Я хочу поведать вам историю, изложенную простым языком, и, если вы готовы выслушать ее, то я, Джон Рид, из прихода Оар графства Сомерсет, мелкий землевладелец и церковный староста, расскажу вам о событиях, которые произошли в наших местах, и постараюсь быть точным и справедливым, да сохранит Господь мне разум и твердую память.

Но вы, мои читатели, должны помнить, что я стремлюсь избавить наши места от клеветы и злословия, и поэтому вы должны быть иногда снисходительны ко мне, ибо я не владею ни иностранными языками, как это подобает джентльмену, ни изящным слогом, и познаниям своим я большей частью обязан библии и великому мастеру слова Уильяму Шекспиру, которого я оцениваю по достоинству, в чем готов поклясться. Короче говоря, я самый обыкновенный неуч, хотя для фермера считаюсь весьма образованным.

Мой отец был честным человеком из добропорядочной семьи (так считали все у нас в Экзмуре) и унаследовал одну из трех — причем самую лучшую и большую — ферму в нашем приходе. Надо заметить, что здесь у нас всего три фермы, не считая, конечно, неосвоенных земель. И вот мой отец, Джон Рид старший, буквально одержимый проблемами образования (тем более что он сам умел написать собственное имя и фамилию), решил послать меня, единственного сына, учиться в Тивертон в графство Девон. Надо заметить, что этот старинный городок славился помимо производства шерсти еще и своей школой, одной из самых больших во всей западной Англии, а основал и оборудовал эту школу в 1604 году сам Питер Блюндел, известный суконщик, который, кстати, родился и вырос там же в Тивертоне.

К двенадцати годам из начальных классов меня перевели в средние, а я уже знал Цезаря (конечно, в английском переводе) и даже мог продекламировать целых шесть строчек из Овидия. Потом кое-кто говорил, что я мог бы доучиться и до третьего класса, если учесть мое упорство и прилежание. Хотя, признаться, все, кроме моей родной матери, считали меня откровенным тупицей.

Но, видимо, моя спесь и амбиции сына простого фермера не понравились тем, кого называли старостами, а, короче, стукачами, и меня выгнали из школы, слава Богу, еще на первом году обучения в средних классах, когда мы только начинали спрягать греческие глаголы.

Мой старший внук любит потешаться над дедом, уверяя, что я никогда бы не смог овладеть греческим, хотя сам, постреленок, демонстрируя свое способности, пользуется невероятным количеством шпаргалок. Я понимаю, что голова у него соображает куда лучше моей, но зато у него никогда не будет моего крепкого тела. И, признаться, я даже рад, что не доучился. По крайней мере, мне удалось сохранить мозги.

Но если у вас зародилась хоть капля сомнения, что я действительно учился в той школе, то я могу представить доказательства. Там вырезано ножом мое имя — Джон Рид, потому что, как только я запомнил правописание своего имени, я тут же принялся вырезать его перочинным ножом: сначала на скамье, где сидел, а потом на парте, причем не на одной, а на всех, куда меня пересаживал учитель. И теперь мой внук сам читает это имя, когда идет в школу. Он даже как-то подрался с одноклассником, который с усмешкой произнес: «Надо же! Здесь еще какой-то Джон Рид учился». Зато потом я обучил своего внука кое-каким школьным шалостям. Одна из них называлась «вулканчик».

И, если теперь мои внуки попытаются повторить эту затею дома, я сразу же узнаю их «по почерку». Дело в том, что каждый ученик, за небольшую плату, разумеется, мог приобрести горстку селитры у привратника. Потом, делая вид, что он чинит перо ножом (как и подобало усердному школяру), он аккуратно вырезал отверстие в парте, там, где толщина доски достигала сантиметров семи. Самое главное было — сделать ровную дырочку для того, чтобы насыпать туда селитру. Лучше всего, чтобы при этом порошок перемешался с опилками. Потом берется сальная свеча, которую мы тогда называли «крысиный хвостик», и поджигается. Ученик усердно изучает свой букварь при свете свечи, потому что на улице еще слишком темно, и в то же время маленький вулканчик начинает отчаянно шипеть и разгораться от пламени фитиля. А если потом мальчик еще возьмет перо и немного поковыряет в своей горке, то из вулканчика пойдет самый настоящий дым и будут видны вспышки пламени. Эта забава длится долго, потому что селитры хватает на несколько минут, а парта за это время прожигается чуть ли не насквозь. Представляете, каково будет потом сидеть за такой продырявленной партой другим ученикам! Правда, тут надо быть осторожным и проделывать подобные эксперименты до того, как в класс войдет учитель, то есть рано-рано утром.

Были у нас и другие развлечения, когда мы поджигали у одноклассников фуражки, но я не буду заострять ваше внимание на таких мелочах. Хочется рассказать еще вот о чем. Наша школа стояла около небольшой речушки Лоуман, которая километра через два впадает в широкую реку Экз. И хотя Лоуман считается обычным ручьем и не сравнить его с нашей знаменитой Линн, тем не менее во время сильных дождей Лоуман разливается, и начинается самое настоящее наводнение. Тогда кажется, что наш ручей превращается в необузданную лошадь, вода пенится, будто вот-вот разнесет и живую изгородь возле школы, да и саму школу в придачу. В такие дни мальчики, живущие рядом в городке, даже и не мечтают о том, чтобы попасть домой на ужин.

Во время наводнения наш привратник старина Медяк (а так мы его прозвали за то, что он носил сапоги из меди, чтобы не застудить ноги от воды, и имел нос багрового оттенка благодаря жидкостям гораздо более крепким, чем вода), так вот, наш любимый Медяк стоял у входа в школу и наблюдал за прибывающей водой, чтобы, не приведи Господь, волны не унесли камни, которыми была обложена наша школа. Правда, паводок слишком волновал старину Медяка, и когда тот от расстройства принимал очередную дозу своего «лекарства», в помощь ему отряжали учеников.

Перед самым входом в школу белыми камушками у нас выложены две буквы «П.Б.» в честь основателя-суконщика Питера Блюнделя. И когда хоть одна беснующаяся волна доходила до этих камушков, то, по неписанному закону, любой ученик, даже самый отстающий первоклашка, имел право вбежать в учительскую и во весь голос заорать: «Пэ-Бэ!»

Тогда и начиналось самое интересное. Все ученики с громкими криками закидывали свои фуражки на крышу школы. Вслед за ними туда же летели учебники и тетради. Забывались все обиды и ссоры. Старшие помогали младшим вскарабкаться наверх и мы с наслаждением наблюдали за несчастным Медяком, который выставлял по домам мальчиков, живущих по соседству.

А учителя беспомощно смотрели друг на друга и, не видя перед собой учеников, безмолвствовали. Они захлопывали свои мудреные книги, вежливо предлагали друг другу раскурить трубку на прощание и желали всех благ, а, главное, избежать простуды, принесенной ледяной водой.

Но я, кажется, немного отвлекся. Я рассказываю вам о детских шалостях и приятных воспоминаниях, а ведь жизнь с тех пор многое во мне изменила. Мне пришлось пережить столько, что я не совру, если скажу, что теперь я просто тертый калач. Правда, я все-таки верю, что люди, пусть и живущие вдалеке друг от друга, при этом должны сохранять теплые чувства. Мы ведь не звери, разбежавшиеся по своим берлогам. И тем более не обезьяны, которых теперь стало модно привязывать на цепь и показывать на ярмарках. Итак, я перехожу к главному повествованию и должен заметить вам, что дорога ложка к обеду.

Теперь я хочу остановиться на том, какова была причина моего отъезда домой из школы и как это происходило. Во вторник 29 ноября в год 1673 от рождения Господа нашего, именно в день моего рождения, я потратил свои сбережения на сласти, которыми угостил младших ребят. Правда, старшеклассники все равно потом прознали об этом и успели кое-что отхватить для себя. Занятия, как всегда, заканчивались в пять часов. По традиции мы провожали ребят, живущих в городке по соседству, от школьного порога до самых ворот, где нес свое дежурство старина Медяк и где он же имел собственную хибару. Хотя земляки основателя нашей школы немного выигрывали от этого. Будь они даже внучатые племянники Блюнделя, что тоже не исключено, поскольку сам Блюндель не оставил после себя прямых наследников.

Собственно, мы мало интересовались происхождением своих однокашников. Забавным было другое — те, кто уходил ночевать домой, как выяснилось, не платили ничего школе и даже приносили еду из дома. И мы все, кто учился и жил в пансионе, всегда рады были помочь в уничтожении любой провизии, поскольку питание в школьной столовой только разжигало аппетит. Во время таких пиршеств мы становились равными и вели дружеские беседы, но как только еда кончалась, прекращалось и наше мирное сосуществование. Мы твердо считали, что все городские заслуживают сурового наказания от «коренных» обитателей Блюнделя. У одних отцы были попроще — скорняки, птичники, бакалейщики и так далее — эти молча сносили побои и унижения, справедливо считая себя несколько неполноценными. Зато те, кто происходил из благородных и знатных семей, — вот эти частенько могли дать сдачи. Но даже они прекрасно понимали, за что именно их колотят.

Итак, мы проводили городских, и Медяк закрыл за ними кованые ворота, которые каждый раз противно скрипели. Правда, перед этим один мальчик урезонил меня, опасаясь очередного удара: «Если сейчас ты мне вмажешь сумкой по голове, то что ты будешь иметь завтра на обед?»

Все те, кто остался по эту сторону ворот, на которых были выбиты непонятные латинские вирши, расположились на ограде. Здесь нас было не видно, кроме того, уже вечерело и поднимался туман. А прятались мы только от Медяка, который вообще недолюбливал маленьких и частенько грубил нам, когда мы вручали свои жалкие гроши его строгой супруге. Нас осталось человек шесть или семь, тех, кто решил не ходить на ужин, поскольку в этот день все и так изрядно полакомились моим угощением. Не то чтобы я считался богатым, просто я долгое время откладывал серебряные пенсы именно на то, чтобы достойно отпраздновать свой день рождения.

Мы уселись на ограде, не чувствуя себя стесненными, поскольку тут нас могло уместиться человек девять по крайней мере. Мы смотрели на дорогу и мечтали о свободной жизни. Кроме того, городские клялись, что к ним приехал один известнейший господин и, возможно, он будет проезжать мимо школы до наступления сумерек. Мы все любили ждать, когда рядом с воротами появится какой-нибудь экипаж в сопровождении нарядных кавалеристов, тем более, что у этой знаменитости в прислугах был один из моих дальних родственников. У нас появилась надежда, что он не преминет навестить меня и захватит с собой что-нибудь из угощений по случаю моего праздника. Вот этой приятной возможности и была посвящена наша нехитрая беседа.

Но тут один из моих одноклассников, сидящий рядом, сначала грубо отпихнул мой локоть, а потом неожиданно ударил меня в живот, хотя буквально только что набил свое собственное брюхо сластями за мой счет. Не выдержав подобной наглости, я развернулся и закатил ему оплеуху, прежде чем сам понял, что произошло. Тогда он тоже размахнулся и на этот раз так врезал мне в живот, что дыхание у меня остановилось и мне показалось, что жизнь вот-вот оставит мое тело.

Когда я окончательно пришел в себя, то услышал спор ребят. Нам с обидчиком предстояло отправиться на ринг — так мы называли большой участок земли, покрытый торфом, между дорогой к воротам и дорогой в столовую. Собственно, там и происходили почти все драки, особенно, когда дело доходило до выяснения серьезных отношений. Но только теперь мы решили подождать, пока проедет последний экипаж, а потом устроить поединок при свечах, чтобы все получили удовольствие от этого зрелища, даже самые маленькие.

И буквально через минуту из-за поворота со стороны ручья у самого столба, где выбиты знаменитые инициалы Питера Блюнделя, появились две лошади, вернее, одна из них была моей пони по кличке Пэгги, а на второй кляче восседал краснолицый мужчина.

— Достопочтенная публика, — начал он, стараясь держаться подальше от ворот, — не подскажете ли, как мне найти уважаемого Джона Рида?

— Он здесь, достопочтеннейший, — подражая стилю Джона Фрэя, которого я сразу же узнал, ответил кто-то из ребят.

— Тогда открывайте ворота, — продолжал Джон Фрэй, просовывая кнут через решетку, — и выпустите его ко мне.

Но тут мальчики обступили меня и начали возмущенно кричать и указывать на меня пальцем. Я прекрасно понимал, что все это означает.

— Джон! — чуть не плача от обиды, произнес я. — Зачем ты приехал сюда и заставил мою крошку Пэгги проделать столь долгий путь по болотам? Ведь каникулы начнутся только через две недели, в среду! И ты это отлично знаешь сам.

Джон Фрэй покачнулся в седле и отвел взгляд в сторону. Он хотел что-то сказать, но из горла его вырвался только неуверенный хрип.

— Конечно же, я знаю об этом, Джон, — наконец начал всадник. Это знает любой в округе, даже те, кто никогда не ходил в школу, а ты сам уж тем более. Твоя мать вырастила хороший урожай яблок, фруктов много, но черные дрозды портят урожай, и некому ставить на них силки. Требуется твоя помощь, Джон.

Внезапно он запнулся, и какое-то недоброе предчувствие родилось в моей душе. Я отлично знал повадки Фрэя, и такая пауза меня сразу же насторожила.

— А отец? — нетерпеливо выкрикнул я, расталкивая столпившихся вокруг ребят. — А где отец, он в городе? Почему он не приехал сам? Ведь раньше он никому меня не доверял. В чем же дело теперь?

— Отец нас встретит у овчарни. Он не смог приехать. Видишь ли, сейчас много хлопот с заготовками бекона к Рождеству. И еще надо гнать сидр к празднику…

Во время этой исповеди Джон постоянно наблюдал за ушами своего коня, и я смекнул, что он просто-напросто лжет мне. Все внутри меня будто опустилось, и я обмяк, прислонившись к холодной железной ограде. Мне уже не хотелось ни драться с кем бы то ни было, ни доказывать свое превосходство и силу. Я даже не приласкал свою любимую Пэгги, которая просунула морду между прутьев, фыркнула и аккуратно прикоснулась губами к моей ладони.

Но дело надо было доводить до конца, а одним из самых важных занятий любой честный христианин, как ни странно, считает возможность подраться.

— Ну давай же, приятель, — произнес один из ребят, небрежно приподняв мне пальцем подбородок. — Он ударил тебя, ты — его, и теперь надо сразиться, таков закон.

— Сначала рассчитайся с долгом, а потом уезжай, — добавил староста, подходя к нам ближе. Он только что появился на площадке, но сразу понял, чем тут пахнет.

— Дерись за всех одноклассников! — добавил самый умный наш ученик, который прекрасно успевал по всем предметам, да еще в свободное время помогал отстающим.

Но только я чувствовал, что после сытного обеда и изрядного количества сластей боец из меня получится никудышный. Если учесть мое угнетенное состояние, мою медлительность и нерешительность, то можно представить азарт и нетерпение товарищей, которые сейчас как ненормальные подзадоривали меня, пытаясь спровоцировать драку. Нет, сразиться я не боялся. Я отучился целых три года в Блюнделе, а ни одной недели без серьезной драки у нас не проходило. Сначала у меня это получалось довольно плохо, но вскоре любой ученик знал, что Джон Рид всегда сумеет постоять за себя и дать сдачи.

А на этот раз дурные предчувствия мешали мне действовать, и я стоял не шевелясь, не зная, как поступить. Правда, даже теперь, когда я стал седым и мудрым, я все же считаю, что мальчикам необходимо иногда таким жестоким способом выяснять отношения, а матери только теряют время понапрасну, убеждая сыновей никогда не драться. Они слушаются их только в двух случаях: либо это действительно пай-мальчики, либо они просто боятся друг друга.

— Нет, — упрямо заявил я и прижался спиной к кованой части ворот, которая плавно переходила в одну из стен дома старины Медяка. — Только не сейчас, Робин Снелл. Вот погоди, я вернусь и тогда уж покажу тебе!

— Тогда он сам тебя побьет, трус! — хором выпалили первоклашки, которые верили в меня и считали главным в своей детской компании. Они знали, что отказаться теперь я уже не смогу. Но я продолжал стоять как вкопанный и тупо переводить взгляд с Джона Фрэя на лошадей — то на свою Пэгги, то на большого Весельчака. А Джон чесал в затылке, и лицо его приобрело голубоватый оттенок, потому что именно на него падал свет из гостиной Медяка. Он прохаживался взад-вперед с таким видом, будто драться сейчас предлагали ему. Он поглядывал на мои сжатые кулаки и, как мне показалось, хотел что-то сказать, но пока не отваживался.

— Что мне делать, Джон? — заново начал я. — Лучше б ты и не приезжал.

— Я думаю, придется выйти на поединок, — прошептал он через прутья решетки и громко добавил: — Я думаю, юные джентльмены все-таки впустят меня внутрь, чтобы я пронаблюдал за честной схваткой.

Он вздохнул, оглядев свои измазанные грязью сапоги из бычьей шкуры и лошадей, которым пришлось долго идти по болотам. Моя гнедая Пэгги была все же полегче Весельчака и поэтому выглядела поаккуратнее, а тот умудрился измазаться до самого загривка, так что никто бы сейчас и не мог предположить, что натуральный окрас его пегий, настолько грязь и тина облепили почти все его туловище. Кроме того, обе лошадки успели по дороге собрать изрядное количество репьев, надежно вцепившихся им в гривы и хвосты. Наконец Фрэй закончил внешний осмотр и подошел к воротам, согнувшись после долгой верховой езды, словно его прихватил радикулит.

Но вопрос о сражении решился к этому времени сам по себе. Шесть или семь старшеклассников уже мчались к нам со всех ног, прослышав, что у главных ворот сейчас начнется «молотиловка». Эти мастера боя обучали нас — ребят средних классов — многочисленным приемам борьбы, а самых младших искусству уворачиваться, парировать, и даже выполнять такие движения руками, которым позавидовали бы и любители фехтования. Конечно, наши ребята не могли упустить случая понаблюдать за честным боем.

Должен заметить, что, как мне кажется, само выражение «молотиловка» происходит от схожести движений руками с движениями крыльев ветряных мельниц. Я сам видел такие в некоторых местах, где нет рек. Вот там люди мелят зерно и получают муку именно таким способом. Хотя, конечно, не простому школьнику разбираться в происхождении разных слов. Короче, наблюдатели, окрестившие наши бои «мельницами» становились в круг и развлекались, а сами бойцы в центре калечили как могли друг друга либо до победы, либо до полного взаимного изнеможения.

Но теперь в присутствии Джона Фрэя я почувствовал некую ответственность за исход боя. Мне во что бы то ни стало надо было доказать свое превосходство и заступиться за честь и семьи Ридов, и всего Экзмура. За три года учебы я частенько выдерживал бои и дольше трех раундов и, надо признаться, не раз окроплял своей кровью торф нашего ринга. Зато постепенно победы все чаще стали доставаться именно мне. Не потому, что я обучался этому искусству. Просто после двух-трех десятков боев я стал сражаться так, как мне подсказывала интуиция. Наверное, со стороны я напоминал долгоножку, бьющуюся о стекло фонаря. Но я все же побеждал, и в этом мне помогало и собственное здоровье, и сила, и упорство, которым обладает почти каждый житель Экзмура.

Я с готовностью выступил бы и в этот раз, но полный желудок и тоска на сердце слишком уж волновали меня. К тому же Робин Снелл был куда крепче меня сложен, намного выше и считался одним из самых тупых и безнадежных учеников.

Я никогда не рассказывал матери о своих похождениях, чтобы не расстраивать ее нежную любящую душу, а тем более отцу, поскольку опасался серьезной взбучки. Меня считали примерным послушным мальчиком, и мои белокурые кудрявые волосы добавляли невинности и чистоты внешнему облику. Поэтому Джон Фрэй, я могу поклясться, был уверен, что сейчас на его глазах произойдет первая в моей жизни драка. Когда его впустили за ворота школы якобы поговорить с директором, когда уже были привязаны к решетке и Пэгги и Весельчак, Джон Фрэй рванулся ко мне и чуть не плача, тихонько проговорил:

— А может, не надо?

И когда я ответил, что менять что-либо уже поздно, он выпрямился и уверенно произнес, возведя глаза к небу:

— В таком случае да поможет тебе Господь и да будут твои кулаки стальными!

Место для боев у нас было отведено небольшое, но вполне достаточное и для поединка, и для зрителей, тем более, что христиане любят собираться толпами, чтобы чувствовать локоть друг друга. Старшие ребята имеют беспрекословное право стоять в кругу, а самые маленькие наблюдают за дракой, лежа на траве, через ноги стоящих.

Когда мы подготавливались к бою, из школьного здания появилась старуха Феб, которая любила присоединиться к зрительской массе. Лет ей было, наверное, под сто, и никто не обращал на нее особого внимания. Единственное, что огорчало, так это только то, что двум старшеклассникам приходилось покидать бой после первого же раунда, чтобы проводить старуху снова домой на второй этаж в крохотную каморку, где она и обитала.

Я не знаю, что ощущал Робин перед боем. Скорее всего, он вообще ничего не ощущал, поскольку считался мальчиком задиристым и непослушным. Зато я прекрасно чувствовал, как заколотилось мое сердце в тот момент, когда ко мне подошли ребята, чтобы помочь раздеться. А еще я боялся опозориться и проиграть. Поэтому для острастки я сжал кулак крепче и недвусмысленно подул на костяшки пальцев, давая понять, что шутить не собираюсь. Потом я снял свою кожаную куртку, положил на нее фуражку и жилет. Мальчик, которому я поручил присматривать за одеждой, ощущал себя на седьмом небе от гордости за такое доверие. Как сейчас помню имя этого мальчугана — Томас Хупер. А куртку делала мне мама длинными зимними вечерами, украшая ее замысловатыми узорами из шерсти. Мне вовсе не хотелось запачкать кровью такую замечательную вещь, тем более, что в карманах находились всякие мелочи, которые могли в схватке потеряться.

И вот Робин Снелл приблизился ко мне вплотную и начал долго и нудно разглядывать меня, будто видел впервые. Я-то сам даже и смотреть не хотел в его сторону. Вокруг пояса он обвязал платок, и кроме бриджей и башмаков, на нем ничего не было. Потом он принялся плясать вокруг меня так, что голова моя закружилась уже через несколько секунд. А меня так расстроили слова Джона, и поскольку я постоянно думал о его странном появлении в школе, то мне и в голову не пришло, как следует раздеться. Поэтому я чувствовал себя довольно неуютно и никак не мог начать бой первым.

— Ну, давайте же! — не выдержал какой-то долговязый старшеклассник, сгорая от желания поскорей посмотреть на настоящее мужское развлечение. — Где ваша отвага и бесстрашие? Покажите нам, как надо драться, и да вознаградит Господь сильнейшего из вас!

Робин взял меня за руку, с презрением заглянул в глаза и вдруг ударил что есть мочи по лицу, так, что я зашатался и чуть не упал.

— Что такое?! — в негодовании закричал Джон Фрэ. — Что же ты стоишь и ждешь? Врежь и ты ему как следует!

Тут я вмазал ему не хуже, и сразу же началась настоящая серьезная драка. Мы бились отчаянно, и не совру, если скажу, что наши зрители не были разочарованы. Правда, я почти не слышал восторженных криков публики, поскольку удары сыпались один за другим. Но зато потом Фрэй с восторгом поведал мне, что мои поклонники орали как резаные и поддерживали меня своими криками в течение всего боя.

Но ни я, ни Робин не обращали на зрителей никакого внимания — нам было совсем не до них. Никаких судей во время таких поединков, разумеется, не предполагалось. Помню лишь, что когда в конце раунда я доплелся до своего угла, то чувствовал только боль от ударов в груди и огромное желание рухнуть на землю.

— Время! — раздался возглас старосты, и я прямо-таки повалился на колени моего секунданта и помощника, чтобы хоть немного восстановить дыхание. Джон Фрэй сразу подскочил ко мне и рассмешил ребят своими просьбами достать большой фонарь и обещаниями пожаловаться моей матери на мое участие в сомнительных видах спорта.

— Время! — раздался голос какого-то опрометчивого любителя развлечений. — Считаю до трех, и, если вы не выйдете к центру, вам объявят поражение!

Мне показалось, что я не в состоянии пошевелиться, а этот негодяй уже начал считать:

— Раз… два…

Но прежде чем он произнес «три», я стоял на своем боевом месте нос к носу с противником. Я начинал задыхаться, но, тут же вспомнил, что как раз тот мальчик, на коленях которого мне пришлось только что отдыхать в перерыве, сам учил меня когда-то, что в любом бою начало и конец могут быть совсем разными. Сейчас он уже стал знаменитостью, крупным ученым, но я понял еще в те далекие годы, что умные люди иногда чувствуют тягу к глупцам, чтобы поделиться своим умом и знаниями.

— Приканчивай его, Боб, — заорал один из старшеклассников. — Сломай ему челюсть, сверни голову, он все это заслужил!

Эти слова были тем более обидны для меня, что ведь это именно я угощал конфетами выскочку.

Я был уверен, что прикончить Бобу меня, конечно, не удастся, хотя ноги уже переставали слушаться, и мне казалось, что все мое тело онемело, как будто обмороженное. Но так как ноги все-таки держали, этот раунд я провел с большой осторожностью. Я вспомнил советы своего секунданта, и когда во время перерыва я снова грохнулся к нему на колени, мой верный помощник и наставник начал шептать мне слова, которые согрели душу и распалили сердце и которые я могу сравнить по искренности только со словами возлюбленной. Он сказал мне тогда:

— Прекрасно, Джек, просто великолепно! Не сдавайся, Джек, еще чуть-чуть — и победа твоя!

Во время боя Джон Фрэй пытался выведать у мальчишек, не убьет ли меня противник на самом деле, и как он, Джон, будет тогда объясняться с моей матерью. Правда, когда я уже провел три раунда, Фрэй немного успокоился и во время перерыва, после того, как мой секундант смочил мне лицо мокрой губкой, чтобы утихомирить боль от ссадин и кровоподтеков, Джон снова подскочил и отрывисто проговорил, будто всаживал шпоры в лошадиные бока:

— Чтобы больше никаких драк! Никогда! Иначе я тебя в Экзмор не беру!

Но я уже был спокоен, ко мне вернулась уверенность, в глазах просветлело, и я стал закипать злостью к Робину. Я стиснул кулаки, а в ушах звенело что есть силы, да еще бешено колотилось сердце. Кроме этого я ничего не слышал. Либо Снелл меня действительно сейчас добьет, либо я изувечу его сам. И я снова рванулся в бой, одержимый желанием победить. В этот момент Боб улыбнулся, и эта нахальная улыбка решила исход поединка. Я возненавидел его. Он ударил меня по корпусу, а я, размахнувшись, влепил свой удар прямо ему между глаз. Это его, видимо, тоже разозлило. Но только теперь я уже не боялся своего противника и не собирался, ни жалеть, ни щадить его. Ко мне пришло второе дыхание, сердце успокоилось, и искры из глаз больше не сыпались. Я знал, что скорее умру, чем позволю себе опозорить свои родные места. Дальнейшее я помню плохо, знаю только, что победил, а потом помог ребятам отнести Боба в наш пансион и уложить на кровать.

Между городами Тивертон и Оар пролегает длинный и нелегкий путь, и путешественник должен быть готовым ко многим трудностям в буквальном смысле. Там фактически до сих пор нет нормальной дороги, хотя путешествовать по тем местам сейчас стало намного безопаснее, чем в былые годы, и лошади спотыкаются гораздо реже. Когда я был мальчишкой, шпоры становились совершенно бесполезными из-за непролазных топей, и, как бы вы ни торопили своего скакуна, он едва мог передвигаться. Правда, еще наши отцы старались заботиться о дорогах и, по крайней мере, в самых вязких местах клали вязанки хвороста и волокли туда даже дубовые пни, поэтому в трезвом состоянии путник имел все шансы благополучно проехать, ни разу не провалившись в вязкие топи — если, конечно, он путешествует при свете дня. Я и сам впоследствии стал неплохим проводником через болота Экзмура.

Но в те дни, когда мы возвращались с Джоном из школы, никто еще не заботился столь тщательно о дорогах, и путешествовать по ним не представлялось делом приятным и безопасным. Сейчас же в некоторых местах, особенно поблизости городов, дорогу даже огораживают забором или высаживают живую изгородь, хотя и такие вехи не всегда помогают и дают гарантию не заблудиться, а наоборот, прекрасно скрывают разбойников и грабителей.

Мы выехали из города рано утром, предварительно хорошенько отдохнув, что особенно требовалось измученным и уставшим лошадям. Я тоже обрадовался небольшой передышке, потому что после боя все тело мое ныло, и было покрыто синяками и ссадинами. Мы остановились в гостинице Белая Лошадь на Золотой улице, которую назвали так в честь усопших и похороненных здесь же близ харчевни Джона и Джоан Гринуэй, на могилах которых были выгравированы золотом их имена.

Мы решили тронуться в путь с первыми петухами, и все это время Джон Фрэй оставался немногословным, а если я и начинал его о чем-то расспрашивать, то он отвечал мне откровенной ложью. Правда, я не очень расстраивался этим, поскольку, как и подобает мальчику, все еще переживал вкус победы и утешал себя тем, что отец, скорее всего, действительно сильно занят и сражается сейчас с крысами в амбарах, после того как снял большой урожай зерна.

Солнце стояло высоко, когда мы добрались до Дулвертона, где река Окз сливается со своим притоком Барлем. Здесь жил мамин дядя, но мы не стали заезжать к нему, что меня несколько удивило, потому что лошади уже нуждались хотя бы в двухчасовом отдыхе и корме. Далее наш путь лежал через черные болота. Зимой в мороз путешествовать по этим местам — одно удовольствие, конечно, если поблизости нет горячих источников. А в этом году морозы еще не ударили, и по утрам черные дрозды казались особенно жирными. Это потом, когда выпадет снег, они становятся как будто маленькими и жалкими.

Дорога от Бэмптона до Дулвертона, как ни странно, довольно приличная, и нам не приходилось жаловаться. Грязь была лошадям лишь по бабки, если не учитывать, конечно, откровенные топи. День обещал быть теплым и туманным, и наши кони изрядно вспотели. Правда, Пэгги была не сильно перегружена, поскольку все мои вещи уместились на Весельчаке, из-за чего Джон Фрэй постоянно ворчал.

Со мной Джон тоже не становился приветливее, но я посчитал, что это происходит по следующим причинам: во-первых, он сам никогда не учился в школе и не мог разделить мою радость в связи с предстоящими каникулами, а, во-вторых, будучи голоден, Джон всегда испытывал неоправданное раздражение по любому мельчайшему поводу, и я надеялся, что после сытного обеда он все же немного подобреет. Но даже будучи голодным, он иногда, забывая о беконе, смотрел на меня таким жалостливым взглядом, будто сам голод был сущим пустяком по сравнению с тем, о чем он так и не решился мне поведать.

В Дулвертоне мы славно пообедали, и я попробовал такое вкусное мясо, что не забуду его, наверное, никогда. Даже теперь, прожив долгую бурную жизнь, я сглатываю слюну при одном воспоминании о том обеде. Наверное, только страсть к возлюбленной способна пробудить в человеке подобный аппетит. Я и раньше слышал о жареной баранине от тех богатеев, которые действительно делают из еды культ. От таких бесед я всегда начинал причмокивать губами, а живот мой сводило судорогой голода.

И вот теперь Джон Фрэй, зайдя в гостиницу, забавно переваливаясь на своих коротких ногах, гаркнул что есть силы хозяйке:

— Две порции жареной баранины в пятый номер через пять минут, и не забудь полить их соусом, тем самым, который я пробовал у вас на прошлой неделе!

Разумеется, через пять минут мясо нам не принесли. Не было оно готово и через двадцать минут, но это только разожгло аппетит, и когда комнатушка наконец наполнилась тончайшим ароматом, я сказал Господу спасибо за то, что он создал человека с некоторым пространством внутри тела, и что мне есть куда всю эту роскошь запихнуть. Пятьдесят долгих лет прошло с тех пор, а вкус чудесного соуса я ощущаю до сих пор.

Все нормальные мальчики довольно безразлично относятся к нарядам и уж совершенно холодны к разного рода украшениям. Мне становится тошно, если ребята начинают беспокоиться о морщинках на своей одежде или складках на штанах. А уж когда они сами подшивают те же штаны, чтобы казаться привлекательней, мне тут же хочется крикнуть: «Ну почему же Господь не создал тебя девчонкой?!»

Конечно, позже, когда молодые люди начинают ухаживать за девушками, все меняется. Тогда красота внешняя может сочетаться и с красотой внутренней, и все повторяется снова. Они ведут себя безрассудно, как, впрочем, поступали раньше и их отцы. Но только упаси Вас Бог любить и быть любимым так, как это выпало на мою долю, и если еще не поздно, остановитесь.

Когда с бараниной было покончено, а Пэгги и Весельчак получили свою порцию овса, я пошел к водокачке, чтобы немного освежиться. Я обожаю воду и мыло и, пожалуй, плескаться в воде для меня не менее приятно, чем хорошо пообедать. Джон Фрэй, напротив, очень прохладен к водным процедурам и моется строго один раз в неделю. Я не стал умываться перед едой только из-за того, что опасался за свою порцию баранины. Теперь же я с удовольствием вышел из гостиницы, а Джон встал в проходе и, ковыряя в зубах птичьим пером, с удовлетворением наблюдал за пасущимися неподалеку лошадьми, заранее предвкушая ужин.

В этот момент из гостиницы вышла молодая женщина, очевидно, служанка богатой дамы. Она улыбнулась солнцу и зашагала вперед, слегка приподнимая платье левой рукой. Заметив ее, конюхи, расположившиеся во дворе, начали смеяться, чем вызвали негодование служанки, да так, что она даже побледнела. Изящно неся высокий стеклянный стакан в другой руке, девушка направилась к водокачке, стоявшей посреди двора, как раз туда, где я от всей души наслаждался прохладной водой, омывая лицо, руки, шею и даже грудь. И хотя я не совсем четко видел служанку сквозь поток воды, тем не менее, она произвела на меня весьма благоприятное впечатление.

Оглядев меня и ничуть не сконфузившись, — ведь я для нее, женщины лет тридцати, должен был казаться просто ребенком, — она заговорила со мной довольно высокомерно, в то время как я, смутившись, старался побыстрее натянуть на себя рубашку.

— Мальчик, подойди ко мне поближе! Господи! Какие у тебя ясные голубые глаза, а кожа белее снега. Кто же посмел так избить тебя до синяков? Позволь мне дотронуться до тебя! Как тебе должно быть больно! Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого.

Говоря так, она трогала мою грудь своими нежными смуглыми ладонями, и по ее выговору и манерам я понял, что она приехала сюда издалека. Я осмелел, поскольку понял, что она иностранка, и перестал стесняться, хотя в то же время мысленно представлял себя уже и в рубашке и в своей любимой кожаной куртке. Но мне не хотелось обижать служанку, и я стоял, не двигаясь, а потом произнес:

— Госпожа, если вы не против, позвольте мне уйти. Дело в том, что меня ждут у дверей гостиницы, к тому же моя лошадь уже оседлана, и мы должны прибыть домой сегодня к вечеру. Там меня будет ждать отец, которого я давно не видел.

— Конечно-конечно, — отозвалась незнакомка, — иди, моя малютка, возможно, мы еще встретимся по дороге. Ты мне понравился с первого взгляда, тем более, что я сама сейчас должна спешить к баронессе. Мы тоже уезжаем на самый берег моря, в Вош… Вош…

— Вы имеете в виду Вотчет, госпожа. Вам предстоит нелегкий путь, и дороги там ничуть не лучше, чем те, что ведут в наш Оар.

— О-ар… О-ар… — задумчиво произнесла служанка. — Я постараюсь запомнить, где живет мой любимый малютка, и когда-нибудь я приеду в ваши места и разыщу тебя. А теперь накачай мне холодной воды для баронессы, дорогой мой, потому что она не будет пить без облака вокруг стакана.

Я начал качать воду, но каждый раз она выплескивала ее из стакана, и так повторялось раз пятьдесят, пока вокруг стакана действительно не образовалось нечто похожее на слабый туман, а на дне вода была чище горного хрусталя. Служанка сделала реверанс, держа стакан снизу, чтобы не рассеять драгоценное облачко, и хотела поцеловать меня, но я увернулся, поскольку такого рода благодарности в то время меня не прельщали. Я юркнул за водокачку, и женщина ударилась о нее подбородком. Конюхи, наблюдавшие за этой сценой, тут же предложили служанке свои услуги.

Гордо вскинув голову, женщина зашагала к гостинице с таким неподдельным чувством достоинства, что конюхи тут же притихли. Их собственные девушки не обладали ни такой благородной осанкой, ни манерами. Когда же они расположились на сене, каждый продолжал смотреть ей вслед в надежде, что гордячка все-таки обернется, и только тогда, когда служанка скрылась в дверях гостиницы, парни начали хохотать.

До самого конца Дулвертона по северной дороге те, кто едет в Оар и Вотчет, становятся попутчиками до того места, где стоит сломанный крест на могиле убитого бродяги.

Весельчак и Пэгги резво бежали вперед. После щедрой порции овса и бобов даже дорога в гору казалась им нипочем. Миновав очередной поворот, мы неожиданно встретились с изящным экипажем, запряженным шестеркой великолепных коней. Джон Фрэй без труда обогнал их, и, сняв шляпу, поприветствовал попутчиков, а я растерялся до такой степени, что не только не снял свою, а зачем-то натянул поводья, стараясь умерить бег моей Пэгги.

Карета была наполовину открытой, такие сейчас делают в городах, чтобы следовать последней моде и наслаждаться во время поездки свежим воздухом. В карете сидела та самая иностранка, которой я помогал у водокачки, и которая попыталась поцеловать меня в знак благодарности. Рядом с ней я увидел девочку, темноволосую и очень милую. Я не мог оторвать от нее взгляда, но она, в свою очередь, даже не удосужилась посмотреть в мою сторону, потому что ей было гораздо интереснее любоваться окрестностями.

Потом я увидел, очевидно, хозяйку моей новой знакомой — благородную даму, одетую довольно тепло. Рядом с ней сидел малыш двух или трех лет от роду, в шляпе, украшенной белым пером. Этот кроха беспрестанно вертел головой, рассматривая всех и вся вокруг.

Ребенок заметил Пэгги и, восторженно вскрикнув, указал на нее своим крохотным пальчиком. Его мать тоже повернула голову в мою сторону. И хотя я не слишком благосклонно отношусь к знати, но в глазах этой леди было столько тепла и доброты, сколько нет, ни у одной из наших простых деревенских девушек.

Я сорвал свою шляпу и поклонился милой даме, а она, в свою очередь, послала мне воздушный поцелуй, полагая, видимо, что я мальчик из благородной семьи. Многие говорили мне, что я выгляжу очень безобидно, хотя на самом деле это далеко не так. Служанка же смотрела на меня столь пронизывающим взглядом, что мне захотелось отсалютовать шляпой и ей. Но, как ни странно, теперь в ее глазах не было и тени доброты, будто она никогда не видела меня и не желала видеть. Это было настолько неожиданно, что я, сам того не заметив, пришпорил бедную Пэгги, и та, отдохнувшая и окрепшая, рванула вперед с такой скоростью, что мне не оставалось ничего другого, как быстро надеть шляпу и, пригнувшись к седлу, догонять Джона.

Я рассказал ему о встрече и спросил, как это так получилось, что они выехали из той же гостиницы незамеченными, и что он вообще знает о них. Джон упорно молчал, пока не осушил целую флягу сидра. Но даже и после этого все, что мне удалось выяснить у него, так это то, что они, как выразился Фрэй «проклятущие паписты» и что он сам не собирается иметь с ними никаких дел, да и «плевать хотел, откуда они прибыли и куда направляются.» Но мне как раз повезло, что мы остановились в Дулвертоне, поскольку я успел купить конфет для Энни, а то моя дурная голова забыла бы о сестренке после такой волнующей встречи с незнакомкой.

