его тощая задница в пятнистой униформе только что маячила перед глазами, и вот её как ни бывало.

Я не стала дожидаться, пока угрызения совести заставят охранника вернуться и открыть для меня вторую створку ворот. Дала газу и с грохотом, сминая крыло, расхлёстывая правую фару, вылетела в спящий двор. Краешком глаза я успела увидеть, что охранник сломя голову бежит к подъезду, у которого стояли патрульные машины, и что-то базлает, как резаный. Свершилось чудо, и речевые навыки вернулись к нему.

Хорошо, что выезд со двора на улицу был совсем рядом. Моя «Вольвочка» выскочила на освещённое фонарями пространство, едва не въехав под запоздалый полуночный троллейбус, и понеслась вниз по улице, в сторону моста через Усть-Китим. Уже поворачивая за угол, далеко позади я увидела мигалки тех, кто гнался за мной. Я нисколько не питала иллюзий насчёт того, что мой путь по ночному Кикиморову будет усыпан розами. Думать о том, чтобы выбраться из города в каком-нибудь из направлений, не могло быть и речи: из патрульной машины наверняка уже отзванивают в полицейский эфир на предмет перехвата, и на любом из постов ГИБДД меня будут трепетно ожидать бравые ребята. Выход виделся один – оторваться от преследователей, поставить машину на одну из многочисленных стоянок в Ленинском, самом густонаселённом районе города, а уже потом прятаться где-то до утра, соображая, как дальше жить.

Одним махом я проскочила мост и погнала машину вверх по Октябрьскому проспекту, игнорируя указания светофоров. К участию в ралли я приспособлена не была, и просто огромной удачей для любого водителя было то, что он в этот миг не встретился мне, потому что стрелка спидометра круто ушла вправо и дрожала где-то в районе ста сорока километров. Пулей я пронеслась мимо здания городской ГИБДД, возле которой даже в этот час табунилось несколько патрульных автомобилей. Они, похоже, на миг остолбенели от моей наглости, но тоже спохватились, и к двум машинам-преследователям подключились ещё две. Так, сопровождаемая шлейфом сирен и неразборчивыми угрозами в мегафон, я летела по ночному городу, как важное государственное лицо. Только вот лицу этому сейчас было не до смеха, и горячий пот заливал мои глаза.

Мне не суждено было уйти. Далеко впереди на перекрёстке, у здания спорткомплекса, лилово завихлялись маячки ещё одной милицейской машины, перекрывающей мне путь. Я немного сбросила скорость, резко повернула руль влево и соскочила с асфальта. Круто вниз, к садовым участкам уходила раздолбанная, вся в колдобинах, грунтовка. Я не ездила здесь никогда и понятия не имела, что может ждать меня в самом низу спуска. Инстинкт самосохранения подсказал единственно верный выход: я дёрнула дверную ручку и кувыркнулась из салона в заросли у обочины. Мазнуло по сознанию терпким запахом полыни, и этот мир кончился…

Прямо на своём пути я увидела в земле расщелину, из которой пробивались едва заметное свечение и тихий звук. Девушка я – мистикой сильно не искалеченная, но эта дыра вызвала во мне какие-то ассоциации с адским предбанником, и, машинально перекрестившись, я хотела обойти её стороной.

Не тут-то было. Из отверстия показалась верхняя часть человеческой фигуры, судя по кашлю, – мужской. Скрываться было бесполезно – я находилась от зомби всего-то метрах в трёх. Мужчина повертел головой, увидел меня и приглушённо воскликнул:

– Ух ты, баба! Живая…

Я остолбенела. А покойник, которого, наверно, тоже сильно удивило явление живой женщины, поманил меня пальцем:

– Ну-ка подойди сюда, не бойся.

На ватных ногах я подошла к краю расщелины и увидела, что на самом деле гипотетический мертвец живее всех живых и представляет собой мужичонку бомжеватого вида, лет этак пятидесяти. Он с любопытством глядел на меня из ямы снизу вверх, задрав жиденькую бородёнку клинышком:

– Чего шастаешь по ночам, подруга?

Тут я немного пришла в себя и ответила в тон ему:

– Твоё-то какое чё, мужик?

– С оперативными целями интересуюсь, – сказал мужчина, – А что это за кипиш там, под горой? Пионеры, чтобы костры жечь, вроде уже спят.

– Это моя машина горит, – по возможности беспечно махнула я рукой, – старая уже, пришлось бросить.

– Ага, а менты её в последний путь провожают, да? – захехекал мужичок.

Я недоумевающе пожала плечами: сама, мол, не пойму. А он вдруг резко оборвал смешок, и в голосе его послышались нотки металла:

– Ладно, подруга, живо полезай за мной! Дёрнешься бежать – всё равно догоню или заору так, что мусора со всей округи сюда сбегутся.

От обалдения я захлопала глазами, потом сообразила: если бы выходец из подземного царства сам опасался полицейских, звать бы их он не стал. Значит, особо бояться мне нечего. А если удастся пересидеть в его берлоге хотя бы до утра – это уже спасение. Страх возможного изнасилования я отмела сразу как неуместную роскошь в моём положении.

– Ну давай, Плутон хренов, показывай дорогу! – по возможности смелым голосом сказала я.

Мужичку это понравилось. Он уважительно глянул на меня и ушёл в земные недра. Я свесилась в дыру, нащупывая ногами дно. Было неглубоко, под ногами оказались скользкие бока труб. Я опустилась, согнулась и полуползком двинулась следом за проводником. Пахло сыростью и почему-то вокзалами.

Очнулась я от того, что кто-то осторожно шевелил меня за плечо. С трудом я разлепила веки. Вокруг царил храп моих товарищей по ночному застолью. Один огарочек свечи слабо колебался в углу, и в его свете я различила сильно попорченное косметикой и украшенное синяком лицо Любани. Я вскинулась:

– Что случилось?

– Да ничё не случилось. Ольга, слышь, у тебя бабки есть?

– Немного есть. А что?

– Не могу – плющит меня всю, кумарю. Подкинь децл – уколоться край как надо!

– Да возьми, конечно.

Я пошарила по углам бункера, нащупала свою сумочку, подала ей десять баксов. Любаня измученно, но благодарно улыбнулась и поползла к выходу. Тут безумная идея посетила мою похмельную голову, и я окликнула наркоманку вслед:

– Люба, погоди! Возьми меня с собой.

– В себя-то приди! – удивилась она. – Тебе зачем? Ты же не ширяешься…

– Да надо мне. Очень надо с тобой поехать. Есть у тебя что-нибудь попроще накинуть, чтобы на улицах не светиться?

Любаня наскоро покопалась в тряпье, которое было моим ложем, сунула мне бордовую драную кофточку грубой вязки и короткое крепдешиновое платье, пережившее свой звёздный час где-то с четверть века назад, в годы юности моей матери.

Ещё через пять минут мы, как две кротихи, осторожно вылезли из своей норы на свет божий, щурясь от восходящего солнца. Было совсем раннее утро, и я с удивлением обнаружила, что проспала всего-то пару часов. Мы пошли к ближайшей автобусной остановке. Не удержавшись, я бросила взгляд вниз по склону холма и увидела вдалеке то, что осталось от моей «Вольвочки» – горелый остов, над которым ещё струился дымок. По спине пробежал холодок – я поняла: машина загорелась потому, что врезалась в старую высоковольтную опору, валявшуюся на склоне. Боже, а если бы я вовремя не выпрыгнула?..

Ближе к остановке я достала из кармана тёмные очки, чтобы немножко закамуфлировать лицо. И хотя красоту, как шило в мешке, не утаишь, я невольно прыснула, представив, как потешно должна смотреться модная оправа в комплекте с моими всклокоченными волосами и одёжкой из мусорных баков.

Мы ехали в завокзальный район, где традиционно кучковались городские наркоманы и в пряничных цыганских особняках шла оживлённая торговля дурью. Моя идея была до предела авантюристичной, как попытка выиграть миллион по трамвайному билету: потереться среди наркош – а вдруг узнаю что-то про Толика Грифа или, в случае удачи, даже встречу его и вцеплюсь в гада мёртвой хваткой…

Всю дорогу Любаня, как заправский инструктор, разъясняла мне (жевала, по её выражению) правила поведения в цыганском районе, чтобы я, упаси бог, не втравила нас в беду.

– Ты, Ольга, держись у меня за спиной и больше помалкивай – говорить я буду. Чуть что – тебя сразу выкупят: культура-то на лбу большими буквами написана. Только одно слово скажешь не в струю – сразу подумают, что ты из мусоров. У цыганей на этот счёт нюх ого какой! И опять же внимательней поглядывай по сторонам – не едут ли менты. Я-то дурь всегда скинуть успею, и меня им взять будет не на чем, а тебе им в лапы попасть – вилы, сама понимаешь…

Я кивала, в полном восхищении от домотканой мудрости моей спутницы, которую она собирала по крупицам в наркоманских притонах и вонючих обезьянниках отделов полиции.

– А пуще всего бойся Белякова, – вещала Любаня, – он в районе – главмент по наркоте и нашего брата ненавидит люто.

– Чего так?

– Да не знаю, я его ни разу не видела. Ходит слушок, будто наркоманы дочь его изнасиловали, вот Беляков и злобствует. На постоянку в этом районе ошивается. Выцепит кого с дозой – так просто в райотдел не потянет, а задержит и наиздевается. Сколько раз слыхала: увезёт зимой кого-нибудь за город и бросит там, вёрст за десять, – добирайся, как знаешь, или замерзай. А ещё – правда или нет, не знаю – нескольким пацанам спецом большую дозу поставил насильно и бросил их в кустах валяться. Кто догадается, что это убийство? – подумаешь, наркоша передозировался и сдох. По их мусорским меркам мы – вообще никто, грязь из-под ногтей… Во, постой-ка здесь, я на минутку отойду.

И Любаня засеменила к небольшой группке молодых людей, несмотря на раннее утро пикетировавших перекрёсток. Я вгляделась – не мелькнёт ли среди них обезьянья фигура Толика, но увы: тот, кого я искала, гулял в иных палестинах. Наркоманы встретили Любаню, как родную, в качестве приветствия принялись хлопать её по спине и ниже оной, оживлённо жестикулируя. При всей разнице их лиц и одежды, ребята показались мне родственниками, возможно, общим выражением синеватых лиц и судорожностью движений.

Меня саму колотило, то ли от волнения, то ли с недосыпу. Я уже сожалела о своём порыве: в городе сотни точек, где торгуют наркотиками, и вероятность встретить Толика именно здесь – ничтожна. Пока добирались сюда, Любаня обильно выдала мне информацию о наркоманском мире. Что поразило меня больше всего – она называла места в Кикиморове, которые мной помнились и воспринимались совсем по-иному, как будто у наркоманов была не только своя топография, но и свой мрачный город, видом и содержанием отличный от того, в котором живут все остальные люди.

– Ну, пацаны говорят – вроде спокойно пока, – констатировала вернувшаяся Любаня, – сейчас пойдём к толстому Яну и отоваримся.

– А про Грифа ты у них спросила?

– Да спросила. Не знают. Пацаны молодые ещё, не в курсях. Опять же Гриф твой где угодно может зависать – в Кировском вон или по общагам в Ленинском, там тоже торгуют вовсю.

– А пацаны эти чего ждут? Что-то вроде часовых на случай опасности или просто денег на дурь не хватает?

– Почему не хватает? Просто так тусуются: за жили-были пообщаться, знакомых обсудить, или договариваются на какую-нибудь хату вместе поехать и там ширнуться.

Я мысленно подивилась столь мобильному клубу по интересам, но вслух ничего не сказала…

Дом толстого Яна почему-то вызывал в сознании сказки Пушкина: выстроенный из красивого кирпича, трёхэтажный, он весь был усыпан замысловатыми арками, готическими башенками, резными балкончиками – того и гляди, взлетит на крышу и заголосит Золотой петушок. Любаня позвонила в звонок у ворот, и они почти сразу слегка приоткрылись, а в щель высунулось смуглое и весьма сморщенное женское лицо.

– Мариночка! – будто родной, обрадовалась ей Любаня и сунула в руку старухе деньги: – Сама знаешь, как всегда…

Цыганка молча скосила глаза на купюру, затем пристально, как аппарат Конрада Рентгена, уставилась на Любаню. По всей видимости, здешняя клиентура буржуйской валютой расплачивалась нечасто. Любаня заметно занервничала и вопросительно оглянулась на меня – уж не подсунула ли я ей вместо баксов какую-нибудь лабуду.

– Ждите здесь, – сурово сказала цыганская пифия, и ворота в наркоманский парадиз тяжело захлопнулись.

– Вот чёрт! – беззлобно ругнулась Любаня. – А я-то думала, что Наташка нам откроет. И куда делась девчонка? Не угрелась ли?

– Наташка – это кто?

– Да подруга моя. Кололись вместе. Она потом к Яну в прислуги подалась. Тут и жила.

– Зачем?

– Как зачем? Самое рыбное место! Прикинь, цыганям в ломы бытом заморачиваться – не та нация. Видала – теремков понастроили, а в них грязища, беспорядок. Вот и нанимают наших девчонок, наркоманок, в работницы. Берут тебя в дом, шуршишь ты по хозяйству, заодно покупателей встречаешь и дурь им отпускаешь, а за это живёшь на всём готовом и тебе каждый день уколоться дают. Одно плохо – если мусора со шмоном нагрянут и герыч найдут, хозяева – сразу пальцем на тебя: это её наркотики! Вай-вай, зачем мы наркоманку на груди пригрели! И готово – берёт девчонка всё на себя и поехала в зону…

– А если отказаться? Не моё, мол, а хозяйское это.

Любаня посмотрела на меня, как на дурочку, и покрутила пальцем у виска.

Задумавшись, я не сразу отреагировала на её слова, а когда опомнилась – Любани рядом со мной уже не было. Исчезла моментально. Недоумевая, чего она так испугалась, я посмотрела по сторонам. Из-за угла в мою сторону приближалась вишнёвая иномарка, никаких полицейских машин видно не было. Вообще улица была пустынна, даже давешняя группка молодых наркоманов куда-то рассосалась. Чего моя случайная подруга упорхнула испуганной птахой – не понять.

«Тойота» остановилась рядом со мной, скрипнув тормозами. Дверца приоткрылась. В салоне сидел молодой, может, года на три старше меня, мужчина и радостно улыбался, как будто мы встретились после долгой разлуки.

– Ну, садись, – сказал наконец он.

– Чего это? – не поняла я и подалась было в сторону, но цепкая накачанная рука больно ухватила моё запястье.

– Не поняла, что ли, овца? В машину ко мне села быстро! – всё так же улыбаясь проговорил мужчина и нетерпеливо дёрнул меня к себе.

Я растерянно оглянулась, инстинктивно ожидая помощи. Но на этой улице, похоже, больше никто уже не жил, даже воробьи в кронах тополей заткнулись на всякий случай. Я возмущённо передёрнула плечами, но всё-таки, чтобы не нарываться, села в «Тойоту», на заднее сидение. Щёлкнули блокировочные замки, перекрывая мне путь наружу. Мужчина мягко тронул автомобиль и покатил мимо цыганских замков.

– Тебе чего надо от меня? – прямо, без реверансов спросила я.

– Это я буду тебе вопросы задавать, а не ты мне, дура, – беззлобно сказал мужчина и, не оборачиваясь, сунул мне под нос раскрытое служебное удостоверение.

Я обалдела, а вдвойне обалдела потому, что в быстро мелькнувших перед глазами корочках ухватила-таки фамилию «Беляков», которой, как мать – непослушного ребёнка, пугала меня Любаня.

– Уяснила, пташка, кто я такой? – ласково поинтересовался Беляков. – Ты, видать, новенькая тут, потому что вся ваша наркоманская шелупонь меня знает и сразу щемится кто куда. Комедия! Сейчас и с тобой мы ближе познакомимся: доедем до Заводского райотдела, досмотр произведём, поглядим, что у тебя с собой, протокольчик наваяем.

Я подумала, не припугнуть ли его тем, что я лично знаю Кацмана, всё-таки тот для него – вышестоящее начальство, потом решила не делать этого: не дай бог мент свяжет мои приметы с делом Градова и убийствами последних дней. Тогда мне точно не вывернуться. И я, сделав умильное личико, ласково попросила:

– Слушай, а тебе зачем это надо? Давай договоримся по-хорошему, и ты меня отпустишь. Тебя как зовут? Такой парень симпатичный и такой сердитый. С женой поругался, что ли?

– Нет у меня жены. И не было никогда. А сердитый потому, что зла не хватает видеть вас. Ползаете по жизни, как тараканы, гадите только! Нация и так вымирает, а от вас – помощи государству никакой: такую же нищету и наркоманов плодите да воруете всё, что плохо лежит. Вылечить вас невозможно, зато изолировать – в моих силах, и я это делал и буду делать.

– Вон что… – протянула я. – За державу, стало быть, обидно. А с чего же ты взял, что я – наркоманка?

– Ага, ты в цыганский посёлок приехала специально, чтобы архитектурой полюбоваться! – хмыкнул Беляков.

«Тойота» в это время выбралась из закоулков завокзального района на оживлённую Красноармейскую и шибко понеслась вперёд. До райотдела было каких-то три-четыре минуты езды, и я затараторила, судорожно пытаясь переломить свою участь:

– Говорю же тебе – не колюсь! Что ты за человек такой?! На – посмотри на вены! – и я, закатав рваные рукава кофтейки, сунула руки вперёд, демонстрируя, что проколов от иглы на них нет.

Беляков мельком, но вполне профессионально взглянул и, не снижая уровня подозрительности в голосе, поинтересовался:

– Зачем тогда возле дома Яна болталась? О чём с тобой эта тощая перхоть в фингалах трещала? Или ты, может, сама от себя торгуешь?

– Брата искала. Наркоша он у меня. Неделю дома не появляется – может, и в живых уже нету, – плела я придуманную Любашей легенду.