Больше нам по пути никто не попадался, но теперь дорога становилась все хуже, и наши мысли были заняты только тем, чтобы успеть домой вовремя и не заблудиться, полагаясь лишь на волю Божию.

На болота опустился густой туман, и не было ни ветерка. С листьев коренастых деревьев, которые больше напоминали кусты на толстых стволах, стекали капли воды. Кое-где попадались холмики земли и рядом с ними кроличьи норы, из которых изредка доносился плеск воды. Но скоро сумерки сгустились, и под ногами не стало видно ничего, только вдали последние лучи заката все еще прорезали долины.

А потом нам осталось только наслаждаться видом лошадиных шей да поблескиванием луж. Кони, ритмично помахивая хвостами, шли медленно, куда осторожней, чем это делают люди.

Джон Фрэй задремал, согнувшись в седле так, что я больше не видел его замечательную бороду, усыпанную росинками, как жемчужинами. Надо заметить, что у Джона была роскошная рыжая борода, которую он аккуратно подстригал, потому что женился только недавно и старался выглядеть привлекательным. «Дай Бог мне когда-нибудь обзавестись такой же», — рассуждал я тогда. И поглядывая на его покачивающуюся шляпу, купленную на ярмарке, я думал, смогу ли его разбудить, если вдруг Весельчак оступится или провалится в трясину.

— Господи Всемогущий! Куда это нас занесло? — неожиданно встрепенулся Фрэй, стряхивая с себя остатки сна. — Джон, мы, наверное, уже проехали старый ясень, ты не заметил?

— Нет, не видел, — сознался я. — Честно говоря, не видел и ничего не слышал, кроме твоего храпа.

— Какой же ты невнимательный, — рассердился Джон. — Да я и сам не лучше. Теперь давай слушать вместе.

Мы остановили лошадей и, приложив ладони к ушам, насторожились. Сначала до нас не донеслось ни звука, кроме, разве, посапывания коней, да еще капли, стекающие с одежды и шляп, громко падали в лужицы на земле. Потом издалека донесся печальный звук и, если бы не знать его источника, то он не вызвал бы во мне страха, и у меня бы не побежали мурашки по спине. Звук повторился три раза, словно вдали скрипело дерево, на которое было привязано веревкой что-то тяжелое. Я невольно дотронулся до руки Джона, чтобы почувствовать себя уверенней.

— Не бойся, — тут же успокоил он меня. — Сейчас для путников это самая приятная музыка. Да благословит Господь того, благодаря кому мы сейчас ее слушаем.

— Неужели повесили кого-то из Дунов, Джон?

— Тихо, малыш, неужели ты и правда в это веришь? Нет, с Дунами расправиться не так-то просто.

— Тогда кто же там висит? — не отступал я.

Я почувствовал, что постепенно успокаиваюсь. Я часто путешествовал по Экзмуру и считаю правильным, что воров и разбойников вешают на первом же дереве. Человек, который в жизни ни дня не трудился, а только грабил, достоин такой участи.

— Нас это совсем не касается, — продолжал Джон. — Он с другой стороны болот, а пришел воровать сюда. Его звали Рыжий Джем. Поделом ему, и теперь он предстал перед Господом, который сам назначит кару негодяю.

Направив лошадей в сторону виселицы, мы вскоре очутились на том месте, где дорога разветвлялась.

— Славно придумано, — прокомментировал Джон, глядя на висельника и обращаясь непосредственно к нему. — Старина Джем, ты выглядишь просто замечательно. Если бы я был вором, то, наверняка висел бы сейчас рядом. Но ты помогаешь заблудившимся путникам, и только благодаря твоей музыке мы нашли перекресток.

Джон Фрэй тронул поводья и направил Весельчака по тропинке, ведущей к дому. А мне было жаль Рыжего Джема, и я начал рассуждать о том, неужели он и вправду заслужил такого печального конца, и как теперь живут без него жена и дети, если они, конечно, у него есть. Но Фрэй больше не разговаривал со мной. Может быть, он тоже печалился, слыша позади протяжный скрип виселицы.

— А теперь притихни, — сказал через несколько минут Джон. — Сейчас мы подъедем к самому высокому месту в Экзмуре, тут проходит тропа Дунов. Кто знает, может, они сегодня снова выйдут на большую дорогу, и тогда нам придется ползти на брюхе, чтобы остаться целыми и невредимыми.

Я прекрасно знал, кого он имеет в виду — этих проклятых Дунов, которых боялись и в Девоншире, и в Сомерсете. Клан Дунов — разбойников и убийц — наводил страх на всех в округе. Ноги у меня задрожали, как только я вспомнил висельника, закованного в цепи, да еще представил себе целую банду живых грабителей, с которыми нам, возможно, придется столкнуться в пути.

— Но, Джон, — тихо спросил я, подъехав к нему поближе, — неужели они смогут увидеть нас в таком тумане?

— От этих зверей трудно скрыться, малыш. Тише, мы уже на их земле. И ни слова больше, если ты хочешь увидеть свою матушку.

Понимая, какой опасности мы подвергаемся, я почувствовал, что мне хочется рвануться вперед во весь опор, чтобы побыстрее пересечь эту проклятую тропу и очутиться дома. Но даже в тот момент мне снова показалось странным, что Фрэй упомянул только мать и ни слова не сказал об отце.

Мы подъехали к лощине, как мы привыкли называть это место у себя в Экзмуре, хотя, например, в Уэльсе существует другое слово — низина. В принципе, это длинная широкая канава, с крутыми подъемами с обеих сторон, зажатая между горами и ведущая в долины. Она может быть и прямой и извилистой.

Мы медленно продвигались вперед, прислушиваясь к каждому шороху и ожидая нападения в любую секунду. Потом начался подъем, и очень скоро мы очутились наверху, и вот тут я услышал какой-то странный звук. Я схватил Джона за руку, и мы остановились. Издалека доносился топот конских копыт, будто к нам через болота направлялись всадники. Потом послышался людской говор, звяканье металла и скрип кожаных седел.

— Ради всего святого, залезай под брюхо Пэгги и отпусти поводья! — взмолился Фрэй, соскочив с Весельчака.

Я так и поступил… Но наши лошади устали и тут же принялись щипать траву, никуда особо не устремляясь. Однако поводья я намотал на руку, не желая расставаться с Пэгги.

— Отпусти ее немедленно, — зашептал Джон. — Тогда они подумают, что это дикие пони, иначе нам конец!

Я понял, что он имеет в виду. Туман немного рассеялся, и я тут же бросил поводья на землю и сам, следуя примеру Джона, спрятался рядом с ним в зарослях вереска у небольшого оврага. Добираясь до кустов, я боялся, что шум моих шагов привлечет внимание шествующих вереницей всадников. Пока я полз, Джон заблеял, чтобы отвлечь внимание Дунов — он прекрасно подражал крикам любых животных.

В тот момент, когда первый всадник проходил в каких-то десяти метров ниже нас, порыв ветра прошел по ущелью и развеял туман, и отблески красноватого света засверкали на оружии всадников.

— Маяк, — шепотом пояснил Джон. — Значит, Дуны направляются домой. С тех пор как они сбросили сторожа с башни, маяк светит только для них. Что же нам теперь делать?

Но я не мог удержаться и, вырвавшись из рук Джона, пополз вперед по канаве и вскоре очутился у большого валуна, заросшего папоротником. Я спрятался за ним метрах в десяти от всадников и осторожно выглянул, хотя любопытство разрывало меня на части и я готов был встать в полный рост, чтобы внимательно рассмотреть их.

Я затаил дыхание. Мне показалось, что сигнальный огонь возносился к самому небу, освещая кровавыми отблесками даже долины и болота.

Всадники продолжали двигаться вперед, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Все они были богатырского телосложения, прекрасно вооружены, одеты в кожаные куртки, защищенные железными пластинами на груди, шлемы и высокие сапоги. За седлом у каждого я увидел тюки с награбленным добром и привязанные спереди огромные фляги с вином. Я насчитал более тридцати всадников. Некоторые везли овец, другие — оленей, а у одного разбойника через седло был переброшен ребенок. Я не смог разглядеть, был ли ребенок убит или еще жив. Скорее всего, они забрали его из-за дорогого платья, которое не успели снять, потому что в отблесках света оно сверкало золотом и драгоценными камнями. Мне страстно захотелось узнать, что же станет с этим ребенком. Неужели эти звери тоже сожрут его?

Все это настолько потрясло меня, что, потеряв рассудок, я вдруг выпрямился и, опершись о скалу, заорал на этих тварей во все горло, слабо соображая, что я делаю. Двое всадников оглянулись, и один уже вскинул карабин, но другой остановил его, сказав, что не стоит понапрасну мараться о такую мелочь и «поганку», зря тратя порох. Они еще не знали, да и я не мог предположить, что в один прекрасный день эта самая «поганка» сметет с лица земли их крепость.

Джон Фрэй, который в одно мгновение слетел с Весельчака в момент опасности, словно обмазанный салом, теперь, когда все миновало, подошел ко мне неторопливой походкой и сразу же принялся выговаривать:

— Что же ты натворил? А если бы они нас убили? Ты ведь мог оставить мою жену вдовой и сына сиротой, если он родится в скором времени, конечно. Надо бы было тебя бросить прямо на их разбойничьей тропе, если уж ты такой смелый и готов с ними сражаться!

И это вместо того, чтобы благодарить Господа, что все прошло благополучно и мы теперь можем спокойно продолжать свой путь!

Но я не стал ничего ему отвечать, хотя мне почему-то стало стыдно за себя. Мы вскоре отыскали Пэгги и Весельчака, которые стояли на дороге, ведущей к дому, и мирно паслись бок о бок, поджидая нас. Лошади очень любят хозяев, но не потому, что им нравится возить их, просто они в чем-то напоминают женщин, которым тоже необходимо, чтобы о них заботились и любили.

Отец не встретил нас ни у овчарни, на рядом с амбарами, хотя собаки подняли такой лай, который разбудил бы и мертвого. У самого дома, у ограды из ясеня, там, где отец учил меня ловить черных дроздов, я почему-то ощутил тоску и пустоту в душе. Фонарь у коровника не горел и никто не крикнул собакам: «Да тише вы! Это же наш Джек приехал!»

Я печально взглянул на ворота, а потом на конюшню, где хранилась сбруя и где отец любил петь старинные песни и курить трубку. Потом я утешил себя мыслью о том, что, возможно, в доме гости — какие-нибудь заблудившиеся на болоте путники — и отец не может оставить их даже ради того, чтобы встретить своего единственного сына, хотя это показалось мне досадным, и я был уже готов немного обидеться на него. Я нащупал в кармане новую трубку, которую купил для отца в Тивертоне и твердо решил для себя, что он получит ее не раньше завтрашнего дня.

Как же я был неправ! Я не могу сказать, что ощутил в тот момент, но мне почему-то захотелось куда-нибудь спрятаться. Я убежал в дровяной сарай, чтобы не расплакаться. Сейчас мне не хотелось никого видеть, и ни с кем разговаривать.

Но уже через минуту я услышал горький женский плач и на пороге сарая появились мать и сестренка. И хотя я их очень любил, я не бросился им навстречу, пока, наконец, не осознал того, что им сейчас нужна моя помощь. Они пошли в дом, и я последовал за ними.

Дуны убили моего любимого отца вечером в субботу, когда он возвращался с базара в Порлоке. С отцом ехали еще шестеро фермеров, и все они были трезвыми, поскольку мой отец никогда бы не взял в компанию человека, выпившего более двух кружек пива или фляги сидра. Разбойники не держали зуб на него, поскольку отец никогда не давал им понять, что они занимаются грязным промыслом, грабя людей. Он был честным человеком и считал, что любой прихожанин должен защищать свою собственность и самого себя, если он, конечно, не из нашего прихода, а в противном случае, за своего, мы и сами сможем заступиться.

И вот семеро фермеров отправились в обратный путь, помогая друг другу по мере необходимости. Они пели старинные песни, чтобы скоротать дорогу и поддержать бодрость духа, когда неожиданно из темноты прямо перед ними возник всадник.

По одежде и оружию, а также по телосложению и осанке, видимой при лунном свете, путники сразу поняли, с кем имеют дело. И хотя их было семеро против одного, на самом деле все обернулось иначе. Шестеро фермеров, распевавших псалмы и превозносивших Господа до этой минуты, без слов выложили свои кошельки и были рады пропеть гимн самим Дунам, лишь бы уцелеть.

Но отец всегда считал, что человек должен зарабатывать себе на жизнь честным трудом, и, если уж тебя пытаются ограбить, надо дать отпор. И пока его трусливые попутчики дрожащими руками снимали с себя шляпы и куртки, отец угрожающе поднял над головой посох и послал коня прямо на разбойника. Негодяй успел отскочить, хотя был немало удивлен, что какой-то фермер смеет ему сопротивляться. Весельчак споткнулся и завалился набок под тяжестью отца, который особенно и не умел драться, а ловко поворачивался, только когда вспахивал поле.

В это время разбойник преспокойно собрал вещи остальных фермеров. Повернув Весельчака, отец хотел было поспешить на помощь друзьям, но тут его обступила целая банда грабителей, неожиданно возникших из густого кустарника. Тем не менее отец не испугался и, оценив его рост и крепкое тело, воры поняли, что так просто он не сдастся. Сильными и меткими ударами отец сбил троих из них с лошадей, ибо он всегда славился своей силой. Увидев, как крошатся черепа и челюсти товарищей, остальные разбойники тут же повернули коней и ускакали. Отец был уверен, что на этом дело и закончилось, и дома он будет рассказывать жене о короткой, но неприятной стычке.

Внезапно один головорез выполз из-за кустов и прицелился в отца из длинноствольного ружья. Что было потом, я не знаю, но только Весельчак вернулся домой под утро с окровавленными копытами, а отца нашли мертвым на болоте. Рядом с ним лежал его посох, сломанный пополам, но можно ли назвать такую схватку честной, пусть рассудит Господь.

Мы горевали, но никто в округе особенно не удивлялся случившемуся в наши дни грабежей и насилия. Так внезапно мать овдовела, а мы остались без отца. Нас было трое — я и сестренки, но все мы были еще слишком малы для самостоятельной жизни и только могли утешать мать, помогая ей в меру своих сил. Основное бремя пало на меня, Джона Рида, как на самого старшего. Энни была на два года моложе меня, а Элиза считалась совсем крошкой.

Перед тем, как я добрался до дома и узнал о страшной потере — ведь я любил отца больше всех на свете — мать совершила необдуманный и удивительный поступок, и все в округе решили, что она свихнулась от горя. В понедельник утром, когда ее муж еще не был похоронен, она надела на голову белый платок, черный длинный плащ и, не сказав никому ни слова, направилась к воротам Дунов.

К полудню она добралась до ложбины, откуда начинались владения клана Дунов. Говоря по правде, никаких ворот в том смысле, как мы привыкли это понимать, там не было. Но я расскажу все по порядку, как мне это потом представлялось.

У входа ее встретила вооруженная стража, но никто стрелять не стал. Матери завязали глаза, кто-то взял ее за руку и аккуратно повел по петляющей дороге вперед.

Мать не запомнила все повороты, потому что мысли ее были далеко. К тому же она постоянно ощущала неприятное прикосновение металла к спине. Через некоторое время стража остановилась, глаза матери развязали, и она чуть не ахнула от изумления.

Перед ней лежала огромная, овальной формы зеленая долина, окруженная горами. Роль крепостной стены выполняли скалы высотой примерно в тридцать метров. Неподалеку бурлила речушка, берущая начало в горной пещере. Вода у истока казалась темной, но чуть дальше светлела под лучами солнца и уходила в долину. Ручей пересекал опушку, где росли могучие деревья, и большой луг, поросший высокой травой. Вдалеке на обоих берегах стояли каменные дома, расположенные почти что друг напротив друга, отчего создавалось впечатление, что речка выполняет роль мостовой на этой необычной улице. Все домики были одноэтажными, отличался только самый первый, видимо, принадлежащий предводителю. Это были два таких же дома, но соединенные между собой деревянной галереей, переброшенной через ручей.

Мать насчитала четырнадцать домов, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы. Поселение это казалось таким мирным и спокойным, стоящим вдалеке от мирской суеты и забот, что с первого взгляда становилось ясно: здесь живут самые набожные и трудолюбивые люди, хотя на самом деле это была обитель разбойников и убийц.

Стражники провели мать по вырубленной в скале скользкой лестнице вниз до самого дома предводителя и оставили у дверей, дрожащую и испуганную.

И действительно, с какой стати она, жена простого фермера, решила, что благородным дворянам придет в голову убить ее мужа? А ведь Дуны были действительно родовитыми, и об этом знал каждый простолюдин в Экзмуре. Поэтому мать чувствовала себя несколько смущенно и, ожидая аудиенции, переминалась с ноги на ногу.

Но потом на нее нахлынули воспоминания о муже — как он любил стоять рядом с ней, обхватив ее своей сильной рукой, как он хвалил ее за вкусно приготовленный обед — короче говоря, слезы навернулись ей на глаза, и мать заплакала, так как горе вытеснило страх…

Через некоторое время в дверях показался высокий пожилой человек, сэр Энзор Дун, с секатором и парой садовых перчаток в руке, как будто он был не господином дома, а садовником, собиравшимся подстричь кусты. Но, конечно, по выражению его лица, походке и особенно голосу, даже ребенок догадался бы, что это не простой деревенский житель.

Длинные белые локоны ниспадали на воротник его плаща. Завидев мать, сэр Энзор остановился, и она невольно поклонилась, встретив пристальный взгляд его черных глаз.

— Кто ты такая, добрая женщина, и что привело тебя к нам? — начал сэр Энзор. — Говори быстрее, потому что сегодня у меня много дел.

Он нахмурился, поскольку мать явилась сюда незваной, но не прогнал ее, а приготовился выслушать. А она, переполненная горем по убитому мужу, набралась храбрости и выпалила:

— Вы считаете, что мне ничего не известно? Предатели! Головорезы! Трусы! Я пришла сюда из-за мужа!

Больше она ничего не могла сказать, потому что ее душили слезы и благородный гнев. Мать замолчала и смело взглянула в глаза Дуна.

— Сударыня, — произнес сэр Энзор, называя ее так, потому что, невзирая на свое «ремесло», родился все-таки джентльменом, — примите мои извинения. Мои глаза уже плохо видят, и я, очевидно, принял вас за кого-то другого. Если же ваш муж действительно находится у нас в плену, мы немедленно отпустим его без всякого выкупа, дабы загладить нанесенное вам оскорбление.

— Сэр, позвольте мне немного поплакать, — неожиданно попросила мать, опешив от его пылкой речи и признаний.

Сэр Дун отошел в сторону, понимая, что в таком деле женщинам не требуется подмога. Мать разрыдалась так горько, что он сразу понял: его люди убили мужа этой женщины. Сэр Дун сам почувствовал печаль и, дав матери вдоволь наплакаться, не рассердился на нее за женскую слабость, а решил подробно выслушать несчастную вдову.

— Мне бы не хотелось, — начала мать, время от времени прикладывая к глазам новый красный платок, который она постоянно теребила в руках, — мне бы очень не хотелось, сэр Энзор Дун, беспричинно обвинять кого бы то ни было. Но я потеряла своего дорогого мужа, самого лучшего человека, дарованного мне Господом. Я знала его, когда он ростом не доходил еще вам до пояса, а я сама была не выше вашего колена, сэр. За все это время он не произнес ни единого дурного слова. Он научил меня пользоваться лечебными травами, закалывать свиней, приготавливать самый вкусный бекон и правильно обращаться со слугами. Трудно мне поверить, что моего милого Джона нет рядом — ведь еще на прошлой неделе у нас всего хватало, и мы были самыми счастливыми в этом мире.

Тут мать снова разрыдалась, но взяла себя в руки, потому что поняла — слезы ей не помогут. Ей вспоминались всякие мелочи из ее жизни, она не знала, что говорить, и мысли ее растекались, как смола по сосновой коре.

— Я должен разобраться в этом деле, и я займусь им тотчас же, — заявил сэр Энзор, хотя все уже прекрасно понял. — Сударыня, если с вашим мужем что-то случилось, поверьте слову чести Дуна, я накажу виновных. Заходите в дом и отдохните, пока я выясню все, что необходимо. Как имя вашего доброго мужа и где все это произошло?

Cэр Дун предложил матери стул, но она отказалась и продолжала стоять.

— В субботу утром я была еще горячо любимой женой, сэр, — продолжала мать, — а в субботу вечером овдовела, и дети мои остались сиротами. Моего мужа звали Джон Рид, сэр, и его знала вся округа, поскольку не было человека честнее и справедливее его ни в Сомерсете, ни в Девоне. Он возвращался домой с базара в Порлоке, где купил для меня новое платье и гребень для волос… О Джон! Как я без тебя теперь буду жить?!..

И она снова начала говорить о том, как им было хорошо вдвоем и как она до сих пор не может поверить в случившееся, а все думает, что это просто дурной сон, и она вот-вот проснется, а Джон будет смеяться над ее нелепыми кошмарами.

Сказав все это, мать даже немножко повеселела, словно ожидая, что мечта ее сбудется и она действительно очнется ото сна.

— Сударыня, ваше дело очень серьезное, — медленно проговорил сэр Энзор Дун с чувством озабоченности, — я прекрасно знаю, что мои люди иногда бывают слишком вспыльчивы и поступают опрометчиво. И все же я не могу поверить, чтобы они обидели кого-то беспричинно. Я понимаю, что вы слишком расстроены и огорчены… Пришлите ко мне советника! — громко крикнул он из дверей дома, и по всей долине понеслось:

— Предводитель вызывает к себе советника!

Вскоре советник вошел в дом сэра Энзора. Мать к тому времени успокоилась, и если что-то могло изумить ее в нынешнем состоянии духа, то разве что сам необычный облик возникшего перед ней старика. Это был приземистый коренастый человек, доходящий сэру Энзору в лучшем случае до плеча, с длиннющей седой бородой до самого пояса. Густые брови нависали над глазами, как плющ с веток дуба, но сами огромные карие глаза светились мудростью совы. Советник обладал даром то умело прятать их под бровями, то внезапно пронзать собеседника пылающим взглядом. Он стоял перед предводителем, держа в руке бобровую шапку, а мать внимательно изучала его, хотя старик не обращал на нее ни малейшего внимания.

— Советник, — начал сэр Энзор, отступив назад, — к нам обратилась эта достопочтенная сударыня…

— Вы ошибаетесь, сэр, она простая женщина.

— Не обижайтесь на него, сударыня, — продолжал сэр Энзор. — Итак, к нам обратилась леди, известная своей доброй репутацией в наших местах. Она утверждает, что Дуны без видимой причины погубили ее мужа.

— Убийцы! Убийцы! — закричала мать. — Сэр, вы же все знаете сами!

— Я хочу выяснить, что же произошло на самом деле, — невозмутимо произнес сэр Энзор, — чтобы восстановить справедливость и воздать виновным по заслугам.

— Я молю Господа, чтобы правда восторжествовала. О Боже, посмотри на меня! — запричитала мать.

— Изложите суть дела, — потребовал советник.

— Произошло вот что, — начал сэр Энзор, подняв вверх руку, подавая таким образом матери знак, чтобы та молчала. — Муж этой достойной женщины погиб, возвращаясь с базара в Порлоке вечером в прошлую субботу. Сударыня, поправьте меня, если я в чем-то ошибся.

— Все верно, — кивнула мать. — Только теперь у меня все путается в голове. То мне кажется, что это случилось год назад, а то будто его убили прямо сегодня.

— Назовите его имя, — попросил советник, все еще пряча свои глаза под бровями.

— Джон Рид, советник. Это имя довольно известно, и мы много слышали о нем. Джон Рид был миролюбивым честным человеком, он никогда не вмешивался не в свое дело. И если наши люди поступили с ним несправедливо, они должны ответить за это, хотя сам я в это не могу поверить. Правда, многие в этих краях неправильно понимают нас и иногда ведут себя опрометчиво, но ты, советник, знаешь все. Так расскажи, ничего не утаивая, что же произошло в тот вечер.

— Сэр советник! — воскликнула мать. — Будьте справедливы! Я верю в вашу честность и искренность, ваши глаза не могут лгать. Только скажите мне, кто это сделал, я хочу увидеть этого человека. И да благословит вас Господь!

Приземистый старик отошел к двери и начал свое повествование. При этом ни один мускул не дрогнул на его лице, но голос загремел подобно горному обвалу.

— Я могу сказать лишь немногое. Четверо или пятеро наших самых тихих и спокойных людей отправились на базар в Порлок, захватив с собой достаточное количество денег. Они купили товар для дома по очень высокой цене и сразу же решили вернуться домой, держась подальше от деревенских кутил и гуляк. Когда они расположились на короткий привал, чтобы дать лошадям передохнуть, неожиданно из кустов на них налетел разбойник — мужчина огромного роста и силы с целью убить или, может быть, просто запугать их. Вечер был темным, и его дерзость удивила наших людей. Но они не собирались отдавать то, что им так дорого досталось на базаре. Грабитель повалил троих из наших людей, поскольку сила его кулака была немерена. И только один Карвер, сэр, отважился противостоять этому великану. Он спас и свою жизнь и жизни своих братьев. Карвер выхватил пистолет и выстрелил. Грабитель упал, и наши люди, быстро оседлав лошадей, скрылись. Но Карвер умелый стрелок и, конечно, он уверен был, что только слегка ранил незнакомого разбойника. Он вовсе не хотел убивать его. И, тем не менее, наши люди не держат зла на вашего мужа.

Услышав такую откровенную ложь, мать стояла ни жива ни мертва, только удивляясь, как этот старец мог извратить реальные события. Она смотрела на него так, будто сейчас сама земля не выдержит и разверзнется под его ногами. Но ничего подобного не произошло. Советник замолчал и уставился на мать невинными карими глазами.

Не выдержав этого фальшивого взгляда, мать повернулась к сэру Энзору и увидела на его губах злорадную ухмылку.

— Все из рода Дунов — истинные джентльмены, — провозгласил сэр Энзор с таким серьезным выражением лица, словно никогда и не улыбался в своей жизни, — и мы всегда готовы объяснить, сударыня, заблуждения простых крестьян по отношению к нам. Но следуя нашим благородным принципам, мы не станем обвинять вашего мужа в разбойничьем нападении, и не будем жаловаться в суд с тем, чтобы нам возместили ущерб. Ведь так, советник?

— Без сомнения, часть имущества Рида должна быть конфискована, но если вам так угодно, сэр, мы простим ему его грех.

— Мы воздержимся от дальнейших действий, советник. Итак, сударыня, мы прощаем вашего мужа. Возможно, он что-то перепутал в темноте ночи. В Порлоке продают слишком крепкое пиво, сударыня, а человек, обладающий большой силой, может иногда поступить весьма опрометчиво по отношению к другим людям. Это так типично в наш жестокий век грабежей и насилия.

Подумать только! Дуны порицают насилие! Мать пошатнулась, с трудом осознавая, где находится, и только хорошее воспитание подсказало ей, что перед тем как повернуться и уйти, она должна поклониться этим людям. Все время она чувствовала свою правоту и уж никак не ожидала, что советник сумеет так ловко перевернуть события с ног на голову. Промокнув слезы платком, она вышла на свежий воздух, опасаясь, что может сейчас наговорить много лишнего.

Стражник повел ее назад, не забыв перед этим снова надеть на глаза повязку, хотя из-за слез мать и так почти ничего не видела вокруг. Перед самым выходом из владений Дунов кто-то подошел к ней и сунул в руку тяжелый кожаный мешочек.

— Предводитель просил передать вам вот это, — прошептал незнакомец, — для ваших детей.

Но мать с омерзением бросила кошелек на землю, словно в ладонь ей вложили не золото, а горсть дождевых червей. И уже потом, молясь Богу, она сетовала на свою горькую участь, вспоминая, что даже Дуны пожалели ее, поняв, как ей придется тяжко без мужа.

Добрые люди, привыкшие подчиняться закону и живущие в местах, где соблюдаются все порядки и правила, (если, конечно, такие земли существуют), наверное, захотят услышать кое-какие объяснения по поводу творившихся в наших краях безобразий. Если не рассказать всей правды, то станет непонятным, каким образом уживались разбойник с большой дороги и мирный земледелец. Мы не подавали на них жалоб и постепенно привыкли к ним как к неизбежному злу. Но только читатель должен иметь в виду, что все, о чем я поведаю сейчас, я узнал, будучи уже зрелым человеком.

Примерно в 1640 году от рождества Господа нашего, когда положение в Англии стало особенно напряженным, и назревал конфликт, многие земли на севере страны были конфискованы у крупных феодалов теми, кто имел влияние при дворе. При этом законных владельцев пускали по миру, и те были счастливы от сознания того, что им удалось уцелеть. Поместья отдавались в общее владение новым наместникам, и если один из них умирал, то земля просто передавалась другому хозяину, вопреки любым завещаниям.

Одним из владельцев такого поместья и оказался сэр Энзор Дун, джентльмен, обладающий недюжинным умом, а вторым — его двоюродный брат, граф Лорн Дайкмонт.

Граф был старше сэра Энзора и решил добиться законного разделения громадного поместья, но судьба распорядилась иначе. Благодаря проискам женской половины семейства, граф не только не получил своей доли, но лишился всего, и земли у братьев были отняты.

Несмотря на это, у графа еще оставались весьма значительные средства к существованию, а что же касается сэра Энзора, то он в одночасье превратился в нищего, имея вдобавок крупные долги. Он посчитал, что брат по злому умыслу оставил его без земли и денег, не подав при этом прошения о пересмотре дела. Многие друзья советовали самому сэру Энзору обратиться в суд, поскольку он был честным человеком и ревностным католиком, чего нельзя было сказать о его братце. Поэтому сэр Дун мог рассчитывать выиграть процесс.

Но сэр Энзор, будучи человеком горячим, забрал с собой жену (кстати, дочь графа Лорна), сыновей, остатки денег и отбыл в неизвестном направлении, проклиная все на свете. Возможно, он совершил роковую ошибку, но не мне его судить, поскольку я сам, возможно, поступил бы точно так же.

Поговаривали, что обозленный сэр Энзор убил одного из членов суда, которого считал виноватым во всех своих несчастьях и благодаря которому он лишился земель. Другие утверждали, что он открыто выступал против короля Карла Первого, и вынужден был скрываться именно по этой причине. Одно я знаю наверняка — у сэра Энзора отняли поместье и объявили его вне закона.

Он искал поддержки у друзей, надеясь, что они помогут ему добиться оправдания, и имел на это право, поскольку в свое время не раз оказывал многочисленные услуги соседям, относясь к ним, как к родным братьям. Его внимательно слушали и действительно щедро раздавали обещания, но никто при этом не шевельнул и пальцем, чтобы реально помочь бывшему приятелю, а тем более, ни один из богачей и не думал раскошеливаться. Все те, кто приходил со своим горем к сэру Энзору прежде, теперь разом отвернулись от него. Возможно, это и ожесточило его даже больше, чем потеря власти и состояния.

Отчаявшись, сэр Энзор решил, наконец, обосноваться на западе Англии и в один злочастный для наших мест день прибыл сюда. Он хотел уединиться здесь вдали от бывших представителей его сословия. Я не могу назвать родные края захолустьем, но здесь у нас огромные просторы и большие возможности для любого человека. И когда он выбрал себе землю — труднодоступную, среди гор, отдаленную от крупных городов — тогда местные жители стали поначалу приносить ему угощения в знак знакомства: бекон, оленью грудинку, баранину, бочонок сидра. Так что некоторое время сэр Энзор вел вполне честный и добропорядочный образ жизни. Но постепенно к нему привыкли, и фермеры стали недоумевать по поводу его праздного бытия. По нашим понятиям любой человек, даже благородного происхождения, обязан либо работать, либо платить другим за работу по найму. Через некоторое время крестьяне и вовсе всполошились. Ведь если, владея плодородной землей, сыновья Дуна не собираются ее даже вспахивать, значит, рано или поздно эти молодцы начнут отбирать добро у других.

Я рассказываю все это со слов моих соседей и не позволю себе и крупицы лжи. Меня все уважают в округе, ибо я владею пятьюстами акрами земли (неважно, что кое-где она не огорожена заборами — это мое дело), являюсь церковным старостой и дружу с пастором, а он человек непьющий и некурящий, читает книги и тоже учился в Блюнделе. Позвольте также заметить, что я истинный роялист и соблюдаю букву закона. Так что не делайте поспешных выводов относительно моей особы и не ругайте вашего покорного слугу за то, что в повествовании моем частенько встречаются лирические отступления. Уверяю вас, все это происходит по простоте душевной и от чистого сердца.

Итак, сэр Энзор вместе с семейством и несколькими слугами обосновался у нас. Всего их было немногим более десятка, но потом число Дунов стало непомерно возрастать. Может быть, так действовала оленья грудинка, которая увеличивает жизненные силы, или баранина, или сам свежий воздух Экзмура, но одно остается явным — семейство Дунов росло куда быстрее, чем их честность.

Дуны привезли с собой несколько женщин благородного происхождения и имеющих собственные, пусть и небольшие, деньги, но потом начали похищать и местных девушек — дочерей окрестных земледельцев. Сначала невесты никак не могли смириться со своим положением, но время шло, они привыкали и становились верными женами и рожали детей. Как мне кажется иногда, женщинам всегда нравятся сильные мужчины, за которыми слабый пол может чувствовать себя как за каменной стеной.

Надо сказать, что хоть наш род и состоит из настоящих богатырей, но в среднем поставьте в ряд с полсотни мужчин, и лишь один из них сможет состязаться с Дунами по красоте и мощи телосложения. Так что в смысле привлекательности Дуны, конечно, выигрывали перед моими земляками, хотя и мы кое-что умели и в случае чего могли дать им достойный отпор. Однако женщины почему-то останавливали свой выбор на них. Я не могу пожаловаться ни на свой рост, ни на силу, но за свои слова отвечаю, ибо многое повидал в этой жизни.

Скорее всего, им действительно приходилось туго поначалу, но если бы все дружно воспротивились, когда Дуны впервые вышли на большую дорогу, возможно, их «ремеслу» и настал бы конец. Но и землевладельцы, и крестьяне, и пастухи наивно считали, что раз уж кого-то ограбили, то, видать, человек он сам был нечестный. Кое-кто ворчал себе под нос, не соглашаясь с ними, а другие просто посмеивались и отшучивались. Короче, никто не предпринимал решительных действий, чтобы прекратить все эти безобразия.

Вскоре слух о Дунах разнесся по округе, а их деяния зашли так далеко, что соседям стало уже не до смеха, и при одном упоминании имени «Дун» женщины хватали младенцев в охапку и прижимали к груди, а мужчины бледнели и затихали. Получилось так, что сыновья и внуки сэра Энзора Дуна выросли вне закона и были воспитаны в духе презрения и ненависти к ближнему и жестокой грубости по отношению к бессловесным тварям Господним.

Единственное, что считалось в их роду хорошим качеством, так это то, что все свои традиции и веру они неизменно передавали потомкам. Правда, тем страшнее становились они для окружающих, ибо одним из правил была кровная месть каждому, кто осмелился бы поднять руку на члена клана Дунов. Однажды, вскоре после моего рождения, Дуны грабили под покровом ночи дом богатого сквайра. Хозяин выстрелил только раз, ранив одного из разбойников, но об этом поначалу никто даже и не догадался, кроме самого раненого. Дуны не стали убивать ни мужчин, ни женщин и даже сжигать сам дом, но на обратном пути в свое логово один из банды вдруг упал с коня и умер. Юноша никому не сказал, что в него угодила пуля, а возможно, и сам, не обратив внимания на рану, медленно погибал от внутреннего кровотечения. Его братья аккуратно положили умершего в заросли черники, а сами вернулись в селение, туда, где был смертельно ранен их соратник. Они не оставили в живых ни одного человека, ни мужчину, ни женщину и спалили дом. Чудом уцелел один ребенок, который после этой ночи лишился рассудка.

Эта трагедия многому научила моих земляков. Самые осторожные и рассудительные решили просто не вмешиваться в дела Дунов и не попадаться им на пути, тем более, что к тому времени их клан набрал силу, так что войти беспрепятственно на их территорию смог бы, наверное, только полк хорошо вооруженных и обученных солдат, да и то с большим трудом, как вы в этом убедитесь позже…

Кроме прекрасно защищенной крепости, Дуны тщательно подбирали и своих людей. Каждый из них по праву считался великаном — высокий, стройный, весом под сто килограммов. Всех сыновей и внуков как самих Дунов, так и их челяди по достижении 24-летнего возраста подвергали необычной проверке. Босыми ногами юноша должен был встать в дверном проеме дома самого сэра Энзора. Нормой считалось, если головой молодой человек достигал притолоки, а плечами упирался в косяки. Если же юноша не подходил под этот стандарт, то его с позором выкидывали в ущелье, с тем, чтобы тот (если, конечно, по капризу судьбы он выживет) как может, влачил свое жалкое существование. А дверь эта в высоту имела под два метра и сантиметров шестьдесят в ширину. Правда, мне достоверно известно, так как я знал многих из них, что из всех потомков Дунов (не считая, конечно, советника, которого держали за мудрость) только двое или трое не смогли пройти эту жестокую проверку и были предоставлены своей судьбе.

Впрочем, лично меня такое испытание не страшило, ибо, если бы Дуны решили привести меня к той двери, когда мне исполнилось двадцать, я бы вынес ее вместе с косяком, но я скорее исключение среди наших жителей, которые, конечно, значительно уступали Дунам. К тому же все в их клане были превосходными стрелками и попадали из карабина кролику в голову за семьдесят метров, даже мальчики. Некоторые из вас могут похвастаться и лучшими результатами, но только Дуны стреляли так метко и с плеча, и навскидку. Я, например, не верю в легенды о Робин Гуде, где описывается, как он расщеплял стрелой очищенные от коры веточки на расстоянии полутора сотен метров. Тот, кто сочинял эти сказки, и не представляет себе, что стрела, даже попав в такую палочку, не расщепит ее, а соскользнет в сторону. Пусть он самолично возьмет лук и попробует проделать подобный опыт, отойдя метров на десять от цели, или даже на пять.

Итак, если вы внимательно прочитали все то, что изложено здесь, вы уже имеете представление о Дунах, хотя я рассказал далеко не все, а только то, что мне особенно запомнилось. Теперь вы поймете, почему никто не обратился к правосудию по поводу смерти моего отца. Нам частенько приходилось возвращаться домой в темноте, и кто знает, что могло случиться, попадись нам по дороге жаждущий мести сын или внук Дуна…

Поэтому мы тихо и без лишнего шума похоронили отца на небольшом церковном кладбище Оара, рядом с которым протекает река Линн. Мать, конечно, голосила и причитала, остальные держались более или менее спокойно. Могил на кладбище было не так и много, поскольку всю местность занимают либо крестьянские угодья, либо болота, а население здесь невелико. Если мы хоронили кого-то раз в три года, то потом вспоминали об этом событии месяцами, и похороны на долгое время служили главной темой для разговоров — до следующих похорон.

Энни на кладбище не пустили, потому что она ужасно рыдала. Ее оставили дома, и она смотрела из окна, не переставая реветь, как отбившийся от стада теленок. Элиза пошла вместе с нами, но она не проронила ни единой слезинки. Да и сам обряд похорон ее скорее удивил, чем опечалил, поскольку ничего подобного она в жизни своей еще не видела. Бедняжка, она была просто еще очень мала и не понимала, слава Богу, что это значит — потерять отца.