Затылок Белякова ничем не выдал интереса к моим словам, и машина так же ходко шла по асфальту, но поворот к РОВД мы почему-то пропустили и поехали дальше. Почувствовав, что чего-то добилась, я старалась закрепить успех и рассказывала, рассказывала, какой гад мой младший братишка, что он проколол квартиру, доставшуюся нам после смерти родителей, что периодически я разыскиваю его по всему городу и вытаскиваю из притонов, где он зависает в бессознательном состоянии, как овощ. Но это же мой брат, и кроме него, у меня нет никого на белом свете! Так говорила я и уже сама верила, что так всё оно и есть на самом деле, и размазывала по лицу слёзы страха и надежды.

Беляков ни разу не перебил меня, и я никак не могла понять, что он думает обо всём этом. «Тойота» между тем катила вдоль берега Усть-Китима, миновав последние здания и всё глубже забираясь в непролазную глушь серо-зелёного прибрежного кустарника. Никогда бы не подумала, что в пяти минутах ходьбы от центра города может находиться такой болотистый уголок девственной сельвы, населённый стаями комаров с размахом крыльев, как у орла.

Доморощенный комиссар Каттани запоздало тормознул, едва не снеся куст, за которым желтела мутная вода Усть-Китима. Заглушил мотор и медленно сказал, по-прежнему не оборачиваясь:

– Ладно, хорош трепаться про своего братца-недоноска. Я тебе не папа-мама, сопли вытирать не собираюсь. Считай, что ты меня убедила. Поэтому давай по-доброму договоримся: сейчас ты мне скоренько минетик делаешь, убираешься отсюда, и больше я тебя не вижу. Замётано? Если нет – едем в райотдел, и я кручу тебя по полной программе. Тогда суток на трое поиски брата придётся отложить… Ну как, лапуля?

Беляков не был страхолюдиной. Симпатичный, тренированный самец, волевое лицо, окаймлённое светлыми бачками. В иной обстановке я бы с удовольствием пофлиртовала с ним, потанцевала бы где-нибудь в ночном клубе, но сейчас, кроме гадливости, борец за возрождение державы не вызывал у меня ничего. Я глубоко вздохнула, как перед броском в омут, и тряхнула головой:

– Хорошо.

Мент нажал кнопку, разблокировав двери, и я смогла выйти наружу. Спасаться бегством мне и в голову не могло прийти – такой догонит во мгновение ока. Беляков открыл переднюю дверцу и, не выходя из-за руля, нетерпеливым кивком руки подозвал меня. Я подошла ближе и увидела, что парень он скорый: на занятиях по спецподготовке их, видать, учили не только метко пулять и применять болевые приёмы, но и раздеваться на скорость. Брюки Белякова были расстёгнуты, и всё его мужское естество солидно бугрилось меж коленей багровым грибом-поганкой. Я на мгновения застыла в растерянности.

– Не тормози, цыпочка, – проговорил Беляков до странности изменившимся голосом, каким-то хриплым полушёпотом, и прикрыл глаза, – Давай, делай быстрее!

И я сделала. Наклонившись ниже в салон автомобиля, я зарычала и от души, изо всех сил, шарахнула Белякова кулаком по его хозяйству. Гроза наркоманов не ожидал такой подлости, видать, своим жалостливым рассказом мне всё-таки удалось дезориентировать его. Беляков взвыл от боли и беспорядочно хватанул руками воздух, пытаясь зацепить меня, но я успела отпрянуть. Тогда он попробовал выскочить из машины. Лучше бы Беляков не делал этого, потому что дверца, которую я захлопнула изо всей своей дамской мочи, плотно припечатала ему голову, и по стеклу моментально расплылась алая клякса крови из лопнувшей на ментовском лбу кожи.

Ах, полюбоваться бы подольше таким великолепием! Но я уже ломилась сквозь кусты к речке. Где-то за спиной орал и затейливо матерился Беляков. Не знаю, почему он всё-таки не погнался за мной: то ли же боль была столь сильна, то ли в спущенных штанах запутался. Я рухнула в вонючую воду, которая едва доходила мне до пояса и изо всех сил побрела на другой берег.

Усть-Китим – не Урал-река, так что мне повезло больше, чем герою гражданской войны и анекдотов. Летом Усть-Китим почти пересыхал, зимой практически не замерзал, паря миазмами. Крохотный, протекающий сквозь весь город, Усть-Китим вобрал в себя всё самое лучшее из труб канализации и сточных канав, но этого было слишком мало, чтобы всерьёз наполнить русло. Как глиссер, я вспорола воду и раненой лосихой выбралась на глинистые уступы берега, хватаясь за коренья прибрежного тальника.

Уже когда я пробежала по кустам метров двадцать, петляя, путая свой след, издалека сзади раздался глухой хлопок, спутать который невозможно было ни с чем другим. Не думаю, что это Беляков покончил с собой от нанесённого ему позора. Скорее, в качестве запоздалой и бесполезной мести, бравый мусор полез в бардачок своей «Тойоты» и со злости шмальнул наугад по кустам из пистолета, в белый свет, как в копеечку.

Я же неслась наугад, не всегда удачно отмахиваясь от встречных веток, и когда наконец-то остановилась на краю кустарника, проведя по лицу ладонью, увидела на ней розовые разводы от сочащихся кровью царапин. Я всхлипнула и присела на сырую траву, переводя дух. В этот миг грязный и прокуренный блиндаж бомжей казался мне самым желанным местом на свете.

Когда, грязная и мокрая, крадучись окраинными тихими улочками, я добралась наконец до своего укрытия, там царила невероятная паника, и табачный дым стоял столбом.

Проснувшись после празднества, бомжи обнаружили отсутствие моё и Любани, но сильно не удивились, тем более, они и не подумали о том, что мы могли уйти вместе. Однако часа через три вернулась возбуждённая до дикости Любаня и начала кричать, что Ольгу замели мусора. Мучившийся с похмелья головой Генок, недолго думая, зарядил ей кулаком в глаз, восстановив тем самым симметрию синяков. Впрочем, честь и хвала девчонке: даже будучи в состоянии ломки, вместо того, чтобы немедленно уколоться и забыться, Любаня добралась домой и сообщила шокирующее известие сотоварищам.

Доктор Скопов по такому печальному случаю даже проигнорировал свой инспекторский объезд сборщиков стеклотары, зато новобрачная Галя была незамедлительно снаряжена в ближайший магазин за водкой. После этого вчерашнее мероприятие, но уже с противоположным, траурным знаком, продолжилось, тем более, что помочь мне теперь всё равно было нечем.

Моё нежданное появление вызвало полнейший ступор компании, сравнимый разве что с финалом комедии «Ревизор» или со знаменитой картиной «Явление Христа народу». Первым опомнился шустрый Генок, который отвесил Любане смачный подзатыльник, теперь уже на радостях, и заорал:

– А ты чё молола, дура?! «Замели, замели…» Вот же она, Ольга-то, цела и невредима. А!

Я обессиленно опустилась на груду тряпья. От очередного стакана водки отказалась, но историю своего чудесного спасения из лап монстра Белякова изложила. Рассказ поверг бомжей в неимоверный восторг, сказалась, наверно, их извечная нелюбовь к полицейским. Даже рассудительный и флегматичный доктор Скопов реготал и всё повторял, утирая слёзы: «Ну Ольга, ну лишила бравого сотрудника его последнего достоинства!»

Когда история была повторена на бис, а дети подземелья нахохотались вдосталь, Генок вскочил и затараторил:

– Так, мужики, девку больше никуда не отпускайте, а то она снова приключений на свою розовую жопку отыщет. Я поеду к Гамлету, может быть, застану его на месте. Ждите, через пару часов вернусь.

И заелозил худеньким телом к выходу на поверхность. Однако мудрый доктор Скопов остановил его:

– Гена, погодите, друг мой! Разве не удобнее будет никуда не ездить, а просто позвонить Гамлету и договориться?

Тут я вспомнила, что в сумочке у меня, кажется, лежит мобильник, который в суматохе последних дней я отключила и позабыла о нём. Сунула руку в сумочку и просияла:

– Гена, у меня с собой есть сотовый. Если вы знаете номер Гамлета, конечно.

– Обижаешь, подруга: Генок при случае и мобилой, и интернетом воспользоваться сумеет, – обиделся друг Гамлета, тот, который не Горацио.

Он долго рылся в карманах пиджачка, доставал на свет какие-то лоскутки, верёвочки и, наконец, бережно расправил на ладони грязный бумажный обрывок:

– Давай, Ольга, свой сотик, звонить буду.

Сопя от усердия, Генок раза три набирал номер, то и дело сбиваясь и чертыхаясь, пока наконец не был услышан. Разговора их с Гамлетом я не поняла: Генок проговорил пару каких-то фраз, но я, не владея феней, только слушала разинув рот. Сказав в завершение беседы «хоп», Генок залихватски подмигнул мне и улыбнулся:

– Ну вот и лады: через полчаса орлы Гамлета заберут нас прямо отсюда. Собирайся, лапуля, твоя судьба решается!

Дважды просить себя я не заставила. Быстро переоблачилась в родные джинсы и кофточку, мало смущаясь мужским присутствием. При тусклом свечном освещении на скорую руку подкрасилась, и мы с Генком выдвинулись навстречу моей невидимой судьбе…

Наверно, мы составляли комичную пару, вместе вышагивая рядом с проезжей частью. По крайней мере, в окнах проезжавшего троллейбуса я заметила улыбающиеся лица, Генок игнорировал чьё-либо внимание: задрав бородёнку, он семенил целеустремлённо и пояснял:

– Вот дойдём до того дома, туда пацаны подъедут, и мы двинем с ними к Гамлету. Он, конечно, не в курсях, чё к чему, но если уж я попросил срочно встретиться – понимает, что фуфло вкручивать я не буду.