Я мало что помню о событиях той зимы, скажу только, что мне очень не хватало отца, особенно когда дело доходило до охоты или обучения пастушьих собак. Я частенько с завистью смотрел на отцовское ружье, которое давным давно нашли в море близ Гленторна и которым он очень гордился, хотя это был всего-навсего старинный мушкет. Я вспоминал, как держал фитиль, пока он прицеливался в кроликов, а один раз нам даже попался олень, кормившийся в кустах. Но тогда я зря надеялся, что мне удастся пострелять. Уже гораздо позже я увидел, что Джон Фрэй решил снять мушкет со старой полки, где отец оставил его, и, увидев, как небрежно Фрэй обращается с оружием, я чуть не расплакался от обиды.

— Не повезло твоему отцу, Джон, — начал Фрэй, — Была бы эта штуковина с ним, вместо того чтобы пылиться в сарае, он бы так просто не достался этим негодяям. Ты только посмотри, какой огромный ствол. Да ты чего раскис, малыш? Да, зря я завел эту беседу…

— Джон Фрэй, я вовсе не раскис. Вот ты сейчас ухаживаешь за Энни, а я вспомнил, что зимой, когда я кашляю, отец всегда дает мне сладкий ликер. То есть, я хотел сказать, раньше давал… Послушай, Джон, дай мне подержать мушкет.

— Тебе? Да ты знаешь, сколько весит это ружье? У тебя и силенок не хватит взгромоздить его на плечо. Я и сам-то его с трудом поднимаю! — проворчал Фрэй.

— Да его и не надо держать на плече, Джон. Видно, ты ничего не понимаешь в оружии. Осторожней, не заглядывай в дуло, может быть, мушкет заряжен, — предупредил я.

Джон Фрэй отпрыгнул в сторону с такой скоростью, которую он редко проявлял, работая в поле. Я примостил мушкет на деревянной подставке и, поглаживая ствол, ощутил полную уверенность и безопасность. Ведь сейчас я мог разнести в щепки дверь сарая или, по крайней мере, проделать в ней солидную дыру. Правда, Фрэй наотрез отказался дать мне фитиль, но, с другой стороны, я даже был рад этому, поскольку вспомнил слова отца, который уверял, что отдача у мушкета похожа на удар лошадиного копыта. Хотя потом я понял, что если ружье хорошо зарядить, то отдача не так уж и велика, даже когда стреляешь с плеча. Но толщина металла действительно могла удивить даже знатоков, а история самого мушкета еще более занимательна, если, конечно, ее пересказывают без вранья. Впрочем, людям свойственно ошибаться. А может, так оно и есть на самом деле. Так вот, у нас в семье все были убеждены, что этот древний мушкет принадлежал какому-то благородному испанцу, капитану корабля из флота Непобедимой Армады, которую Англия все-таки сумела покорить с помощью Господа Бога и благоприятствующей погоды около века тому назад.

Когда Джон Фрэй убил крысу из мушкета моим единственным зарядом, который я берег как зеницу ока, то я подумал и решил, что пора и мне учиться стрелять из приличного оружия, поскольку мушкетон, принадлежащий Джону, больше напоминал колокольчик, привязанный к палке. Конечно, лучшей целью для начинающего стрелка были бы вертящиеся крылья мельницы, но в наших местах не строят ветряных мельниц, зато на болотах есть несколько заброшенных амбаров, и никто не станет сердиться, если я начну стрелять по их дверям. А если хорошенько зарядить ружье и, плотно прижавшись щекой к прикладу, прицелиться, ничего при этом не боясь, вполне возможно попасть в дверь такого амбара. Постепенно я освоился и послал почти весь свинец, украденный с порога нашей церкви, в амбарную дверь, о чем я впоследствии горько сожалел, особенно, когда меня выбрали церковным старостой. А с другой стороны, я прекрасно понимал всех мальчишек, которые тоже покушались на этот свинец.

Долгое время я бродил по горам или полям, принадлежавшим отцу, постоянно думая о нем. Я вспоминал отца, даже беседуя с Джоном Фрэем или с матерью, которая тяжело переживала потерю мужа. Иногда мать заходила к служанкам и начинала заново рассказывать, какого доброго и справедливого хозяина они лишились. Но ее уже никто не слушал, потому что девушки мечтали о своих возлюбленных, и тогда она жаловалась на свою участь курам, но те тоже лишь кудахтали да занимались своими делами. Мать считала прислугу эгоистичной и нечуткой, а сама втайне гордилась, что осталась верной мужу и после его смерти. Энни тоже частенько выходила из дома на пасеку и там в амбаре, где зимовали пчелы, забивалась в уголок и тихо плакала. Она никого не хотела видеть в такие минуты и оставалась один на один со своим горем. Несколько раз я заставал ее там в слезах, но мои попытки утешить сестричку кончались неудачей, так что потом я бросил эту затею, а только приходил к ней, чтобы спросить, скоро ли будет обед.

И вот где-то в середине декабря, когда отец лежал в могиле уже две недели, я обнаружил, что мои запасы пороха иссякли, и мне нечем будет стрелять, чтобы отомстить за отца. Кстати, при каждом выстреле я повторял про себя: «Это вам, убийцы!» и при этом корчил такие гримасы, что Джон Фрэй приходил в ужас и удивлялся, как ружье не дает осечки. Мне действительно было трудновато с ним управляться, потому что я мог его держать, только уперевшись спиной в стену сарая, но зато мне было приятно слышать выстрелы, и я каждый раз представлял себе, что пуля попадает во врага.

В тот день я подошел к матери и, не дожидаясь, пока она начнет свое обычное «Ах, Джон, ты становишься похожим на отца как две капли воды, подойди же ко мне и поцелуй меня», я заговорил первым:

— Мамочка, мне очень нужен шиллинг, дорогая моя, мне очень надо!

— Сынок, — ответила она, — пока я жива, ты никогда не останешься без шиллинга, только скажи мне, зачем тебе понадобились деньги?

— Мне надо кое-что купить в Порлоке, мамочка. Может быть, я расскажу тебе потом, что именно. А если и нет, то только ради твоего же спокойствия и благополучия.

— Благослови Господь этого мальчика! — воскликнула мать. — Он рассуждает, как зрелый мужчина. Ну, хорошо, сынок, поцелуй меня, и я дам тебе шиллинг.

В те времена я еще не любил целоваться, и это вполне естественно для мальчика моего возраста. Но мне очень нужен был порох, поэтому я подошел к матери и быстро чмокнул ее в щеку, поглядывая в сторону Бетти в надежде, что та ничего не заметит.

Мать же успела поцеловать меня раз пять или шесть, и за все я получил один-единственный шиллинг. У меня не хватило смелости попросить еще денег, хотя они бы мне, конечно, не помешали. Я выскочил из дома с шиллингом в кармане, вывел Пэгги из конюшни и, не сказав никому ни слова, помчался в Порлок. Мать боялась этой дороги, где каждое дерево казалось ей разбойником, и она все равно не отпустила бы меня одного.

Говоря по правде, я и сам долгие годы побаивался ездить в Порлок, и даже сейчас, если мне встречается кто-нибудь на том самом роковом месте, где убили отца, я чувствую себя весьма неуютно. Но тогда я был бесстрашен, тем более, что я захватил мушкетон Джона. Я вглядывался в каждый куст, но по пути мне попадались только овцы, коровы и иногда олени. Влетев в Порлок, я тут же отправился к господину Пуке, безошибочно отыскав его по вывеске «Вертел и Решетка».

Господин Пуке дремал, поскольку у него сейчас не было посетителей. Я привязал Пэгги во дворе у жаровни, и она тут же начала отфыркиваться и бить копытом после быстрой скачки. Я вошел в дом как настоящий мужчина, держа в руках мушкетон Джона Фрэя.

Тимоти Пуке был человеком миролюбивым и спокойным, ни с кем никогда не ссорился, а я выглядел уже тогда довольно внушительно и грозно. Открыв глаза и завидев меня, Тимоти спрятался за прилавком, а потом высунулся оттуда, держа над головой сковороду, будто к нему пришли сами Дуны с целью грабежа, поскольку они как раз любили совершать налеты после ярмарочного дня вечером. Мне было и странно, и приятно одновременно, что кто-то ошибочно принял меня за разбойника.

— Приветствую вас, господин Пуке, — начал я так вежливо, как нас учили в Тивертоне. — Неужели вы думаете, что я не умею обращаться с оружием? Вот если бы я заявился сюда со старинным испанским мушкетом, который стреляет за десять миль и еще ни разу не дал осечки — вот тогда можно было бы испугаться. Так что я могу даже наставить дуло прямо на вас и стоять так хоть целый час, и ничего не случится, если, конечно, я не нажму на спусковой крючок, вот так, только немножечко посильней, господин Пуке.

— Ради всего святого, Джон Рид, не надо этого делать, — взмолился Тимоти. — Опусти, прошу тебя, свое ружье, и я дам тебе все, что только есть в моем магазине.

— Ладно, — согласился я и мотнул дулом так, что с полки полетели все свечи, — просто сейчас у меня руки замерзли, я долго скакал по болотам, — а иначе я запросто мог бы простоять целый час, и ничего плохого не произошло бы. Я прекрасно владею оружием.

Но несмотря на все заверения, господину Пуке захотелось как можно скорее избавиться и от меня и от моего ружья. Надо сказать, что никогда я больше не покупал такого дешевого пороха, как в тот день. Всего за один шиллинг Тимоти выдал мне два мешочка пороха, да таких, что они не уместились у меня в карманах, и впридачу огромный кусок свинца. Все это я положил на спину Пэгги и надежно прикрутил веревкой. Но и это показалось несчастному Пуке недостаточным, и он добавил от себя большой пакет со сладостями для Энни, доброта и миловидность которой покоряли всех в округе.

День клонился к вечеру, когда я тронулся в обратный путь, размышляя по дороге, волнуется ли мать из-за моего отсутствия, или, дай Бог, она ничего не заметила. Мешки с порохом так сильно бились друг о друга, что я испугался, как бы они не взорвались от трения, а тогда бы я точно свалился через голову лошади со своего шерстяного подседельника. Надо сказать, что отец всегда клал на спину лошади шерстяной плед, когда отправлялся в дальний путь, чтобы в случае чего использовать его или как попону для коня, или укрыться самому. Отец считал, что седло — это излишнее баловство и предназначено для слабых и ленивых, поэтому никто из наших работников — ни стар ни млад — никогда не пользовались седлами, опасаясь, что хозяин, прознав про это, просто выгонит их. Сам я только один раз попробовал проехать на лошади под седлом ради любопытства, а потом целых два дня с трудом мог передвигаться — до такой степени натер себе ноги.

Итак, я мчался вперед. Пэгги всхрапывала, выпуская каждый раз маленькое облачко пара. Вскоре вышла луна, и мне стало поспокойнее, я перестал оглядываться на каждое подозрительное дерево. И тем не менее я был готов выстрелить в любого, кто преградил бы мне путь, поскольку верил в свои силы и умение владеть мушкетоном. Когда мы проезжали то памятное место, где Дуны убили отца, сердце мое замерло от страха, я закрыл глаза и крепче прижался к шее Пэгги. Но там никого не оказалось, и вскоре мы подъехали ко двору. Мать громко плакала, а Бетти Максворти ворчала в углу, занимаясь своими делами.

— Пошли со мной, — шепнул я Энни сразу после ужина, — и если будешь держать язык за зубами, я кое-что тебе покажу.

Она так проворно соскочила со скамьи, раскрасневшись от радости из-за оказанного ей особого доверия, что Бетти бросила на нас сердитый взгляд. Ей почему-то показалось, что я припрятал кое-что в шкафу за часами, и когда я отрицательно покачал головой, сомнения ее не только не рассеялись, но, напротив, возросли. Она не могла уличить меня во лжи, поскольку я всегда говорил только правду и ей, и матери, и возлюбленной, когда она вошла в мою жизнь. Нет, просто Бетти была женщиной пожилой, давным-давно она вышла замуж за садовника, и тех пор убедилась в том, что все мужчины от рождения до смерти неисправимые лжецы, а женщины, обращающие на них внимание — просто дуры.

Так и не найдя ничего в шкафу, Бетти оттолкнула меня к двери, а сама подошла к Энни и, ласково называя ее «госпожа Энни», стала гладить ее по длинным волосам, что-то нашептывая на ухо. Мать уже засыпала, изнервничавшись за меня, а отцовская любимая собака по кличке Кусай уютно пристроилась у нее в ногах.

— Энни, ты идешь со мной? — нетерпеливо спросил я, потому что она нужна была мне, чтобы держать ковшик для расплавленного свинца. — Если нет, тогда я позову Лиззи, и покажу ей то, что обещал тебе.

— Нет-нет, — заволновалась Энни. — Ты так не поступишь, Джон. — Лиззи ничегошеньки еще не понимает, она даже бульон как следует сварить не может, и ей все равно, что ветчина, что язык — лишь бы было вкусно, правда, Бетти? Какой толк в том, что она учится читать книги?

— Слава Богу, что этого нельзя сказать про меня, — проворчала Бетти. Она вступала в спор только тогда, когда была уверена в своей правоте. — Каждое утро я славлю Господа за то, что он вел меня правильным путем. Все мужчины лжецы, а образованные люди — тем более. Но самое опасное — это книги. Простаки верят всему, что там написано, хотя в основном в книгах — одни выдумки. Да простит Бог тех, кто читает их!

Бетти упрямо верила в то, что человек должен жить сердцем, а не печатным словом. Она сама не умела читать и никогда не хотела учиться. Бетти считала, что книги обманывают, как колдуны — в них все ненастоящее. И даже образованность пастора не могла переубедить ее. У нас на ферме она прожила лет сорок. Бетти нянчила еще моего отца, шила для него одежду, готовила еду, а потом сама одевала его для похорон. Поэтому она пользовалась огромным авторитетом и никто бы не осмелился ей перечить.

Энни была ее любимицей. Ради Энни Бетти была готова на все, даже на улыбку, когда ее маленькая хозяйка начинала хохотать или танцевать. Не знаю почему, но Энни у всех в душе вызывала только добрые чувства. Она казалась такой очаровательной, милой и безобидной, что невольно хотелось погладить ее по детской головке. В ее голубых глазах светилась радость от того, что ей удалось сделать кому-то приятное. Она научилась прекрасно готовить именно потому, что получала наслаждение, смотря на довольные лица всех, кто попробовал ее угощение. Я многое повидал на этом свете, в чем вы позже убедитесь, но ни один человек, встречавшийся мне на пути, не мог сравниться с Энни по душевной доброте.

Долгие зимние вечера мы провели вместе с Энни. Шипели блестящие круглые пули, скатываясь в воду, а рядом сестра поджаривала мне большие красные яблоки на сковороде. Мы ютились на маленьком чердачке над кухней, куда поместились стол и два стула, несмотря на то, что почти все пространство занимала труба. Направо стояла духовка, где Бетти грозилась нас испечь, когда мы шалили, а справа коптились свиные окорока, которые постепенно меняли цвет с розового на коричневый. Бекон делался из самых любимых и откормленных свиней, которых Энни помнила по кличкам, иногда подходя к ним в момент лирического настроения и даже спрашивала каждую свинью, как ей живется и когда именно ей хочется быть съеденной. Возвращалась она в слезах и я, тронутый ее заботой, в знак солидарности клялся, что не притронусь больше к бекону.

Но, конечно, это были только слова, ведь каждое утро за завтраком, после трехчасовой прогулки по болотам, я забывал о своей клятве и с удовольствием налегал на аппетитные ломтики свинины. У нас любят хорошо поесть, как, наверное, и во всей Англии. Ведь кто хорошо ест, тот хорошо работает, и сам воздух наших просторов способствует приятным воспоминаниям о прошлом и вдохновляет на подвиги в будущем. Поэтому, когда вы садитесь за стол, вы готовы съесть все, что бы вам ни подали.

Все в нашей округе знают прелесть окрестностей фермы Бэрроуз. Темные горы, могучие и безлюдные, возносят вершины к самому небу, а около нашего дома их сменяют долины, манящие своим теплом и уютом. Зеленеет трава, а в фруктовых садах деревья растут так густо, что вы не сразу заметите ручей, а скорее услышите, как весело журчит вода. Широкий ручей течет и по территории нашей фермы, в паводок он начинает бурлить, но в другое время Линн спокойно несет свои воды, сверкая и переливаясь на солнце. Ниже по течению, мили через две, в Линн впадает речка Бэгворти, и ширина реки становится весьма значительной. Линн постепенно набирает силу у подножья безлесной горы и уходит дальше к скалам, а оттуда снова в леса, где теряется в зарослях, образуя заводи.

По всей реке можно наловить много рыбы, но чем дальше забредешь, тем крупнее попадется добыча. Частенько летом, когда мать отпускала меня с фермы на несколько часов, мы с Энни налавливали по целой корзинке мелкой форели и пескарей. В качестве наживки мы пользовались либо червем, либо мухой.

Из всего того, чему меня учили в Блюнделе, я усвоил только две вещи: страсть к рыбной ловле и умение плавать. Надо заметить, что обучение детей плаванию проводилось весьма жестоким способом. Старшеклассники брали с собой малышей и начинался процесс, который они сами в шутку называли «купание ягнят». На лугу недалеко от школы была большая заводь на реке Лоуман, где она сливается с ручьем Тонтон, поэтому ее так и называли «заводь Тонтон». Сначала река течет ровно и довольно быстро, а потом неожиданно сворачивает, и там, где в нее впадает ручей, берег глинистый, достигает высоты полутора метров и более, а на противоположной стороне — плоский, покрытый галькой и очень удобный для выхода. Итак, старшеклассники брали в охапку визжащих и сопротивляющихся малышей и волокли их на крутой берег. Там им приказывали раздеваться до бриджей. Малыши, стоя на коленях, молили о пощаде, но тщетно. Тем более, что старшие хорошо знали — такие уроки будут только на пользу. Одного за другим мальчиков бросали с берега в воду. Сначала они, разумеется, шли на дно, а потом выныривали, барахтаясь и отплевываясь. Зрелище, уверяю вас, довольно приятное, тем более, что все мы знали, что бояться тут нечего — поток все равно вынесет на гальку. Меня пришлось бросить всего один раз, потому что жалкий Лоуман — ничто по сравнению с нашей могучей Линн. Тем не менее, по-настоящему плавать я научился именно в школьные годы, как и все другие мальчики. Самое главное было усвоить, что это необходимо и ты должен суметь выплыть. Я с детства любил воду и не могу без нее долго обходиться, но даже те ребята, которые испытывали к ней отвращение от природы, научились плавать только тогда, когда их в течение года или двух подвергали этому испытанию.

Но вернемся к рассказу. Хотя Энни всегда сопровождала меня на рыбалку, причуды Линн ей не были страшны. Если она не могла перепрыгнуть речушку или пройти по камушкам, приподняв юбку, я просто переносил ее на руках. Мы излазали Линн вдоль и поперек, но почему-то получилось так, что мы никогда не бывали в тех местах, где Линн сливается с Бэгворти. Мы слыхали, что рыбы там гораздо больше, почти столько же, сколько гальки на берегу, и мечтали исследовать эти дикие места, куда даже коровы не ходили на водопой. Не могу сказать, боялись ли мы этих мест, потому что много лет прошло с той поры, но отрицать не стану, потому что Бэгворти вытекает из долины Дунов, где-то примерно через милю от устья.

Но когда мне исполнилось четырнадцать лет, я надел новые бриджи, синие вязаные гетры и решил исследовать Бэгворти. И вот по какому поводу.

Моя мать захворала, а мы больше всего волнуемся, когда наши близкие теряют аппетит. Я вспомнил, что как-то раз на праздник принес дорогой маме целый кувшин маринованных гольцов, которых я сам наловил в Лоумане и сварил в уксусе с перцем и лавровым листом. Она еще тогда сказала, что не пробовала в жизни ничего более вкусного. Может быть, это было сказано из вежливости, а может, ей рыба на самом деле понравилась, во всяком случае и все другие, кто пробовал моих гольцов, хвалили их. Так или иначе, я решил наловить рыбы и замариновать ее тем же способом, чтобы мама хоть немного поела.

Уверен, что далеко не все из вас знают, что такое голец, где он водится, как его нужно ловить и как правильно приготовить. Я не буду рассказывать все об этой замечательной рыбке, иначе голец исчезнет из наших рек раз и навсегда. Ведь гурманов-то много! Маринованные пескари тоже приятны на вкус, но, тем не менее, не идут, ни в какое сравнение с гольцами.

Итак, решившись во что бы то ни стало, наловить рыбы, я вышел из дома в день святого Валентина, не сказав никому ни слова. Шел 1675 год, а может быть, это случилось и в 1676, точно не припомню. Энни не пошла со мной, потому что вода была еще слишком холодна. Зима выдалась длинная, и кое-где еще лежал снег. Но весна постепенно наступала, и ее теплое дыхание говорило само за себя.

Странно, почему до сих пор я помню такие мелочи! Тогда я даже не обращал внимания на подобные пустяки. А теперь, будто старик, протирающий очки, я вновь возвращаюсь в детство.

Но как бы стар я ни был, я никогда не забуду, какая холодная вода была в реке в тот день. Но я смело снял башмаки, чулки, положил их в сумку, висевшую у меня на шее, закатал рукава рубашки почти до плеч и взял в руки трехзубую острогу. Стараясь представить себе, насколько тепла вода, я шагнул вперед к берегу, покрытому галькой. Я прошел почти милю вниз по течению, поднимая каждый камень, поскольку мне хорошо были известны повадки гольцов. Эти хитрецы, похожие на крапчатые камушки, знают, что их в реке почти незаметно, и могут подолгу оставаться на одном месте, при этом даже не шевеля хвостом. Когда же вы его чем-то побеспокоите, он сразу уплывает прятаться в камни, высовывая оттуда одну лишь голову, либо зарывается в песок так, что снаружи торчит только спинной плавник. Именно в этот момент вы и накалываете его на острогу.

А если голец прячется в своей норке, то его можно спугнуть, бросая в воду гальку. Встревоженный непонятным движением воды, голец сам выплывет вам навстречу, чтобы поискать новое убежище. Вот тут надо быть весьма осторожным, чтобы проследить, куда он спрячется на этот раз. Рыбка прекрасно видна на песке, только подходить к ней нужно очень осторожно. И вот пальцы ваши начинают дрожать в предвкушении добычи, вы подкрадываетесь, и тут — увы! — в самый неожиданный момент голец уплывает, как призрачная тень, оставляя после себя лишь небольшой песчаный вихрь.

И вот тем ясным прохладным днем я продвигался вперед с твердой целью — добыть побольше рыбы. Казалось, даже мальки почувствовали, что я прибыл к ним в роли разрушителя, ибо человек скорее способен уничтожать, нежели создавать. Если корова подойдет к воде и начнет пить, или зимородок голубой стрелой пролетит над сверкающим потоком, а потом сядет поблизости на сук, зарыв свой длинный клюв в грудку, или даже если выдра проплывет по ручью и пристроится где-нибудь у берега, поглядывая на мир своими маслянистыми глазками, — никакой паники в животном мире это не вызовет. А вот если к реке приблизится человек…

Только не подумайте, что я знал обо всем этом в детстве. Зато меня распирало чувство гордости тем, что я навожу ужас на всю округу, потому что и сам бы испугался, если бы кто-то из зверья приблизился ко мне. Конечно, приятно смотреть на величественные деревья, ожидающие прихода весны и на серебряный поток воды, но только ни один мальчик не станет рассуждать о подобных вещах (если, конечно, он не родился поэтом).

Я прошел уже мили две, не поймав ни одной рыбки. Когда же ноги мои сводило судорогой от ледяной воды, я выходил на берег, чтобы растереть озябшие мышцы. Через некоторое время после безуспешных попыток поймать хоть одного гольца, я наткнулся на незнакомый ручей. Вода в нем была куда чище, чем в нашей Линн, но текла медленнее и выглядела привлекательнее. Я остановился в раздумье, но так как пальцы на ногах уже ныли от боли, я решил разогнать кровь, походив на берегу по крапиве, а заодно и перекусить.

Итак, передо мной стоял нелегкий выбор. Я жевал хлеб, испеченный Бетти, заедая его тонкими ломтиками бекона, и рассуждал. Если я приду домой и скажу Энни, что не сумел поймать гольцов, она очень расстроится. С другой стороны, мне было немного боязно исследовать реку Бэгворти, которая текла по территории Дунов. Ведь я был еще мальчуганом, как вы помните.

Но чем больше я ел, тем больше набирался храбрости. Я вспомнил об отце и о том, что он сотни раз говорил мне: «Никогда не будь трусом, сынок». Постепенно я согрелся, и мне стало стыдно за себя. «Если отец сейчас смотрит на меня, он поймет, что я не трус», — подумал я. И тут же повесил свою сумку на шею, закатал бриджи выше колен, приготовившись путешествовать по реке более глубокой, чем Линн, и смело зашагал вперед в сторону Бэгворти.

Эта река оказалась более спокойной, но слишком извилистой. Ветви деревьев иногда переплетались над моей головой, образуя тоннели, и становилось темно, а на безлесых участках вода сверкала на солнце, и виден был каждый камушек на дне.

И хотя мне казалось, что каждый шаг может быть последним и что я не вернусь домой вовсе, постепенно я успокоился, потому что в Бэгворти оказалось полным-полно всякой рыбы — и гольцов, и форели, и пескарей. Некоторых я удачно насаживал на острогу, других загонял на берег и ловил уже на отмели. Если вы когда-нибудь ловили рыбу, то поймете мой азарт. Я совершенно забыл о времени и возможной опасности, а гонялся за рыбешками, издавая победный клич всякий раз, когда мне попадалась крупная добыча.

На мой крик откликалось эхо, да иногда вспархивали перепуганные птицы. Вскоре я заметил, что зашел довольно далеко, и деревья над головой стали почему-то темными и грозными, и тогда мне почудилось, что в этом страшном месте, чего доброго, меня съедят рыбы вместо того, чтобы их ел я сам.

Вода стала нестерпимо холодной, ноги заныли, и в этот момент я вышел к черной заводи, наполовину покрытой снегом, как мне показалось вначале. Однако, приглядевшись получше, я понял, что это была всего-навсего белая пена.

Я прекрасно умею плавать и не боюсь никакой глубины, однако тогда у меня не было ни малейшего желания нырять без раздумья в эту заводь, тем более, что я успел изрядно продрогнуть. Один вид этой темной воды остановил бы любого даже в теплый солнечный день, хотя я сильно сомневаюсь, чтобы солнечные лучи когда-нибудь проникали сюда. Кроме того, меня напугал не только вид темной воды, но и то, что в центре заводи было совсем тихо, а по краям вода бурлила и, пенилась, образуя водовороты.

Но вскоре я понял, отчего это происходит. Я услышал рокот, и там, где заводь оканчивалась крутой скалой, прямо навстречу мне катился переливающийся поток воды, с обеих сторон сжатый скалами, словно высоким забором. Вода шла сверху, плавно перекатываясь, будто по громадной черной лестнице, со ступеньки на ступеньку.

Зрелище было и красивым, и пугающим одновременно, потому что подняться по такой «лестнице» казалось невозможным — ведь там не было перил. Мне ужасно захотелось очутиться дома рядом с Энни. Я даже представил себе, как она готовит ужин, а наша собака Кусай вертится вокруг меня и обнюхивает богатый улов. Но одни только мечты не приносят результатов, как я уже давно выяснил для себя. Теперь мне надо было решить, как поступить дальше.

И тогда я сказал себе: «Джон Рид, эти деревья, заводи и черные скалы, похоже, и в самом деле сделали тебя трусом. Неужели ты так и вернешься домой, не доказав, что ты настоящий смельчак?»

Может быть, не только чувство стыда заставило меня решиться на подвиг. Дело в том, что, как каждый любознательный мальчик, я вдруг ощутил прилив храбрости. Мне страшно захотелось заглянуть наверх и выяснить, что же там находится и почему вода так странно течет вниз.

Итак, я поднял бриджи повыше и переставил ремешки на одну дырочку. Может быть, застежки немного растянулись от воды либо мои ноги от холода уменьшились в размерах. Проверив, надежно ли устроена сумка с добычей у меня на шее, я не стал больше рассуждать, а направился к тому месту, где из воды выступал большой камень, и сразу же шагнул в пенящийся поток, который напоминал гриву скачущего коня.

И тут коварная черная заводь чуть было не поглотила меня, и если бы не моя верная острога, я бы мог погибнуть. Поскользнувшись на водорослях, я потерял опору и ударился головой о камни, едва успев подумать о матери и сестрах. Удар был настолько силен, что мог бы вышибить мои мозги, которых, наверное, и так было немного. Но моя острога тут же впилась в узкое отверстие между камнями, поток холодной воды еще раз плеснул в лицо, и я собрался с мыслями.

Не спеша, чтобы не упасть еще раз, я поднялся, опираясь на острогу, очень аккуратно выбирая место для следующего шага. Но, оглядевшись вокруг, я понял, что теперь мне не остается ничего другого, как только карабкаться вверх по необычной лестнице, иначе меня смоет очередной волной в страшную черную заводь. И тогда я прочитал молитву (единственную, которую знал наизусть), и, тяжело вздохнув, опираясь на осторгу, начал свой опасный путь наверх. Мне казалось, что падающая вода передо мной простирается на полмили, но, как потом выяснилось, мне пришлось путешествовать на высоту всего двухсот метров. Камни под ногами оказались скользкими, поток воды мешал продвижению, но, так как другого пути не оставалось, страх наконец покинул меня.

Вода была неглубокой, едва доходя до щиколоток, и я прекрасно видел свои ноги, когда останавливался, чтобы хоть немного отдышаться. Постепенно я осмелел и даже внутренне гордился тем, что, возможно, я первый из людей, кто совершает столь трудный подъем. А когда я вспомнил отца, то и боль в ногах стала утихать.

Я смело шагал вперед, не подозревая, что главная опасность подкарауливала меня как раз там, где я меньше всего ее ожидал. У самой вершины меня подстерегла волна скользких водорослей, я оступился и снова ударился о камни, да так, что чудом не вывихнул себе ноги. Некоторое время я только стонал от боли, пытаясь удержаться на месте и не скатиться вниз. Я успел ухватиться рукой за выступ в скале и тогда, поднявшись, продолжал свой путь намного осторожнее.

Цель моя была близка, и вот, совершив последнее, почти нечеловеческое усилие, я оказался в том месте, откуда спускался поток. Я не осмеливался оглянуться назад. Мне хотелось умереть, чтобы не чувствовать изнуряющей боли в ногах, все тело ныло, сердце бешено колотилось, и я стал задыхаться. Но только было бы очень обидно умирать именно сейчас, когда цель достигнута и все самое страшное уже позади. Я шагнул вперед, набрал полную грудь воздуха и потерял сознание.

Когда я очнулся, то увидел в сжатых кулаках пучки зеленой травы. Какая-то девочка стояла подле меня на коленях, усердно вытирая мне лоб поочередно, то листом щавеля, то своим носовым платком.

— Я так рада, что тебе лучше, — прощебетала она, как только я открыл глаза.

Никогда еще я не слышал такого прекрасного голоса, исходящего из маленьких алых уст. Я не мог произнести ни слова, а только смотрел в ее огромные темные глаза, полные сочувствия и удивления. Ее длинные шелковистые волосы спадали вниз до самой земли. Я проследил за этим нежным водопадом и увидел вплетенную в черные локоны примулу, похожую на яркую звездочку в бархатной ночи. Много времени прошло с тех пор, но стоит мне увидеть примулу, как я снова вспоминаю об этой девочке. Возможно, ей понравилось мое открытое лицо, по крайней мере, мне очень захотелось, чтобы это было именно так. Потом она говорила мне, что я сразу привлек ее внимание, но тогда она была слишком мала, чтобы заметить это.

Я собрался с силами и сел, но все равно боялся сказать хоть что-то, поскольку прекрасно знал о своем деревенском выговоре и боялся, как бы это не испортило впечатления обо мне. Но она только захлопала в ладоши и несколько раз обежала вокруг меня, словно перед ней сидел не мальчик, а какая-то редкая игрушка.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась она, словно имела на это право. — Что ты тут делаешь и что там у тебя в мокрой сумке?

— Оставь сумку в покое, там только гольцы для моей мамы, — нехотя отозвался я. — Но я могу с тобой поделиться, если хочешь.

— Боже мой, как ты печешься о них! Это же самая обыкновенная рыба. Но посмотри, у тебя же все ноги в ссадинах! Хочешь, я перевяжу их? А почему у тебя нет ни гетр ни башмаков? Твоя мама, наверное, очень бедная?

— Нет, — тут же ответил я, удивленный ее словами. — Мы достаточно богатые и можем купить даже этот луг, если захотим. А вот мои гетры и ботинки.

— Да они же мокрые. Но мне так больно смотреть на твои ноги, давай, я их все-таки перевяжу.

— Пустяки, дома я смажу ссадины гусиным жиром. А почему ты так странно на меня смотришь? Меня зовут Джон Рид, а тебя?

— Лорна Дун, — тихо произнесла девочка и опустила пушистые ресницы. — Меня зовут Лорна Дун. Я думала, что ты знаешь.

Я встал и взял ее за руку, но она отвернулась. И я понял, что эта маленькая скромная девочка просто стыдится своей фамилии. Я не отпускал ее руку, и она сначала покраснела, потом на глазах ее выступили слезы, и она стала тихонько всхлипывать.

— Не плачь, — попросил я. — Я уверен, что ты никого никогда не обидела. Я отдам тебе всю свою рыбу, Лорна, а для мамы наловлю еще. Только перестань, пожалуйста, плакать.

Она выдернула свою маленькую ручонку и хотела закрыть ладонями лицо, и в эту минуту я не смог удержаться, чтобы не поцеловать ее. Для меня это было тем более странно, что я терпеть не мог поцелуев, как и подобает мальчикам моего возраста. Но она проникла в мое сердце, и душа словно переполнилась весной и цветами, хотя на самом деле никаких цветов вокруг пока еще не было.

Она не обрадовалась, как моя мать в таких случаях, а напротив, вытерла губы руками, и отойдя на шаг, аккуратно расправила платье, словно я совершил что-то дурное. Я почувствовал, что краснею и, опустив глаза, увидел свои ноги. Я тут же понял, в чем дело. Ведь родословная этой девочки насчитывает тысячу лет. А для того, чтобы у меня были такие же манеры, потребовались бы века.

Ведь я был простым крестьянином, целиком и полностью, даже если меня раздеть догола, а она — истинная леди от рождения, и Дуны гордятся ее красотой. И хотя волосы ее растрепались, а один локон даже немного намок, пока она возилась со мной, весь ее облик говорил об одном: эта девочка — настоящая королева! Лорна была одета в прекрасное платье из тонкой полупрозрачной материи с блестками, но без излишеств, без кисеи и бантов. От воротничка до талии платье казалось кружевным, а мягкие темные волосы, спадая на него, делали ткань как будто еще белее. Но больше всего меня поразили глаза Лорны, и, когда она смотрела на меня, я не мог оторвать взгляда в искреннем восхищении.

Увидев, как я тщательно ее рассматриваю, да еще после поцелуя — хотя ей было-то всего лет восемь, не более — Лорна бросилась бежать к реке и, остановившись у берега, стала смотреть в воду.

Несколько удивленный ее поведением, я нарочито долго собирал свои вещи, чтобы Лорна поняла — я собираюсь уходить. Но Лорна не окликнула меня. Мне предстояло спуститься вниз по водяной лестнице, что было для меня смерти подобно, однако, день уже клонился к вечеру, и мне не оставалось ничего другого, как самому подойти к девочке и тихонько позвать: Лорна.

— А я думала, что ты уже ушел, — призналась она. — А зачем ты сюда забрался? Неужели ты не знаешь, что с нами сделают, если увидят вдвоем?

— Наверное, побьют. Во всяком случае, меня. Ведь тебя-то они же не осмелятся и пальцем тронуть.

— Нет, нас убьют обоих и похоронят тут же у реки, — серьезно ответила Лорна. — Иногда мне об этом рассказывает вода.

— А зачем им меня убивать?

— За то, что ты узнал путь сюда наверх, а они считали, что это невозможно. Пожалуйста, уходи, я прошу тебя. Они могут прийти за мной в любую минуту. Ты мне очень понравился, — наконец произнесла Лорна слова, которых я так долго ждал. — Очень понравился, и я буду вспоминать тебя, Джон Рид, только пожалуйста, Джон, уходи отсюда. А когда у тебя заживут ноги, ты сможешь вернуться и поговорить со мной.

— Лорна, вот что я тебе скажу. Ты мне тоже очень нравишься, почти что как Энни и уж гораздо больше Лиззи. Я никогда не видел никого, похожего на тебя, и я приду сюда прямо завтра, и ты тоже приходи на это место, я принесу тебе кучу интересных вещей, и еще у нас остались вкусные яблоки, я подарю тебе дрозда — я поймал его совсем недавно, у него только одна лапка сломана, а недавно у нас ощенилась собака, и я…

— Милый мой, мне не разрешат держать щенка. Здесь во всей долине нет ни одной собаки. Они считают, что от собак много шума…

— Поверь мне, Лорна, они ничего в этом не понимают, я принесу тебе самого лучшего щенка, и ты сама увидишь, какой он будет послушный.

— Тише!

Из долины послышался крик, и сердце у меня тревожно забилось. На лице Лорны радость и восхищение сменил самый настоящий страх. Она прижалась ко мне, пытаясь найти защиту, и я понял, что спасу ее от врагов и, если придется, умру вместе с ней, но не сдамся. По телу пробежала легкая дрожь. Как мне не хватало сейчас карабина! Но моя отвага передалась и Лорне, и девочка доверчиво прижалась лицом к моей щеке.

— Пошли со мной к водопаду, — предложил я. — Я запросто смогу донести тебя на руках, а мама будет заботиться о тебе, и ты останешься жить у нас.

— Нет-нет, что ты! — испуганно воскликнула Лорна, когда я попытался взять ее на руки. — Я скажу тебе, что нам надо делать. Они просто ищут меня. Видишь ту дыру, вон там, небольшое отверстие?

Она указала на маленькую нишу в скале метрах в пятидесяти от того места, где мы стояли. В сумерках я с трудом мог различить ее.

— Да, вижу, но они заметят, как я перебегаю через луг.

— Послушай! — заторопилась Лорна. — Оттуда есть выход, но меня убьют, если кто-нибудь узнает, что я раскрыла эту тайну. Скорей же! Я уже их вижу.

Юная красавица побледнела как снег, который еще лежал на скалах, потом она еще раз взглянула на воду и заплакала. Я схватил ее за руку, и мы бросились вперед в густой кустарник, где было бы безопасно спрятаться, к самому краю пропасти. Ах, если бы только деревья уже покрылись листвой! Спрятаться было бы легче, тем более, что я успел забрать и острогу и сумку с рыбой.

Прижавшись друг к другу, словно дети, напуганные грозой, мы забрались в самую гущу кустарника, и оттуда нам было хорошо видно, как дюжина мужчин рыщет по обоим берегам ручья. Правда, ружей у них не было, напротив, казалось, что они просто вышли прогуляться после сытного обеда.

— Королева! Королева! — то и дело кричали они, а потом слышалось что-то вроде: — Куда эта маленькая чертовка запропастилась?

— Они всегда называют меня королевой, — шепотом пояснила Лорна. — И когда-нибудь я ею стану. — Она еще сильнее прижалась ко мне, я чувствовал своей грубой щекой ее мягкую кожу, а сердечко ее так быстро билось у моей груди, что я не смог сдержать своего восхищения этой хрупкой маленькой девочкой. — Они уже близко! Отсюда нас уже могут увидеть! — волновалась Лорна.

— Подожди, — прервал ее я. — Я знаю, что надо делать. Ты притворись, как будто спишь на лугу, а я побегу к воде и скроюсь там.

— Да, но ведь вода такая холодная, тебе будет там плохо.

Но это был единственный выход, и времени у нас не оставалось.

— Тебе опасно приходить сюда, — прошептала Лорна и поползла вперед на луг. — О Боже, они уже так близко!

Я заполз в воду почти целиком, спрятав только голову между двух больших камней. Темнело, и над рекой повис туман, но я прекрасно видел и водоросли, и камыши, как на самой лучшей картине. Люди Дунов кричали, ругались и создавали такой шум по всей долине, что мне даже показалось — еще чуть-чуть — и скалы затрясутся. Я успел порядочно замерзнуть, и вода вокруг меня будто тоже задрожала.

Так лежал я в полном отчаянии, и только воспоминания о прекрасном юном создании согревали меня. Искренность и доброта Лорны покорили меня навеки, и теперь я думал только о ней. Я твердо верил, что ради нее мне придется сейчас проявить мужество — ни единым движением не выдать своего присутствия. А Лорна лежала у скалы метрах в тридцати от меня, свернувшись в маленький клубочек и притворившись спящей.

Один из людей Дуна неожиданно подошел к ней и остановился, пораженный ее невинным и спокойным сном. Потом он нагнулся, взял ее на руки, поцеловал, так, что мне даже послышался звук этого поцелуя. Если бы у меня было ружье, я в ту же секунду, не раздумывая, пристрелил бы его.

— Наша королева здесь! Здесь дочь предводителя! — закричал он на всю долину. — Она просто заснула! Я ее нашел, и награда тоже будет моя! Никто не смеет больше прикасаться к ней. А теперь давайте выпьем!

Он положил ее прелестную головку себе на плечо, поддерживая ноги другой рукой, и победно удалился. Ее длинная юбка почти сливалась с его бородой, а волосы развевались, как облако на ветру. Я выпрыгнул из воды, возмущенный таким поведением охранника, и меня наверняка бы заметили, но только сейчас все бросились к кувшинам с вином, и никто не обратил внимания на маленькую фигурку, вынырнувшую из ручья. Теперь на юную королеву мало кто обращал внимание. Они искали ее по берегам реки, думая, что она, возможно, утонула. Теперь же, успокоившись, они быстро удалялись, беседуя о том, как бы сейчас развлечься после долгих, но успешных поисков. Во всяком случае это все, что я понял по их разговорам.

Лежа на плече у великана, маленькая Лорна заметила меня и помахала рукой. И я в ответ махнул ей на прощанье в надежде на скорую встречу.

Вскоре они скрылись из виду. И теперь, когда мой страх прошел, мне захотелось снова поговорить с ней и рассказать очень многое. Ее голос до сих пор звенел в моих ушах. Это был самый прекрасный звук на свете, напоминающий крохотные серебряные колокольчики. Так, наверное, звучат самые тонкие струны арфы. Но мне некогда было предаваться воспоминаниям, потому что день клонился к вечеру, и надо было успеть домой к ужину.

Небо потемнело, и целое поле звезд, подобно цветам на майском лугу, разом высыпало на нем.

Выжав промокшие бриджи, я прополз до ниши в скале, на которую указала мне Лорна.

Я почувствовал, что нахожусь перед каким-то глубоким колодцем в кромешной тьме. Я шел, опасаясь любого звука, не зная, что ждет меня впереди и боясь при этом оглянуться. Потом неожиданно я очутился перед потоком черной воды. Продолжая двигаться вперед, переполняемый самыми разными мыслями и переживаниями, я вдруг отчетливо услышал пение малиновки позади себя. Мне даже почудилось, что это Энни зовет меня, потому что она умела подражать голосам птиц. Я собрался с духом, ощущая теперь полную уверенность в себе. Мелкие камушки осыпались под ногами, а впереди оставалась темнота, и я смело шагнул в нее.

Могу признаться, что я выбирался из этой ямы, как будто за мной гнался сам дьявол. Только теперь, вспоминая прошлое, я могу предположить, что именно мальчишеский задор мог заставить меня отправиться в эту долину. Я думал, что если мне удастся благополучно добраться до дома, я отдам все, лишь бы не очутиться там еще раз.

Когда я очутился в каменной нише, на которую указала мне Лорна, я поначалу подумал, что, возможно, она специально заманила меня сюда на погибель, поскольку я нарушил ее покой и пробрался на территорию ее семьи. Но мне стало стыдно за такие мысли. Я вспомнил, с какой нежностью она ухаживала за мной, пока я лежал на траве без сознания. И тогда я понял: Лорна не могла обмануть меня, значит, отсюда действительно должен быть выход.

Зубы мои стучали, я продрог до мозга костей, но не отчаивался найти спасительный путь наверх. Когда же взошла луна, я обнаружил в отвесной скале вырубленные ступеньки, узкие, крутые, напоминающие следы от зубов на горбушке хлеба.

Мне снова захотелось умереть, но я верил, что Господь бдит над нами, и если смерть не приходит, нечего ее торопить.

Итак, я поставил ногу на первую ступень, повис на скале, хватаясь пальцами за уступы, и начал постепенно продвигаться наверх. Надо заметить, что в те годы я был довольно неуклюжим, не то что мои сверстники. Перед последней ступенью я увидел привязанную толстую веревку и, ухватившись за нее, выбрался в Бэгвортский лес.

Как я нашел дорогу домой, вспоминается с трудом — видимо, из-за усталости. Представьте себе, сколько пришлось пережить мальчику за один короткий день. Сначала нелегкий подъем по водяной лестнице, встреча с прекрасной девочкой, страх быть убитым людьми Дунов, отчаяние выбраться живым из проклятой долины — все это вместе взятое сильно на меня подействовало.

Короче говоря, я вполне логично рассчитывал на хорошую порку. Но когда я добежал до дома, ужин стоял на столе, Энни и Лиззи сидели на своих местах, мама ждала меня у входа, а старая Бетти что-то стряпала в углу и, как всегда, ворчала. Я боязливо оглянулся на чернеющий вдали лес, но, глядя на мать, понял, что ничего страшного не произойдет. К тому же запах жареной колбасы придал мне храбрости, и я сразу же навалился на ужин.

Но я никому не сказал, где пропадал весь день, хотя каждый счел своим долгом попытаться вытряхнуть из меня правду, в особенности Бетти, которая вечно совала нос не в свое дело. Я не стал ничего сочинять, а просто набивал рот едой и отмалчивался, иногда загадочно улыбаясь.

После посещения долины Дунов я стал подолгу мечтать. Мне даже начали сниться интереснейшие сны, чего до сих пор не случалось. Я все чаще уходил в амбар, чтобы потренироваться в стрельбе. Не то чтобы я жаждал перестрелять всех Дунов, нет, я не был мстительным до такой степени, просто мне хотелось знать ружье, как свои пять пальцев и уметь обращаться с ним.

Я уже прекрасно попадал в амбарную дверь с приличного расстояния и из мушкета и из мушкетона Джона Фрэя, причем сам Джон Фрэй всегда находился поблизости. Мне очень нравилось, когда он хвалил меня за удачные выстрелы. Правда, здесь я совершал большую ошибку, хотя в то время и не осознавал этого. Ведь Джон Фрэй должен был целыми днями трудиться на ферме вместо того, чтобы праздно болтаться возле меня. Но Джон предпочитал мое общество. Еще бы! Ведь на ферме как раз начиналась пахота. Кстати, у нас есть одно старое изречение, которое гласит:

Могу вспомнить и еще одну неплохую пословицу:

И ни один человек из Девоншира или Сомерсета (к коим отношусь и я сам) не станет трудиться больше, чем это действительно необходимо.

Но над умением стрелять я трудился в поте лица, втайне мечтая о более современном ружье, которое не грохотало бы так сильно и стреляло бы намного точнее. А потом пришла пора косить сено, а за ней и сбор урожая. Мы готовили сидр, запасались дровами, ставили сети на дичь. Кроме того, навалилась куча мелких дел — то подправить ограду, то бороться с кротами и многое другое.

Странно, как быстро бежит время, когда ты занят чем-то весь день напролет и некогда остановиться и подумать о своем. Я никогда не мог понять горожан, у которых нет ни овец, ни домашней птицы, они не растят зерно, не косят траву, ведь у них должна оставаться уйма свободного времени, и как они умудряются не помереть от скуки, просто ума не приложу.

Так незаметно пролетел год. Я постоянно был в полях, на ферме, или стрелял в лесу дичь, а иногда уходил далеко к морю и подолгу наблюдал за огромными волнами. Я мечтал стать моряком, потому что именно они в те времена представлялись мне по-настоящему мужественными людьми. Мне даже два раза удалось поплавать в лодке. Но во второй раз мать узнала про это и так горько плакала, что я поклялся больше не выходить в море, не предупредив ее.

Правда, Бетти Макуорти, отжимая мои гетры и вешая их на сушилку, рассуждала по-другому:

— Хочет стать моряком — пускай! Пусть нахлебается воды, раз ему так нравится. И мне работы будет меньше, чем здесь сушить ему бриджи. Узнает, каково приходится морякам во время шторма. Пускай идет, хозяйка! А там, глядишь, и сам на корм рыбам пойдет.

И такие речи Бетти подействовали на меня, пожалуй, даже больше, чем мольбы матери, и моряком мне стать уже больше не хотелось. Я терпеть не мог Бетти Макуорти из-за ее постоянной ворчливости. Но она кривила душой лишь в одном — когда ругала нас. На самом деле это была добрая женщина, и, если ее не сердить, она тут же все прощала, совсем как мыло, которое жжет глаза, но стоит его положить в воду, как оно начинает таять и совсем не щиплется.

Хотя в те годы я еще не сознавал этого, а понял гораздо позже, насколько трудно уяснить, чего хочет женщина. Но оставим это. Страх, которого я натерпелся в долине Дунов, кое-чему научил меня, и теперь я не отваживался путешествовать по лесам без сопровождения Джона Фрэя. Джон сначала удивлялся моей привязанности, но это даже льстило его самолюбию, и так как нам приходилось частенько оставаться вдвоем, мало-помалу я рассказал ему все, что приключилось со мной в тот день, за исключением, разумеется, встречи с Лорной. Эта тайна касалась только моего сердца. Кроме того, я немного стыдился говорить об этом с Джоном. Я думал о Лорне, но тогда я был всего-навсего мальчишкой, а в этом возрасте мальчики не дружат с девочками и считают их некими капризными созданиями, годными только для домашних дел. Во всяком случае, когда я разговаривал с приятелями о девчонках (если вообще мы опускались до этой темы), то все сводилось к одному — девчонка — существо низшее и место ей — нянчить младших братьев и сестер.

Хотя лично для меня сестричка Энни значила гораздо больше, чем все мальчишки нашего прихода и из Брендона, и из Каунтисбери вместе взятые. Правда, я не говорил этого вслух, иначе меня бы высмеяли. Энни была очень симпатичная, некоторые говорили, что она даже похожа на маленькую леди. Она всегда пыталась всем помочь, а если это ей не удавалось, Энни плакала, но так, чтобы никто об этом не узнал, потому что ей казалось, будто только она одна виновата во всех несчастьях. А когда у нее что-то выходило, ее небесно-голубые глаза начинали светиться от счастья, что она кому-то полезна, щечки розовели, и она становилась похожей на молоденькую яблоньку. Нельзя было не любоваться такой красавицей. И взрослые всегда рады были ее приласкать.

Когда же приезжали гости, она радостно встречала их во дворе, помогала распрягать лошадей, а потом каждый раз приходила, чтобы напомнить, что обед готов и она всех ждет к столу.

Потом Энни превратилась в стройную красивую девушку с соблазнительной фигурой и огромной копной волнистых светлых волос, переливающихся на солнце. Но увы! Бедная Энни, и как большинство красивых девушек, она — но… чу! — об этом пока мне рассказывать рановато. Замечу только, что после красоты Лорны я перестал обращать внимание даже на Энни.

Это случилось ноябрьским вечером. Мне было уже пятнадцать, я очень быстро рос и набирался сил, а Энни как раз исполнилось тринадцать. Шли постоянные дожди, все канавы заполнились мутной коричневатой водой, да так, что во двор было выйти страшно. Мы с Энни сидели дома, как вдруг услышали странные звуки. Это крякали наши утки вместо того, чтобы как обычно, чинно прогуливаться. Мы тут же выбежали во двор, чтобы посмотреть, не случилось ли чего. Всего у нас было тринадцать уток — три обычных и десять белоснежных (правда, крякали они все довольно противно, невзирая на цвет).

Перед нашими глазами возникла необычная картина. Утки как будто приплясывали на месте, разевая свои золотистые клювы (как всегда, грязные) и подпрыгивая на розовых лапах-треугольниках. Некоторые время от времени начинали носиться взад-вперед, вытягивая шеи и размахивая крыльями.

— Ути-ути-ути! — позвала Энни, призывая птиц к порядку. Но вместо того, чтобы успокоиться, они, как ненормальные, принялись кричать в три раза громче. Потом они вдруг стихли, потрясли хвостами, и все началось заново. Они прыгали так, что у нас с Энни в конце концов зарябило в глазах.

Лично я отношусь к уткам довольно прохладно, мне неважно, живые они или жареные. В крайнем случае я могу вынести их в спокойном настроении, когда они чинно следуют друг за другом, похожие на послушных солдат. Впрочем, так оно обычно и бывало, поэтому столь странное поведение птиц меня насторожило. Видимо, что-то произошло в их утиной компании. Энни начала считать их, а делала она это быстро, как настоящая птичница, и сразу же выяснила, что одной утки не хватает.

Мы начали искать по двору, но утки помогли нам сами и вывели в самый конец двора, где стоят два ясеня возле небольшого ручья. И тут нам сразу стало понятна причина их переполоха. Наш самый старый белый селезень, отец всего утиного семейства, отважный в схватках с собаками, галантный и элегантный, попал в весьма затруднительное положение. Тем не менее он держался стойко и лишь изредка крякал, как мне показалось, с оттенком некоторой гордости и независимости. Дело в том, что ручей, тот самый ручей, который наш селезень знал уже не первый год, в котором он всегда ловил тритонов, головастиков и прочую пищу, где он лакомился самыми разнообразными водорослями и считал его вторым домом, так вот, этот коварный ручей теперь разлился до неузнаваемости. Вода пенилась и неслась коричневым потоком, волна шла за волной, и подобное зрелище испугало бы самую храбрую утку, а наши, надо признаться, к числу храбрых не относились.

Через ручей был перекинут мостик, вернее, нечто вроде ограды, которая отделяла наши земли от соседских. Сейчас эта ограда, которая обычно не касалась воды, была наполовину затоплена. Между досками вода несла разный мусор: ветви деревьев, мотки водорослей и прочую ерунду. Но забавнее всего, что наш опытный селезень по непонятным причинам решил заплыть именно в это самое опасное место и там благополучно застрять между двух досок. Цепи, на которых держалась ограда, угрожающе звенели, готовые вот-вот сорваться, и зрелище становилось еще более смешным.

Я чуть не расхохотался, глядя на нашего беднягу, особенно в тот момент, когда он скосил на меня свой единственный глаз (ибо второй он потерял в схватке с индюком) и жалобно крякнул. Но крякнул он весьма некстати, потому что именно в этот момент его накрыло с головой очередный волной. Видимо, поняв всю тщетность попыток освободиться самому, бедный селезень раскрыл клюв, ожидая скорой смерти после следующей волны, а уж тогда лягушки бы порадовались, глядя на его бездыханное тело.

Энни рыдала и заламывала руки, и я уже был готов прыгнуть в воду, хотя такая перспектива меня не устраивала, как вдруг на берегу ручья возник всадник.

— Эй, мальчик, — крикнул он с противоположного берега, — отойди от воды. Поток унесет тебя, как соломинку. Я сам все сделаю, не волнуйся.

Он пригнулся в седле и начал разговаривать с лошадью. Это была великолепная кобыла светлой масти, мне даже показалось, что ее шкура отдает цветом давленой клубники, настолько красива она была. Лошадь по-лебединому выгнула шею, хотя ей не хотелось нырять в эту пучину, но, повинуясь хозяину, она готова была совершить любой подвиг. Лошадь вошла в воду, прядая ушами и фыркая, глаза ее были огромны и столь выразительны, будто она понимала каждое слово. Поток становился сильнее с каждым шагом, но она все шла и шла вперед, полностью доверившись хозяину. Когда вода дошла ей до холки, она задрала вверх голову и тут всадник, извернувшись в седле, быстрым движением выхватил нашего застрявшего в заборе селезня, пристроил его в седле и засмеялся, когда тот два раза крякнул ему в знак благодарности. В этот момент потоком воды всех троих понесло вниз по течению.

На берег они выбрались только метров через тридцать, там, где ручей проходит через наш огород, рядом с капустными грядками. Мы с Энни перебрались через изгородь и от всей души стали благодарить незнакомца, но он не стал отвечать нам, пока не переговорил с лошадью, словно объясняя ей всю необходимость подобного поступка.

— Родная моя, я знаю, что ты бы запросто перемахнула этот ручеек, — начал он, соскочив с седла и ласково похлопывая лошадь по шее. — Но так нужно было, понимаешь? И на это у меня есть свои веские причины.

Лошадь посмотрела на хозяина своими огромными глазами, еще раз фыркнула, и они поняли друг друга. Потом незнакомец вынул из кармана перечный стручок, угостил им нашего селезня и подтолкнул его к тому месту, где в ограде была небольшая лазейка. Тот отряхнулся, несколько раз взмахнул крыльями и вразвалку отправился к своей утиной семье. Птицы загалдели от счастья и вытянули клювы к небу, словно благодарили Господа за чудесное избавление от смерти своего предводителя и отца.

Когда инцидент был исчерпан и все обошлось благополучно, юный джентльмен повернулся к нам, довольный тем, что смог быть полезен. Мы стояли молча и рассматривали его. Он был невысок, примерно как Джон Фрэй, может быть, чуточку повыше, но весьма крепкого телосложения. Казалось, всю свою жизнь он провел в седле и даже немного разучился ходить, во всяком случае походка у него была немного подпрыгивающая, словно он никак не мог привыкнуть к собственным ногам. Для мальчика моего возраста он казался зрелым мужчиной — ему было уже за двадцать, и при этом он носил густую бороду. Как выяснилось потом, ему только что исполнилось двадцать четыре. Всадник был румян, с веселыми и пронзительными голубыми глазами, и что-то было в его манерах резковатое, словно он постоянно ожидал нападения и всегда был готов дать отпор, словно взведенное ружье. Во всяком случае, видя таких людей, каждый понимает, что для своего же блага лучше бы их не задевать.

— Ну, и что же вас так заинтересовало? — с улыбкой спросил незнакомец, потом ущипнул Энни за подбородок, а мне весело подмигнул.

— Ваша кобыла, — не задумываясь, ответил я, при этом расправляя плечи, чтобы казаться повыше. — Никогда не видел такой красавицы, сэр. Вы позволите мне прокатиться на ней?

— Ты думаешь, что сумеешь? Она никому не позволяет сесть в седло, кроме меня. Чего доброго, ты еще разобьешься!

— Не разобьюсь! — произнес я уверенно, потому что лошадь показалась мне довольно доброй и послушной. — Нет такой лошади во всем Экзмуре, с которой я не смог бы справиться за полчаса. Только я не привык ездить в седле. Если можно, снимите его, сэр.

Всадник оценивающе посмотрел на меня, присвистнул и сунул руки в карманы бриджей. Этого я вынести не мог. А Энни так вцепилась в меня, что я чуть не взбесился. Незнакомец рассмеялся, но, что хуже всего — он ничего мне не ответил.

— Уйди отсюда, Энни, — рассердился я на сестру и снова обратился к молодому человеку: — Неужели вы считаете меня глупцом, добрый господин? Поверьте мне, я не стану загонять вашу лошадь.

— А у тебя это и не получится, сынок. Скорее она тебя самого загоняет. Правда, земля сейчас стала мягкой после дождей, так что падать будет не больно. А теперь пойдем во двор, иначе мы перетопчем тут всю капусту твоей матери. Лучше всего, конечно, подошла бы солома, ибо каждого падения лучше поберечься. Я кузен твой матери, сынок, и сейчас пойду к вам. Меня зовут Том Фаггус, что известно во всей округе, а это моя кобыла Уинни.

Какой же я болван, что не узнал его сразу! Это был сам Том Фаггус, известный разбойник на своей знаменитой чистокровной кобыле. Слухов о ней ходило не менее чем о ее хозяине, и теперь мне в десять раз больше захотелось прокатиться на ней. Но вместе с этим в душе зародилось и чувство страха. Не потому, что я боялся лошадиного норова, а просто проехаться на такой красавице уже было для меня слишком большой удачей, и, кроме того, люди поговаривали, что это не лошадь вовсе, а самая настоящая ведьма. Тем не менее она выглядела как лошадь, только очень статная, с выразительными, почти человеческими глазами. Я не могу сказать, была ли она местных кровей или потомком арабских скакунов, которые только недавно появились у нас, поскольку плохо разбираюсь в этом и знаком в основном только с нашими крестьянскими лошадками. А на ферме самое главное, чтобы у коня было четыре ноги, и чтобы он мог работать.

Господин Фаггус подмигнул лошади, и она последовала за ним. Это была гордая красивая кобыла, но она оставалась преданной хозяину — как высшему и более сильному созданию. Так всегда, впрочем, поступают и женщины, если они, конечно, уверены в том, кого боготворят.

— Ну что, парень, ты еще не передумал? — поинтересовался Фаггус, и мне показалось, что и он и его кобыла поглядывают на меня вызывающе.

— А она умеет прыгать, сэр? На этом берегу ручья есть прекрасный забор.

Господин Фаггус рассмеялся и повернулся к Уинни, будто приглашая ее расхохотаться вместе с ним. И мне показалось, что она все же сумела оценить шутку.

— Ты боишься слететь с нее во время прыжка? Ничего с тобой не случится. Я немного знаком с вашей семьей и имею представление о твердости ваших голов.

— Ну, тогда снимайте седло, — решился я, хотя последняя фраза меня немного обидела. — А я уж постараюсь не сломать пятками бока вашей лошади, если, конечно, она не начнет взбрыкивать.

Господин Фаггус ничего не ответил, но, видимо, моя речь произвела на него некоторое впечатление. К этому времени к нам подбежали Джон Фрэй, Билл Дэдс и еще с полдюжины работников. Слава этой лошади распространялась на несколько графств, и что означала по сравнению с этим моя жалкая жизнь? Но теперь отступать было некуда, и я обязан был показать искусство верховой езды во всех тонкостях, чтобы не ударить в грязь лицом. Тем не менее я чувствовал, что ноги мои дрожат в коленях, а руки висят, как плети.

Видимо, Фаггус заметил это, но все же подошел к лошади и, заглянув ей в глаза, проговорил:

— Не усердствуй, дорогая, скинь его поаккуратней в навозную кучу. Этого будет достаточно.

С этими словами он сбросил седло, и я стрелой взлетел на спину Уинни. Поначалу она пошла рысью, но так плавно, что я удивился и подумал, что, может быть, ей тоже приятно носить столь легкое тело. Поэтому мне не хотелось мучить ее прыжками.

— Но, пошла! — весело прикрикнул я, заметив, что зрителей становится все больше, потому что рабочий день на ферме как раз закончился. — Покажи, на что ты способна!

Я стукнул ее пятками по бокам, и в этот момент Билли Дэдс победно подбросил в воздух шляпу.

Уинни выпучила глаза, чем сразу же напугала Энни, Джон Фрэй на всякий случай вооружился палкой, а лошадь встала на дыбы, отчаянно перебирая в воздухе передними ногами. Фаггус резко свистнул, лошадь остановилась как вкопанная и тут я понял, что может означать этот сигнал.

Она снова встала на дыбы, но на этот раз слишком резко, так, что я всем лицом врезался в ее загривок и из носа у меня сразу закапала кровь. Потом передние ноги она опустила в солому, зато задние взвились под самые небеса. Поняв, что от меня так просто не отделаться, Уинни бросилась вскачь, да с такой скоростью, которую я от лошади даже не мог ожидать.

— Джек, падай в солому! — визжала Энни.

Но я держался на Уинни, словно приклеенный. Мои бриджи лопались по швам, но я решил сражаться до конца. «Если мне суждено разбиться, ты погибнешь вместе со мной», — мысленно повторял я. Одним махом лошадь перелетела через дворовую ограду, и я сильно прикусил язык. Уинни полетела по лугам, а я прижался к ней, как ребенок к материнской груди, и жалел о том, что вообще появился на свет. Земля мчалась куда-то назад, мне казалось, что и весь воздух остался у нас за спиной.

Тем не менее, я продолжал скакать, гордясь тем, что сумел так долго продержаться, хотя уже прекрасно понимал, что победа будет за Уинни. Лошадь решила испытать новый прием и стала прыгать через живую изгородь туда-сюда в надежде все-таки скинуть меня. Ветви орешника исхлестали мне лицо, спина ныла, и я решил сдаться. Но как раз в этот момент со стороны дома раздался пронзительный свист, и, прядая ушами, Уинни рванулась на зов хозяина. Она неслась, как стрела, как ласточка в небе. Я и не представлял себе, что лошадь способна на такое. Ее полет напоминал бриз, несущий корабль и летнюю молнию одновременно. Я выпрямился, хотя чувствовал себя изрядно вымотанным. И в самый последний момент, когда она перелетела через ворота, я плавно скатился прямо в кучу навоза.

— Неплохо, совсем неплохо, — подытожил господин Фаггус. Я выбрался из навоза, немного удрученный, но, тем не менее, довольный (впрочем, я умудрился упасть на голову, как это обычно у меня получалось). Джон Фрэй начал истошно хохотать, и мне захотелось немедленно врезать ему в ухо. — Прекрасно, мой мальчик, я думаю, со временем из тебя выйдет великолепный наездник. Честно говоря, я и не думал, что ты сумеешь столько продержаться.

— Я бы и дольше продержался, сэр, но у вашей лошади мокрые бока, и я случайно соскользнул.

— В этом ты прав, мой мальчик, правда, эта случайность произошла именно в том месте, где захотела сама кобыла. Не огорчайся, Джек, что я над тобой немного подтруниваю. Для меня Уинни — самое дорогое существо на этом свете, и мы с ней прекрасно понимаем друг друга. Если бы ты победил, я бы этого, наверное, не перенес. Только я могу ездить на своей лошади.

— Стыд и позор тебе, Том Фаггус, — выкрикнула внезапно подбежавшая мать, да так злобно, что мы с Энни невольно переглянулись. — Усадить мальчика, моего мальчика, на свою зверюгу, будто его жизнь не стоит и пенса! Он единственный сын своего отца, тихий, спокойный, между прочим, честный, а не паршивый разбойник с большой дороги! А он бы мог одной левой схватить и тебя, и твою поганую кобылу и утопить в пруду! Да я тебя сама сгною, если с его головы упадет хоть волосок. Сынок, сынок мой дорогой! Что бы я без тебя делала? Ну-ка, подними руки, Джонни.

Во время этой пламенной речи мать обнимала и ощупывала меня, а Фаггус стоял рядом, сгорая от стыда и не зная, как следует себя повести в данном случае.

— Мама, да ты только посмотри на его куртку! — выкрикнула Энни. — А бриджи! Да он порвал бриджи, за которые мы уплатили целый шиллинг!

— Да плевать я хотела на бриджи! Пошла вон, гусыня! — С этими словами мать влепила Энни такую пощечину, что та отлетела в сторону и угодила как раз в объятия Тома Фаггуса, который тут же прижал к себе девочку и поцеловал. — Будь ты проклят! — кричала мать, разозленная на Тома еще больше тем, что ей пришлось из-за него ударить Энни. — И это после всего того, что мы для тебя сделали! Да мы спасли твою никчемную голову, а ты собирался угробить моего сына! Чтобы никогда твоя кобыла в наших краях не показывалась, раз ты так платишь за добро! Спасибо вам огромное и тебе, Джон Фрэй, и тебе, Билл Дэдс! Так-то вы заботитесь о сыне вашего хозяина! Свора трусов и негодяев! Сами испугались этой твари, так решили усадить на нее моего мальчика!

— Миссис, ну что мы могли поделать? — начал оправдываться Джон Фрэй. — Джон сам захотел прокатиться, мы же…

— Какой он тебе Джон! — возмутилась мать. — Для тебя он господин Джон, если угодно, не забывай этого. А теперь, Том Фаггус, будь любезен, убирайся отсюда подобру-поздорову, покуда цел. А если я увижу еще раз твою кобылу, я собственноручно переломаю ей ноги, если уж мои работнички не осмелятся подойти к этой твари.

Все стояли молча, пораженные. Мы знали, что мать тихая и спокойная женщина, которую можно запросто обвести вокруг пальца. Теперь же работники забрали лопаты и потихоньку стали расходиться, чтобы рассказать своим женам о случившемся. Уинни тоже недоумевающе смотрела на мать, словно не понимая, что же она такого наделала. Потом лошадь подошла ко мне, задрожала и нагнула шею, как будто извинялась, что поступила так жестоко.

— Уинни останется на ночь здесь, — заявил я, поскольку сам Фаггус до сих пор не произнес ни слова, а начал медленно собирать вещи, ибо знал, что с женщинами лучше не спорить. — Мама, она останется здесь, иначе я уйду вместе с ней. Я раньше и знать не знал, что такое кататься на настоящей лошади.

— Молодой человек, — начал Том, продолжая собираться в путь, — вы знаете о лошадях больше, чем кто-либо другой во всем Экзмуре. Ваша мать должна гордиться этим и ничего не бояться. Уж если я, Том Фаггус, кузен вашего отца, позволил вам сесть на кобылу, равной которой нет ни у герцогов, ни у принцев, значит, я увидел отвагу и мужество в ваших глазах. С самого начала я знал, что вы справитесь с лошадью и победите. Но женщины нас не понимают. Прощайте, Джон. Я горжусь вами и надеюсь, что смог доставить вам удовольствие. Впрочем, я приехал, чтобы рассказать вам массу таких историй, от которых у вас волосы стали бы дыбом. И хотя со вчерашнего дня у меня не было во рту ни крошки, поскольку весь хлеб я отдал одной несчастной вдове, теперь я поскачу на болота и буду там голодать, вместо того, чтобы отпробовать самый роскошный ужин в том доме, где меня уже забыли.

С этими словами Том тяжело вздохнул, вспоминая, видимо, моего отца, и неторопливо сел на Уинни. Он приподнял шляпу, прощаясь с матерью, но ей так ничего и не сказал, а опять обратился ко мне:

— Открывай ворота, кузен Джон. Пожалуйста, если не трудно. Ты победил Уинни, и она теперь не сможет перепрыгнуть их, бедняжка.

Но перед тем как лошадь развернулась, мать подошла к Тому, одной рукой прижимая к глазам край фартука, а другую протягивая кузену. Но тот сделал вид, что не замечает этого.

— Остановись, Том, — попросила мать. — Я хочу с тобой поговорить.

— Господь Бог услышал мои молитвы! — воскликнул Фаггус, и лицо его переменилось так, словно уже не он, а совсем другой человек сидел в седле. — Неужели это моя любимая кузина Сара? Я считал, что все стыдятся меня и никто не пригласит на ночлег с тех пор, как погиб мой кузен Джон Рид. «Приходи ко мне, — говаривал он частенько, — приходи ко мне, Том, когда тебе будет худо, и моя жена всегда приютит и накормит тебя». «Конечно, дорогой Джон, — отвечал я тогда, — я знаю, что именно так она и обещала моей матери, но люди обо мне плохого мнения, может быть, и кузина Сара не захочет меня видеть». Это был настоящий мужчина! Если бы вы знали, что он ответил мне! Но не будем об этом. Теперь я никто. С тех пор, как погиб мой кузен Джон Рид, я уже не чувствую себя человеком.

Он тронул поводья, но мать не дала ему уехать.

— О Том, это была страшная потеря. Я ведь теперь тоже никто без него. Ты должен понять меня, ведь кроме тебя, наверное, меня никто не поймет.

И она расплакалась, а я стоял и удивлялся, потому что сам уже давно перестал плакать.

— Конечно! — крикнул Том и в одно мгновение соскочил с Уинни, ласково глядя на мать. — Я испытываю то же, что и моя любимая кузина Сара. Может быть, я и в самом деле не очень хороший человек, но я умею ценить добро. Одно ваше слово, и я…

— Тихо, Том, ради всего святого! — воскликнула мать, с опаской поглядев в мою сторону. В свое время она заставила меня забыть не только о мести, но и том, чтобы я искал справедливости в суде. «Бог сам рассудит», — говорила она мне, и постепенно я свыкся с этой мыслью, отчасти из-за своего мягкого характера и еще потому, что мне твердили, будто отца убили за то, что он напал первым.

— Спокойной ночи, кузина Сара, спокойной ночи, кузен Джон, — печально проговорил Том, снова устраиваясь в седле. — Ни еды ни ночлега мне не предвидится, а ночь будет темная и холодная. Поделом мне! Ведь я посмел обидеть мальчика, который так похож на него!

— Кузен Том, — тихо произнесла мать, чтобы мы с Энни не услышали, — ты поступишь несправедливо и не по-родственному, если откажешься от нашего дома. Конечно, мы не можем предоставить тебе развлечений, как в богатых гостиницах, да и яства у нас не такие изысканные. Но сегодня суббота, работники ушли по домам, и у тебя будет в распоряжении комната. Я угощу тебя жареной олениной, свежей ветчиной, вяленой лососиной, холодной свининой и устрицами. А если все это тебе не по вкусу, мы за полчаса поджарим тебе парочку вальдшнепов, а Энни приготовит к ним тосты. А еще у нас на прошлой неделе гостили добрые люди и, уезжая, второпях забыли маленький бочонок джина. Конечно, я не вправе была оставлять его себе, но что может поделать бедная вдова? Иначе его забрал бы себе Джон Фрэй.

Джон Фрэй действительно подбирался к этому бочонку, и когда я увидел, как он что-то прячет себе под фартук, я тут же остановил его. «Ну что ты, Джон, — ответил тогда Фрэй, — я несу домой полено, жена просит разжечь печь, а у нас, как назло, все дрова сырые». «Ну-ка, покажи его мне, — настаивал я, — странной формы поленья стали рубить дровосеки. Показывай, тебе говорю, не то сам вытащу!»

Короче говоря, Том остался у нас на ужин и попробовал всего понемногу — сначала несколько устриц, потом вяленой лососины, яичницу с ветчиной, несколько кусков жареной оленины, после чего он отпробовал холодной копченой свинины и напоследок жареного вальдшнепа с тостами, запивая его джином с горячей водой. Сменив белье, он стал ласковым и все время хвалил Энни за прекрасно приготовленный ужин, время от времени причмокивая губами и довольно потирая руки, когда они были свободны от еды.

Тома переодели в бриджи Фрэя, поскольку он сказал, что одежда отца ему будет великовата. Мать даже обрадовалась, что Том отказался, а Фрэй, в свою очередь, предложил весь свой гардероб, ссылаясь на то, что ему даже будет приятно, что его одеждой, пусть хоть временно, но воспользуется такая знаменитость, как Фаггус.

Том Фаггус был веселым парнем, он не заострял внимание на пустяках и не искал ссоры ни с кем. Он был настолько добродушен и так ценил благородство, что если путник говорил ему ласковые слова, он даже мог вернуть ему отнятый кошелек. Да, он действительно отбирал у людей деньги, причем чаще силой, нежели обманом, и закон был против него. Но тут я вообще перестаю понимать логику вещей. Я видел много грабителей — и законных и незаконных — и мне трудно судить, где же проходит грань в легальности грабежей. Но не мне рассуждать об этом. Даже сейчас, уважая закон и почитая короля (что мне и положено, как честному подданному и церковному старосте), я не понимаю одного: почему Тома Фаггуса, который много трудился, называли разбойником, тогда как король не занимается ничем (правда, ему и не надо ничего делать в силу своего положения) и, тем не менее, с удовольствием принимает дань в огромных количествах да еще и с благодарностью от верных подданных.

Но в те дни я мало что знал о профессии своего кузена. Правда, мать иногда испуганно оглядывалась по сторонам и просила Тома не говорить так много, чтобы — упаси Господь! — не услышали дети, а наш гость послушно кивал и тихонько попивал свой джин.

— Ну, а теперь пойдем посмотрим, как там Уинни, — предложил мне Том сразу после ужина. — Обычно я кормлю ее до того, как сажусь за стол сам, но сегодня ты ее так умотал, что ей надо было немного остыть. Впрочем, я никогда не оставляю ее подолгу одну. Бедняжка, наверное, успела без меня соскучиться.

Я обрадовался возможности еще раз побыть рядом с лошадью, и Энни тихонечно пошла вслед за нами. Кобыла уныло шагала по земляному полу конюшни из угла в угол (Том запретил стелить солому, объяснив это тем, что для своей лошади привык все делать сам). Уинни ходила без привязи («Моя кобыла не собака!» — рассердился Том, когда Джон Фрэй предложил привязать ее). Увидев хозяина, лошадь сразу же подбежала к Тому, и глаза ее радостно заблестели.

— Ударь меня, Джек, и увидишь, что она сделает. Не бойся, ничего страшного не произойдет. — Говоря так, он нежно гладил ее по ушам, а Уинни прижималась к нему шеей. Я сделал вид, что хочу стукнуть Тома, и Уинни в ту же секунду схватила меня зубами за пояс, приподняла так, что я думал, она швырнет меня оземь и растопчет, как Том тут же остановил ее.

— Ну как, парень, понравилось? А у тебя есть лошадь или собака, способная за тебя заступиться? Но она умеет не только это. Если я свистну по-особому, словом, подам сигнал тревоги, Уинни расшибет дверь конюшни и прискачет ко мне на помощь прямо в дом. И неважно, будет это церковь или каменный замок. Ах, Уинни, ведьма моя маленькая, мы и умрем с тобой вместе!

Потом Том начал кормить ее прямо из рук. Уинни не притронулась к овсу, который был заготовлен для других лошадей, хотя была изрядно голодна. Фаггус достал из своего мешочка какой-то порошок и смешал его с овсом. Когда я спросил, что он делает, Том только рассмеялся и объяснил, что добавляет лошади в корм «звездную пыль». Он внимательно наблюдал за Уинни, а когда она поела и напилась холодной воды, сам смастерил ей удивительной формы лежанку из соломы и перед уходом не забыл пожелать спокойной ночи.

Потом мы сидели у огня в большой комнате, и Том веселил нас, показывая самые разные игры. Все это время он курил, но совсем необычным способом. У него не было трубки. Он делал из бумаги маленькие трубочки примерно с палец длиной, острые с одной стороны, и острым концом клал в рот, а через широкий конец выпускал кольца сероватого дыма. Мы с Энни с удивлением смотрели на него. Я тоже захотел попробовать, но Том рассмеялся и сказал: «Тебе нельзя. Это не для мальчиков». Тогда Энни положила ему руки на колени и наивно спросила: «Значит, для девочек, да, кузен Том?» Лучше бы она не спрашивала. Том протянул ей острый кончик, она закрыла глаза и вдохнула. Одного вдоха было достаточно. Она закашлялась, да так сильно, что нам с Лиззи пришлось усердно колотить ее по спине, пока она не успокоилась.

Чтобы как-то загладить свою вину, Том принялся рассказывать нам интересные истории, но не про себя, а про других людей. Как ни странно, но нам казалось, что все, про кого он говорил, давным-давно нам знакомы, что его герои — это наши добрые друзья. Он ни разу не повторился, и как только один рассказ заканчивался, он тут же переходил к следующему. Он говорил, подражая голосам разных людей, при этом меняя лица, да так забавно, что я, Энни и Лиззи смеялись до слез, а у мамы даже лопнул новый поясок за десять пенсов. Из угла, где старушка Бетти Максуорти мыла посуду, то и дело раздавался оглушительный хохот.