Впереди бордовой свечкой торчало здание издательства, в котором квартировало подавляющее большинство кикиморовских печатных СМИ. На стоянке рядом с ним толпилось десятка два автомобилей, но Генок не стал терять много времени на поиски, а твёрдым шагом направился к чёрной «Ауди». Из машины вышел интеллигентного вида юноша в костюме отличного покроя и кивнул нам.

– Здоров был, Бобон! – безо всякого пиетета крикнул Генок и пожал молодому интеллигенту руку. – Однако быстро ты сюда подскочил: мы с девчонкой еле успели марафет навести. Ну, поехали, что ли?

Мы загрузились в машину, и немногословный Бобон повёл её через новый мост – на другой берег реки Топь. Уж не знаю, почему так странно именовалась эта широкая водная артерия, разрезавшая Кикиморово на левобережную и правобережную части. Может быть, оттого, что во времена оны Топь была куда полноводней, сильно разливалась по весне, топила деревни в низинах, и матерящиеся аборигены торопливо спасали на лодках свой скарб.

Однако с тех давних пор река присмирела, да и Гамлет жил там, куда никакое наводнение добраться не могло. Рядом с раскиданным по холмам богатым сосновым бором стояло огромное здание кардиологического центра, грудью прикрывая от чужих глаз маленький коттеджный посёлок. Был он невелик, всего десятка три особняков, но каждый дом стоил того, чтобы его описало перо истинного мастера слова. Не было там ни одного здания, построенного по типовому проекту – все они отличались, как капиллярные узоры на пальцах разных людей. Кстати сказать, многие из жителей посёлка дактилоскопию по старой памяти как раз недолюбливали. Селились тут воры, ушедшие на покой, бывшие партийные деятели, чиновники да нувориши. Одним словом, сосед соседа стоил.

У шлагбаума, прекращавшего путь на огороженную территорию посёлка, Бобон притормозил и коротко посигналил. От сторожевой будки к машине пошёл крупный дядя в камуфляже, покачивая автоматом на ремне. Несмотря на конец лета, голову его венчала зимняя шапка. Подойдя к машине, охранник мутным, но тяжёлым взором глянул внутрь. Генок беспокойно заёрзал на сидении.

– Всё нормально, Тихоныч, – успокоил цербера Бобон, – видишь, людей на разговор к Гамлету везу.

Не знаю, сколь часто общаться с Гамлетом ездили взлохмаченные девицы, сильно попахивающие помойкой, и бомжеватого вида мужички, но охранник был вымуштрован отлично и никак своего удивления не выказал. Шлагбаум пополз вверх, и по высококлассному асфальту мы вкатили в деревеньку.

Я давно уже отучилась удивляться богатству, а наша загородная дача мало чем отличалась от здешних построек, но, увидев коттедж, в котором квартировал Гамлет, даже присвистнула от удивления.

– Не свисти, дура, а то последних денег лишишься! – цыкнул на меня невоспитанный Генок. – Вот из-за таких, как ты, и идут слухи, будто воры в золоте купаются. Дом этот ему не принадлежит. Гамлет – вор идейный: сегодня здесь живёт, а завтра, может, на вшивых шконарях в тюряжке париться будет, за братву страдать.

Я благоразумно промолчала. Бобон вышел из машины и пошёл к дому, мы с Генком потянулись за ним. На террасе у входа сидел в белом пластиковом кресле и о чём-то мечтал ещё один интеллигентный, коротко стриженый юноша, вот только за поясом у него торчала рукоять пистолета. Повинуясь незаметному знаку, поданному Бобоном, страж молча кивнул и пропустил нас внутрь святая святых.

В особняке Гамлета Генок, очевидно, бывал не впервые, потому что в расположении многочисленных помещений ориентировался хорошо. Мы прошли в комнату, которая, похоже, служила библиотекой, потому что была уставлена многочисленными книжными шкафами.

– Слышь, Ольга, присядь тут, книжки полистай, картинки посмотри, – распорядился Генок. – А я пока пойду, Гамлету за тебя словцо закину.

Я покивала. Хотя и тревожилась внутренне, но всё равно было приятно наконец-то ощутить себя женщиной, за которую всё сейчас решат сильные мужчины. Эта ноша ответственности была слишком тяжела для меня.

Прошлась по комнате, разглядывая корешки книг. Гамлет, видать, был мужчиной начитанным: ни фантастики, ни потрёпанных детективов на полках обнаружить мне не удалось, зато исторические исследования, философские труды и даже религиозные издания имелись во множестве. Я подумала, что многочисленные отсидки вынуждают к размышлениям о вечном и вырабатывают у урок культурные интересы, недоступные всем нам, живущим на лету и читающим на бегу.

Я взяла Библию в строгом переплёте, села в кресло и раскрыла книгу наугад: «Есть зло, которое я видел под солнцем, и оно часто бывает между людьми: Бог даёт человеку богатство и имущество и славу, и нет для души его недостатка ни в чём, чего ни пожелал бы он; но не даёт ему Бог пользоваться этим, а пользуется тем чужой человек…»

Вдруг я ощутила слёзы, струящиеся по щекам. Это про меня. Это про всех нас. Несколько тысяч лет назад Экклезиаст написал строки о тщете человеческой жизни, о едином финале для всех – для богатых и бедных, для нечестивых и праведников, – а ничего не изменилось за это время под солнцем, и всё – суета сует. Мысленно я поклялась себе: если выберусь из этой безнадёжной ловушки – изменю свою жизнь, не буду сверх меры обольщаться материальными благами, стану добрее, отыщу людей, которые помогли мне в трудную минуту, и воздам им чем смогу, «доколе не померкли солнце и свет и луна и звёзды, и не нашли новые тучи вслед за дождём, в тот день, когда задрожат стерегущие дом, и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно…»

Хлопнула дверь, и я очнулась. Генок влетел в комнату, довольно потирая руки:

– Ну, подруга, с тебя красенькая-сладенькая! Отрекомендовал я тебя Гамлету на должном уровне. Всю ситуёвину описал вкратце. Сейчас пойдёшь, потолкуешь с ним, но, в общем, проблему твою Гамлет готов развести.

Генок вполне галантно взял меня под локоток, вывел в длинный коридор и, пройдя метров пять, указал на дверь. Я вошла.

Комната, похоже, была проходной, потому что в глубине её виднелась ещё одна дверь. В качестве охранника на диване сидел пожилой смуглый мужчина в простой клетчатой рубашке, внешностью своей напоминавший рыночного шашлычника. Голова его для чего-то была стянула носовым платком, видать, дядю мучила мигрень. Мужчина отложил цветной журнал и ожидающе взглянул на меня. Я не знала, пройти мне мимо него молча в ту комнату или поздороваться для приличия, как вдруг, словно молния, меня осенило: передо мной и сидит тот самый Гамлет, о котором слагаются легенды в Кикиморовской губернии! Я ощутила в коленях мелкую противную дрожь.

– Присаживайся, – запросто сказал Гамлет и указал на диван. Моё замешательство позабавило его. – Чай пить будешь?..

Я молча кивнула. Мудрый принц Армянский дал мне возможность прийти в себя. Пока Гамлет разливал чай по чашкам, я тайком рассматривала его. Ничего героического в этом человеке не было: мягкая улыбка и скупые жесты, – но веяло от него такой надёжностью, что я невольно расслабилась и улыбнулась в ответ.

А потом мы беседовали несколько часов. Я ещё раз пересказала свои злоключения, не опуская никаких мелочей и делясь догадками, своими и теми, которые подсказал мне покойный Валерий Петрович. Гамлет слушал, не перебивая. Он сидел, полуприкрыв веки и улыбаясь по-восточному загадочной улыбкой. Лишь один раз, когда я рассказывала о том, как искала Толика Грифа, Гамлет чуть заметно оживился. Не знаю, где находилась кнопка, которую он нажал, но в комнату вошёл Бобон.

– Аркаша, – ласково обратился к нему Гамлет, – свяжись с пацанами: пусть по Кировскому пробьют, как можно найти Толю Грифа. Где бы он ни зависал – пусть берут и немедленно везут сюда.

Сказано это было так просто и твёрдо, что я ни мгновения не сомневалась: в огромном районе люди Гамлета прочешут все общаги и притоны, но искомый Гриф скоро предстанет в этой комнате, как лист перед травой.

– Понял я твою проблему, Оленька, – сказал Гамлет, когда я закончила. – Владимира Николаевича, мужа твоего, хорошо знаю, кое по каким вопросам мы с ним даже иногда общаемся, находим общий язык. Серьёзный человек. Одного я только понять не могу, кому понадобилось устраивать все эти подставы, убийства. Как в плохом детективе, честное слово. В этом городе все знают, что с Градовым контактируют мои люди, и никто не рискнул бы что-то делать, не поставив в курс дела меня. Как считаешь?