Хотя Том Фаггус был умным, благородным и знаменитым, я до конца так и не смог понять, должны ли мы относиться к нему с уважением или, наоборот, нашей семье следовало бы стыдиться такого родственника. Видимо, все зависело от того, в каком обществе мы находились. Например, перед мальчишками из Брендона я мог запросто хвастаться своим кузеном. Но вот в беседе с пасторами, судьями, которые иногда навещали наши места, или с торговцами из Порлока, короче, со всеми, кто имел какую-то власть и силу, мы старались не упоминать имени нашего кузена-разбойника.

Нашей задачей было не осуждать его, а приютить и успокоить, поскольку я считаю, что судить человека — во власти Божьей, а жалеть человека должен другой человек. Конечно, я не оправдываю его за его способы добывания денег, тем более, что это не делает чести и его родным. Но, тем не менее, следует учитывать, что сам он был беззлобным и только жизнь его складывалась таким образом, что дурные поступки уступили место хорошим. И дабы вам понять Фаггуса, я хочу изложить его нелегкую судьбу, причем буду говорить о нем, не как о своем родственнике, а просто как о человеке без прикрас и лишних выдумок.

У Тома было много причин ожесточиться на этот мир, и все-таки даже те, у кого он отбирал деньги, соглашались, что это был милейший человек. Он часто сам расплачивался за наемные экипажи, если успел ограбить тех, кто в них сидел, чтобы не создавать людям еще одно неудобство. Том был кузнецом в городе Нортмолтон в графстве Девоншир. Это дикое место на самой окраине Экзмура. Многие удивлялись, как такой благородный человек мог вырасти среди тупиц и невежд Нортмолтона. Он не только умел читать и писать, но и владел участком земли стоимостью в сто фунтов, имел отару в двести овец и тридцать коров. Оставшись сиротой почти во младенчестве, он рано начал работать, и вскоре так ловко научился подковывать лошадей, что кузнецы из Барума побаивались потерять своих клиентов. И действительно, Том даже получил первый приз за свое мастерство на севере Девоншира, за что многие так никогда и не смогли его простить.

Этого я тогда понять не мог, а объяснялось все просто — человеческой завистью. Так или иначе, но буквально через месяц после этой победы у Тома начались серьезные неприятности, как раз в то время, когда его дело набирало силу и он собирался жениться. Его невеста была из Саутмолтона (по-моему, дочь конюха, а звали ее Бетси Парамор), отец ее уже дал согласие на брак. Том хотел выглядеть на свадьбе как можно представительнее и поэтому выписал лучшего портного из Экзетера, которого и поселил у себя в доме на втором этаже. Свадебное платье для Бетси было уже готово (за которое его тоже потом ругали, как будто это Том во всем виноват) — вдруг неожиданно против него были собраны документы и переданы в суд.

Это было длинное и нудное дело с сэром Робертом Бэмпфилдом, который вознамерился лишить Тома земли и скота. В результате Том остался ни с чем, поскольку сэр Роберт обладал большой суммой денег для подкупа свидетелей, и Тому пришлось продать не только ферму и имущество, но даже и свою кузницу. Фаггус успел оседлать коня, прежде чем его арестовали, и ускакал прочь из города. Те, кто видел его в пути, говорили, что он больше походил на безумца, нежели на уважаемого всеми кузнеца. Прибыв в Саутмолтон, Том сразу же направился к невесте, надеясь в ее доме найти приют и убежище, но там ему сразу указали на дверь. Весть о его банкротстве успела распространиться, а господин Парамор был человеком рассудительным и к тому же членом городского совета. Ходили слухи, что Тому даже предъявили чек для оплаты за пошив свадебного платья Бетси, поскольку из-за бедности жениться на ней ему не разрешили. Но это могли быть и пустые сплетни, потому что платье у невесты напрасно не пропало, и она через месяц счастливо вышла замуж за Дика Велакотта из Мокхэма.

Все это сильно подействовало на Тома, и, потеряв имущество, невесту и надежду на будущее, он решил так: «Мир поживился мною, как волк овцой. Господи, дай мне сил стать хищником против всего мира».

И Провидение встало на его сторону. Он с успехом грабил на дорогах богатые экипажи. Вскоре слава о нем разнеслась далеко за пределы Бристоу. Он занимался своим промыслом и днем и ночью, имея в «шайке» только трех лошадей. Дела шли хорошо, и вскоре Том решил, что пора и отдохнуть. Он скопил немало денег, оставил себе некоторую сумму, а остальное отдал на благотворительность. Надо сказать, что Том любил высшее общество, и ни один из дворян не пренебрегал его приглашениями. Отзывались о нем прекрасно, и Том принимал у себя эсквайров и даже членов выездного суда присяжных, когда те останавливались в гостинице, в которой жил сам Фаггус. Гости с удовольствием пили за его здравие, женщины бросали в его сторону страстные взгляды, а дети устраивали засаду на перекрестках, чтобы предупредить о приближении судебных исполнителей, если таковые вдруг объявятся.

Однажды, в самом начале своей карьеры, Фаггус повстречался на дороге с самим сэром Робертом Бэмпфилдом, при котором находился один-единственный слуга. Том Фаггус приставил пистолет к виску сэра Роберта, решив расквитаться с ним раз и навсегда. Слуга, увидев это, решил не торопить коня, а сделал вид, что отстал и никак не может нагнать своего хозяина, якобы заблудившись. Баронет дрожащими руками вынул кошелек, справедливо считая, что теперь уж живым ему не уйти. Том забрал кошелек и перстень, а потом поклонился, вернул вещи назад и объяснил, что не в его привычках грабить грабителя. Потом он выволок незадачливого слугу из леса, надавал ему тумаков за недостойное поведение и обобрал до нитки.

Фаггус оставил себе только одну лошадь — свою любимицу кобылу Уинни. Как она досталась ему, Том никогда не рассказывал, но мне кажется, что это был подарок одного полковника, большого любителя азартных игр и лошадей, которого Том спас от разъяренных кредиторов. Если добавить, что на счету Фаггуса нет ни капли пролитой крови (потому что его взгляда, щелчка пистолета и репутации было вполне достаточно для того, чтобы все его желания выполнялись мгновенно), он ни разу не ограбил бедняка, не оскорбил женщину, был патриотом своей родины, человеком верующим, с мягким нравом и веселым характером, то нетрудно будет понять, отчего он пользовался всеобщей любовью и заслуженной славой.

Все проклинали Дунов, занимавшихся грабежом, но все обожали Фаггуса (кроме тех, наверное, кого он обчистил). Многие старики и нищие благодарили его за деньги, отнятые у богачей, а трактирщики и конюхи — те просто-таки обожали его.

Я так долго рассказываю о Томе только затем, чтобы вы правильно поняли его, поскольку он — мой любимый кузен и, кроме того, возлюбленный моей… Но хватит об этом. Вы сами все узнаете, когда придет время.

Он вернулся через три месяца в самом начале весны и привез мне новый карабин, зная о моем увлечении оружием. Мать сначала протестовала, но Том смог убедить ее, что приобрел ружье на честно заработанные средства. Возможно, это и так, поскольку Том все-таки старался, чтобы безобидным путем добыть деньги. Так или иначе, я был неслыханно рад и выбрал себе цель подальше в полях, чтобы научиться стрелять из нового ружья. Фаггус научил меня кататься на Уинни — с тех пор она подросла и стала еще красивее, но все равно помнила и любила своего незадачливого наездника. Энни была без ума от Тома, и тот даже заявил, что он — ее крестный отец. Правда, я не понимаю, откуда он это взял. А когда Фаггус уезжал, бока Уинни сверкали в пламени свечей, и нам казалось, что они отливали вишневым цветом.

Больше, пожалуй, никаких ярких впечатлений от отрочества у меня и не осталось. Жизнь шла спокойно и размеренно. Я усердно трудился на ферме, стараясь во всем помогать матери, а когда вспоминал Лорну Дун, мне начинало казаться, что все это — только прекрасный сон.

Но никому не будет интересно знать, сколько бушелей пшеницы мы снимали с акра, как доились коровы или как проходила жатва. Скажу только, что самым крупным, не считая скота, на нашей ферме был я. Не страдая отсутствием аппетита, я очень быстро набирал рост и вес, увеличиваясь каждый год в высоту на десять сантиметров и на пять в ширину. Очень скоро я стал самым здоровым во всем Экзмуре. Но и это не имело большого значения, потому что у нас не было мерки вроде Дуновой двери, а если бы и была, я бы в нее просто не пролез. Я стал мишенью для всяческого рода шуток и насмешек. В конце концов, я начал стесняться своих размеров и боялся подходить к зеркалу. Правда, моя мать, наоборот, гордилась мною и говорила, что для нее я навсегда останусь малышом.

Я всегда держался прямо, гордо подняв подбородок, и от этого казался еще выше. А нашей бедой в семье оставалась крошка Элиза. Хотя ей привозили самое лучшее вино на пасху, она не росла, оставаясь маленькой, костлявой и угловатой. Но дело не только в этом. Ее язычок тоже оставлял желать лучшего. Лиззи была ядовитой и колкой, она могла ехидничать и жалить когда угодно, а это мне очень не нравится в женщинах. Да простит меня Бог, что я так говорю о дочери собственного отца, тем более, что он ни в чем не виноват. Во время беременности моя мать поскользнулась на льду и сильно ушиблась около сарая. Негодяй Фрэй поленился сколоть лед и прикрыл его соломой. Конечно, он получил взбучку от отца, но матери от этого легче не стало. Элиза родилась на следующий же день с хилым телом и острым умом — хуже не придумать.

Зато Энни уже превратилась в прекрасную блондинку, и я мог часами наблюдать за ней, если только не засыпал у огня, думая о нашем дорогом отце. Она забирала волосы в пучок, но иногда непослушные золотистые пряди спадали ей на плечи, а я смотрел на них через полуприкрытые веки и мечтал. Если долго любоваться Энни, то можно понять: только это лицо расскажет вам, как могут быть красивы тень или свет. И если я вдруг о ком-то плохо говорил или или просто думал, стоило мне взглянуть в прекрасные глаза Энни, и я сразу понимал, что был неправ.

Что касается Дунов, то они продолжали процветать, и никто против них не восставал, разве что, распуская сплетни, но на это они как раз меньше всего обращали внимания. Иногда на них жаловались и доходили до высоких инстанций, но тщетно. Один раз жалоба дошла даже до короля. Но Его Величество лишь отшутился и был так собою доволен, что о жалобе предпочли забыть. Кроме того, никто из высокопоставленных лиц в Экзмуре хозяйства не имел, поэтому Дуны разбойничали по-прежнему и местные жители старались обходить их земли стороной. Единственным человеком, кто бы мог с ними справиться, был Том Фаггус, но он и сам считался вне закона. К тому же Том переселился в Уонтадж в графстве Беркс. По его мнению, климат там был посуше, дороги получше и народ побогаче.

Кое-кто из наших соседей считал, что при моей физической мощи и умении стрелять я бы мог давно разобраться с Дунами и показать им, чего я стою. Но в то время я был еще слишком скромным, вздрагивал, когда меня окликали и краснел, как девушка. Я не был еще достаточно силен для своего роста. И, хотя я по-прежнему горячо любил покойного отца, мне оставалось непонятным, как бы я смог ему помочь, нанося увечья другим. Есть такие люди, которые веками культивируют кровную месть, и ради видимости удовлетворения готовы убивать и разрушать чужие судьбы. Я сомневаюсь, что истинный англичанин способен на такое. Правда, это не касается женщин, потому что если у женщины жизнь не сложилась, она, по-моему, готова мстить всем.

Но не будем об этом. Я не люблю рассуждать о вещах, в которых плохо разбираюсь. Тем не менее, если бы я встретил именно того из Дунов, который убил моего отца, я, несомненно, избил бы его до полусмерти (если бы у меня хватило сил), но стрелять бы стал только в случае, если бы он начал игру с оружием первым, если бы он обидел кого-то из моей семьи или просто оскорбил женщину. Энни и мать придерживались того же мнения, зато Элиза иногда ругала нас за нерешительность и, фыркая, вообще отказывалась разговаривать.

Зимой, когда мне исполнился двадцать один год, в наших местах случилось нечто непонятное, что напугало всю округу, и даже я чувствовал себя довольно неуютно. Ничего дурного, разумеется, ни с кем не произошло, но явление было настолько таинственным и непонятным, что никаким логическим объяснениям не поддавалось, а приписывалось исключительно нечистой силе. Зима выдалась на редкость теплой, снег так и не выпал, а если изредка и выпадал, то лежал на земле не более часа, а потом все равно таял, даже на самых высоких вершинах Экзмура. Такого мне не приходилось наблюдать за всю жизнь. По ночам было темно, как будто звезды исчезли с неба, зато днем долины наполнял такой густой туман, словно вся наша местность превратилась в прачечную, полную пара и пены. На болотах было полно бекасов и чирков, они летали, свистели и громко хлопали крыльями, вороны кружились над павшими овцами, однако кулики и ржанки куда-то исчезли, и когда по ночам раздавался одинокий крик коростеля, тем не менее никто его при этом не видел.

Выходить на охоту становилось и неприятно, и небезопасно (а я как раз полюбил стрелять дичь именно зимой) из-за густого тумана, отчего даже выстрелы стали звучать по-другому. Из-за плохой видимости можно было запросто сбиться с пути и забрести в непролазные топи или упасть в ущелье.

Тем не менее я выходил из дому, поскольку, во-первых, был еще юным и неопытным, а, во-вторых, я стыдился собственного страха. К тому же, кроме победы над этой слабостью, меня манил туман и еще кое-что, а именно — тайна и неизвестность, перед которой склоняют головы даже сильные и мудрые.

Моя мать, думавшая обо мне куда чаще, чем о себе самой, очень волновалась за меня. Правда, я мог учуять запах ужина за целую милю и никогда бы не заплутал в родных местах даже в таком тумане, тем не менее мать приказала повесить большой колокол перед сараем и велела бить в него каждые десять минут. Это немного омрачило мои прогулки, потому что звук колокола напоминал мне занятия в Блюнделе, и каждый раз, слыша ненавистный звон, я с ужасом вспоминал школу.

Самое печальное занятие во время сильного тумана (а он не спадал в течение двух месяцев) — это стоять возле моря и наблюдать за волнами. Слишком тяжело сознавать, какие они огромные и могучие, а видеть только часть их, слышать мощный гул валов и не иметь возможности созерцать всю картину бескрайних просторов.

В Линмауте жил один старик, объездивший полсвета, но вернувшийся сюда, чтобы быть похороненным на родине. Он выстроил себе домик около моря и рассказывал много интересного. Так вот, этот старик Уилл Уотком говорил, что такая необычная зима произошла из-за некоего Гольфстрима, который неожиданно повернул к нам. Он утверждал, что есть такое теплое течение, причем вода там настолько горячая, что ее можно использовать для бритья. Эта вода вытесняет нашу холодную воду, отчего страдает в первую очередь рыба во время нереста, и после этого надо ожидать холодную весну.

Я любил навещать Линмаут по воскресеньям и слушать рассказы старика, и, хотя он большей частью был молчалив, но почему-то ко мне проникся доверием и поведал много занимательного. Он говорил, что это могучее течение заглядывает в наши края не так уж и часто, один раз в десять лет, а бывает, что и раз в полвека, и только Господь Бог знает, зачем это нужно. Но вместе с течением приходит тепло, облака, туман и сырость и, соответственно, богатый урожай, особенно орехов. Говоря об орехах, старик весело подмигивал, но тогда я его не понял, а позже выяснил, что вместе с течением к нашим берегам заносило какие-то заморские орехи с винными ядрами. Никогда еще столько иностранного спиртного не причаливало к нашим берегам.

Люди поговаривали, что Уотком прекрасно знал места, куда прибивает этот «товар». Но наш мировой судья де Уичехальз уверял, что никакой контрабанды здесь нет. Некоторые работники даже рыли специальные ямы для хранения таких «орехов». Правда, доказательств этого тоже нет, поэтому я не буду слишком строг и не стану судить тех, кто, возможно, увлекался спиртным и после прихода в наши места теплого течения сам становился «тепленьким».

Но не огромное количество запасов заморского спиртного испугало и удивило нас и даже не очертания парусника в тумане, появляющегося в утреннем тумане. Нас страшил непонятный таинственный звук, от которого мурашки ползли по коже, мы жались друг другу и закрывались одеялом с головой.

Как только на землю спускались сумерки и в небе не оставалось ни отблеска красного заката, долины прорезал долгий стон, сопровождаемый топотом человеческих ног. Неважно, где бы вы ни находились в это время — на болотах, в горах или в лесу — звук словно шел из сердца земли. А потом этот топот прерывался еще более странным звуком, напоминающим скорее всего истошный хохот, от чего сердце уходило в пятки и человек тихо сходил с ума.

Но даже я, тупой и невежественный, не мог поверить в то, что наш Создатель позволил бы злу вырваться наружу и овладеть нами, хотя, после того как я сам все это слышал три вечера подряд, я предпочитал сидеть дома и не доходить даже до конюшни, и пламя маленькой свечи мне было куда приятнее костра даже в хорошей компании.

Разные истории рассказывали по этому поводу. В основном сходились на том, что это стонет призрак какой-то женщины, а за ней гонятся бесы. Правда, я не очень-то верил в подобные байки, но на всякий случай после заката всегда закрывал дверь на засов.

Господин Рубен Гекабек был дядюшкой моей матери и весьма уважаемым человеком в Дулвертоне. Он владел самым большим магазином тканей в городе. Особенно хорошо дела шли у него перед Рождеством, когда ему удавалось продать огромные партии товара к празднику. Мы были его единственными родственниками (если не считать его собственной внучки Руфи, о которой, кроме него, никто не заботился), и поэтому мать нежно и по-христиански любила дядюшку. Люди в Дулвертоне все как один утверждали, что господин Гекабек по праву считается самым богатым человеком в городе, он мог бы скупить половину всех земель в округе, если, конечно, захотел бы.

Итак, этот уважаемый джентльмен (ибо именно так к нему обращались горожане за его толстый кошелек — а я видел и негодяев, которых называли «уважаемый») должен был навестить нас в канун Нового года. Не потому, что ему очень хотелось (он терпеть не мог деревенской жизни), но мать уговорила его приехать в гости и даже заставила дать честное слово, что он приедет. Наш дядюшка славился тем, что всегда сдерживал обещания, во всяком случае, с тех пор как открыл собственное дело.

Богу было угодно, чтобы в этом году (несмотря на густой туман) дядюшке удалось доставить в Дулвертон в целости и сохранности несколько вьючных лошадей, груженых тюками с ценными тканями. Итак, подведя итоги года и разослав исковые жалобы на банкротов, как и полагается истинному христианину перед Рождеством, он оседлал коня и, надев лучшую шубу, отправился в Оар, оставив помощнику немного еды, массу поручений и свою внучку для присмотра.

Мы договорились, что он приедет в последний день декабря около полудня, надеясь, что Дуны, как и все нечестные люди, любят поваляться в постели подольше, и поэтому для дядюшки будет безопаснее приехать к нам по возможности раньше. Правда, тут мы немного просчитались, поскольку эти разбойники, как оказалось, веселились всю ночь накануне и решили вовсе не ложиться спать, а прямо с утра уже разъезжали по округе, но, возможно, не с целью грабежа, а просто в поисках приключений.

Мы отложили обед до часу дня (что меня, разумеется, не слишком обрадовало) и наметили праздничный предновогодний ужин на шесть вечера. Певцы с фонарями должны были появиться под окнами примерно в это же время. Мы обязаны были их напоить допьяна и хорошенько угостить. И хотя в нашей семье уже не было церковного старосты, по обычаю считалось, что это право тем не менее принадлежит только нам. Пока что на эту должность по рекомендации матери избрали Николаса Сноу, но он плохо справлялся со своими обязанностями, и все в приходе ждали, когда подрастет еще один Рид, то есть, я. Тем не менее, Николас был приглашен к нам со своими тремя симпатичными дочерьми, работавшими на маслобойне. Глупец Фрэй зачем-то разнес по всему приходу сплетню о том, что я тайно влюблен во всех троих, хотя, честно говоря, меня не привлекала ни одна из девушек. Сноу должны были прийти к нам по двум причинам. Во-первых, дядюшка обожал общество юных девиц, а, во-вторых, только Николас во всей округе умел курить трубку.

Дядюшка Бен обожал трубку. Он мог подолгу сидеть у огня и курить, ничего при этом не говоря, но ему хотелось, чтобы рядом находился по крайней мере еще один курильщик.

Все утро я провозился со скотом — день выдался на редкость мрачным — и мне надо было загнать всю скотину в хлев, чтобы она не разбрелась и не потерялась в тумане. Когда около часу дня я пришел домой, то был уверен, что дядюшка Бен уже рассматривает на кухне наш бекон, поворачивая то один окорок, то другой. Дядюшка обожал этим заниматься, потому что во всем Дулвертоне ничего подобного он достать не мог, и к тому же он ценил любые продукты домашнего изготовления. Но вместо этого на кухне оказалась только лишь ворчливая Бетти Максуорти, которая при виде молодого хозяина не преминула схватить крышку от сковороды и ткнуть меня ею в бок.

— Прекрати сейчас же, Бетти, — как можно сдержаннее произнес я, потому что к этому времени старуха стала несносной, и ругать ее было бы бесполезно.

— Ах ты, бочка из-под сидра! — съязвила Бетти, она любила так называть меня из-за моего роста и большого веса, — редкостное явление в природе!

— И с редкостным аппетитом, — подхватил я, не желая ссориться с ней в праздник. — Кстати, я чувствую, что у нас сегодня будет замечательный ужин. — Тут я был прав, потому что успел почуять великолепные запахи готовящихся яств.

— Возможно, Джон Рид, но только тебе придется повременить немного с едой.

— Ты что же, хочешь сказать, что дядя Бен еще не приехал? — изумился я.

— Нет, и хотя не моего ума это дела, чудится мне, что его по дороге поймали Дуны.

И Бетти, которая ненавидела дядю Бена за то, что он ни разу не дал ей денег и ей не разрешалось садиться с нами за стол в его присутствии, злорадно расхохоталась, а потом снова ткнула меня сальной крышкой. На этот раз я успел увернуться и гордо вышел из кухни. Мне было очень неприятно, что она до сих пор так обращается со мной, как будто я не старший в семье, а какая-то девчонка вроде Лиззи.

— Джонни, Джонни! — закричала мать, выбегая из гостиной, где у нас в честь праздника были выставлены чучела птиц, павлиньи перья и даже чучело зайца, убитого еще дедушкой. — Наконец-то ты пришел! У нас тут не все в порядке, Джонни.

Мать нацепила на руки браслеты, которые я терпеть не мог по многим причинам. Я считал, что такой хлам неуместно носить на ферме, никакого отношения к памяти отца они не имеют, и потом, я просто не мог объяснить, почему эти безделушки меня раздражают, а от этого они начинают раздражать еще сильнее. Но это дядя Бен дарил матери украшения, и из уважения к нему и ради собственных детей ей приходилось их изредка надевать. Но не только это расстроило меня. Я терпеть не могу, когда меня называют «Джонни». Я понимаю еще Джон или Джек, тут мне все равно, но не при моем же росте употреблять уменьшительные имена!

— Что случилось, мама?

— Не сердись на меня, Джонни. Надеюсь, ничего плохого еще не произошло. Я знаю, что ты очень мягкий и спокойный, Джон Рид, иногда даже чересчур мягкий. — Я понял, что она подготавливает меня ко встрече с дочерьми Сноу и безнадежно повесил голову. — Как ты думаешь, не могли ли те самые люди (она никогда прямо не называла фамилию Дун) встретить по пути твоего дядюшку Бена, едущего на коне, в шубе и с подарками?

— Ну что ж, в таком случае мне их очень жаль. Ему придется открыть поблизости магазин, и тогда они разорятся, это уж точно.

— И ты еще можешь шутить, Джон! А я ведь так старалась, обед уже стынет, а ужин — что станет с ним? Я ведь специально купила новые тарелки с голубым рисунком, и кроншнеп должен быть нафарширован луком только перед подачей на стол, а еще надо следить за жареной свининой, чтобы вовремя повернуть ее…

— Милая мама, я тебе глубоко сочувствую. Давай тогда пообедаем прямо сейчас. Мы же обещали ждать его только до часу дня, тем более, что все уже изрядно проголодались. Все ведь испортится, мама, как же мне будет жалко! А потом искать его в тумане все равно, что иголку в стоге сена. Неужели ты позволишь, чтобы я уехал, не поев?

Мать стала серьезной.

— Что ты, Джон, я об этом даже и не думала! Слава Господу, что он не лишил моих детей аппетита. Дядя Бен может и подождать.

Итак, мы пообедали в кругу семьи, сожалея, что дядюшка не смог разделить с нами трапезу, однако, не забыв оставить порцию и ему. Но так как он не появлялся, я взял ружье и отправился на поиски.

Я поскакал по следам полозьев (надо заметить, что в Экзмуре мы не пользуемся колесами. Один раз какой-то чудак решил проехать по нашей местности зимой в экипаже и сломал ось — слава Богу, что не шею), добрался до горных хребтов, спустился к Линн, исследовал оба берега, осмотрел поля, но ничего не обнаружил. В одном месте я принял кусты за крадущегося человека, но, разумеется, ошибся. Было около трех часов дня, и при свете я даже отличал оленей от овец, хотя туман был довольно сильный. Мне захотелось подстрелить одного оленя, я знал, как сестры любят оленину, но они стояли так близко и так невинно смотрели на меня, что я невольно опустил ружье. Если бы хоть один из них бросился удирать, я бы, несомненно, пристрелил его.

Я поскакал дальше, и уже через три мили почувствовал капли влаги на бороде (к этому времени она уже немного подросла, и я по праву ею гордился). Собаки у меня не было, а местность казалась недружелюбной и пустой, и если мимо пробегала заблудившаяся овца, я уже не мог определить, к чьей отаре она принадлежала. Эту местность мы называли «Висельное болото», поскольку здесь и впрямь стояло немало виселиц, хотя тела с них обычно снимали либо ради цепей, либо для обучения молодых хирургов.

Но теперь меня это не страшило — ведь я был уже не школьник, а взрослый молодой человек, почти мужчина и, кроме того, неплохо ориентировался даже в незнакомых местах. Ружье мое было заряжено, а что касается физической силы, то я бы мог уложить любых двоих из нашей округи, не считая, разумеется, Дунов. Мне дали прозвище «балка» и обходили меня стороной, не желая сходиться врукопашную. Честно говоря, всяческие шутки относительно моего роста порядочно поднадоели мне, и я проклинал все на свете, когда по воскресеньям мне приходилось по дороге в церковь выдерживать многозначительные взгляды девушек и слышать, как они перешептываются у меня за спиной.

Наступил вечер, и туман сгустился. Кусты постепенно теряли очертания и превращались в темные пятна. Я успел измучиться, и мне показалось, что я сбился с пути, потому что уже несколько минут мне не попалось ни одной виселицы. В это время завыл ветер, и я понял, что выехал к какой-то горной долине, и тут впервые меня охватил страх. Но потом я успокоился — каким дураком надо быть, чтобы испугаться звука! Я остановился, и звук пропал. Ничего не было слышно, кроме стука моего собственного сердца. Я тронулся дальше, насвистывая веселый мотив и держа ружье наготове.

Вскоре я подъехал к большому камню, вкопанному в землю, на котором был начертан небольшой красный крест, видимо, в память о какой-то стычке. Я остановил лошадь и, положив ствол карабина на этот памятник, стал размышлять. Найти дядюшку Бена не представлялось возможным. Теперь пусть выпутывается сам, если он, конечно, еще жив. Надо было самому выбираться из этой глуши и поскорее возвращаться домой.

Туман наплывал волнами, наполняя все вокруг сном и оцепенением. Вскоре ничего вокруг уже не стало видно, и я радовался, что могу хотя бы наощупь отыскать тот самый камень, возле которого решил сделать привал. Вдали послышался топот копыт, я прошептал: «Господи, пошли какую-нибудь дичь», но звук постепенно стих, и я снова опустил ружье.

И вот, пока я ругал себя за такое опрометчивое путешествие, где-то совсем рядом раздался мучительный стон, словно кто-то рвался из-под земли наружу, не зная, как освободиться от оков. Минуту я стоял не шевелясь, не в силах совладать с собой и только чувствовал, как поднимаются волосы на голове, словно рожки улитки. Однако, не видя опасности, я собрался с духом и поскакал вперед. Вероятно, шестое чувство помогло мне, и очень скоро я очутился на знакомом перекрестке. И тут уже более отчетливо я услышал тот же стон, к которому присоединился и другой звук — словно где-то рядом хромала больная заблудившаяся овца. Я испугался, но, тем не менее, напряг слух в надежде, что ничего подобного больше не повторится. Поскольку я торопился домой, в мои планы никак не входило застревать в пути, особенно в такое ненастье. Но меня удерживала любовь к животным, да и, какой же из меня будет фермер, если я не приду на помощь овце, пускай и чужой. Тем более что топот становился все ближе, животное задыхалось, а потом я услышал какое-то бормотанье и понял, что мне предстоит встреча совсем не с овцой.

— Боже, смилуйся! — хрипел кто-то совсем рядом. — Боже, спаси мою душу! И если я обманул Сэма Хикса на той неделе, Боже, ты же знаешь, что он это заслужил. Господи, что же теперь со мной станет?

Голос стих, потом послышался кашель, и незнакомец снова стал задыхаться. Не мешкая, я бросился вперед и тут же чуть не столкнулся с горным пони. На спине его лежал мужчина, привязанный ногами к шее животного. Голова его была прикручена к хвосту, а руки безвольно свисали вниз, напоминая какие-то нелепые стремена. Дикий пони, перепугавшийся за свою жизнь, брыкался, не зная как отделаться от такого необычного бремени.

Я изловчился и поймал пони за косматую мокрую челку. Он начал вертеться, но вскоре понял, что все попытки бежать напрасны, и притих, даже не укусив меня ни разу.

— Добрый господин, — обратился я к этому странному седоку, — не бойтесь меня, я не сделаю вам ничего дурного.

— Помоги мне, милый друг, — взмолился мужчина, — кто бы ты ни был, помоги, — стонал он, не глядя на меня, потому что был надежно привязан к пони. — Бог послал тебя во имя спасения, а не грабежа, потому что меня уже успели ограбить.

— Дядя Бен! — воскликнул я, тут же узнав его. Мне было страшно видеть богатейшего человека Дулвертона в таком жалком состоянии. — Дядюшка Бен, что с вами случилось? Это же вы, господин Рубен Гекабек!

— Честный торговец тканями, саржа, лен, бархат… — бормотал дядя Бен, — под знаком играющегося котенка в славном городе Дулвертон. Ради всего святого, юноша, освободи меня от этих позорных пут, и я тебе хорошо заплачу, но только в своем городе Дулвертоне. И пожалуйста, оставь мне этого пони, потому что мою лошадь разбойники тоже увели…

— Дядюшка Бен, вы что, не узнали меня? Это же я, ваш любящий племянник Джон Рид.

Короче говоря, я перерезал ремни, которыми бандиты привязали его к пони, но сам он не мог путешествовать верхом, поскольку слишком ослаб. Тогда я взвалил его к себе на седло и послал лошадь быстрым шагом, а пони повел в поводу.

Как только дядюшка Бен понял, что находится в безопасности, он успокоился, замолчал и тут же заснул. Ему было уже семьдесят пять лет, и такое приключение, несомненно, измотало его до предела. При этом он храпел так, что мне даже показалось, будто тот страшный звук на самом деле шел из Дулвертона.

Как только мы добрались до дома, дядюшку тут же усадили поближе к огню. Я с удовольствием и сам отдохнул, потому что мне пришлось еще и стаскивать его с седла, а дядюшка отличался солидным весом. Дядя Бен несколько мгновений испуганно озирался по сторонам, оглядел кухню и, убедившись в том, что находится у племянницы, снова заснул до самого ужина.

— Он должен жениться на Руфи, — сквозь дремоту бормотал дядюшка, обращаясь скорее к себе самому. — Он возьмет в жены Руфь, и они унаследуют от меня все, чем я владею. Правда, это не очень много, огромную часть моего богатства отняли сегодня разбойники. Негодяи!

Мать очень расстроилась, увидев дядюшку в таком состоянии. Я не стал мешать ей и Энни, оставив их с дядей, чтобы они позаботились о нем и хорошенько накормили, а сам пошел во двор проведать пони. Это был превосходный экземпляр. Потом он долго и честно работал на ферме, хотя дядюшка просил отдать его в Дулвертон, чтобы запрягать его в повозку. «Хорошо, я отдам его, — сказал я тогда, — но только с одним условием. Вы поедете на нем верхом в таком же положении, в котором я вас впервые на нем и увидел». На этом вопрос был исчерпан.

Дядя Бен был весьма своеобразным человеком — долговязым и неуклюжим, очень быстро принимавшим решения, не церемонившимся ни с кем. Он оценивал человека по внешнему виду и всегда смотрел на окружающих с подозрением, словно ожидая подвоха с любой стороны. Это поначалу несколько удивляло меня, потому что честнее фермеров народа нет. Мы никогда никого не обманываем, разве что только в базарный день, да и то потому, что так велит традиция, и на то он и есть рынок, чтобы торговаться. Дядя не воспринимал наши простые обычаи и частенько посмеивался над деревенским укладом жизни. Но очень скоро я стал замечать, что ему становится скучновато без дела в наших местах. Я уже согласен был отдать ему пони, чтобы как-то скрасить его потери, но он наотрез отказался, заявив, что эта сделка уже свершилась.

В том, что дядюшку Рубена ограбили Дуны, никто не сомневался. Великолепная кобыла дяди сразу приглянулась Дунам и они, по их выражению, «выменяли» ее на дикого пони, к которому жестоко прикрутили хозяина коня ремнями. Два или три часа они развлекались тем, что гоняли пони в тумане по лесу, наслаждаясь стонами дяди, а потом, проголодавшись, просто ускакали прочь, оставив дядю и пони на произвол судьбы. Через несколько дней, когда дядя окончательно пришел в себя, он стал возмущаться, рассуждая о том, чем он мог заслужить подобное отношение и почему негодяи ограбили именно его.

— Разве именно я достоин этого? — негодовал дядя, не веря в слепую судьбу и Его Величество случай. — Нет, такого отношения к себе я не потерплю, и я дойду даже до короля, если понадобится!

Иногда он добавлял:

— Семьдесят пять лет я живу на белом свете и ни разу никого не обманул. Никто меня и пальцем не смел тронуть. И вот, пожалуйста! Дожил до благородных седин — тут-то меня, честного торговца, и ограбили!

Здесь мы все наперебой начинали хвалить дядюшку за то, какой он честный и справедливый, как ему повезло, что раньше на него никто не нападал, несмотря на то, что он прожил такую долгую жизнь. И какой ужас, какое бесчестье, что именно теперь его так жестоко наказали. Но надо быть благодарным Богу за то, что это случилось всего один раз и обошлось благополучно с точки зрения жизни и здоровья дядюшки. Дядя Бен молча выслушивал, а потом заявлял, что именно ему-то Бога благодарить абсолютно не за что.

Вместо того чтобы наслаждаться новогодним пудингом, дядюшка Бен беспрестанно твердил о своем горе, снова и снова пережевывая случившееся. В конце концов, мать не выдержала и спросила, что же именно так тревожит дядю, на что тот ответил, что больше всего ему жаль дорогих подарков, которые он приготовил для нас. Мать заявила, что у ее детей и так всего достаточно и что нам не нужно от него ни золота, ни серебра, а хитрющая Элиза тут же добавила, что дядя может нам сделать и новые подарки, когда мы летом приедем навестить его в Дулвертон.

Чтобы немного успокоить дядю, мать обещала пригласить Николаса Сноу, дабы посоветоваться, как лучше всего поступить в данном случае.

— А если с ним придут его три дочери, — улыбнулась мать, — будет еще веселее. Это очаровательные девушки. Может быть, они вам понравятся, дядюшка, и вы возьмете их к себе на работу в магазин. Из них получатся прекрасные помощницы.

Я понял, что мать говорит это не столько для дяди Бена, сколько для меня, но сделал вид, что ни о чем не догадываюсь, продолжая смотреть в свою тарелку.

Вечером пришел Сноу с дочерьми, и дядюшка Бен в самом деле очень обрадовался (он еще не видел девушек, поскольку в день его приезда им сообщили о несчастье и попросили временно отложить визит). Сестры тут же обступили дядюшку, начали веселить его, осыпать комплиментами и щебетать о всякой ерунде. Маме стало немножко обидно за Энни, которая всегда держалась очень скромно и не привлекала внимания гостей. Правда, когда настало время подавать вино, мы собрали всех девушек в одной комнате и заперли на ключ, объяснив, что нам предстоит серьезный деловой разговор.

Николас Сноу устроился в углу, потягивая трубку. Ему не хотелось выслушивать ничего серьезного после сытного ужина, и он уже почти дремал, качая головой, косматой, как у пастушьей собаки. Мать с вязаньем присела рядом, а дядюшка Бен примостился на табуретке, словно показывая этим, как он беден и несчастен и все, что теперь у него осталось — это табурет о трех ногах. Он молчал, полагая, что первой заговорить положено хозяйке дома.

— Господин Сноу, — не спеша начала мать, сразу почему-то покраснев, — вы, наверное, уже слыхали о том несчастье, которое постигло нашего родственника по пути из Дулвертона. Времена настали тяжелые, и никаких улучшений пока не предвидится. Если бы только у меня была возможность поговорить с Его Величеством, я рассказала бы ему, что творится в наших краях, но у меня много своих хлопот, и я…

— Ты отвлекаешься, Сара, — устало произнес дядюшка Бен.

— Расскажите, как все произошло, — потребовал Сноу. — Опишите все с самого начала и в подробностях, тогда будем думать, что нам делать дальше.

— К черту подробности! — рассердился дядя Бен. — Какие вам нужны еще подробности, когда меня ограбили? Причем в вашем приходе, и я это легко докажу. Позор не только для Оара, но и скандал на всю Англию. Я заставлю вас всех ответить! Хорош приход, раз в нем гнездятся разбойники, и всех это, кажется, вполне устраивает! Я разорю здесь всех, если, конечно, кто-то еще не разорен! Да я на ваших глазах продам вашу же церковь, но верну себе все — и шубу, и седло, и коня.

Мать посмотрела на меня, а я — на Николаса Сноу. Дядюшка бушевал, а мы с матерью прекрасно понимали, что в нашем приходе люди тоже умеют постоять за себя, и начали опасаться, как бы Николас в ответ не наговорил еще больших глупостей, чем наш любимый дядя. Однако, это молчание дядюшка воспринял по-другому. Он посчитал, что мы страшно испугались, и обрушился на наш приход с новой силой.

— Племянник! — обратился он ко мне, грозно помахав мне указательным пальцем. — Ты дубина и неуч, и тебе я ничего не оставлю, потому что ты годишься разве что только чистить мне башмаки.

— Ничего страшного, дядюшка, — спокойно ответил я. — Я с удовольствием буду чистить для вас башмаки хоть два раза в день, пока вы у нас гостите.

Цена этой фразы, брошенной невзначай, была две тысячи фунтов, как вы потом сами в этом убедитесь.

— А что касается нашего прихода, — выкрикнула мать, не в силах больше сдерживать свои чувства, — то мы сможем за себя постоять. Но при чем тут Джек, сэр? Оставьте его в покое! Между прочим, он мог бы запросто проехать мимо вас в тот вечер, так что лучше не трогайте его! После всего того, что он для вас сделал, вы начинаете кричать на моих детей…

— Подумаешь! Твои дети, Сара, я полагаю, ничем не отличаются от других детей.

— Да как вы смеете такое говорить? Да еще и сравнивать их с другими!

— Успокойся, Сара, я мало что знаю о детях. Вот моя маленькая Руфь, например, ничем не примечательна.

— Я и не говорю, дядюшка, что мои дети исключительные, но что касается доброты…

Мать достала платок, но я жестом показал ей, что не стоит обращать внимание на слова дядюшки, неважно, каким бы состоянием он ни владел.

Тут выступил вперед Николас Сноу, решив, что пора и ему заступиться за наш приход.

— Господин Гекабек, — начал он, указывая на дядюшку мундштуком трубки, — вы говорите, что только в нашем приходе существуют разбойники. Смею вас заверить, что это далеко не так. Так что вы, извините, просто клеветник.

Николас Сноу замолчал и гордо оглядел нас, словно ожидая похвалы. Однако, ничего подобного не произошло. Мать волновалась не за приход, ее больше беспокоила судьба собственных детей. Что же касается меня, то мне было неловко и стыдно слышать, как один гость оскорбляет другого, потому что обвинение во лжи в наших местах считается самым тяжким. Но, видимо, на дядюшку это как раз не произвело сильного впечатления, потому что по роду своей работы ему часто приходилось сталкиваться с обманами и мошенничеством.

Поэтому он только покачал головой, глядя на Сноу и мысленно подсчитал, какую бы выгоду он имел при заключении сделки с таким простаком и тупицей.

— Давайте прекратим эту перебранку, — примирительно произнесла мать, — обижать друг друга проще всего, но лучше такие слова произносить про себя. Я, кстати, сама так частенько поступаю. Давайте, послушаем, что может предложить сам дядюшка Рубен, чтобы как можно скорее смыть это позорное пятно со всех нас, и как ему побыстрее вернуть его имущество.

— Меня не интересует имущество, дорогая моя, — вздохнул господин Гекабек, — хотя и стоит это все немалых денег. Я хочу наказать этих негодяев.

— Тише, тише! — испугался Николас. — Мы слишком близко к их логову, не надо так говорить о Дунах!

— Стая трусов! — негодовал дядюшка, однако при этом поглядывая на дверь. — Кажется, ничего я здесь так и не добьюсь. А уж вы-то, господин Сноу, церковный староста, на которого надеются ваши прихожане! Да у меня мальчики на побегушках в сто раз смелее! Трусы! — Дядюшка размахивал руками, словно пытаясь смести нас всех с лица земли прямо сейчас. — Да я вас всех уничтожу!

Зная, что перечить дяде невозможно, мы молчали, ожидая, когда буря стихнет. Тем не менее все продолжали пить вино, и, когда добрая половина бочонка опустела, дядюшка Бен пришел к выводу, что был к нам строг и несправедлив. К тому же Николас Сноу стал ему нравиться по той причине, что он очень долго курил трубку и в основном молчал. Девушкам к этому времени разрешили выйти из комнаты, Энни и Лиззи суетились вокруг дядюшки, а дочери Сноу вовремя успевали подливать вина в бокал достопочтенно-го господина Гекабека.

В самом конце вечера, когда Энни и Лиззи ушли зажигать фонари, дядюшка Бен встал, не опираясь на трость, оглядел всех присутствующих и произнес следующую речь:

— Позвольте мне задержать вас еще на некоторое время, друзья мои. Я хочу, чтобы вы все выслушали меня внимательно и сделали правильные выводы. Возможно, я был не совсем прав, когда не стеснялся в выражениях по отношению к вам, но ни одного из них назад я брать не стану — это не в моих привычках и противоречит всем принципам моей жизни. Замечу вот что. Если вы в Экзмуре недостаточно храбры, чтобы сражаться со злом и победить его, я могу с уверенностью сказать, что кое в чем другом вы превзошли многих своих соотечественников, а именно — в умении принимать гостей и потчевать их.

С этими словами он снова уселся на свой табурет и, еще раз окинув нас блестя-щими от вина глазами, потребовал очередную чарку. Девушки, которые к этому времени успели вернуться, бросились исполнять желание важного гостя, но Энни, разумеется, опередила всех. Так и закончилась наша встреча и обсуждение планов о том, как поступить с Дунами. Лично я спал спокойно, счастливый оттого, что нахожусь у себя дома в собственной постели и что ни о чем не надо думать, а вся беседа только в том и состояла, что бы мы могли сделать, да если бы, то есть одни слова и никаких действий. И это меня вполне устраивало.

На следующий день господин Гекабек попросил у матери дать ему сопровождающего в очень опасное и секретное место, куда ему надо было прибыть по делам своего магазина. Мать порекомендовала ему Джона Фрэя, на что торговец сукном только рассмеялся и заметил, что тот Джон не слишком внушительных размеров, а вот другой Джон ему как раз подошел бы, поскольку уж если он пропадет, то сам Гекабек камня на камне не оставит во всем Экзмуре.

Мать тут же нашла с полсотни причин, только бы не пускать меня с дядюшкой. Правда, ни одна из ее отговорок не подействовала на него, поскольку он знал, что все это лишь глупые выдумки. Но мне самому захотелось поехать вместе с дядей, поскольку охранять такого почтенного господина льстило моему самолюбию. После долгих уговоров мать разрешила мне ехать, и каково же было мое разочарование, когда я выяснил, что нам всего-навсего предстоит визит к барону де Уичехальзу, чтобы рассказать ему об ограблении дядюшки и получить ордер на арест Дунов.

Каким же глупцом я был тогда (впрочем, таким же, видимо и остался), что не сказал дяде сразу о всей тщетности его намерений. Ведь де Уичехальз никогда бы не дал такой ордер. Тем не менее, я почему-то промолчал. Наверное, я посчитал себя молодым и неопытным, и, кроме того, мне хотелось смены обстановки, а душа жаждала приключений.

Мы выбрали дорогу через Брендон и Бабрук, стараясь избежать горных троп над Линмаутом. День выдался ясный, и я посмеивался над опасениями дядюшки. Когда мы добрались до Лей Мэнор, нас сразу провели в большой зал, где угостили добрым элем и рождественским пудингом. Здесь мне очень понравилось, я никогда не видел таких богатых домов, и тем более было приятно, что угощение подавали люди знатного происхождения. Но дядюшке Рубену, естественно, все это было не в диковинку, и его даже немного раздражало то, что многие посетители, узнав его, тут же подняли бокалы за его здоровье.

— Сэр, — обратился дядюшка к одному торговцу, своему знакомому, — мое здоро-вье окрепнет, если вы мне вернете три фунта и двенадцать шиллингов, которые должны мне вот уже пять лет, а так как мы находимся у судьи, у вас есть прекрасная возможность рассчитаться с долгами.

Потом нас провели в комнату судебных заседаний, где находился сам барон и полковник Хардинг, еще один мировой судья. Барона я видел и раньше, поэтому никакого страха или благоговения он мне не внушал. Тем более, что я учился в Блюнделе вместе с его сыном, и барон относился ко мне благосклонно. Это был миролюбивый человек, и все в округе уважали его и немного жалели, потому что род его находился на грани вымирания. Первый из де Уичехальзов был родом из Голландии. Фамилия была знаменита лет сто или сто пятьдесят назад. Преследуемый за религию, он переселился в Англию, купив обширные поместья в Девоншире. С тех пор его потомки заключали браки с различными графскими семьями: Котуэллов, Марвудов, Уолрондов, так что дамы приносили с собой довольно приличное приданое. Лет за пятьдесят до того времени, которое я описываю, семья де Уичехальзов имела большое влияние и хорошую репутацию в западной части Англии. Но с годами они потеряли большую часть земель, и, соответственно, власти. Как это произошло, никто толком и не помнил, но если первые потомки голландца сумели приумножить свое богатство, то последние отличались способностью лишь прожигать свое состояние. Может быть, так повлияла девоншрская кровь в смеси с голландской, но только теперь последнюю ветвь рода де Уичехальзов продолжали уважать, хотя и значительно меньше.

Хью де Уичехальз, седовласый господин с добрыми голубыми глазами, высоким лбом, орлиным носом и тонкими губами (совсем как у дамы знатного происхождения) поднялся с кресла, как только мы зашли в зал, а полковник повернулся и галантно щелкнул шпорами. По-моему, это мы должны были поклониться тем, к кому приехали, но так уж устроены джентльмены, и девять из десяти будут первыми оказывать уважение, даже имея дело с низшим сословием.

Дядюшка Рубен шаркнул ногой, изображая нечто наподобие реверанса, и зашагал вперед с видом такого важного и богатого человека, будто он готов был купить этих двух джентльменов со всеми потрохами. Конечно, они знали друг друга, а полковник Хардинг, как выяснилось, должен был дядюшке приличную сумму денег под залог. Но полковника дядя как будто и не заметил, а обратился непосредственно к де Уичехальзу. После того, как он изложил суть дела, барон ласково улыбнулся и сказал:

— Значит, вы хотите, чтобы мы арестовали Дунов, господин Гекабек? Которых из них, будьте любезны, назовите их имена.

— Милорд, я не являюсь их крестным отцом, и я сомневаюсь, чтобы таковой у них вообще был. Но мы все хорошо знаем сэра Энзора, и с именами, я думаю, заминки тоже не будет.

— Итак, сэр Энзор Дун и его сыновья. Сколько сыновей, господин Гекабек, и как зовут каждого из них?

— Откуда мне знать, милорд, и если бы даже они мне были знакомы, как я смог бы запомнить все их имена? Могу сказать только, что их было семеро.

— Итак, ордера на арест сэра Энзора Дуна и семерых его сыновей, имена которых неизвестны и вряд ли они их имеют… Что ж, господин Гекабек, я все это записал. Сэр Энзор, разумеется, был среди них, как вы только что сами показали?

— Нет, что вы, милорд, я не говорил, что…

— Если он сможет доказать, что его там не было, вас обвинят в лжесвидетельстве. А что касается сыновей, господин Гекабек, готовы ли вы принести клятву, что это были именно его сыновья, а не племянники, не внуки и что они вообще принадлежат к роду Дунов?

— Милорд, я уверен, что это были Дуны. К тому же, я готов заплатить за любую ошибку, допущенную мною.

— Да, заплатить он действительно сможет, — вмешался в разговор полковник Хардинг.

— Я рад это слышать, — улыбнулся барон. — Значит, ограбление (если таковое вообще произошло) не слишком подорвало ваше финансовое положение. Иногда людям только кажется, что их ограбили, зато потом приятно сознавать, что ничего подобного не было, что это только мелочь, которая никак не сказалась на общем благосостоянии. Итак, вы уверены, что те люди (если вообще таковые были) действительно отобрали у вас или, может быть, позаимствовали какие-то вещи?

— Милорд, может быть, вы считаете, что я был пьян и ничего не помню?

— Ни в коем случае. Хотя в это праздничное время и такое состояние было бы вполне объяснимым. Но откуда вам известно, господин Гекабек, что нападавшие были именно членами конкретной семьи?

— Потому что никто другой там быть не мог. Потому что, несмотря на густой туман…

— Туман! — воскликнул полковник Хардинг.

— Вот именно: туман! — заметил барон. — Ну что ж, вот вам и объяснение. Теперь я вспоминаю, что день был действительно безобразный и всадник едва мог бы различить голову собственного коня, и Дуны никогда бы не выехали со своей земли, это понятно. Господин Гекабек, я искренне рад, что вы обознались. Что ж, это и понятно, в таком тумане не мудрено ошибиться.

— Возвращайтесь назад, дорогой друг, — посоветовал полковник Хардинг. — И я уверен, что вы найдете все пропавшие вещи там, где их случайно оставили. Я и сам прекрасно знаю, что это такое — заблудиться в тумане на болотах Экзмура.

Дядюшка Рубен был настолько потрясен, что не находил нужных слов.

— Милорд, неужели вы так все и оставите? И это называется справедливостью? Да если я поеду в Лондон и расскажу Его Величеству, что человека грабят на дороге, в графстве Сомерсет, а его судьи уверяют, что он сам во всем виноват, тогда…

— Извините меня, — прервал его де Уичехальз, — но я как раз собирался объяснить вам самое главное. Дело в том, что несчастье произошло с вами в Сомерсете, а мы, скромные слуги Его Величества, отвечаем за порядок только в графстве Девоншир, и поэтому не можем вам помочь, даже если и на самом деле было совершено уголовное преступление, как вы уверяете.

— А почему же тогда, — закричал дядюшка Бен, не в силах сдерживаться, — вы не сказали об этом сразу, а заставили меня терять столько времени попусту? Да вы все тут сговорились. Вы считаете, что честного торговца можно ограбить и чуть ли не убить, а преступники останутся без наказными только потому, что они знатного происхождения? А если несчастный бедняк, который спасает своих детей от голода, украдет паршивого ягненка, вы тут же отправите его на виселицу и скажете «Поделом тебе, ворюга!». Выходит, если у меня все в роду дворяне, а сам я при этом подонок, то…

Дядюшка Бен не мог больше говорить, он так разволновался, что изо рта у него пошла пена.

Не помню, как мы добирались до дома, но все услышанное так потрясло меня, что я с трудом пересказал все матери. Никогда не думал, что благородные люди могут вести себя настолько низко и подло.

Мать, конечно, тоже переживала все случившееся, но гордилась мною. По крайней мере, я сделал то, что обещал — я проводил дядю к барону, но сам в разговор не встревал, а только стоял рядом и молча слушал.

Всю дорогу домой дядюшка молчал. Он был недоволен собою, но поведение барона и полковника расстроили его еще сильнее. В ту ночь, перед тем как идти спать, дядя обратился ко мне:

— Племянник Джон, я вижу, что ты лучше других относишься ко мне. И так как ты не владеешь красноречием и вследствие этого будешь хранить тайну, я скажу тебе вот что. Дело это не закончено, у меня есть еще козырь про запас.

— Вы имеете в виду, дядя, судей из графства Сомерсет?

— Нет, не имеет смысла. Они станут насмехаться надо мной подобно негодяям из Девоншира. Я придумал кое-что получше. Я обращусь к самому королю или даже не к нему, а к человеку, более влиятельному, чем Его Величество. У меня есть связи. Я сейчас не буду называть тебе его имени, но когда ты с ним встретишься, то поймешь, что я имею в виду.

Так оно и вышло. А человек, о котором говорил дядюшка, был никто иной, как судья Джефриз.

— А когда вы поедете к нему?

— Может быть, весной, а может, даже летом, ведь я не могу ездить в Лондон, когда мне заблагорассудится, а только по делам. Помни, Джек, когда ты с ним встретишься, смотри ему прямо в глаза и никогда не лги. Это могущественный человек, даже самые знатные люди трепещут от его взгляда. Впрочем, я засиделся у вас в гостях, может быть, от этого у меня и нервы расшалились. Хотя я согласен задержаться еще на денек, но только с одним условием.

— С каким же, дядя Бен? Жаль, что вам не понравилось у нас. Если хотите, мы пригласим еще раз Николаса, а еще для вас может спеть хор…

— И еще очаровательных дочек Сноу. Спасибо, Джон. Но уж очень они шумные. Мне вполне хватает твоих сестер. Нэнни очень милая девочка, пусть приезжает ко мне летом. — Дядя всегда называл сестру «Нэнни», говоря, что имя «Энни» кажется ему слишком утонченным и напоминает о французах. — Завтра, мой мальчик, если ты не откажешься, мы с тобой поедем к крепости Дунов. Я хочу оглядеть все собственными глазами, чтобы найти их слабые места и подготовить план нападения, когда придет время. Только сделать это надо тихо, чтобы никто не узнал. Поедешь? Я хорошо заплачу тебе.

Я тут же дал свое согласие, но отказался от денег, поскольку не считал себя бедным. На следующий день я расставил работников в поле, особенно обратив внимание на любопытного Джона Фрэя, вечно сующего нос не в свои дела, чтобы потом обо всем доложить жене, и мы с дядюшкой, которого я усадил на старушку Пэгги, отправились за запад сразу же после завтрака. Дядюшка Бен отказывался ехать безоружным, поэтому мне пришлось все-таки зарядить карабин. Правда, в те времена ружье никогда не мешало в дороге и каждый, у кого оно было, обычно брал его с собой. Таким образом, мы часто недосчитывались даже собственных овец. Правда, здесь я не могу обвинять Дунов, тем более, что они любили повторять, что сами они «не мясники». Дуны заставляли пастухов убивать для них овец, разделывать лучшим образом и приносить к воротам. Несчастные пастухи выбирали самый отборный откормленный скот, лишь бы уцелеть. Поэтому фермеры, владеющие стадами в пятьсот или шестьсот овец, частенько обнаруживали, что пропадают как раз те барашки, которых они намечали зарезать к празднику.

Но вернемся к рассказу. Дядюшка ехал на Пэгги, однако, не разрешал мне отходить слишком далеко. День выдался солнечным, но настроение от этого не улучшалось, и всю дорогу дядя молчал, погруженный в свои заботы. Я заметил, что тревога не оставляет его, и поэтому решил хоть как-то развеять его уныние.

— Выше голову, дядя Бен, не бойтесь ничего. Я тут знаю каждый куст, и нам никто не угрожает.

— Бояться? Кто говорит о страхе, Джон? Давай лучше думать о чем-нибудь хорошем, ну, хотя бы о цветах!

Мне представилась примула, и тут же воспоминания о Лорне Дун нахлынули на меня. Я вспомнил прекрасную девочку с огромными мечтательными глазами, смотрящую мне вслед. Помнит ли она меня? Или, может быть, забыла мальчишку с рыбой, который так дерзко вторгся в ее владения? Сердце защемило, мне захотелось снова увидеть ее, притронуться к шелковым волосам, прижаться щекой к гладкой коже. Сердце тревожно забилось, я уже чувствовал, как любовь завладевает всем моим существом. Я понимал, что та короткая встреча навсегда покорила меня, и никто, кроме моей Лорны, не сможет занять место в моем сердце.

Дядюшка прервал мои мечты, потому что теперь мы въезжали в леса Бэгворти — самое темное и безлюдное место во всей округе. Даже теперь, когда деревья стояли без листвы, черные стволы и ветви окружали нас, словно хотели накрыть невидимым плащом. Я шел рядом с дядей, и Пэгги время от времени оборачивалась ко мне и недовольно фыркала, видимо, почувствовав наше беспокойство. Правда, на пути мы встретили только несколько сов и ястребов и вскоре подошли к крутому склону, который Пэгги был уже не под силу. Дядюшка не хотел слезать с пони, считая, что в случае чего, он легко ускачет на ней, но я убедил его, что раз уж мы доехали сюда, то дело надо закончить. Кряхтя, он слез с Пэгги, и мы привязали ее в укромном месте. Потом дядюшка оперся на свою палку, я взял в руки карабин, и мы начали подниматься в гору.

Никаких тропинок тут не было, и это нас обнадежило. Значит, Дуны здесь не ходят. К тому же исключалась полностью возможность заблудиться, потому что мы поднимались именно по той горе, которая образовывала естественную каменную ограду вокруг крепости Дунов. Подниматься было трудно, слишком крутой оказалась гора, но нам помогали корни дубов и кусты, за которое мы цеплялись, чтобы не свалиться вниз. В конце концов, мне пришлось даже спрятать карабин в камнях, поскольку одной рукой я хватался за ветви, а другой поддерживал дядюшку.

Наконец мы добрались до вершины и оттуда, с высоты трехсот метров, осмотрели владения Дунов. Зрелище действительно было великолепным. Правда, семь лет назад мне пришлось побывать в этой долине, но те впечатления уже стерлись, к тому же я был мальчишкой, и красота природы меня не увлекала. А теперь, зная, куда именно я пришел, я осмотрелся повнимательнее.

Впереди на расстоянии в полмили находился еще один горный хребет, похожий на тот, на которым мы сейчас стояли, а между ними лежали расщелины. Одна такая расщелина и служила воротами на территорию Дунов, другая представляла собой пропасть, через которую я когда-то и проник к ним в долину. Там я увидел равнину овальной формы, окруженную черными скалами, полностью защищенную от ветра. Казалось, там, вдали, должны всегда царить мир и спокойствие.

Но дядюшка Рубен смотрел на обитель Дунов по-своему. Он понюхал воздух, словно определяя, чем может пахнуть это гнездо хищников, прищурился и произнес:

— Ты видишь, какие они глупцы?

— Конечно, — согласился я. — Все мошенники и негодяи дураки, это я выучил еще раньше, чем азбуку.

— Тупицы. Я думаю, что даже такой молодой человек, как ты, в состоянии сообразить, как можно взять эту крепость в течение получаса.

— Конечно, дядюшка, если только они добровольно сдадутся.

— Три пушки поставить вон на той горе и три на этой — и они у нас в ловушке. Мне пришлось увидеть не одну войну, мой мальчик, и я был бы уже генералом, если бы только к моим советам прислушивались…

Но я не слушал его. Мои глаза увидели нечто более интересное, что ускользнуло от взгляда несостоявшегося генерала. Я увидел ту маленькую пещеру, из которой мне пришлось выбираться семь лет тому назад. С того места, где мы стояли, пещера больше напоминала кроличью нору, но теперь я не мог смотреть ни на что другое, словно это темное пятно околдовало меня. И в этот момент я заметил легкое движение рядом со входом в пещеру. В душе моей вспыхнула надежда, сердце затрепетало. Неважно, сколько времени прошло с тех пор. Из мальчика я превратился в юношу и, может быть, она давно забыла меня, но я по-прежнему верил, что судьба отнесется благосклонно к жаждущему любви человеку. Я готов был встретиться с судьбой и в горе и в радости, потому что судьбу эту звали Лорна Дун.

Осмотрев расположение противника, господин Гекабек остался собою доволен, но на пути домой подверг меня перекрестному допросу, что мне очень не понравилось. Он заметил, что я разволновался и смотрел в какое-то определенное место, поэтому, заподозрив что-то неладное, принялся выведывать мою тайну. И так как врать я просто не умел, дядюшка пытался зайти со всех сторон, рассчитывая и на свою проницательность и на мою простоту. Все же ему удалось выпытать, что много лет назад я побывал в долине Дунов и что теперь в случае крайней необходимости мог бы попасть туда снова. Однако, дядя узнал только то, что я счел нужным ему сообщить и даже из этой малости он поверил мне только наполовину.

Тем не менее, он очень легко выманил у меня обещание проникнуть к Дунам, как только представится возможность, причем решение проблемы и план действий оставил полностью за мной, во всем полагаясь на мои опыт и смекалку. Правда, он даже не догадывался, что долина Дунов меня интересовала совсем по другой причине.

На следующий день дядюшка отправился домой в славный город Дулвертон, оставив мне обещания о златых горах, если только я буду всегда и во всем ему помогать. Оставшись один, я загрустил, потому что после посещения Бэгвортского леса я уже и думать ни о чем не мог, кроме как о предстоящей встрече с моей любимой Лорной. Не придумав ничего умнее, я решил проникнуть в долину тем же самым опасным путем, каким я добирался туда в детстве. Чтобы напомнить о себе, я, не скупясь на затраты, заказал в Порлоке у лучшего портного бриджи, и когда мне их привезли, я расплатился, не торгуясь, забыв, однако, что это не самая лучшая одежда для путешествия в ледяной воде.

Время шло, и подходил день святого Валентина. У девушек появились воздыхатели и ухажеры, парни на ферме выглядели озабоченными и немного растерянными. Я и сам был не в своей тарелке. Мне исполнился двадцать один год, и я прекрасно чувствовал себя в компании молодых людей, а с женщинами становился смущенным, краснел и прятал глаза, особенно если это были симпатичные девушки. Самое неприятное было осознавать свою силу, которая росла с каждым днем, и кроме того я, как уже говорил, очень стеснялся своего роста и веса. Дело доходило даже до того, что если у нас были гости, мне было совестно показывать свою силу, и вместо того, чтобы принести поленьев и подбросить их в печь, я просил это сделать Энни и тогда она, грозя мне пальцем и смеясь, убегала и сама подносила дрова нежными девичьими руками. Сколько раз в мыслях я представлял себе, что вырос не больше нашего Джона Фрэя! (Кстати, теперь в порыве гнева я запросто хватал его левой рукой за пояс и поднимал над землей так, что он, брыкаясь, вынужден был извиняться за свои оплошности и каяться, чтобы я отпустил его с миром).

Итак, семь лет прошло с того памятного дня, и я вправе был считать себя влюбленным в течение этих долгого срока. В конце концов я решился навестить Лорну. Для этого я выбрал огромную палку и привязал к ней вилку, чтобы вызвать в памяти мальчика с острогой. Убедив мать, что мне необходимо отлучиться по делам, я тихо вышел черным ходом и, минуя фруктовый сад, зашагал к ручью Линн. Не задерживаясь в пути, я очень скоро вышел к Бэгворти и без труда нашел ту черную заводь, где начинался водный каскад. Меня немного удивил низкий уровень воды в реке, в остальном же вокруг ничего не изменилось. Я смело вошел в воду, хотя там было так же скользко, но зато теперь на самой большей глубине, которую я исследовал в детстве и где вода доходила мне до колена, теперь я едва мог замочить щиколотки. После некоторых усилий я очутился наверху и остановился, чтобы оглядеться по сторонам.

Зима, как я уже говорил, выдалась теплой, и теперь повсюду чувствовалось приближение весны. Долина прогревалась солнцем и, судя по почкам на кустах, вот-вот должны были распуститься первые листочки. Вода журчала, словно игривая танцующая девушка, разливаясь голубизной, больше присущей апрельским дням. На лугу появились нежные ростки травы, и очень скоро должны были распуститься желтые цветки примулы.

Я люблю наблюдать за природой, в такие минуты мне кажется, что душа моя сливается с каждой травинкой, я начинаю чувствовать каждый листочек, как будто они могут мне рассказать свои истории. Бутоны мне кажутся младенцами, готовящимися к новой жизни, а сам я словно становлюсь их неотъемлемой частью, забывая обо всем на свете.

Итак, я любовался природой, не думая об опасности, которая могла подстерегать меня в долине. И вдруг до меня донесся звук в тысячи раз прекрасней журчанья ручья и пения птиц. Легкий ветерок донес до меня нежную старинную песню, слова которой были и трогательны, и наивны:

Я слушал, затаив дыхание. Нет, слова сейчас не имели для меня значения, это была аллегория, песня, не посвященная никому конкретно. Но звучание этого голоса тронуло самые нежные струны моей души. Так петь не умели даже в хоре нашей церкви. Я прятался между скал там, где начинался водопад, боясь, как бы прекрасная певунья не заметила меня и не убежала в страхе прочь. Но понемногу я осмелел и выглянул из-за куста, и тогда увидел ее — мою любимую Лорну. Я был готов забыть о ледяной воде и грохнуться на колени перед ней в тот же момент, как перед небесным созданием, сошедшим на землю.

Она шла ко мне навстречу, и распускавшиеся примулы словно улыбались ей. Мне казалось, что каждый цветок, на который она посмотрела, начинал распускаться на глазах, становясь ярче, как маленькое солнышко. Я еще не видел ее лица, но длинные черные волосы, как королевский шлейф, плавными волнами струились по ее спине. В волосы Лорны были вплетены белые фиалки, и сама она напоминала нежный цветок, трепещущий при легком бризе. Сполохи заката освещали ее, словно солнце не хотело расставаться с ней. И потом каждый раз, наблюдая закат, я вспоминал о ней.

Песня замерла на ее прекрасных губах, и Лорна замолчала, словно ожидая, что теперь мелодию подхватят птицы и унесут на легких крыльях далеко-далеко. Мне стало страшно перед такой красотой. Ведь я-то был простым деревенским парнем. Не знаю, откуда во мне набралось столько смелости, но я не выдержал и шагнул навстречу ей из темноты и остановился, не в силах поднять глаза.

Она повернулась, готовая бежать, но тут я упал на траву, как тогда, семь лет назад, и выкрикнул:

— Лорна Дун!

Она сразу же меня узнала, остановилась и улыбнулась, и солнце снова сверкнуло в листьях ивы. Лорна подошла ближе, уверенная во мне. Теперь она поняла, что опасаться ей нечего.

— Ах, вот как? — произнесла она, притворяясь, что очень недовольна моим появлением. Еще бы! Она успела показать, что ей страшно, и теперь стыдилась этого. Но я видел, что глаза ее улыбаются, и она вовсе не сердится на меня. — Скажите мне, сударь, кто вы такой и откуда вам известно мое имя?

— Меня зовут Джон Рид, — отозвался я. — Я тот самый мальчик с гольцами, помните? Я приходил сюда, только очень давно, вы были еще маленькой девочкой.

— Да-да, тот самый мальчик, который до того перепугался, что был вынужден прятаться в холодной воде.

— И вы были ко мне очень добры, и не выдали моего присутствия, когда вас забрал чернобородый охранник, а вы притворились спящей, хотя я видел, что это не так. Вы еще помахали мне рукой, когда вас уносили домой.

— Да, конечно, я все прекрасно помню, потому что здесь никого не бывает, кроме… Потому что я просто все запомнила. Только вы, очевидно, забыли, что это место очень опасно.

Она не сводила с меня своих прекрасных глаз, огромных и глубоких, и я чувствовал, что начинаю терять рассудок от любви, и тем более мне было мучительно сознавать, что я недостоин ее и что никогда мне не будет суждено назвать ее своею. Я ждал, что эти глаза наполнятся любовью, ведь именно она и есть весна жизни. Я был не в силах отвечать, а только стоял и смотрел на нее, как зачарованный. Я надеялся снова услышать ее голос, который теперь для меня стал слаще любой музыки и желаннее любой песни. Но она, казалось, даже не замечала моего смущения и не понимала, что сейчас происходило в моей душе.

— Мне думается, господин Рид, — продолжала Лорна, — что вы не отдаете себе отчета в своих поступках. Вы не понимаете, насколько вам опасно тут находиться и что за люди обитают в этих местах.

— Я все это знаю, — медленно проговорил я. — И мне становится страшно только тогда, когда я не смотрю на вас.

Лорна была еще слишком юной, чтобы ответить мне так, как сумела бы взрослая девушка из светского общества, в том стиле, который мы называем кокетством. Она разволновалась и я видел, что она дрожит. Ей действительно стало боязно за меня, ведь в любую минуту сюда могла прийти охрана и расправиться со мной. Честно говоря, мне тоже стало не по себе, поскольку на собственном опыте я уже знал, что, к сожалению, зло гораздо быстрее находит добычу, чем добро пытается защитить невинового.

Итак, без лишнего шума я решил удалиться, вознамерившись прийти еще раз, уже более подготовленным, и тогда рассказать ей обо всем, что я чувствую и чего желаю. Мне захотелось прильнуть к ней и поцеловать ее (конечно, не грубо, а лишь чуть-чуть прикоснуться губами к белоснежной коже), и я еле сдержался, чтобы не броситься к ней. Но я решил выждать и дать ей время на раздумье. «Так будет лучше, — решил я. — Мое внезапное появление должно вызвать у нее интерес, но не надо торопить события. Может быть, я ей неприятен, а может, наоборот, она будет думать обо мне все время до следующей встречи». А пока я бы смог заняться самосовершенствованием и, например, выучиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.

— Госпожа Лорна, позвольте мне отбыть в направлении дома (я старался говорить как можно мудреней, мне тогда чудилось, что от этого я начинаю казаться гораздо умнее), ибо мне не хотелось бы доставлять вам лишние хлопоты. Если меня пристрелит какой-нибудь разбойник, вам это не доставит большого удовольствия, а что касается моей матери, то она просто умрет от горя. Мало кто из матерей может похвастаться таким сыном. Думайте обо мне почаще, и в следующий раз я принесу вам свежих яиц. У нас есть прекрасная пестрая несушка.

— Огромное вам спасибо, — улыбнулась Лорна. — Но нам не обязательно видеться. Вы можете положить их в мою маленькую беседку. Я там часто бываю, когда мне хочется уединиться.

— Покажите мне это место. Я буду приходить туда два раза в день и…

— Нет, господин Рид, — перебила меня Лорна. — Тогда я вам ничего не покажу. Вам опасно здесь находиться, тем более, что вы знаете путь сюда, и это может их разозлить.

И она снова лучезарно улыбнулась. Солнце словно опять взошло из-за горизонта вопреки всем законам природы. Мне захотелось закричать от радости, и теперь цель моей жизни была только в одном — завоевать сердце этой красавицы, потому что мое было уже отдано ей на века. В душе я прыгал и хлопал в ладоши, как ребенок, но, памятуя о хороших манерах, я только взял ее протянутую ладонь и поцеловал, чуть дотронувшись до нежной кожи губами.

На обратном пути я пел и насвистывал от счастья, мысленно дарил Лорне все свои богатства, совершенно забыв о том, что еще жива мать, осыпал ее несуществующими драгоценностями, а пройдя милю или полторы, уже проклинал всех мужчин на свете за одно то, что они могут смотреть на мою Лорну и восхищаться ее неповторимой красотой.

Невозможно передать словами, как я любил мою Лорну. Для меня она означала все, и куда бы я ни кинул взгляд — на цветы или ручей, на солнце или хмурое небо, везде мерещилась мне желанная фигура, слышался мелодичный голос и казалось, еще немного — и она сама выйдет мне навстречу из тумана. Я не мог заставить себя думать ни о чем другом, постоянно вспоминая эту короткую встречу и мечтая о следующей. Даже во время работы на ферме я не замечал ничего вокруг, хотя приходилось мне делать многое и довольно прозаичное, как, например, отправлять шерсть на мануфактуру или закалывать свиней. Я смотрел на резвящихся поросят, а в голове была только одна мысль — интересно, а какую свинью выбрала бы Лорна? Наверное, со стороны это выглядело дико, и вряд ли кто-нибудь из мужчин поймет меня, если он, конечно, не был так сильно влюблен.

Всю следующую неделю я потратил на путешествия, бродя по окрестностям и снова воспроизводя в памяти все мельчайшие подробности нашего свидания. Я потерял интерес к беседам с приятелями и совсем лишился аппетита. Теперь я ел и пил только для того, чтобы немного поддержать свои силы. Вскоре мое странное поведение заметили и работники, потому что теперь я считался полноправным хозяином на ферме, и это породило всяческого рода толки. Я не обращал на них внимания и даже немного презирал, поскольку они не видели Лорну и не могли представить себе, из-за кого я так страдал. Я помногу пил холодную воду, иногда по целому ведру за день, отчего наблюдательный Джон Фрэй распространил сплетню, будто меня укусил бешеный пес, прибежавший с дальних болот.

Это меня возмутило. Да как он посмел сравнивать мою милую неповторимую Лорну с бешеной собакой и сопоставлять душевные муки с водобоязнью! Поэтому я выбрал подходящий момент и задал Фрэю хорошую трепку, да такую, что вытряхнул из него, наверное, остатки мозгов. Фрэй еле добрался до дома, но своей жене ничего объяснять не стал. Однако, я думаю, это надолго отбило у него охоту злословить.

Климат в наших местах довольно мягкий, поэтому человек вправе расслабляться, когда ему угодно, однако раз на раз не приходится, и бывают такие времена, когда природа восстает, и тогда надо бросать все силы для того, чтобы помочь растениям выжить. А вот на юге, например, фермеры практически ничего не делают — там все за них решает небо, а они только сидят дома и занимаются своими делами, пока урожай зреет сам по себе. И если у них небо — мать родная, то нам оно досталось в виде мачехи.

В том году в марте погода резко изменилась к худшему. Восточный ветер принес засуху, гибельную для молодых ростков. Лилии и зацветающий орешник погибли, не успев распуститься. Листья становились хрупкими, зеленый цвет их сменился на коричневый. И все в наших краях мало-мальски сведущие в фермерстве понимали, что с природой творится что-то неладное. Даже вязы в том году приобрели песочный оттенок, а завязь на орешнике, казалось, просто покрылась пылью. Солнце едва проглядывало, и все растения трепетали на ветру, словно дрожа от холода. Иногда, бродя по лесам, я прижимался к холодным стволам деревьев, жалея их и пытаясь отогреть собственным теплом, но восточный ветер был жесток и продолжал дуть, уничтожая все живое.

После работы на ферме я приходил домой уставшим. Дни увеличивались, значит, и забот становилось все больше, но, вместо того чтобы порадоваться за сад, мы опять наблюдали печальное зрелище. Земля растрескалась, на почве появлялись узоры, напоминавшие паутину. Растения ждали дождей и тепла, но перемены не наступало. Ростки ослабевали и прижимались к грядкам, словно ища защиты.

Выжили только груши, посаженные еще моим дедом. Эти великаны стойко выдерживали все тяготы своего существования, а достались деду саженцы еще от одного итальянца, которого он выручил во времена царствования Карла Первого. Как этого итальянца занесло в наши края, трудно сказать, но груши выросли на удивление красивые и плодоносят до сих пор.

Когда же на смену восточному ветру пришел западный, тут же принеся с собой бесконечные дожди, груши пережили с достоинством и эту перемену. Короче говоря, ветер менялся, и мне было от этого еще печальнее смотреть на растения, которые не знали, как выжить. Как только погода начинала налаживаться, все вокруг расцветало, но за преждевременной радостью тут же снова следовал сухой ветер.

Я рассказываю об этом, чтобы вы могли понять, как непостоянна может быть погода и как трудно бывает предугадать, что же ждет вас впереди. То же самое можно сказать и в отношении животных — собак, лошадей, а, если уж на то пошло, то и людей — в особенности девушек. Надо только научиться замечать любые перемены и в поведении, и в настроениии, чтобы лучше понять, отчего это все происходит.

Печальные сады, поля и леса как нельзя лучше соответствовали моему минор-ному настроению. Я пребывал в меланхолии и даже иногда упивался своей обреченностью и одиночеством. Конечно, я делал все, что мне полагалось как фермеру и хозяину, но все это не приносило радости. Мать с трудом заставляла меня есть и частенько сидела возле меня, пока я отдыхал. Разумеется, она не поверила в сказку о бешеной собаке, поскольку твердо знала, что Господь не допустил бы такой несправедливости, однако я стал замечать, что она ставит около меня какую-то мисочку с водой, а иногда этой водой опрыскивает мою одежду.

Жестокая Бетти Максуорти, которая ничуть мне не сочувствовала и вообще плевать хотела на мое здоровье, изобрела дурацкую шутку. Она врывалась на кухню с высунутым языком, лаяла и заявляла, будто я ее укусил и теперь она подаст на меня в суд и отсудит себе штраф в размере годового жалованья. Особенно она любила это проделывать после ужина, когда я устраивался в углу, скрестив ноги и, положив голову на руки, тихо мечтая о Лорне.

Однако, мы пытаемся найти успокоение даже в самой безысходной ситуации. Мало-помалу я свыкся со своим одиночеством и начал усерднее трудиться. Теперь, когда я ставил ограду или вскапывал огород, я чувствовал, что мои мышцы крепнут, а моя сила, в конце концов, сможет еще кое-кому и пригодиться. В шуме ветерка, в изгибах деревьев, в мелодиях молитв и, конечно, в запахе цветов, везде мне чудилась моя дорогая Лорна. И, вспоминая ее, я каждый раз испытывал сладостный прилив любви и нежности.

Но как бы ни была тяжела зима, как бы суров ни был ветер, меня больше всего теперь волновало совсем не это. Я размышлял над тем, сколько еще времени мне нужно терпеть прежде чем я снова смогу отправиться в долину Дунов. Мне было неприятно одно то, что пробираться я туда должен тайком, как вор, что мне надо притворяться невидимкой, будто я совершил какой-то проступок и вынужден скрываться от человеческих глаз. Но еще сильнее я боялся неизвестности — как-то моя Лорна прореагирует на мое появление? А вдруг она посчитает меня грубым нахалом и деревенщиной, болваном, который и знать ничего не знает о хороших манерах? Я не знал, сколько времени должно пройти, потому что конкретного приглашения я так и не получил. К тому же кожа у меня на лице потрескалась от сухого ветра, и кто знает, вдруг Лорне это не понравится и она уже никогда не захочет видеть меня.