– Не знаю. Карабанов начал было мне рассказывать про человека, которому потребовалось подставить Володю перед полицией. Но что это за человек… Да и Карабанова в живых уже нет.

Гамлет вздохнул.

– Выбор получается небогатый. Либо всё это внаглую затеяли заезжие люди, которые расклада сил в городе не знают и не хотят знать, либо свои интересы появились у какой-то из спецслужб – полиции или ФСБ. Такое тоже возможно, не зря же они задействовали схему с наркотиками. В первом случае решить проблему будет только делом времени – достаточно вычислить залётных ребят. Вторая ситуация сложнее, много рычагов нажимать понадобится, но в конечном итоге тоже всё решаемо. Улавливаешь?

Я улавливала.

– Градов платит нам кое-какие проценты со своих доходов. И потому нам невыгодно, чтобы бизнес его закрылся или ушёл из-под нас. Извини, что я так откровенно говорю, но ты поймёшь – девочка ты, видать, тёртая. Возможно, о делах мужа ты и понятия не имеешь, но так уж устроен мир: за всё надо платить, всем надо делиться. Знаешь, сколько денег нам надо, чтобы своих ребят по зонам греть… Поэтому условия будут простыми: я помогаю тебе решить проблему и вытаскиваю твоего мужа из тюрьмы, но процент, который он платит нам со своего бизнеса, возрастёт, и существенно. Ты готова пойти на это и решить за него?

– Конечно. У меня нет выбора, потому что я и так уже практически лишилась всего. Потерять всё или половину – разница есть. Правда же?

– Хорошо, что понимаешь. Сейчас, Оля, чтобы распутать клубок – требуется время. Понадобится несколько дней, может быть, недель. Всё это время ты можешь гостить на моей территории, в этом доме. Не бойся, здесь ты в полной безопасности, и никто тебя не тронет, не заберёт отсюда. Когда более-менее утрясём ситуацию, сможешь свободно передвигаться по городу, не опасаясь ареста. Годится?

– Я согласна. Хочу только попросить об одном: у меня есть маленький сын, и когда всё началось, я оставила его на несколько дней у подруги. Очень волнуюсь за него. Можно, он тоже поживёт здесь со мной?

– Не проблема. Через пару часов съездите с Аркашей и заберёте мальчика. Кроме того…

Что «кроме того», мне так и не удалось узнать, потому что в комнату бесшумно, как чёртик из табакерки, вошёл только что помянутый Аркаша Бобон:

– Гамлет, мы привезли Грифа.

– Давай его сюда.

Толя Гриф был в шоке, когда появился в дверях. Его, заурядного урку, вдруг выдернули из небытия и привезли пред лицо вора. По степени важности это было то же самое, как если бы обыватель из захолустья во мгновение ока очутился при королевском дворе. Гриф моментально смекнул: доставили его сюда не чаи распивать, тем более, что и я сидела в комнате. Однако был он по-своему крут, а потому, набычившись, скупо обронил:

– Всех благ тебе, батя. Ты позвал – я пришёл.

– Толян, время дорого и рассусоливать долго не буду, – сразу взял быка за рога Гамлет. – Ты эту девочку знаешь и понял, о чём я хочу с тобой потолковать. Я хочу вытащить на волю её мужа, которого ты кому-то помог упрятать.

– Гамлет, сука буду, пусть этот косяк на мне, но я не в курсях был, что ты в этом деле свой интерес имеешь. Я думал, мужик её – обычный коммерсюга, а коммерсов нам сам бог велел их стричь и с них иметь.

– За это у нас будет разговор отдельный. А пока скажи, кто тебя нанял, у кого такой зуб большой на этого коммерсанта вырос?

– А я знаю? Какой-то деловой, в годах уже, вроде как нездешний, потому что город плохо знает. Он сам на меня вышел: чё да как, ты, мол, нормальный пацан, а у педрилы на содержании живёшь. Не стрёмно? Я, говорит, тебе надёжную делюгу предлагаю – надо одного чёрта подставить через его бабу. Вот эту вот. А за работу заплачу, говорит, так, что можешь год со шприца не слезать. Ну, я и подписался.

– А что за деловой? Как назвался?

– Да никак не назвался. Я всего раз и разговаривал-то с ним, а так больше с его подельником общался, того Михой зовут. На вид Миха дохленький, в очках, но по всему видать, что духовитый – такой пятерых прирежет на хер и через губу не сплюнет. А этот: лет где-то в районе шестидесяти, седой, но здоровый. Видать, что сидячий не раз – по понятиям толкует, шрам поперёк кадыка. Конкретный, на фраера я бы и не повёлся даже. Получилось всё ништяк: я петушку своему по почкам настучал – он как миленький к этой бабе полетел и втюхал ей пакет с герычем. Мужика её тут же мусора и повязали. Там у них, похоже, уже всё схвачено было. Миха со мной тем же вечером сполна рассчитался. Петушка моего, правда, пришлось удавить – зачем мне лишнее палево?

– Как их отыскать – знаешь?

– Без понятия даже. Миха меня всегда сам находил. Где они кантуются, чем коммерсюга им насолил – я не вдавался. Бабки получил и – не стой, не мёрзни: не жди, не встретимся…

Я сидела и слушала их разговор с напряжённым интересом, хотя и не могла понять: как можно по этим скудным сведениям вычислить супостатов, устроивших провокацию через обезьяноподобного Толика. Была бы возможность поговорить с Володей – он прояснил бы ситуацию и подсказал, кому же так захотелось его крови. А так…

В сумочке у меня неожиданно завибрировал мобильник. Я вопросительно взглянула на Гамлета. Не прерывая разговора, он кивнул мне – послушай. Я поднесла сотовый к уху, хотела извиниться и попросить перезвонить позднее, но совершенно незнакомый мне бесцветный мужской голос вдруг произнёс:

– Ольга Сергеевна, простите за беспокойство, но с вашим сыном Димой, который гостил у вашей подруги, случилось несчастье – ногу сильно вывихнул. Я её сосед, она меня попросила позвонить и сообщить вам.

И отключился. Я оцепенела. Наверно, на лице моём были написаны такие ужас и отчаяние, что Гамлет остановился и вопросительно взглянул на меня.

– Димка, сын, травмировался. О, господи!

– Что-то серьёзное?

– Ногу вывихнул. Как я могу выбраться отсюда? Надо срочно поехать туда! Ой, сыночек…

– Оля, не паникуй. Мы тут с Толиком ещё потолкуем, а ты пойди и скажи Аркаше, пусть отвезёт тебя. Забирай сына и доставляй его прямо сюда. Врача найдём. Надеюсь, всё не очень серьёзно. И будь осторожней – вдруг это подстава. Пусть Аркаша…

Последних слов Гамлета я не слышала, вылетая за дверь. Я уже была не бизнес-леди, не преступница в розыске – тигрица, у которой покалечили детёныша. В тот момент у меня и в мыслях не мелькнуло даже, что всё это может быть примитивной полицейской засадой на живца: даже знай я, что меня там убьют – всё равно пошла бы. Всякие опасения стёр начисто мощный материнский инстинкт.

Через пару минут мы с невозмутимым Бобоном уже неслись в сторону центра города, и я, размазывая по лицу слёзы, мысленно молила бога, чтобы вывих не был сильным, и чтобы Димку не увезли в больницу. Степановна – кремень-баба, должна сориентироваться.

За пару домов от пятиэтажки Степановны Бобон благоразумно остановил «Ауди». К моему облегчению, «скорая» около дома не стояла, но расслабляться было рано. Я выскочила и опрометью побежала к подъезду, будто бы несколько секунд могли что-то решить. Задыхаясь от бега, я рванула дверь на себя, как вдруг услышала за спиной:

– Не торопись, Олечка, время терпит…

Голос этот я узнала бы из тысяч других голосов. Я резко обернулась.

Она почти не изменилась за те годы, что мы не виделись, лишь сеть мелких морщинок усыпала виски, да губы, которые я всегда помнила ярко-красными, начали с возрастом выцветать.

– Мама?! Что ты здесь делаешь? Откуда?

Она приложила палец к моим губам и грустно улыбнулась:

– Ну вот, пожалуйста, единственная и любимая дочь: не виделись чёрт-те сколько времени, и что я слышу вместо «здравствуй»?

Я смотрела на неё молча, не в силах вымолвить что-либо. За первым потрясением нахлынула тревога. Ну не могла, никак не могла моя мать случайно оказаться в этот момент и на этом месте. Ситуация, равнозначная тому, как если бы из-за угла вдруг выскочила пантера – и немыслимо, и опасно. Откуда было матери, в принципе, знать, что я живу здесь, в Кикиморово? А тут вдруг, по прошествии более чем пяти лет, не отмеченных ни письмами, ни звонками друг другу…

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: мои проблемы последних дней и эта встреча как-то связаны между собой. Ноги мои стали ватными, как вдруг я спохватилась:

– Мама, а Димка!?..

– Не волнуйся, с ним ничего не случилось, он жив и здоров. Никакого вывиха, это я придумала затем, чтобы вызвать тебя сюда для разговора. Отойдём в сторонку и потолкуем не торопясь, хорошо?