Но советоваться было не с кем, поскольку свою тайну я так никому и не доверил. А восточный ветер продолжал дуть, лицо мое становилось все грубее, и я подумал — а что если у Лорны руки тоже страдают от ветра? И может быть, она все-таки выходит из своего заточения? А если она захочет показать мне свои руки? Ведь я должен быть наготове и уметь решить любую проблему. И я решил искать помощи на стороне, не вовлекая никого из знакомых и не рассказывая о том, зачем мне все это нужно.

Самой мудрой женщиной, сведущей в подобных делах, во всем Экзмуре счита-лась некая старушка, известная под именем «матушки Мелдрум». На самом деле ее звали Мейпл Дургем, как я выяснил позже, она происходила из старинной семьи, но не принадлежала ни к Девону ни к Сомерсету. Тем не менее она умела предсказывать и так привыкла к нашим местам, что выучилась всем местным гаданиям, хотя сама она говорила, что для этого нужен особый талант и что люди, обладающие даром ясновидения, должны таковыми родиться.

У матушки Мелдрум было два дома, то есть, на самом деле у нее не было ни одного, но обитала она в двух разных местах в зависимости от времени года. Летом она ночевала в пещере у реки Барль, где было довольно уютно и прохладно. Легенда утверждает, что эту пещеру сотворил сам дьявол ради своего удовольствия. Зимой матушка Мелдрум перемещалась ближе к морю, считая, что морской воздух для нее полезней. Все боялись ее и обходили стороной, если она вдруг попадалась на пути, но каждый знал, где ее можно найти в случае необходимости.

И вот осенью, когда в лесу становилось сыро и неуютно, матушка Мелдрум переселялась ближе к морю, устраиваясь в скалах на теплой подстилке из листьев папоротника. Отсюда она наблюдала за волнами, сюда же к ней приходили и за помощью. Джон Фрэй, например, неоднократно обращался к старухе — то по поводу своего ревматизма, то с просьбой свести бородавки с рук сына, а один раз — снять порчу с овец. Днем матушка Мелдрум бродила по лесу и собирала хворост для костра. Эту местность приезжие окрестили Долиной Камней.

Долина Камней, хотя для долины она и маловата, расположена к западу от Линтона примерно в миле от Лей Мэнора. Само по себе местечно довольно живописное, зеленое, с нагромождениями камней, неизвестно откуда появившихся прямо среди высокой травы. Справа высится большая скала, которую местные жители назвали «Замком» и с которой удобно наблюдать за морем. С другой стороны громоздятся сразу несколько утесов и называются они «Дьявольские ножи», и, если верить легендам, то дьявол любил трапезничать в этих местах и пользовался именно такими ножами, которые потом второпях забыл забрать с собой.

Сама долина представляла собой тихое уютное местечко, где можно было присесть отдохнуть от мирских забот и пофилософствовать с собой наедине. Отсюда слышно, как плещутся волны, как шумит море, но воды не видно, отчего создается лирическое настроение. Здесь же солнце всходит, как будто неожиданный гость, из-за камней, пробуждая к жизни все вокруг. И здесь же под его теплыми лучами можно подремать, уютно устроившись в листьях папоротника.

Матушка Мелдрум как раз и ютилась в скалах Дьявольских Ножей, в поисках тепла. И это только способствавало ее репутации, потому что ни один здравомыслящий человек не осмелился бы и близко подойти к скалам после захода солнца или даже в пасмурный день. В Дьявольских Ножах было несколько проходов, куда, по-моему, вообще не ступала нога человека. И вот в это дикое место я и направился в воскресенье после того, как загнал скотину в хлев.

Наш пастор прочел проповедь об Эндорской ведьме (как будто он знал о моих намерениях!) и о неведомых силах, окружавших нас со всех сторон. Он упомянул и о странных звуках, которые были слышны в нашем приходе, и под конец призвал всех укрепить свою веру. Мы все любим слушать истории о непонятных явлениях, и всем нам иногда нужна такая же эмоциональная встряска, как отаре овец хорошая собака, иногда вспугивающая все стадо и гоняющая глупых животных. Правда, было не совсем ясно, какое отношение сила нашей веры имеет к непонятным звукам.

После церкви все разбрелись по домам, а те, кому было далеко идти, остались у нас пообедать, как это, собственно, и происходило каждое воскресенье. Пастор, усевшийся, как обычно, рядом с матерью, волновался, не слишком ли он сегодня запугал прихожан, и даже отказался от лучшего куска мяса, что нас несколько насторожило. Но мы все дружно принялись расхваливать его и очень скоро убедили, что он был неправ, и тогда пастор подобрел и милостиво согласился на добавочный кусок филейной части.

Несмотря на конец марта, ветер продолжал дуть по-зимнему, когда я направился пешком к матушке Мелдрум. Так было безопаснее, поскольку колдунья могла наслать порчу и на лошадь, как, например, случилось с одной кобылой из конюшни Сноу.

Солнце уже клонилось к горизонту, но раньше я выбраться не смог, поскольку сначала должен был закончить дела на ферме. В долину ложились длинные тени от скал, листья папортоника раскачивались из стороны в сторону и отливали красноватым светом. Между утесов паслись дикие козы. Заметив меня, они насторожились и угрожающе выставили кривые рога. Я услышал рев моря совсем рядом, волны бились о берег, и шум их напоминал тот, который издает большая морская раковина, если ее приложить к уху.

Размышляя о своих заботах и тревогах и не имея при себе даже палки на случай внезапного нападения, я постепенно стал склоняться к мысли, что лучше было бы повернуть назад и вернуться сюда летом, если погода будет этому благоприятствовать. Когда же вдали я увидел мелькающие серые тени, то меня охватил самый настоящий страх, да такой, что рука, которой я держал Библию в кармане куртки (я прихватил ее, чтобы чувствовать себя поспокойнее), невольно разжалась. «Так тебе и надо, — выругал я себя. — Не будешь вступать в сговор с Вельзевулом!» И почему я не послушался пастора!..

Я не стал убегать сразу, а принялся рассматривать долину, изображая из себя путешественника, который уже изучил все в округе и собирается отправиться дальше. План мой был хорош, и я мог бы благополучно свернуть домой, как вдруг на следующем повороте я приметил пожилую женщину. Завидев меня, она подняла вверх посох, и я вынужден был остановиться.

И теперь, отбросив все страхи и сомнения, я зашагал навстречу старухе, понимая, что на то была воля Божья. Втайне я рассчитывал и на поддержку Библии, хотя только что ослушался ее и не обратил внимания на знак свыше. Однако ноги мои перестали повиноваться, и дальше идти я не смог.

Старуха сама подошла ко мне, и я был этому даже рад, поскольку смог присесть на большой камень и успокоиться, так сильно у меня тряслись колени. Я попытался отвлечься, но в голову ничего не приходило, и я стал молиться Господу, чтобы он не бросал меня в такую трудную минуту.

Однако, когда старуха подошла, я увидел, что она совсем не такая страшная, как ее описывают, и в лице ее даже есть что-то приятное и доброе. Казалось, ей пришлось пережить очень многое за долгую жизнь, однако ее сердце еще было способно к состраданию и сопереживанию с другими. Длинные белые волосы спадали до плеч и развевались на ветру, а большие ясные глаза на морщинистом лице внимательно изучали меня. И хотя я мысленно подготовился к этой встрече, все слова разом вылетели у меня из головы, и теперь мне хотелось, чтобы наступившую тишину нарушил хоть какой-нибудь посторонний звук.

— Ты пришел ко мне не за тем, чтобы я благословила твои занятия по стрельбе в амбарную дверь, — сходу заявила старуха, как будто видела меня насквозь. — Дай мне свою руку, Джон Рид, и расскажи, какого совета ты ждешь от меня. Чем помочь тебе?

Но меня так перепугали ее слова, что я не смог протянуть не то что руку, но даже и язык. Оказывается, старуха знала не только мое имя, но и некоторые подробности из моей жизни!

— Не бойся меня, сынок, я не владею силами причинить тебе вред, а если бы и владела, не стала бы их использовать. А теперь, если ты сможешь догадаться, скажи, отчего я так люблю тебя.

— Понятия не имею, матушка, — как можно вежливее ответил я. — Насколько мне известно, мы раньше никогда не встречались.

— И все же я хорошо знаю тебя, как если бы ты был моим родным внуком, Джон. Ты помнишь старый дуб на болоте в Экзмуре? Ты помнишь маленькую девочку, которая могла погибнуть, если бы не твоя забота и доброта? Это была моя единственная внучка, которую я люблю больше себя.

Теперь, когда она напомнила мне про дуб и девочку, я сразу понял, в чем было дело. А случилось это в августе. Какой же я был дурак, что ни о чем не расспросил ту девчонку. Она свалилась в яму на болоте с целой корзиной черники и утонула бы, если бы ее собачонка не приметила меня и не подняла лай. Я принес ее домой, мать переодела ее в сухое платье, и я отнес девочку туда, куда она попросила. При этом она назвала только свое имя и сказала, что ей восемь лет. Мы накормили ее сладким картофелем, но ни о чем не расспрашивали. Впрочем, у нас это не принято, и гость говорит только то, что он сочтет нужным.

Теперь я смотрел на матушку Мелдрум без страха. Ведь я спас ее внучку, и она должна понять, что я вполне приличный человек и, может быть, она действительно сможет мне помочь. Поэтому я выпрямился, чувствуя себя намного увереннее.

— Добрая женщина, один башмак она потеряла на болоте, мы его себе не брали, а наоборот, обули ее в башмаки Лиззи, — словно оправдываясь, заговорил я.

— Сын мой, ты очень прост и наивен. Какое мне дело до ее башмаков? Но я вижу, что ты не умеешь лгать, поэтому скажи мне прямо: зачем ты пришел сюда?

Я смутился и хотел сказать первое, что придет в голову, но матушка Мелдрум знала, что врать я не умею, поэтому я продолжал молчать еще некоторое время, собираясь с духом, и наконец заговорил:

— Я пришел узнать, когда мне можно будет увидеться с Лорной Дун. — Голос мой дрожал, и я продолжал смотреть на скалы, упорно избегая взгляда колдуньи.

Больше я ничего не сказал, хотя в голове завертелось еще с полсотни вопросов, на которые мне тоже захотелось узнать ответы. И, хотя я глядел в сторону, было ясно, что я сгораю от нетерпения услышать свой приговор. Старуха смотрела на меня с сожалением и осуждением, и я уже разозлился на себя за то, что позволил себе говорить о Лорне в таком легком тоне.

— Джон Рид, — обратилась ко мне матушка Мелдрум. — Кого ты имеешь в виду? Не ту ли миловидную девушку из рода тех, кто убил твоего отца?

— Этого я не могу сказать. Откуда я знаю? И потом, ведь это не имеет отношения к моей просьбе.

— Зато это имеет отношение к твоей матери, Джон, а также и к тебе самому, как я полагаю. Ничто хуже этого не могло выпасть на твою долю.

Она замолчала, но голос ее прозвучал так грустно, что я понял всю безысход-ность своего положения, но ждал, что старуха добавит еще что-нибудь.

— Джон Рид, если тебе дорога твоя душа и тело, если ты любишь мать и чтишь память об отце, никогда не имей дела с Дунами.

Она смотрела на меня в упор и говорила так резко, что вскоре мне стало казаться, что слово «Дун» как проклятье доносил до меня злой ветер, будто деревья зловеще зашелестели листьями, повторяя «Ду-у-ун!». В отчаяниии я посмотрел на скалы и загадал, что если оттуда появится знак Божий, значит, нам не суждено быть вместе. Но никакого знамения не было, и тогда я рассердился на колдунью и пожалел, что она женщина и я не смогу дать ей отпор.

— Несчастное существо! Ты проводишь целые дни с костями, ведрами воды и ключами, а что тебе известно о судьбе такой девушки как Лорна? Ты можешь гадать и колдовать, но все это в лучшем случае поможет вылечить хромого ягненка или исцелить домашнюю птицу. Посмотри на меня, матушка Мелдрум, неужели ты считаешь меня полным идиотом?

— Именно так, Джон Рид, но самое главное, что это несчастье постигло именно тебя, хотя ты достоин гораздо лучшей доли. Забудь о ней, пока еще не слишком поздно. Забудь! А теперь смотри вон туда.

Она указала на узкую скалу на фоне темного звездного неба, где вот-вот должен был разгореться бой. Большой толстый белый баран забрался на самую вершину, чтобы полакомиться сочной травой, на которую уже выпала роса. Но к нему навстречу уже спешил черный дикий козел, угрожающе выставив вперед острые рога и злобно фырча. Видимо, козел облюбовал это место первым, и, хотя травы хватило бы на двоих, тем не менее козел вознамерился выгнать со своей земли непрошенного гостя.

Безобидный домашний баран не собирался драться, он с удовольствием ушел бы с пастбища, но отступать уже было некуда. Оставалось одно — сражаться, иначе ему грозило быть сброшенным с обрыва.

— Ложись, ложись! — закричал я барану, как будто это была пастушья собака. Мне уже доводилось наблюдать подобную схватку, и я знал, что у барана не оставалось шансов выжить, если он только не ляжет, а тогда из-за его большой массы козлу просто не удастся скинуть его в море.

— Ложись, ложись, Джон Рид, — передразнила меня матушка Мелдрум, однако на лице ее не было и тени усмешки.

Несчастный баран, услышав мой голос, так жалобно посмотрел на меня, что я не смог этого вынести и рванулся в сторону скалы. Я бежал во весь опор, стараясь предотвратить эту схватку. Но баран понял, что я не успею прийти на помощь, а козел уже начал наступление. Баран нагнул голову, но рога его были непригодны для борьбы, а козел взвился на задних ногах и прыжками поскакал вперед, намереваясь сбить противника в один момент.

Пока я карабкался наверх, я не видел, что там происходит, но знал, что баран будет держаться до конца, и я почти что поверил, что успею спасти его. Но, когда я делал последний шаг, взбираясь наверх, то увидел, как он, жалобно заблеяв, летит вниз. Эхо его голоса еще несколько секунд висело в воздухе, и я так и не понял, попал он в воду или нет. Я задыхался от быстрого бега и плохо соображал, что произошло, но этот козел вывел меня из себя, так что я не дал ему насладиться победой. Я схватил его за заднюю ногу, поднял в воздух и с силой швырнул в пропасть вслед за бараном.

Я не стал больше задавать вопросов колдунье и твердо решил не наведываться к ней, хотя она сказала, что всегда будет рада видеть такого гостя. Всю дорогу домой я бежал, и все равно вернулся на ферму уже затемно. Мать начала расспрашивать меня о матушке Мелдрум, но я лишь отмалчивался, чтобы не запугать ее. Я не смог спать, но твердо решил, что буду поступать только так, как подскажет мне сердце. Мысли о старухе не выходили у меня из головы, и поэтому я решил отвлечься тяжелым трудом, работая на ферме буквально на износ, и когда приходил домой, то едва добирался до постели. Так прошло две недели, и душевная боль стала понемногу проходить, правда, теперь от боли ныли мои руки.

Но вскоре холода прошли, подул теплый юго-западный ветер, зацвели луга и ягнята весело запрыгали по зеленой траве. Теперь я снова думал только о Лорне. Солнце согрело землю, весело журчали ручьи, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Горные склоны казались зелеными, рыжими и серебряными — в зависимости от того, какой вид деревьев преобладал в лесу. Как-то я подошел к могучему вязу и, вырезав на нем инициалы Л.Д., долго смотрел на ствол, не в силах отвести взгляда от заветных букв.

Но хуже всего было то, что Лорна являлась ко мне только во сне, а я не мыслил себе жизни без нее. Итак, существование мое теряло всяческий смысл, и поэтому я решился еще раз испытать судьбу с твердым намерением рассказать девушке о своих чувствах. Итак, не ожидая следующей весны, я собрался с духом, оделся по возможности представительнее и красивее и, обогнув дом (чтобы острые глаза Лиззи не заметили меня), твердым шагом направился к заветной цели.

Иногда я ругал себя за то, что не доверил секрета Энни. Ведь она искренне любила меня и никогда никому бы не рассказала о моей тайне. Несколько раз я начинал издалека, но когда дело доходило до главного, во рту у меня внезапно пересыхало, слова путались, и я замолкал. Наверное, из-за того, что начинал боготворить Лорну, и говорить о ней простыми словами было для меня недопустимо.

Сперва я хотел взять с собой ружье, поскольку мне было бы чертовски обидно, если бы в меня начали стрелять, и я не смог бы ответить тем же. Но, поразмыслив немного, я отказался от этой затеи, вспомнив, что, пробираясь по скользкому водяному каскаду я все равно размочу порох, и толку от ружья уже не будет. Поэтому я ограничился огромной дубовой палкой, которой мы несколько лет прочищали трубу.

Сердце мое трепетало в ожидании встречи с Лорной, душа жаждала приключе-ний, тем не менее, я был рад, что день выдался солнечный, погода стояла тихая и ничто в пути меня не останавливало. Бывает такое время, когда кажется, что все вокруг начинает помогать и сопутствовать удаче — и солнце, и вода, и даже ветер. Будто в воздухе витает надежда на будущее, а под ногами сминается прошлое, и заботы уходят вдаль вместе с прошлогодней листвой. И тогда мы ускоряем шаг, спеша на встречу тайне и неизвестнос-ти.

Правда, никакой особенной неизвестности меня не ожидало. Я шел по хорошо знакомому пути и вскоре оказался на вершине водяной лестницы, обозревая долину Дунов. Поток несся лавиной, поскольку ночью прошел сильный дождь, и вода выходила из берегов. Мне пришлось немного потрудиться, чтобы добраться до верха, и там я уселся на камень, чтобы дать отдохнуть уставшим мышцам.

Я был так счастлив от того, что скоро увижу свою Лорну, что незаметно для себя растянулся на мху и заснул, положив перед собой дубовую палку и скинув плащ в лишайник. Может быть, я бы и не задремал, но перед выходом из дома я приял изрядную дозу сидра. Надо заметить, что я стал прикладываться к нему после того, как навестил матушку Мелдрум в ее колдовской обители.

Рядом со мной протекал небольшой ручей. Он совсем не журчал, потому что вода проходила через массу водорослей и мох, и ручей этот навевал сон. Мне даже показалось, что ручеек иногда замирает, как бы боясь наделать шума и разбудить меня. А за поворотом, где течение становилось быстрее, ручеек начинал сердиться и ворчать. Это показалось мне забавным. Я просыпался, смотрел на сверкающую воду полуприкрытыми глазами и снова погружался в дремоту. Неожиданно сон мой был прерван. На меня упала тень, я открыл глаза и увидел, что солнце мне застилает сама Лорна Дун.

— Господин Рид, вы что, с ума сошли? — нахмурилась девушка и потрясла меня за плечо.

— Не совсем. Я заснул, по-моему, — сразу же ответил я, стараясь не обращать внимания на ее руку, только бы она ее не убирала.

— Уходите отсюда, если вам дорога жизнь. Сейчас сюда придут охранники. Господин Рид, позвольте мне спрятать вас.

— Я и шагу отсюда не ступлю, — поклялся я, хотя внутри уже весь дрожал от страха, — пока вы не будете называть меня просто Джон.

— Хорошо, Джон… Господин Джон Рид, пойдемте скорее, если вы не хотите погибнуть.

— Я буду вам повиноваться, но только без спешки. Я думаю, что вашим охранни-кам тоже не поздоровится, если они наткнутся на меня, — важно ответил я, стараясь дать ей понять, что я не робкого десятка.

Лорна повела меня по верхней долине, время от времени тревожно оглядываясь по сторонам, и мы пришли к беседке, вход в которую был прорублен прямо в скале. Я уже говорил раньше, что еще тогда, в детстве, чуть было не погиб в яме, куда направила меня Лорна и даже сердился на нее из-за того, что она показала мне такой страшный выход. Теперь же я понял, что она была права, и что даже опытным взглядом различить это отверстие в скале было практически невозможно. Внутри этой каменной ниши была лестница, ведущая наверх в горы, по которой я тогда и выбрался в лес. Направо зияла черная дыра, откуда доносился шум воды. Я вздрогнул, вспомнив тот давний вечер, но Лорна только посмеялась над моими страхами. Зато с левой стороны находился уютный грот, вход в который был искусно замаскирован плющом, и если незнакомец зашел бы сюда днем, то после яркого солнечного света никогда бы и не догадался, что тут скрывается весьма уютная беседка.

Лорна приподняла ветви плюща, пропуская меня вперед, и я очень неловко начал протискиваться внутрь. Из-за своих габаритов я передвигался довольно неуклюже, чем постоянно вызывал смех Лорны. Я был готов сквозь землю провалиться, но все же, прижав локти к бокам и наклонившись как можно ниже, я просочился через узенькое отверстие и оказался внутри беседки, там, где Лорна любила уединяться, чтобы помечтать или пофилософствовать.

Комната оказалась почти круглой, метров шесть в диаметре и пестрела разного рода лишайниками, папоротником и мхом. Папоротник был еще прошлогодним, зато мох зеленел вовсю, напоминая пушистую ткань. Крыши тут не было, и наверху плыли веселые апрельские облачка. Роль пола выполняла трава, вместо стульев громоздились валуны, а посреди комнатки пробивался источник, веселым журчанием напоминающий смех младенца. Вода струилась по полу, а потом, превращаясь в тонкий ручеек, исчезала за пределами беседки.

Пока я с восторгом и удивлением рассматривал этот потайной уголок моей возлюбленной, Лорна обратилась ко мне:

— А где же обещанные яйца, господин Рид? Может быть, с вашей пеструшкой что-то случилось и она перестала нестись?

Мне не понравилось, как она это все произнесла, словно насмехаясь надо мной, простым крестьянином.

— Вот они, — невозмутимо ответил я, не обращая внимания на ее обидные слова. — Я бы принес гораздо больше, только я боялся, что половину разобью по дороге к вам, господжа Лорна.

И я начал доставать из карманов яйца, переложенные сеном, одно за другим и складывать их на мох перед ней. Так я выложил две дюжины яиц. Лорна смотрела на меня в изумлении, а когда я достал последнее яйцо, она ни с того ни с сего разрыдалась.

— Что я такого натворил? — перепугался я, не зная, что делать. Когда плакала Энни, я не сильно волновался, поскольку знал, что всегда смогу ее утешить. — Чем я вас расстроил?

— Дело не в вас, господин Рид, — гордо ответила Лорна, будто я вообще ничего не значил для нее, и слезы ее тут же просохли, — просто я сильно переживаю, когда чувствую запах свежескошенного сена. К тому же, вы ко мне очень добры, и от этого я расчувствовалась. Дело в том, что я не привыкла к доброте.

Я не знал, что сказать, чтобы не испортить все впечатление, и поэтому предпочел отмолчаться. И так получилось, что мое молчание Лорна расценила по-своему и начала рассказывать сама. Я не любопытен от природы, но слушать Лорну доставляло мне истинное удовольствие. Я только боялся, что она закончит свой рассказ и замолчит, да и глаза поднимать на нее мне тоже было немного боязно, поэтому я стоял и не шевелился, словно боясь спугнуть с цветка прекрасную бабочку.

Лорна отошла в угол беседки, и я невольно шагнул вслед за ней. Мне хотелось ходить за ней по пятам, как верный пес, все время ощущать ее присутствие. Но она внезапно остановилась, я услышал легкий вздох, и когда Лорна повернулась ко мне, я увидел глубокую печаль в ее задумчивых глазах. Она уже не вскидывала голову с прежней гордостью, я увидел самую обыкновенную девушку, погруженную в свои тревоги и волнения, готовую поделиться со мной всем, что накопилось за долгие годы одиночества в ее израненной душе.

— Господин Рид, — тихо произнесла она, — я не обидела вас?

Я бросился вперед, чтобы прижать ее к себе и поцеловать, но вовремя спохватил-ся. Ведь это могло оскорбить ее. Нет, пользоваться ее беззащитностью и доверчивостью я не имел права. Я отвернулся, стараясь думать о чем-нибудь постороннем, потому что чувствовал, как жгучее желание овладевает мною. Я тяжело вздохнул и, стиснув зубы, медленно проговорил про себя: «Джон Рид, ты забываешься. Напряги всю свою силу воли и веди себя так, как подобает молодому человеку в присутствии одинокой благородной девушки. Следи, в конце концов, за своими манерами и не забывайся!»

Лорна оценила мою выдержку и самообладание. Ведь тогда она еще не любила меня, да и вряд ли задумывалась над этим. В глазах ее светилась доброта и нежность, но одновременно с этим и решимость. И я понял, что у этой девушки сильный характер, и она никогда не совершит поступка вопреки своим желаниям.

Но теперь она осознала, что я действительно достоин ее уважения, что мне можно довериться, и тогда, сидя рядом со мной в беседке, Лорна поведала мне свою историю. Она говорила долго, ничего не скрывая и не утаивая, а глаза ее казались мне путеводными огнями, потому что каждый раз, когда она описывала события своей жизни, они загорались то гневом, то состраданием, то нежностью, то обидой и болью.

Но, возможно, те, кто не видел Лорну, сочли бы ее повествование довольно долгим, поэтому я решил изложить его вкратце для того, чтобы вы лучше поняли эту девушку, то есть рассказать все услышанное своими словами.

Но нет! Я обещал невозможное. Я не смогу сделать этого. Я начну путаться в прошлом и настоящем, а иногда и отождествлять себя с Лорной. Поэтому я поступлю иначе. Пусть Лорна сама расскажет вам все то, что услышал я в беседке. И если вам ее история покажется утомительной, обратитесь лучше сами к себе — может быть, усталость уже давно залегла в вашем сердце?

Мне трудно рассказать обо всем, о чем хотелось бы, потому что раньше я никогда не думала, что кто-то захочет выслушать мою историю. Я не знаю, где у нее начало, где середина, и что надо сказать о сегодняшнем дне. Мне трудно вспомнить, как я относилась к различным событиям в детстве, и как изменились мои взгляды сейчас. Теперь я стала намного старше и умнее. А когда раньше я просила окружавших меня людей объяснить мне некоторые вещи, кое-то из них открыто смеялся мне в лицо, а некоторые даже сердились на меня за излишнее любопытство.

В нашем роду существовало только два человека, которые охотно выслушивали меня и сами что-то рассказывали. Один из них — мой дед, а второй — мудрец, которого мы называем Советник. Мой дедушка, сэр Энзор Дун, человек весьма сурового и жестокого характера (кроме как в отношениях со мной, разумеется). Кажется, он прекрасно понимает, где лежит грань между добром и злом, просто не задумывается над этим. Советник же, напротив, очень жизнерадостный и веселый джентльмен, но ко мне он относился как к ребенку, переводя все в игру, если только не видел, что от ответа на мой вопрос ему не уйти.

Среди женщин не могу назвать ни одной, с кем можно было бы побеседовать, с тех пор как умерла тетушка Сабина, которая, кстати, и занималась моим воспитанием и обучением. Это была образованная женщина, благородная во всех своих поступках и страдающая от того, что ее окружало насилие и невежество. Тщетно она пыталась обучать наших юношей быть справедливыми и честными, как и подобает людям подобного происхождения. Из-за этого ее даже прозвали «Тетушка Честь». Она любила повторять, что я для нее — единственное утешение, но для меня тетя была на самом деле как тихая гавань и отрада, и когда она умерла, я горевала больше, чем когда потеряла родную мать.

Я не помню своего отца, хотя знаю, что он был старшим сыном сэра Энзора и при этом самым храбрым и самым умным. Поэтому меня считают наследницей в этом королевстве насилия, а когда проводятся турниры, то меня величают принцессой или даже королевой.

Здесь живет много людей, и все они счастливы. Возможно, я тоже была бы счастлива. У нас чудесная долина, закрытая зимой от холода, а летом от зноя, бури и метели к нам не залетают. Правда, мы не можем скрыться от дождей, но и в этом есть своя прелесть. Трава зеленеет, вода весело журчит, а какое разнообразие цветов! Тут скучать не приходится, даже если просто остаешься на поляне одна, настолько красива у нас природа.

Рано поутру, как только солнце начинало освещать долину, я убегала к цветам и жила как равная среди них. Но когда наступал вечер и день клонился к закату, маленькое облачко одиночества и печали словно окутывало мое сердце. Я многого не понимала, и ни небо, ни бескрайний звездный простор не давали мне ответа.

А мне хотелось узнать многое: кто я такая, зачем я нужна на этой земле и когда настанет мое время, чтобы я смогла воссоединиться со звездами? Я вижу, вы несколько удивлены. Действительно, почему это все так волновало маленькую девочку? Я и сама не понимала, почему, но те же самые проблемы мучали меня долгие годы, я и сейчас не могу найти ответа на свои вопросы.

А вокруг меня люди жили совсем в другом мире. Это был мир насилия и грабежей, грубых развлечений и боли, безжалостных шуток и бесполезных смертей. Странно, как я смогла не огрубеть среди таких людей, не растратила душевное тепло и сохранила чистоту души. Не было у меня ни учителя, ни наставника, указывающего верный путь. Я молода, но живу как будто под проклятием, которое длится уже долгие годы.

Тут Лорна замолчала и начала горько плакать, словно сожалея о напрасно прожитых годах. Я не знал, как реагировать на все это, но старался выглядеть как можно более жизнерадостно, чтобы не расстраивать ее еще больше. А потом, позабыв про все хорошие манеры, я подошел и аккуратно вытер ей слезы.

— Господин Рид, — продолжала девушка. — Мне и стыдно, и горестно рассказывать вам о своих детских мечтах и переживаниях. Но у вас есть мать, которая вас любит, сестры, которые вас обожают и свой тихий спокойный дом. Вам никогда не понять, что такое полное одиночество. Трудно объяснить, что испытываешь, когда знаешь, что обратиться за советом и помощью тебе не к кому, разве только к небесам, но и Господь Бог не всегда слышит наши молитвы, и тогда наступает полная безысходность, и душу заполняет отчаяние.

Правда, это случалось со мной не так уж часто, тем более, мне совестно созна-ваться в этом сейчас, ведь вы мой гость, и я обязана развлекать вас и рассказывать что-то веселое и занятное. Иногда я сердилась на своих сородичей, и тогда они начали скрывать от меня свои победы и больше помалкивать в моем присутствии. Смешно, как взрослые люди боялись маленькой девочки и говорили между собой намеками. Тетушке Сабине они, наоборот, докладывали о своих зверствах в подробностях, специально, чтобы позлить ее, однако никто бы не решился проделать это со мной. Было и забавно, и противно смотреть, как они предлагали мне в подарок кольца, цепочки и драгоценности, недавно принадлежащие их жертвам.

Я вспоминаю детство потому, что пытаюсь выяснить, что же именно повлияло на мое мировоззрение, и ничего не понимаю. Может быть, мне просто удалось сохранить чистоту в себе? Советник говорит, что все мы в принципе должны оставаться детьми в глубине души, и если это именно так, то это прекрасно.

Я рано лишилась родителей, и поэтому дом перестал для меня существовать. Помню, что мать учила меня вести домашнее хозяйство и отец любил, чтобы мы все по вечерам собирались у очага, но это было слишком давно. С тех пор я ничего не приобрела. Для меня оставались только путешествия по долине и общение с природой, да еще размытые, забытые образы ушедших людей. Иногда, когда я не предаюсь воспоминаниям и не думаю о родителях, внезапно мне начинает казаться, что кто-то в небесах подает мне знак, как высшее знамение. Это может быть или шум ветра, или далекая музыка, или песня птицы, или даже солнечный или лунный свет, и тогда со всей ясностью я ощущаю сладостную боль.

Но часто, когда я просыпаюсь по ночам и прислушиваюсь к тишине, или брожу в одиночестве перед рассветом, или просто стою около ручья и смотрю в воду, неясный образ начинает вырисовываться перед моим мысленным взором. Я припоминаю что-то из прошлого, и тогда этот образ тает и распадается. Я становлюсь похожа на ребенка, который упустил птичку из клетки и тщетно пытается вернуть ее назад. Нет, птица больше не соблазнится золотыми прутьями, она останется на дереве, распевая победную песенку, а клетка будет пустовать.

Иногда я задумываюсь над иронией судьбы. Почему должна была свершиться такая несправедливость, что именно меня, любящую мир и спокойствие, прочат в наследницы этих безумных владений и повелительницы негодяев и разбойников? Трудно поверить, что они станут слушаться меня. Во всяком случае, Советник уже метит мне в помощники, а его сын предлагает руку и сердце. Его называют самым честным вором, но о какой чести можно в таком случае говорить?

И хотя мы даже здесь не можем рассчитывать на полную безопасность, все же мне удалось добиться хоть каких-то уступок и привилегий в связи с моим исключительным положением. Вся территория, там, где долина сужается, считается моей собственностью, и ходить по этой земле имеет право только охрана. Так что кроме часовых здесь никого не бывает. Исключение составляет, разумеется, мой дед, Советник и Карвер.

По выражению вашего лица, господин Рид, я могу сделать лишь один вывод: имя Карвера Дуна вам известно. Он считается самым сильным и храбрым среди наших людей, как и подобает сыну Советника. Но он не похож на своего отца характером — Карвер слишком жесток и горяч и никогда не прислушивается к голосу разума. Советник, мой дядя, пытался научить его сочетать все достоинства с красноречием и мудростью, но ничего из этого не получилось.

Наверное, вам уже надоело слушать мой рассказ, и я готова признать, что он не слишком интересен. Все дело в том, что жизнь моя течет однообразно, в ней не происходит ничего необычного, и один день похож на другой как две капли воды. Среди воинов нет такого, чьего возвращения я бы ждала с тревогой и нетерпением. Да и что тревожиться за них? Ведь они теперь стали грозой всей округи. Среди стариков нет такого, кому я могла бы излить душу и довериться (я не говорю, конечно, о дедушке, потому что он для меня совсем особенный человек), и среди женщин у меня нет подруг. Правда, я нашла общий язык со своей служанкой, которую мне удалось спасти от голодной смерти.

Это симпатичная девушка из Корнуолла, невысокая, но очень толстая, про таких говорят «что в высоту что в ширину». Ее отец работал на шахте в Корнуолле (по крайней мере, она сама так утверждает) и стоил двоих работников из Девоншира, а если брать Сомерсет, то и всех четверых. Он был мастером на все руки, но случилось так, что он вынужден был оставить свою дочь на голодную смерть. Она сама толком не могла мне ничего объяснить, ссылась на то, что здесь кроется страшная тайна, но что придет время, тайна раскроется, и тогда мы все поймем, что отец ее ни в чем не виноват. Звали его Саймон Карфакс, и со временем он стал начальником шахты на оловянных приисках в Корнуолле. Гвенни, моя служанка, прекрасно помнит, как это все произошло. Ее мать умерла, отец сильно горевал, но не прошло и недели, как к нему пришли какие-то люди и предложили ему работу. Они ссылались на то, что все мы смертны, что каждый может потерять жену, и, чтобы не расклеиться вовсе, надо немедленно заняться чем-то рискованным. Отец несколько дней не ходил на работу и подыскал себе новое место, но планы товарищей изменили его судьбу. Итак, он стал их предводителем. Эти люди, выставив охрану, занимались чем-то тайным на болотах Экзмура. Отец оставил дочери сыр, хлеб и свою шляпу, которую велел беречь. И с тех пор она больше о нем не слыхала.

Гвенни ждала его три дня, не выпуская из рук драгоценную шляпу. За это время она съела сыр и хлеб и, не придумав ничего лучше, брошенная и обиженная на весь мир, просто пошла куда глаза глядят. Так она прошагала несколько миль, а потом, обессилев, легла возле валуна на дороге и стала ждать смерти.

В тот самый день я возвращалась от тетушки Сабины. Это были ее последние дни, а желание умирающего для нас закон. Тетушка не хотела умирать в долине Дунов, поскольку считала, что даже ангелы побрезгуют спуститься туда, и ей было разрешено дожить остаток дней в одиноком домике в соседней долине. Дуны свято чтут последние желания своих родственников, так что, если перед смертью кто-то захочет исповедаться, мы даже приводим сюда священников. Возвращаясь назад домой в мрачном настроении и не желая никого видеть, я вдруг заметила на обочине маленькую бездомную девчонку. Она лежала, как труп, раскинув руки, но еще дышала, вернее, жевала. Я подошла поближе и увидела, что девушка грызет какой-то черный корень, а у ног ее валялась скорлупа от яйца мелкой болотной птички.

Я попыталась поднять ее, но девушка оказалась слишком тяжелой. Тогда я положила ей в рот кусочек пирога. Девушка тут же проглотила его, и я начала кормить ее по кусочкам. Бедняжка ни от чего не отказывалась, тем более, что я выбрала самые роскошные яства, чтобы хоть как-то уговорить поесть тетушку Сабину. Когда еда кончилась, Гвенни продолжала смотреть на меня такими голодными глазами, словно собиралась съесть и корзину, откуда я доставала для нее лакомства.

Несчастная Гвенни приняла меня за ангела, хотя я совсем на них не похожа, как вы сами могли в этом убедиться, господин Рид. Она пошла вслед за мною, ожидая в любой момент, что я расправлю крылья, и мы полетим с ней вместе прямо к вратам рая. Я привела ее домой, если, конечно, можно назвать это домом, и Гвенни сама решила стать моей единственной служанкой и подругой, забыв, правда, спросить, нужно ли это мне самой. В первый же день она побила двоих или троих девушек, с которыми я иногда выходила на прогулку, да так сильно, что с тех пор они не осмеливались появляться ни у моего дома, ни у дедушкиного. Гвенни не страшится ни одного из наших воинов. Единственный человек, к которому она относится с почтением и уважением — это наш Советник. Что касается воровства, грабежей и шумных пирушек, свидетелями коих она становится, Гвенни сразу же заявила, что это их личное дело и ее никоим образом не касается.

Таким образом, она покорила всех мужчин сразу, и ей было разрешено ходить куда заблагорассудится, без дополнительных вопросов и лишних проверок. Она толстая и не слишком красивая, поэтому никто и не пытается за ней ухаживать, а если кто и пробовал, то получал отпор по той простой причине, что Гвенни считает мужчинами только корнуольцев. Иногда по ночам она путешествует по болотам и руслам рек, чтобы дать отцу еще один шанс отыскать ее, а потом возвращается мрачная и разбитая, но все равно верит в то, что рано или поздно отец объявится.

Гвенни подает хороший пример терпения, и я стараюсь в этом походить на нее, хотя пока что у меня ничего не получается. Иногда мне кажется, что я не смогу смириться со своей участью, что настал предел и надо бежать из этой проклятой долины. И меня даже не страшат трудности, которые ожидают молодую девушку вдали от дома. Если бы не дед, которого я очень люблю, я давно бы сбежала отсюда. Но я не могу даже допустить мысли о том, что он будет умирать без меня, без заботливых и любящих рук и сердца. К тому же может возникнуть спор о наследстве, и это тоже сильно расстроило бы деда.

Трудно поверить, что на земле еще существуют такие места, где главным в жизни людей остается мир и любовь, домашний очаг и дружба с соседями, и все это считается нормой. Эти люди уходят на работу с восходом, а вечером целые и невредимые возвращаются домой к детям. И даже ночью они спокойно засыпают, ничего не опасаясь, а когда завывает ветер, они не шарахаются в страхе, для них он слышится не как угроза, а как колыбельная.

Я слышала об этом и читала в книгах, но никогда не видела ничего подобного в жизни и, видимо, никогда уже не увижу, поскольку мне суждено жить здесь. Один раз, правда, мне предложили бежать отсюда, чтобы жить в солнечном мире среди добрых людей. Но тогда мне показалось сомнительным такое предложение, и я не доверилась даже собственному родственнику. Закончилось это весьма печально, так, что мне даже рассказывать страшно. В один миг меня словно вышвырнули из мира детской наивности, цветов и деревьев в мир жестокости и беспощадности, темноты и страха. Даже не просите меня вспоминать это, господин Рид, я хочу, чтобы сон ваш оставался крепким.