– Ты с ума сошла! Так пугать меня! Появляешься, как привидение, за спиной, эти идиотские звонки… – истерически затараторила я. – Ну ладно, давай поговорим. Можем зайти в квартиру, познакомишься с моей подругой, наконец-то увидишь, как вырос твой внук…

– Я видела его. Только Димки сейчас здесь нет, и вообще… тебе лучше в эту квартиру не заходить… Давай-ка присядем на скамеечку.

Мысли метались внутри моей головы, не складываясь ни во что связное. Как лунатик, я пошла вслед за матерью, совершенно автоматически отметив, что она дорого и со вкусом одета, да и выглядит достаточно ухоженной, не как в последний раз, когда я видела её.

Мы сели на скамейку, и я наугад ринулась в атаку:

– Откуда ты узнала, что я живу здесь?

– Чего проще! Помнишь, ты Женьке Ковалёвой писала пару лет назад, рассказывала о том, как обустроилась в Кикиморово? Мы с ней случайно встретились, она-то и сообщила. И слава богу! Ты вообще молодец, Олечка, сорвалась с грудным ребёнком – и исчезла. Я даже в розыск подавала. Славяна твоего потом мусора по допросам затаскали – не пристукнул ли, мол, тебя по пьяни… Хороша доченька! Вроде мы с тобой не чужие друг другу, а? Хоть бы мне черканула пару строчек. Или опасалась, что Славка тебя и здесь достанет? Так можешь не волноваться. Уж три года, как он в могиле…

– А что случилось? – машинально поинтересовалась я.

– Да что с ним, козлом, могло случиться – лёг бухой спать и не проснулся. Сердце остановилось. Пожри-ка водочки в таких количествах… Только через неделю соседи спохватились, когда пованивать начал. Так что Димка твой – давно безотцовщина. Ах, да, у него же теперь новый и богатенький папа!

Она резала и резала по живому, не давая мне опомниться. Неожиданное появление, сообщение о смерти Славки, просчитанное ехидство насчёт Димки и болезненное напоминание о Володе. Ах, как памятны были мне эти интонации, непоколебимая уверенность в собственной правоте, стремление подмять другого под себя! Всё одномоментно всплыло в моей памяти, и я взбесилась:

– Мама! Скажи честно: зачем ты здесь? что тебе надо? Когда-то ты вынудила меня уйти из дома, и я тебе этого никогда не прощу! Из-за тебя я наделала глупостей со Славкой, с беременностью этой. А потом я вырвалась, начала с нуля, и теперь у меня новая жизнь. Совсем другая. Пойми: прошло много времени, и я изменилась. Всё, что связано с теми годами, я распихала в памяти по самым тёмным углам. И вот ты появляешься, вся из себя такая милая добрая мамочка. Да я не верю тебе! Думаешь, ты по-прежнему силой сможешь управлять мной, как в детстве?!

Мать нахмурилась, перебирая пальцами ремешок сумочки:

– М-да… Тёплой родственной встречи не вышло. Оля, ты так ёжиком и осталась. А как насчёт того, кто старое помянет? Думаешь, я не плакала о тебе, когда ты неожиданно исчезла? Думаешь, не корила себя за всё? Ты ведь у меня одна. И в моей жизни многое изменилось за это время, но я-то разыскала тебя.

– Зачем? Тебе денег дать, чтобы ты мой адрес забыла?! Я же понимаю: ты не с неба свалилась, что-то надо тебе от меня. Ведь не около моего дома ждала, а тут. Уж этот адресок я точно Ковалёвой не сообщала. Правда, мама?

Мать полезла в сумочку, достала бело-синюю пачку «Парламента», протянула мне. Я отрицательно мотнула головой. Она усмехнулась:

– Не куришь? Молодец, девочка. Характер у тебя отцовский – со своего и силой не сковырнёшь.

Закурила сама. Кончики её пальцев чуть заметно дрожали. Потом мать заговорила, медленно подбирая слова:

– Послушай и попробуй понять меня. Девочкой ты всегда была сообразительной. Признайся, думала, наверно, что за эти годы мать напрочь спилась? Ну, может, и спилась бы, да под старость лет снова мне счастье улыбнулось. Не всё же тебе… Появился в моей жизни человек, с которым мы не виделись много лет. Думала, забыл он меня. Оказывается, помнил. Серьёзный человек, среди братвы авторитетный. Судьба у него сложилась тяжко, сидел много раз, здоровье в лагерях оставил, но не скурвился. Вот он-то меня и вытащил из грязи, в руки взял. Да я и сама этому рада была. Знаешь, как мы с ним несколько лет прожили! Тебе с твоим буржуем и не снилось… Когда человек по зонам больше чем полжизни проскитается, он любовь да заботу совсем по-другому ценит. И отвечает тем же. Я за ним эти годы, как за каменной стеной жила. Всё вернулось, всё получила, чего мне в молодости не досталось – деньги, тряпки, мужская надёжность. Думала, конца-края не будет моему счастью, да всё не так повернулось. Он – старой закалки ещё, в законе живёт, не как нынешние молодые отморозки. И братва поставила его смотрящим за нашим районом города. Ну, рамсы там всякие решать, следить, чтобы беспредела никто не допускал. Это, я тебе, доченька, скажу, не угольком торговать – тут человек каждый день по лезвию бритвы ходит. А у него времени и сил на всё хватало… Только неувязочка вышла. Есть у нас в городе один такой, из молодых да ранних. Сразу и не поймёшь – то ли деловой, то ли обычный барыга. Поднялся он, пока ещё вся эта ельцинская муть в стране творилась, а потом начал братве своё навязывать, взялся грубить серьёзным людям. Ему раз-другой пояснили, что так дела не делаются. А он – нет, чтобы прислушаться – на дыбы встал и дело до крови допустил. На моего мужчину натуральную охоту открыл, рожа беспредельная: сначала квартиру, где мы жили, взорвали – я чудом в живых осталась, потом пулей Серёгу достал. Не смертельно, слава богу, но рана серьёзная была. Пришлось мне увозить его в деревню и у тётки Анны – помнишь её? – несколько месяцев выхаживать. Там, в городе, и по сей день такая мясорубка идёт – на кладбище всего за несколько месяцев могил двадцать прибавилось с той и другой стороны… Решил он от дел совсем отойти, уехать куда-нибудь. А куда? Родных его в живых никого не осталось, начинать на старости с нуля ой как нелегко! И тут пришла мне в голову мысль о тебе. Хорошо бы, думаю, поехать к Ольге в Кикиморово, устроиться там, и внук был бы под боком. Но я-то знаю тебя… Вон как ты меня даже сейчас принимаешь! Навела я тогда справки через надёжных людей. Живёт моя Оленька царицей, катается, как сыр в масле. Горда, дочка, прощать не умеешь, вознеслась высоко. Думаешь, с угольным кошельком живёшь – так все у тебя в ногах лежать будут? Объяснила я своему Серёге, как дело обстоит. А он – голова! Прикинул, что к чему, и целую комбинацию разработал. Мы здесь, в Кикиморово, уже третий месяц. Ты, поди, считаешь, что в последнее время на тебя беда за бедой случайно сыплются? Нет, солнышко, это мы о себе знать даём. И коммерсанта твоего в тюряжку мы спровадили. Я же в курсе, что ты хозяйкой его конторы считаешься, на тебя она зарегистрирована. А это деньги, хорошие деньги, чтобы все оставшиеся годы прожить безбедно. У нас с Серёгой этих лет в запасе немного…

– Господи, мама, что ты натворила! Чтобы своего ворюгу ублажить, ты всю мою жизнь под откос пустила! Ой, как же я тебя узнаю! Лишь бы по-твоему было, а там – хоть трава не расти. Муж мой тебе не нравится? А он – работяга, он всего своими руками и башкой в жизни достиг, не отбирал ни у кого и не убивал никого.

Мать смутилась, но лишь на доли секунды, а потом наклонилась поближе, быстро и страстно зашептала:

– Погоди, не кипятись. Давай трезво рассудим. Видела я твоего короля угольных куч. Никогда не поверю, что ты его любишь – он же на пятнадцать лет старше тебя, полголовы седых волос. Понимаю: когда ты сюда сбежала, тебе надо было хоть куда приткнуться, с малым-то ребёнком на руках. Да, подобрал твой Градов тебя, попользовался эти годы тобой. И хватит. Пусть в зоне парится! Что тебе до него? Ты – хозяйка конторы, всё в твоих руках. Представь, Олюшка, как бы мы зажили здесь все вместе, одной семьёй. Надо только тебе гордость свою поумерить и простить меня.

– О чём ты говоришь, мама?! Я-то от тебя ни детства настоящего не видела, ни юности. Сколько себя помню, ты только и делала, что с урками путалась и пила. Да, пусть я – неблагодарная дочь, но почему я должна сейчас твою старость устраивать? Пенсию вам от себя положить? Какое мне дело до ваших криминальных разборок, от которых вы сбежали? Там кровью наследили и сюда приехали, мою спокойную жизнь в крови утопить? Какое отношение твой вор ко мне имеет, чтобы я ему тут ковровые дорожки расстилала? Может, и папой прикажешь мне его звать?!..

– Прикажу. Он и есть твой отец, дура.

Я осеклась. Сердце оборвалось в груди и гулко ухнуло вниз, больно задевая о рёбра.

– Как… отец?..

– Вот так. Ты же Сергеевна у меня. Я ещё беременна тобой была, когда он сел в очередной раз. По крупному делу, на пятнадцать лет. Первое-то время я ещё моталась в зону с передачками, письма ему писала, а потом рукой махнула. Мне пятнадцать лет тогда целой жизнью казались… А что тебе об этом никогда не говорила – уж извини.

Мать замолчала. Я сидела окаменев. Последние её слова доносились до меня уже будто из-за стены, не совсем внятно. Отец, это мой отец, не виденный мной никогда, даже на фотографиях. Отец, о котором я столько мечтала ребёнком, надоедая в поисках ласки случайным материнским знакомым. Мой отец – вор, человек, разрушающий бизнес моего мужа и для этого устраняющий людей налево и направо. Всё это не склеивалось в моей бедной голове. Я спросила мать, и голос мой показался мне самой безжизненным, как объявление диктора по вокзальному радио:

– И чего вы теперь хотите?

– Договориться. Ты вот от ментов прячешься сейчас, но всю-то жизнь по-страусиному не пробегаешь, с головой под крылом. А если действовать с умом – эту ситуацию можно повернуть, как надо. Фактически на тебе никаких подозрений сейчас нет, кроме твоего мусорка, который у нас под ногами путался, и пришлось его на всякий случай прирезать. Но это всё решаемо. Имеется у нас в полиции человечек, который за зелёные бабки и отцу родному наркоту подбросит. Самое трудное было – его перекупить, зато связи у него наверху сильные, и он любое дело в силах прикрыть…

– Уж не Кацман ли?

– Догадлива. Садись, пять. Он самый. А дальше – всё просто. Семья наша, громко говоря, воссоединяется, бизнес будем вести вместе и заживём так, как тебе даже не снилось. Градов твой пусть чалится, срок ему выпишут хороший. А когда вернётся – если вернётся, конечно, – ему подъяснят, что дёргаться даже и не стоит пытаться.

– А если я не соглашаюсь?

– И такую возможность мы просчитали. Откажешься – попросту пальцем не шевельнём, чтобы тебе помочь. Будешь находиться в розыске – без денег, без связей. Потеряешь всё, что имела до сих пор. А муженька твоего начнут годами катать по тюрьмам да зонам, до изжоги. И никаких денег не хватит, чтобы его оттуда выцарапать. Это наша реальность российская позволяет. И последнее. Димку мы у твоей подружки забрали. А пока ты будешь щемиться от ментов, я его воспитаю, как надо. Должна же я наверстать свой бабушкин стаж. А, Оленька?

Я молчала. Мать взглянула на часы и погладила меня по плечу:

– Доча, я тебя с окончательным выбором прямо сейчас не тороплю. Есть ещё один вариант решения проблемы: переписываешь свою контору на меня через нотариуса. Безразлично – продаёшь или даришь. И тогда – свободна: мы даём тебе хорошие деньги, возвращаем сына и – прячься, беги на край света, туда, где самолёты звук теряют. Я тебя знаю. Думаю, что ты со своей гордостью такой выбор в итоге и сделаешь.

Она протянула мне клочок бумаги с телефонным номером:

– Вот, возьми. До полуночи буду ждать твоего звонка. А там – извини, если что не так. Нас с отцом тоже время поджимает, да и денег на то, чтобы провернуть здесь всё, ушло немало. Так что месяца на раздумья дать тебе не могу. Ну всё, пока.

Мать коснулась сухими губами моего виска, поднялась и пошла не оборачиваясь. Через пару подъездов её ждала иномарка, синий BMW. Из машины вышел и открыл перед ней дверцу тот самый серенький неприметный мужичонка, слежку которого за собой я засекла пару дней назад. Мой отец? Да не может быть! Скорее, тот самый Миха, про которого говорил Гриф.

BMW рванул с места и ушёл за угол. Я, в свою очередь, завертела головой по сторонам в поисках Аркаши Бобона. Тот, видимо, наблюдал за нашим разговором со стороны, потому что материализовался передо мной практически моментально. Ничего я ему объяснять не стала, просто попросила зайти вместе со мной в квартиру к Степановне, потому что в одиночку я бы уже не вынесла того, что ожидала обнаружить там. Аркаша по-джентльменски кивнул и молча пошёл за мной в подъезд.

Как затейливо выражались писатели в старину, злосчастное перо моё не нашло бы достаточно сил, чтобы описать картину, увиденную нами. Могу сказать лишь одно – умерла Степановна страшной смертью. Я позвонила в «скорую», сообщила адрес, и это было всё, что я пока смогла сделать для своей верной, но теперь уже покойной подруги…

По количеству пролитых за последние дни слёз я вполне могла бы соперничать с этим дождливым августом. До самого посёлка, где жил Гамлет, я судорожно рыдала на заднем сидении машины. Только что у меня отняли сына, я потеряла навсегда ещё одного дорогого мне человека и чувствовала, что этим дело не закончится. Бобон стоически молчал, лишь время от времени сочувствующе поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

Ближайшие несколько часов я прожила на автопилоте, в каком-то полубреду. Аркаша, похоже, успел отзвониться шефу из машины, пока я разговаривала с матерью, поэтому меня сразу же проводили в какую-то комнату и на некоторое время оставили в полном покое. Я была благодарна им за это, потому что необходимо было немного прийти в себя, собрать мысли в кучу и, может быть, даже чуточку вздремнуть. Я легла на удобный диван, уткнулась в подушку, обхватив руками гудящую и раскалывающуюся от боли голову. Но сон не шёл.

Итак, все части головоломки встали на свои места, но мне не стало от этого легче, потому что теперь я оказалась перед окончательным выбором, и никто не смог бы сделать его вместо меня. Иллюзия, будто за меня всё смогут решить надёжные и сильные мужчины, растаяла.

Разве могу я взять и разом отказаться от своей жизни, которую методично, по кирпичику, выстраивала последнее пятилетие? Здесь – налаженный быт, забота мужа, полный материальный достаток. Да и могу ли я взять и отплатить чёрной неблагодарностью Володе, который когда-то достал меня из грязного вокзального угла и дал нам с сыном всё то, чем до последнего времени я гордилась? Люблю ли я его? Вряд ли. Мать права: наши отношения – скорее благодарность с моей стороны, негласная договорённость о том, что каждый даёт друг другу всё возможное. Нет, мне с Володей было всегда хорошо, и в постели тоже, но через десяток-другой лет, когда разница в возрасте будет очень ощутима… Да и что я могу сделать сейчас, когда игра пошла по-крупному, и в неё вступили неведомые мне и могучие силы. Наверняка Гамлет ввёл свою гвардию в бой, и сказать «стоп» я просто не смогу: всё это уже будет развиваться независимо от моего желания. Может быть, пойти и убить сейчас Гамлета, усыплённого моей беззащитностью? Ещё вопрос, смогу ли я тогда выбраться из этого дома. И куда прятаться потом мне? Это ведь не полиция, от таких ребят следы не запутаешь. Я же не самоубийца. А если даже выберусь – может начаться такая резня между людьми моего отца и здешней братвой!

Моего отца… Странное ощущение – прожив на свете более четверти века, узнать, что твой отец всё-таки жив и находится где-то рядом, в одном городе с тобой. Давным-давно, в детстве смотрела я старый военный фильм «Девочка ищет отца» и ревела, когда, после многочисленных перипетий, маленькое создание наконец-то отыскало своего израненного отца, командира партизанского отряда. Вот и я сейчас стала той самой девочкой. Какой он, человек, усеявший трупами мою жизнь в последние дни? Я ведь никогда не знала ничего о нём. Мне он представлялся сильным, красивым, добрым, – такими, наверно, дочери всегда хотят видеть своих отцов. А он – вор, авторитет одного ранга с Гамлетом. Наверняка он жесток, умён и хитёр – с иными качествами в той жизни не выдвинуться. Почему он не приехал вместе с матерью? Как бы он заговорил со мной, чем убедил бы меня? Хотя бы взглянуть разок, коснуться его рукой – и мне легче было бы сделать свой выбор. А так – хоть вешайся…

Сколько прошло времени, я не знаю, но, когда я оторвала голову от подушки, за окном уже смеркалось. Сумерки усугублялись ещё и мелким дождём, зарядившим вновь и, похоже, надолго. Я поднялась, слегка покачиваясь. Головная боль прошла, по меня качало и немного подташнивало, то ли от переживаний, то ли от элементарного голода: я вспомнила, что, кроме чашки чая, и крошки не держала сегодня во рту.

Я вышла в ярко освещённый коридор. В холле сидел в кресле и смотрел футбол по телевизору незнакомый мне молодой человек. Услышав скрип двери, он оставил своё занятие и вопрошающе поглядел на меня.

– Извините, если можно, в ближайшее время я хотела бы поговорить с Гамлетом. И где здесь у вас туалет?..

Я вернулась в комнату, достала косметичку из сумочки и начала подкрашиваться перед последним и решающим разговором. Открылась дверь. Молодой человек сделал приглашающий жест и добавил:

– Пойдёмте. Гамлет ждёт.

Я прохаживалась по тротуару у дверей нотариальной конторы, зябко передёргивая плечами от сырой августовской прохлады. Внутренне я была сжата в пружину. Решение принято и отступать некуда, а там – будь что будет. К утру моей третьей бессонной ночи тучи разогнало ветром, и сейчас из-за здания почтамта на небо неуклюже выкарабкивалось солнце.

Спешащий на работу народ уже рассосался с проспекта. Изредка и лениво прокатывали мимо авто и полупустые автобусы. У музея ритмично шаркала метлой дворничиха, да вдалеке култыхал по тротуару явно похмельный оборванный мужичок. Девять утра.

Метрах в двадцати у обочины бесшумно остановился «бумер», уже хорошо знакомый мне. Из него вышли трое и пошли к нотариальной конторе. На мать и неприметного убийцу Миху я даже не обратила внимания, потому что во все глаза глядела на своего отца, на человека, которого вижу первый раз в своей жизни. Никакого сомнения – мать не солгала мне. Это было похоже на сумасшествие: ко мне приближалось моё лицо. Это свои черты, как в кривом зеркале, я узнавала в пожилом мужчине, идущем мне навстречу. Высокий, чуть сутулящийся, седой и коротко стриженый, лоб изборождён морщинами, угловато выступают скулы. Но карие глаза, доставшиеся мне от него! Но рисунок губ, даже упрямо и напряжённо сжатых, – тоже, как у меня!

Слёзы навернулись на мои глаза. А отец вдруг, не доходя ещё метров десяти, заметил моё состояние и одобряюще улыбнулся мне. За эту мелочь, за эту улыбку я разом простила ему всё. Никакие деньги, никакие смерти не шли в сравнение с едва приметной улыбкой родного человека, чья кровь сильными толчками бежала во мне. В доли секунды я решилась отказаться ото всех договорённостей и всё переиграть, метнуться навстречу, предупредить его об опасности…

Я опоздала. Поравнявшийся с идущими похмельный мужичонка незаметным движением выбросил руку и резко ударил Миху ножом в бок. Тот по инерции, уже предсмертно заваливаясь на асфальт, успел выхватить пистолет и выстрелить, но пуля ушла вверх, куда-то в кроны тополей. Тут же у тротуара истошно завизжали тормоза подлетевшей машины, и двое крепких молодых парней выскочили из неё, стреляя на ходу. Соляным столпом я замерла на месте, не в силах шевельнуться. Я видела, как отец толкнул мать, спасая её от пуль, как сам он переломился пополам, схватившись за живот, и рухнул вниз. Ни мокром асфальте под ним моментально начала растекаться лужа крови.

Длилась вся бойня, наверное, не больше минуты, но звук для меня выключился, и время вдруг стало вязким и плотным. Не осознавая своих действий, я подошла к отцу и тронула его седые волосы. Опомнилась оттого, что один из нападавших тащил меня за руку к машине, а второй уже засовывал туда вопящую и отбивающуюся мать. Не успели захлопнуться дверцы, а мы уже рванули с места в переулки. Последнее, что я ещё успела запомнить, теряя сознание, – это то, как билась в истерике и беспомощно колотила куда попало невозмутимых киллеров…

Романы обычно принято заканчивать описанием того, как в дальнейшем сложились судьбы героев. Я не буду оригинальна.

Когда я очнулась от обморока, мы ехали уже в другой машине по дальней городской окраине. Оказывается, по номеру телефона люди Гамлета ещё ночью вычислили квартиру, которую снимали в Кикиморово мои родители. Когда они выехали утром на встречу со мной, бойцы Гамлета устроили налёт на квартиру, но никого в ней, кроме полусумасшедшей старухи-хозяйки, не обнаружили. Димку моя предусмотрительная мамаша спрятала в другом месте. Поэтому Гамлет на ходу усложнил задание, приказав во что бы то ни стало захватить мать живой. Оказавшись безо всякого прикрытия и под дулами пистолетов, она не стала запираться и указала неприметный барак в Кировском районе, где целым и невредимым дожидался меня мой сын.

Забегая вперёд, скажу, что через неделю, забрав тело отца, мать вернулась в наш родной город. Разборки разборками, но Гамлет сделал всё для того, чтобы она смогла беспрепятственно получить в морге и достойно похоронить своего любимого, вора до последнего мига.

После переговоров с Гамлетом Толя Гриф согласился сесть на очередной немаленький срок, с тем условием, что в зоне его будут постоянно снабжать всем необходимым и постараются вытащить оттуда условно-досрочно. Через несколько дней бойцы Гамлета подвезли его прямо к воротам областного УВД. Анатолий Гриневич отправился делать явку с повинной и рассказывать, как ради шантажа он подбросил наркотики бизнесмену Градову, а затем, скрывая следы, убил своего сожителя Сашеньку, бизнесмена Карабанова и сотрудника милиции Проскурина, то есть Валерия Петровича.

Опять-таки забегая вперёд, сообщу, что Грифу отмерили немалый срок – двадцать пять лет. Если бы не отменённая у нас смертная казнь, он наверняка получил бы «вышку». А так – просто повезло.

После признаний Гриневича моего Володю выпустили на свободу, и по этому громкому уголовному делу он проходил уже в качестве потерпевшего. Сейчас, когда шумиха в прессе поутихла, Володя в спешном порядке сворачивает все наши дела в Кикиморово и распродаёт недвижимость. После гибели Лёхи Карабанова отношение к Градову в областной администрации резко охладело, и, вероятнее всего, перед нашим угольным бизнесом вскоре зажжётся красный свет. Ну ничего, ещё несколько месяцев, и мы уедем из этого города, чтобы никогда не вернуться сюда.

Гамлета, после того, как всё благополучно закончилось, я больше не видела: все дальнейшие вопросы с ним решал Володя. Это было уже не моего ума дело – достаточно и того, что я со своими женскими эмоциями ухитрилась не испортить всё окончательно, и мы выбрались из этой истории хоть и с большой кровью, но с минимально возможными финансовыми потерями.

Димке скоро будет семь, и я готовлю его к школе. Детская память текуча, и, скорее всего, в ней не удержатся люди, которые лишь полдня были его дедушкой и бабушкой.

Я исполнила своё обещание и с переменным успехом попыталась изменить жизнь бомжей, которые в безвыходной ситуации помогли мне. Генок, с огромным чувством собственного достоинства, хоть и поблагодарил меня, но заметил, что в помощи коммерсантов не нуждается, – у него своя, воровская судьба. Отказались от переезда в предложенную мной новую квартиру доктор Скопов и его Галя – имеющийся образ жизни вполне устраивает их. Правда, по выходным Юрий Витальевич с женой иногда приходят к нам, и буйный доктор шокирует наших гостей высказываниями и привычками, благоприобретёнными в теплотрассах. Зато бомжу Димасику я помогла вылечиться от экземы и пристроила его в нашу угольную фирму. Что касается наркоманки Любани, мы положили её на дорогостоящую операцию по очистке крови, а затем я взяла её продавщицей к себе в «Экстаз», который недавно вновь открылся. Пока Любаня держится.

…Есть на городском кладбище скромная могила, которую я навещаю чуть ли не еженедельно. Там лежит человек, которого я могла бы полюбить и который погиб из-за меня – Валерий Петрович, честный мент. Где находится могила моего отца – не знаю, больше встречаться с матерью нам не довелось. Но живу и окончу свои дни с сознанием того, что я – отцеубийца, что на Страшном суде, который совсем скоро придёт вслед за концом света, я получу за свой смертный грех сполна.

Кстати, о ментах. Через два дня после бойни на Советском проспекте трагически погиб полковник Кацман: когда поздним вечером он выходил от своей любовницы, из проезжающего неустановленного авто его изрешетили несколькими автоматными очередями. Убийц не нашли. Кацмана при большом стечении народа похоронили под огромным мраморным обелиском. Выступавший на панихиде полицейский генерал Абрикосов призвал правоохранительные органы к сплочению своих рядов и бескомпромиссной борьбе с преступным миром, особенно с наркодельцами. А ещё генерал публично пообещал ходатайствовать перед властями о переименовании одной из улиц в память Кацмана. Так что в нашем областном центре скоро появится улица имени ещё одного героя.

Елена Архипова ворвалась в современную российскую литературу, как торнадо. Её романы динамичны и порой жёстко реалистичны в деталях, однако при этом на их страницах царит неуловимая, чисто женская романтическая атмосфера. Видно, что автор знает не понаслышке материал, на котором создаёт свои книги, а герои произведений Архиповой будто бы выхвачены из самой гущи нашей действительности, стремительной и сложной.

Интересно, что при своей стремительно растущей популярности личность Елены Архиповой остаётся terra incognita для читателей: писательница не даёт интервью, демонстративно избегает общения в социальных сетях, о её личной жизни ничего не известно даже охочей до сенсаций бульварной прессе, и можно лишь с малой долей уверенности утверждать, что на нескольких фото Архиповой, доступных широкой публике, изображена действительно она.

Известно лишь, что Елена живёт где-то в глубине Сибири и готовит к изданию в текущем году своё очередное произведение – любовный роман с элементами триллера, а это означает, что фанатов Елены Архиповой в ближайшем будущем ждёт новая встреча с книгой любимого автора.