Но я, Джон Рид, разумеется, уговорил Лорну продолжать. Я был тогда еще слишком молод, и мне нравились истории, будоражащие кровь. Лорна вздохнула, с минуту помолчала, а потом продолжила свой рассказ.

С той поры не прошло и года, но мне кажется, что минуло уже лет десять, так много изменили во мне события, о которых я хочу вам поведать. Тогда я любила бесцельно бродить по долине, ничего не пугаясь, а лишь мысленно строя себе чудовищ из камней или темных елей, играла с цветами, обдувая себя пушистыми одуванчиками. Ничто не тревожило мой покой, и я наслаждалась безмятежностью, как любой другой ребенок.

Я еще не сознавала, что живу среди зла, что мои родственники приносят боль и горе в чужие дома. По приказу деда никто не должен был рассказывать мне об этом, и я видела перед собой только галантных кавалеров и храбрых наездников. И все они казались мне добрыми и благородными. Это было неудивительно, поскольку на своей территории Дуны никого не грабят и ведут себя тихо, а ссоры происходят только во время карточной игры. И хотя сэр Энзор уже стар и слаб, никто бы не осмелился его ослушаться. Даже самые отчаянные головорезы притихают и становятся смирными, если им предстоит встреча с этим седовласым старцем. Нет, он не груб с ними, он никогда не ругает и не упрекает их, наоборот, на лице его появляется странная улыбка, которой они все боятся. А когда дед начинает пристально смотреть на своих сородичей, у тех даже язык отнимается от страха. Имея такую надежную охрану, я никогда не волновалась о своем благополучии и спала спокойно, ничего не опасаясь.

Но в тот вечер, о котором я хочу рассказать, случилось непоправимое. Как сейчас помню, это произошло в середине июля, пятнадцатого числа. Я заигралась в долине после заката, поскольку помнила старинную примету: если в этот день пойдет дождь, то он будет идти потом еще сорок дней подряд. Я сплетала затейливый венок из цветов жимолости и побегов вереска, чтобы порадовать деда — он любил смотреть на меня за ужином в самых причудливых головных уборах, которые я изобретала сама. Надев на голову свою изысканную диадему, чтобы не смять ее по дороге, я взяла в руки шляпку и пошла по тропинке в сторону дома. Я торопилась, потому что боялась опоздать к ужину и не хотела сердить дедушку. Самое неприятное заключалось в том, что дед никогда не показывал своего гнева, но плохое настроение его передавалось и мне, и всем окружающим.

Поэтому я выбрала короткий путь и, вместо того чтобы идти через луг, срезала угол и помчалась лесом. Вы там еще не бывали, господин Рид, насколько мне известно, но с горного хребта это местечко кажется большим серым пятном. Молодые люди не любят этот лес, потому что о нем ходят страшные легенды, а старики не забредают туда, поскольку в этой чащобе почти не слышны выстрелы.

Солнце клонилось к горизонту, и надо было поторапливаться. Длинные тени от деревьев ложились на поляны, а в траве я заметила слабое мерцание, будто какой-то таинственный свет шел прямо из земли. В этом месте почва покрыта старой листвой и гниющими ветвями, которые и начинают светиться в темноте. Я немного испугалась и готова была рвануться вперед, услышав шорох в кустах, хотя прекрасно понимала, что никого страшнее мыши или кролика я здесь встретить не могу.

Но за поворотом, там, где протекает ручей, из-за деревьев неожиданно вышел мужчина и сразу же остановил меня, схватив за руку. Я хотела закричать, но голос куда-то пропал, и единственным звуком теперь оставалось биение моего собственного сердца.

— Кузина Лорна, — заговорил незнакомец, — милая моя кузина! Ваш голос, несомненно, самый прекрасный из всех, что мне доводилось слышать. Но я умоляю вас, молчите, если не желаете смерти своего кузена и верного опекуна, Алана Брэндира.

— Вы — мой опекун? — удивилась я, чуть не рассмеявшись от такого заявления. Меня всегда веселили внезапные откровения.

— Да, мэм, имею честь быть назначенным именно вашим опекуном, — ответил юноша и поклонился, — если, конечно, я не спутал вас с кем-то другим и вы действительно являетесь Лорной Дун.

— Нет, вы не ошиблись. Я и есть Лорна Дун.

Он смерил меня взглядом и хотел уже что-то сказать, но я вырвала руку и, отступив назад, вскинула голову и повторила:

— Мое имя Лорна Дун, сэр.

— Тогда я ваш покорный слуга, Алан Брэндир из Лох Оув, лорд Алан Брэндир, сын достопочтенного пэра Шотландии. Теперь вы доверяете мне?

— Как я могу вам доверять? — изумленно воскликнула я — Да вы еще совсем молодой, не старше меня самой!

— Старше на целых три года, — обиделся Алан. — Вы, моя кузина, еще совсем ребенок, вам только шестнадцать, а мне уже почти девятнадцать.

Услышав это, я еще раз внимательнее всмотрелась в своего собеседника, поскольку такой возраст показался мне почтенным, однако сомнения мои не рассеивались, хотя одет он был, как и подобает взрослому мужчине. Мы прошли к ручью, где свет падал на воду и я могла разглядеть Алана получше.

— Я вам нравлюсь, кузина? — спросил он через некоторое время, ничуть не смущаясь моим пристальным взглядом. — Как вам нравится ваш опекун и родственник? Иными словами, могу ли я рассчитывать на взаимное восхищение?

— Честно говоря, я и сама не знаю, но мне кажется, что вы добрый юноша и никому не желаете зла. А вам можно доверить меч?

Я хорошо знала силу и мощь наших воинов, поэтому хрупкий и изнеженный Алан показался мне куклой по сравнению с ними. Правда, в темном лесу он напугал меня, но теперь, при свете заходящего солнца, я поняла, что страшиться было нечего. Он был чуть выше меня, хотя изображал из себя бесстрашного воина. На нем был накинут зеленый с красной оторочкой плащ, из-под полы виднелся довольно тонкий меч.

Я смотрела на него без восторга, и он это сразу заметил.

— Я надеюсь, что не слишком запугал вас вот этим, — он выхватил меч из ножен и ударил клинком по камням. — Могу вас заверить, что мне приходилось сражаться, и не раз, причем многие мастера фехтования признавали мое превосходство. И если кто-нибудь в этой долине посмеет приблизиться к вам, чтобы похитить ваш венок, а кстати, это не он вас украшает, а вы его (тут он заговорил о какой-то ерунде, и я потеряла нить его мыслей), я искромсаю негодяя на мелкие кусочки, даже если он умеет летать.

— Тише! — остановила я поток красноречия Алана, — а то вам самому придется улетать отсюда, что вряд ли удастся, если вас обнаружат.

Бедный юноша в порыве хвастовства передо мной совсем забыл, где он находит-ся, с кем разговаривает, и как хорошо мы видны оба на берегу ручья. Я прекрасно понимала, что этот молодой человек действительно происходит из знатного рода (невзирая на бахвальство), и тем не менее для Дунов с их силой и умением владеть мечом несчастный Алан представлялся в виде подушечки, в которую втыкают булавки.

— Я умоляю вас не сердиться, — уже тише заговорил мой собеседник. — Мне пришлось проделать огромный путь, чтобы увидеть вас. Я прекрасно понимаю, что нахожусь среди тех, кто скорее всадит нож в спину гостя, чем подаст ему кусок хлеба. Однако я чувствую себя спокойно, потому что в беге мне нет равных, а что такое ваши холмы по сравнению с горами Шотландии? Я видел набеги разбойников, которые будут на голову выше Дунов. Помню, однажды, когда я был еще совсем несмышленышем…

— Уважаемый опекун, — прервала я Алана, — у меня нет времени выслушивать ваши занятные истории. Если вы никуда не торопитесь, то должна вас огорчить — я спешу домой. Скажите мне точно, каким образом нас связывают родственные узы, почему вы назначили себя моим опекуном и с какой целью прибыли в наши места.

— По порядку, кузина, сейчас я все изложу по порядку. Во-первых, я сын вашего дяди, мой отец — никто иной как брат вашей матери или, по крайней мере, бабушки. В этом я не могу ошибиться. Мой отец, будучи одним из почтеннейших лордов в совете короля Карла Второго, приказал мне изучать закон. Правда, не для того, чтобы это стало моей профессией, слава Богу, а по той простой причине, что сам был не слишком сведущ в вопросах юриспруденции. Я надеюсь, вы простите меня, юная госпожа Лорна, но я не привык рассказывать о серьезных вещах без табака. Позвольте мне закурить.

Он прислонился к стволу ивы и из золоченой коробочки вынул маленькую коричневую палочку, вложил ее в губы и кремнем высек огонь. Кончик палочки затлел красным огоньком, а потом стали появляться клубы голубоватого дыма, пахнущие какими-то пряностями. Я не видела раньше ничего подобного, привыкшая наблюдать только за тем, как наши воины раскуривают трубки. Это было так неожиданно, что я расхохоталась, однако, тут же зажала рот рукой, вспомнив, что шуметь нельзя.

— Не беспокойтесь за меня, кузина, — произнес Алан, — таким образом я успокаиваюсь. А что касается огонька, то его можно принять за светлячка, а вас — за цветок, сверкающий в ночи. Но вернемся к моему рассказу. Как вы уже поняли, закону я обучался недолго, хотя показывал способности к этой науке. Меня больше привлекали путешествия и приключения, поэтому все, что я вынес из юриспруденции — это как надо жить, обходя всяческие законы. Но так как я обязан был проводить в академии по меньшей мере два часа в день, я стал изучать, так сказать, самую динамичную часть этой науки, а именно, как устраиваются западни и ловушки, как ставится засада и так далее. Кроме того, я изучал гербы и понял, что в каждом роду можно найти белое пятно, если внимательнее посмотреть на щиты и проследить, как они меняются хотя бы в течение четырех поколений. Тогда я обратился к нашему родовому гербу и нашел то, что искал. Ведь даже у нас, у лордов Лох Оув, есть родственники вне закона. Правда, если все они такие симпатичные, как вы, кузина, я согласен иметь их как можно больше.

— Сэр, — ответила я, удивленная такой речью, — надеюсь, вы не стыдитесь, что являетесь родственником сэра Энзора Дуна и, соответственно, всей нашей семьи?

— Если так, то я воспринимаю это как честь и теперь спокоен за наш родовой герб. Ведь только благородство может возникнуть в семействе предводителя. Одна только торговля портит нашу кровь, а разбой очищает ее. То, что теперь называют грабежом, раньше считалось рыцарством. Мы можем начать все заново и соперничать с французами, если только докажем, что половина из рода Дунов принадлежит нам.

— Мне не нравится, что вы так говорите о Дунах, — встрепенулась я, — как будто считаете их низшими по происхождению. Но оставим это. Скажите на милость, почему вы называете себя моим опекуном?

— С удовольствием, госпожа Лорна. По законам Шотландии вы являлись подо-печной моего отца, а, следовательно, и моей, поскольку отец мой оглох, и я унаследовал от него это право. Теперь я могу увести вас отсюда, чтобы охранять до конца моих дней. Мне кажется, что здешние места не стоят вашего присутствия. Теперь вы доверяете мне?

— Но, милый кузен Алан, вам не кажется, что благородной девушке не пристало сбегать из дома с молодым человеком, даже с опекуном? Но если вы сейчас пойдете со мной к дедушке и изложите ему свою историю, он, наверное, найдет правильный выход и примет мудрое решение.

— Благодарю вас за предложение, госпожа Лорна. Вы вознамерились проводить гуся прямо в логово к лисице! Я прошу вас следовать за мной, милое дитя. Я обещаю, что доставлю вас целой и невредимой в Лондон. Согласно закону нашего королевства, я беру над вами опеку и охраняю также все ваше имущество.

— Но сэр, вы же сами говорили, что не смыслите ничего в законах.

— Прекрасно сказано, кузина! Я вижу, ваш ум быстр и остер. Думаю, что через некоторое время вы станете самой прекрасной дамой при дворе Его Величества. Моя мать и ваша тетушка должна непременно обучить вас еще очень многому. И хотя мать не знает о вас буквально ничего, я уверен, она отнесется к вам благосклонно. Пойдемте же со мной, вас ждет блистательное будущее, поверьте, это гораздо интереснее, чем плести венки из маргариток в какой-то глуши.

Я отвернулась и задумалась. Несмотря на его веселый нрав и легкомысленное поведение, я уже не сомневалась в честности Алана. Прикрываясь беззаботностью, на самом деле он тревожился за меня. Я и не думала убегать с ним, но когда он упомянул о своей матери как о моей тете, я сразу же вспомнила о тетушке Сабине и о ее словах, что мне здесь не место. К тому же, я и раньше считала, что прозябать в долине Дун мог бы кто угодно, но только не такая девушка, как я.

В это мгновение вдалеке вспыхнула молния, но без грома, и в контуре темных облаков мне привиделся старик, сидящий в кресле и грозно поднявший вверх руку, словно предупреждая меня о чем-то.

Я сразу же вспомнила о дедушке. Снова вспыхнула молния, и я поняла, что пора уходить. Приближалась гроза, а я ничего так не боюсь на свете, как грома. Он гремит, как разбуженный лев, а потом все вокруг начинает грохотать, словно небеса сердятся на нас, и мне становится страшно, и сердце мое трепещет, как водяная лилия в ручье во время непогоды. Я прислушалась, и до меня донеслись отдаленные раскаты грома. Я заторопилась, но юноша, казалось, и не обращал внимания на приближающуюся бурю, а продолжал курить, как ни в чем не бывало.

— Я вижу, скоро начнется гроза, — неторопливо сообщил он, — Вот уж никогда не думал, что на холмиках Экзмура может разразиться такое ненастье.

— Я не могу пойти с вами, лорд Алан Брэндир, — твердо заявила я, немного рассердившись на него за эти слова. — Вы недостаточно серьезны и слишком молоды, чтобы быть моим охранником и опекуном. Тетушка Сабина была бы против этого, и я не могу оставить своего дедушку без его полного на то согласия. Теперь я прошу вас по возможности скорее оставить это место. Кстати, как вам удалось сюда проникнуть?

— Дорогая кузина, вы пожалеете о своем решении, но будет уже поздно. Если бы со мной была моя мать, она, несомненно, смогла бы вас переубедить. Теперь она вас не увидит, и мне придется возвращаться одному. А пробрался я сюда по скалам, дорогая кузина, и таким же путем пойду назад. Прощайте, Лорна. Я горжусь тем, что являюсь вашим опекуном. Поспешите домой, но только подарите мне один цветок из вашего чудесного венка в знак того, что вы не сердитесь. — Он поцеловал свою ладонь и протянул ее мне. Тогда я вынула цветок из гирлянды и вложила ему в руку. — Но я прощаюсь не навсегда, кузина. Надеюсь, вы передумаете к тому времени, когда я приду сюда еще раз.

— Ничего у тебя из этого не выйдет! — прогремел совсем рядом мужской голос, и из темноты вынырнул Карвер Дун. Алан растерялся, не ожидая такого поворота событий, но очень скоро понял, что ему придется драться за свою жизнь, и выхватил меч. Но поражение его было неизбежно. Это больше напоминало схватку паука и мухи. Так младенец, похороненный заживо, будет тщетно пытаться поднять могильную плиту, чтобы выбраться на свежий воздух. Дун схватил обеими руками худощавое тело юноши и, подняв его высоко над головой, швырнул на землю.

Тогда я была молодой, но с тех пор постарела на десять лет, хотя не прошло еще и года с того страшного вечера. Если бы зло пришло со стороны, я могла бы сражаться с убийцей, но я живу среди этого зла, и ничья смерть меня больше не удивляет. Я свыклась с неизбежностью.

Однако в ту ночь я была глубоко потрясена. Я помню, как снова сверкнула далекая молния, помню взгляд Алана, полный отчаяния, сердце мое бешено колотилось, я ничего не могла понять. Я свалилась под деревом и неизвестно, сколько пролежала там, не соображая, что происходит вокруг и где я нахожусь.

Постепенно я пришла в чувство и неподалеку услышала лязг металла, а потом звук падающего дерева. Во всяком случае, так мне показалось. Ни криков, ни стонов, ни мольбы о пощаде. То, что происходило там, знали только Алан Брэндир и Карвер Дун.

На этом Лорна Дун замолчала. Она не могла больше сдерживаться и разрыдалась. Сквозь слезы уже шепотом она добавила, что через несколько дней видела, как Карвер Дун курил точно такую же коричневую палочку, которая была у кузена Алана. Я не стал задавать никаких вопросов, хотя мне было интересно узнать, рассказала ли Лорна о той встрече своему дедушке или Советнику. Но она была в таком состоянии, что я понял: лучше сейчас ее не тревожить воспоминаниями. Вместо этого я подошел к ней поближе и решил утешить ее. Я осторожно взял ее за талию и прижал к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, как маленький ребенок, продолжая всхлипывать, а я нежно гладил ее по плечам и спине, желая, чтобы ее горе перенеслось на меня и тогда, может быть, ей станет чуть легче.

Честно говоря, мне бы очень не хотелось в тот момент встретиться с Карвером. Я понял, что нахожусь сейчас в том месте, где закон не имеет никакой силы. Небо уже потемнело и мне стало немного страшновато. Видимо, тревога и печаль Лорны все же передались мне. Впрочем, именно этого я тогда и добивался.

После такого печального рассказа я шел домой в мрачном настроении, волнуясь за Лорну, расстроенную тяжелыми воспоминаниями. Я боялся того, что она, имеющая кузена-лорда (пусть даже погибшего) не захочет иметь дела со мной, простым крестьянином, у которого и дети тоже будут крестьяне. Поначалу мне не понравился этот щеголь, и я сам был готов сразиться с ним, но потом мне стало жаль его. Хотя он ворвался к Дунам без приглашения, а это уже непростительно. Мы, фермеры, тоже очень не любим незваных гостей.

Но больше всего я сердился на себя. Может быть, излишняя скромность помешала мне, но только выслушав Лорну до конца, я так и не осмелился заговорить о своих чувствах. А ведь я намеревался открыться ей именно в тот вечер, рассказать, как я люблю ее и не мыслю себе жизни без нее. Правда, с моей стороны было бы глупо ожидать, что Лорна в ту же минуту бросилась бы мне на шею и призналась во взаимных чувствах, но все-таки я должен был дать ей понять, что она мне небезразлична. А тогда бы она стала думать обо мне все чаще и, глядишь, постепенно бы привыкла к моим визитам. Тем более, что более опытные в сердечных делах люди говорили мне, что любой девушке приятно сознавать, что кто-то вздыхает по ней. А еще я боялся соперников. Меня постоянно терзала одна и та же мысль. А вдруг кто-нибудь благородного происхождения тоже обратит внимание на мою Лорну, и тогда уже погибнет всякая надежда на ее ответную любовь. Я сжимал кулаки, готовый наброситься на неведомого соперника.

Но и это еще не все. Я пообещал Лорне, что больше не стану тревожить ее понапрасну, ведь я видел, как она с опаской озирается по сторонам, как волнуется, что нас могут застичь вместе. Поэтому мы договорились, что в течение по крайней мере одного месяца, я не буду показываться в долине Дунов, если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного. В этом случае Лорна накинет темную ткань на большой белый камень перед входом в свою потайную беседку. Этот камень, как я уже знал, был прекрасно виден с гребня горы, откуда мы проводили разведку с дядюшкой Рубеном.

Итак, я возвращался домой в унылом настроении и преотвратном расположении духа. Однако, войдя на ферму, я рассердился еще больше. Случилось так, что сын барона Марвуд де Уичехальз после охоты на дрофу, измученный и уставший, решил свернуть с дороги и проехать с собаками и слугами через наши земли, а очутившись около дома, заехал к нам, чтобы напиться. И надо же было случиться такому, что в это время в доме никого не было, кроме моей сестры Энни. Я уверен, что он и раньше слышал о красоте Энни и теперь просто решил в этом убедиться собственными глазами. Сестра протянула ему рог с выдержанным яблочным сидром (который мы держали в отдельном бочонке из-за его превосходного вкуса) и Марвуд как бы невзначай схватил ее за руку, а потом стал извиняться и даже снял бобровую шапку, не отводя при этом от Энни глаз. Она поклонилась и только радовалась, что смогла угодить такому благородному и воспитанному молодому человеку. По правде говоря, он был недурен собой, но в его больших черных глазах читалась такая грусть и обреченность, что любая женщина пожалела и приласкала бы его. Я не знаю, что в тот момент он думал об Энни, но со всей уверенностью могу заявить, что второй такой красавицы вы не сыщете во всем Экзмуре (не считая, конечно, Лорны).

Хотя молодой эсквайр Марвуд сильно хотел пить, он смаковал сидр по глоточку, несколько раз поклонился Энни и пил за здравие всех членов нашей семьи, включая меня и вспоминая, как лучшего товарища по Блюнделю. Мы действительно учились вместе, но только он был на три года младше меня и, разумеется, никаких общих интересов у нас в те годы и быть не могло. И пока он искал повода, чтобы подольше побыть с Энни, а та уже и не знала, как отвязаться от назойливого гостя (тем более, она боялась, что во дворе появится мать, или любопытная Лиззи или, что еще хуже — Бетти), в этот момент по округе пронесся тот самый протяжный леденящий кровь звук, который мы неоднократно слышали зимой.

Молодой человек вздрогнул в седле и выронил из руки бычий рог. Энни хотелось кинуться в дом и захлопнуть за собой дверь, но она остолбенела от ужаса и оставалась стоять на месте, бледная, как привидение. Никогда еще этот звук не раздавался так близко от дома, да при том еще до заката солнца. Кроме того, наш пастор все же нашел объяснение этому вою — он сказал, будто это сам дьявол стонет от того, что в наших краях развелось слишком много Дунов.

Марвуд де Уичехальз был не столько перепуган, сколько даже обрадован такой возможностью показать себя с лучшей стороны. Он соскочил с лошади, подбежал к Энни и самым нахальным образом прижал ее к себе. Потом, как бы стараясь успокоить девушку, Марвуд попытался поцеловать ее в губы. Энни умалчивала о том, удалось ли ему это сделать, я надеюсь, что нет, потому что это вовсе недостойно джентльмена благородного происхождения.

В эту минуту во дворе появился не кто иной, как скромный автор этой книги. Я почти летел к дому, сам немного испуганный страшным подземным звуком. Мне сразу не понравились расположившиеся во дворе собаки, поскольку я считаю, что охотиться во время гнездования птиц жестоко. Каково же было мое изумление, когда я увидел Марвуда, обнимающего за талию мою сестру! Энни покраснела и пыталась освободиться от его объятий, поскольку считалась скромной девушкой и не могла влепить ему пощечину.

Возможно, я был неправ, если так, Бог мне судья, но только я, не раздумывая, отвесил Марвуду такой подзатыльник, что он свалился на землю, распластавшись у ведер с молоком. Я бы мог заехать ему и кулаком, но пожалел бывшего однокашника, к тому же тогда он бы уж точно не произнес больше ни слова. Я взял Энни за руку и повел в дом, а сын барона так и остался лежать во дворе.

Я считал, что поступил вполне справедливо, и не боялся никаких последствий, только Энни почему-то в течение последующих нескольких дней была по-прежнему напугана, и я не услышал от нее и слова благодарности. Только Лиззи, которая до того момента презирала меня и даже сочиняла в мой адрес колкие стишки, сразу зауважала брата. Она забиралась ко мне на колени, целовала, а за ужином норовила выбрать для меня со сковороды кусочек повкуснее. Но я не одобрял этого, потому что вообще не люблю резких перемен в отношениях между людьми.

Вскоре после этих событий конюх барона принес мне письмо от Марвуда де Уичехальза, где тот извинялся за свою несдержанность и объяснял, что он вовсе не хотел оскорбить мою сестру, а только попытался успокоить ее в момент опасности. Письмо было написано так, как если бы Марвуд считал меня равным себе по происхождению. Он просил разрешения прибыть к нам на ферму, чтобы выяснить все до конца, поскольку не собирается со мной ссориться, а напротив, имеет желание поддерживать старинную школьную дружбу, как и полагается достойным выпускникам Блюнделя.

Я несколько опешил, прочитав это послание, но был не против заключения мира, ибо по природе своей не люблю вражды. Правда, у меня было лишь одно условие: Марвуд не должен был встречаться с Энни во время наших переговоров. К чести сестры надо заметить, что и у Энни не было ни малейшего желания разговаривать с Марвудом.

По натуре я человек незлобливый и очень быстро прощаю ошибки, правда, если человек до этого мне ни разу не солгал. К тому же я начинал подозревать, что между Энни и Томом Фаггусом возникла тайная любовь. И хотя Том бросил свое старое ремесло и считался теперь уважаемым человеком, для меня он был куда ближе тех, кто сам вешает разбойников.

Итак, молодой эсквайр Марвуд снова навестил нас, но о том ударе он говорил легко и даже шутливо, как будто ничего не произошло и мы с ним по-прежнему школьные приятели. Конечно, я ничего против него не имел и прекрасно понимал, что значило для него снизойти до нас и приехать на ферму. К тому же все в округе жалели этот увядающий род. Мы уже слышали о знатных дворянах, которые разоряются и вынуждены закладывать свои поместья, поэтому я решил не обострять отношения, а как можно быстрее забыть о той ссоре.

Тем временем работа на ферме шла полным ходом, не оставляя мне много времени для мечтаний. После засушливого марта во второй половине апреля пошли дожди, а когда выглянуло солнце, все растения ожили. Я много прожил на свете, но никогда одна весна не походила на другую, и каждая была прекрасна по-своему. А может быть, это любовь пробудила весну в моем сердце и открыла мне мир красоты?

Итак, пришла настоящая весна. Ягнята заблеяли, приветствуя ее, цветы подня-лись навстречу теплым лучам, и даже старые дубы, стряхнув прошлогоднюю листву, распускали новые листочки. В лесах началось цветение, словно растения соревновались: кто из них будет первым?

Холода прошли, и весна царствовала и упивалась своим торжеством. В воздухе чувствовалась свежесть, земля радовалась, а журчащие потоки смеялись, неся свои искристые воды.

Однако для фермеров наступала тяжелая пора. Мы готовили мотыги и грабли. Озимая пшеница пережила этот период довольно сносно, зато молодые ростки нуждались в уходе, поскольку в полях начинали прорастать сорняки, с которыми нам и приходилось сражаться. От того, как удачно идет война с сорной травой, зависело и наше настроение. Мы нещадно выкапывали ее, молотя корни, чтобы сорняк не разрастался дальше, при этом каждый шел своей полосой от края до края поля. Я выходил раньше всех и к обеду успевал прополоть пол-акра земли. Относительно этой сорной травы в наших местах даже сочинили небольшую песенку, где есть такие слова:

Единственное, что меня раздражало, так это стиль работы моих помощников — Джона Фрэя, Билла Дэдса и Джема Слокома. Они искали любого повода, чтобы остановиться и поговорить о чем-нибудь. То они ругали инструмент, то перемывали кости соседям, а что еще хуже, обсуждали своих жен и фантазировали относительно меня и моей будущей супруги. Однажды я подкрался к ним и, схватив Фрэя и Дэдса за головы, хорошенько стукнул их лбами. После этого работа пошла живее, но все равно мне пришлось ставить их не в один ряд, а давать каждому свою полосу.

Вечером после ужина мы снимали башмаки и ложились отдыхать. Мать и Лиззи суетились вокруг меня, надеясь, что я начну рассказывать им о своих мечтах. Мы уже не разводили огонь, но просто любили собираться вместе и смотреть на тлеющие угольки. Энни никогда не задавала мне лишних вопросов. Она тихонько усаживалась в углу, подперев голову рукой и молча подолгу смотрела на меня грустными глазами, словно понимала, что творится у меня в душе. Правда, как ни странно, матери даже в голову не могло прийти, что ее дорогая Энни тоже успела влюбиться и теперь сильно переживает. Энни была прекрасной хозяйкой — стирала и гладила белье, великолепно стряпала, присматривала за птицей и умела готовить из свинины неповторимый бекон. Соседи смеялись, утверждая, что никогда в жизни она не посмотрит на холостяка, пока ей этого не прикажет матушка. Что касается меня, то мое мнение было прямо противоположным, если только я правильно понимал состояние сестры.

Неоднократно я порывался поговорить с Энни, но каждый раз останавливался, не зная, с чего начать. Я не хотел говорить ничего плохого о Томе, боясь, что тогда в отношениях с сестрой может возникнуть трещина. К тому же я прекрасно знал характер сестры. Уж если она что-то решила, то будет добиваться этого. А еще я по себе знал, как сладок бывает запретный плод, и все мои уговоры не повлияли бы на ее решение, особенно в сердечных делах. К тому времени кузен Том только изредка вспоминал о своем ремесле, да и то только тогда, когда ему надоедала тихая праведная жизнь и хотелось немного взбодрить себя. Он уже считался достойным гражданином, уважаемым многими известными людьми, в основном теми, кто знал о его прошлом.

Я думаю, будет лишним рассказывать, как долго тянулся этот месяц. Ничто не отвлекало меня от мыслей о Лорне — ни сорняки, ни сев, ни скот, ни заботы о сестре. Каждый день (а по воскресеньям даже два раза) я забирался на заветную гору и всматривался в белый камень, рассчитывая увидеть свою возлюбленную. Я стоял и, наблюдая за долиной Дунов, с замиранием сердца ждал, что сейчас появится Лорна и накроет этот сверкающий белизной камень черной накидкой. Но ничего не происходило, и надежда начала гаснуть день ото дня.

Вся красота весны померкла. Только счастливые люди сознавали, как растет день, как распускаются цветы, как ликует природа. В моей душе солнце погасло, и ничто не могло расшевелить мертвые листья, упавшие на весну моего сердца.

Хотя раньше я никогда не жаловался на аппетит, в том месяце, о котором я рассказываю, я садился за стол только один раз в день. Мать была в отчаянии. Она предлагала мне самые изысканные кушанья и настаивала на том, чтобы я съездил к фармацевту, который навещал Порлок дважды в неделю. Энни изобретала все новые яства, и даже Лиззи пела мне песни для поднятия аппетита, а надо сказать, пела она великолепно. Мудрее всех оказалась старая Бетти Максуорти, заявив как-то раз:

— Да оставьте вы его в покое, говорю вам! Надоели парню со своими пудингами и вырезками! Он же у вас не волк голодный. Пусть немного попостится, ему даже на пользу пойдет. Ишь, какая туша вымахала! Может, от голода из него и дурь выйдет.

Но мать с ней не соглашалась. Наоборот, чтобы как-то отвлечь меня, она пригласила в гости Сноу с дочерьми, накрыла стол с элем и пирожными и подробно расспрашивала Николаса, как проходит роение пчел на пасеке. Я разозлился из-за того, что ради них мне пришлось проторчать дома весь вечер и, подойдя к папаше Сноу (хотя к гостям в нашей семье всегда относились с теплом) спросил его, сколько времени он будет тянуть с починкой ограды через Линн. Ограда у нас была общая, но только этой весной была его очередь ремонтировать ее. Но он смерил меня оценивающим взглядом и важно заявил:

— Все в свое время, мальчик мой.

Но я сердился на Сноу не только из-за этого. Я слышал, как соседи поговаривали, будто после окончания службы по воскресеньям он бросает недвусмысленные взгляды на мою мать, и даже один раз во время проповеди, когда пастор говорил о христианской любви к ближнему, этот негодяй просто не сводил с нее глаз. И теперь, слушая, как они беседуют то о пчелах, то об утках, то о хромом бычке, я ясно понял, что это только повод, что на самом деле Сноу засматривается на мать, поэтому проблема изгороди стала волновать его значительно меньше. Глядишь, может ее и вообще придется сносить. Жена Джона Фрэя, приходя к нам помогать по хозяйству, каждый раз заговаривала на одну и ту же тему. Как, мол, такая красивая и богатая женщина, имеющая большое хозяйство и всего троих детей, остается одинокой и держит таким образом в напряжении всех холостых фермеров в округе. Мать обижалась и обрывала ее, говоря:

— Перестань сейчас же! Занимайся своим делом!

Правда, мы стали замечать, что после таких разговоров мать уходила к себе в комнату, переодевалась, делала прическу, а вечером жена Фрэя каждый раз уходила домой с горшком масла или копченой свиной ножкой.

Поэтому я решил поставить все точки над «i» и, провожая семейство Сноу с фонарем до самого дома, пропустил трех леди вперед (так они любили себя называть), а сам подождал тащившегося сзади Николаса, чтобы сказать ему пару слов с глазу на глаз.

— Готов выслушать тебя с превеликим удовольствием, сын мой, — довольно произнес он, ожидая, видимо, что сейчас я начну свататься к Салли, одной из его дочерей.

— Сначала, уважаемый Николас Сноу, — заговорил я, не зная, как лучше выразить-ся, — вы должны пообещать мне, что не рассердитесь на то, что я вам скажу.

— Рассердиться на тебя? О чем ты говоришь, сын мой! Я знаю тебя слишком давно, а твой отец был моим добрым другом. Он никогда не обижал соседей, не сказал ни о ком дурного слова. Он полюбил твою мать и сразу же женился на ней, потому что был честным и порядочным человеком. Как жаль, что его нет среди нас! Второго такого не сыскать на всем свете.

— Ну что ж, — обрадовался я. — Мне очень приятно, что вы были дружны с отцом. Значит, я буду говорить напрямик, как сделал бы он.

— Конечно, сын мой, надо все высказывать начистоту, — согласился Николас.

— Тогда вот что. Я не потерплю, чтобы кто-либо ухаживал за моей матерью, — выпалил я.

— Ухаживал за твоей матерью?! — выкрикнул Сноу с таким удивлением, будто и представить себе не мог, что это возможно. — Кто же это?

— Я думаю, что вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.

— Я даже и догадываться не собираюсь. Спасибо тебе, света больше не надо, я прекрасно дойду до дома сам. — И он зашагал прочь в темноте, не предложив мне даже зайти внутрь и выпить кружку сидра.

На следующий день я пошел на конюшню проведать лошадей. Теперь мне приходилось это делать самому, поскольку у Джона Фрэя был уже целый выводок ребятишек, и ему хватало других забот. Оставалось еще долгих пять дней до конца месяца, когда я смог бы увидеть свою ненаглядную Лорну. И в эту минуту я поднял глаза и увидел, как к нашей ферме направляется всадник со стороны Линн. Вглядевшись, я понял, что это не Том Фаггус, и поэтому не пошел ему навстречу. Скорее всего, какой-то заблудившийся путник. А в этом случае он все равно прискачет сюда и попросит напиться после того, когда выяснит, в какую сторону ему сейчас надо ехать.

Всадник действительно остановился у наших ворот, привстал в седле и помахал мне рукой, словно был моим старинным знакомым. В руке он держал какой-то белый предмет, напоминавший короткую палку, и мне пришлось подойти к нему.

— Служба короля! Подойди сюда, иначе будешь оштрафован или посажен в тюрьму!

Хотя это предупреждение не слишком обрадовало меня, я направился к всаднику, но не торопясь, поскольку нет такого человека в этом мире (кроме Лорны, конечно), к которому бы я понесся сломя голову.

— Ферма Пловер Бэрроуз! — выкрикнул незнакомец. — Боже мой, как же я устал! Может ли кто-нибудь сказать, где в этой глуши находится проклятая ферма под названием Пловер Бэрроуз? Вот уже на протяжении двадцати миль мне обещают, что она покажется за поворотом. Если только ты мне соврешь, я тебя поколочу, несмотря на твой великанский рост!

— Сэр, ваши проблемы уже позади — успокоил я разбушевавшегося всадника. — Вы приехали как раз на ферму Пловер Бэрроуз. Добро пожаловать. На ужин сегодня бараньи почки, а еще у нас припасен самый вкусный эль во всей округе. Но почему вы проклинаете нашу ферму? Мы люди мирные и никому зла не желаем.

— Ничего плохого про вашу ферму я не говорил. А бараньи почки — это прекрасно, лишь бы они не подгорели. Я скакал десять дней, но нигде толком не смог как следует поесть. Как только трактирщик слышал слова «Королевская служба», так мне тут же приносили все самое плохое. И так всю дорогу от самого Лондона. В одной харчевне сидел разбойник, так ему такое подавали, что у меня слюнки текли. На своей кобыле он делал по три мили, пока я с трудом одну. При этом он мог бы запросто меня ограбить, если бы, конечно, у меня было что забрать. У него была прекрасная рыжая лошадь. Надо позаботиться, чтобы его повесили.

Говоря так, всадник вынул ноги из стремян, чтобы дать мышцам немного отдохнуть, но все еще не решался сойти с лошади. Это был мужчина лет сорока, с суровым обветренным лицом, среднего роста и крепкого телосложения. Он был одет в темно-коричневый костюм для верховой езды, как нельзя лучше подходивший по цвету к нашим болотам, но отличавшийся от местного шитья роскошным покроем. Поперек седла лежал рыжий коричневый плащ из тонкой кожи, сверкающий в лучах солнца. Он презрительно смотрел на меня (во всяком случае, мне так показалось), словно ему доставляло немало усилий разговаривать вежливо с тупым деревенщиной.

— Энни, приготовь, пожалуйста, ветчину, — крикнул я сестре, которая вышла из дома, услышав топот лошадиных копыт, — и оленину для нашего гостя. Этот джентльмен будет с нами ужинать. И не забудь про напитки, пожалуйста.

— Наверное, я попал не в то место, — улыбнулся мой новый знакомый, вытирая рот рукавом. — Меня обычно никто в пути не потчует. Но я помню добро, можешь не сомневаться. Придет время, и ты сам в этом убедишься. Надеюсь, что еда у вас такая же аппетитная, как это прозвучало из твоих уст. Такое угощение впору попробовать и самому Тому Фаггусу, который объедал меня во всех харчевнях. А про какую оленину ты говорил, вы что же, сами их отстреливаете?

— Разумеется, сэр, где бы мы еще достали оленье мясо?

— Действительно, я как-то об этом не подумал, — согласился наездник. — Я только слышал от других, что оленина превосходна на вкус. Я даже видел в ваших местах диких красных оленей и всю дорогу мечтал попробовать, что же это такое. А та молодая леди, она не забудет про оленину?

— Можете не сомневаться, вам предложат все, что есть у нас в доме, только чтобы гость был сыт и доволен.

— Прекрасно. Тогда я оставляю своего коня на твое попечение и подойду поближе к дому. Половину удовольствия от еды получаешь, когда чувствуешь ее аромат. Но погоди, я и забыл о самом главном. Это все ты виноват — растравил душу рассказами о вкусной еде! А я ведь прежде всего нахожусь на службе, и не имею права прикоснуться даже к куску черствого хлеба, прежде чем своими глазами не увижу Джона Рида. Дай Бог, чтобы он находился где-нибудь поблизости, а не то мне придется съесть собственное седло.

— Не беспокойтесь, сэр, — улыбнулся я, — вы уже видели Джона Рида. Это как раз я и есть.

— Ну что ж, Джон Рид, раз так, позволь от имени короля, Его Величества Карла Второго, вручить тебе вот это.

И он протянул мне белый предмет, которым размахивал еще с дороги, и который оказался пергаментом. Свиток был перевязан бечевкой и скреплен с двух сторон восковыми печатями. Посланник научил меня, как вскрыть их (потому что я настолько растерялся, что и не знал, как подступиться), и развернув пергамент, я сразу же увидел свое имя. Да упаси Господь мне еще раз пережить подобное потрясение в мои теперь уже преклонные годы!

— Читай, сын мой, читай, надеюсь, ты знаешь грамоту? — подбадривал меня королевский посланник. — Ничего страшного тут нет, а вот ужин может остыть. Да не смотри ты на меня так, словно хочешь сожрать с потрохами. Читай, говорю тебе!

— Скажите пожалуйста, а как вас зовут? — зачем-то спросил я, словно боясь, что передо мною стоит привидение, которое в любую минуту может растаять в воздухе.

— Джереми Стиклз, молодой человек, я простой чиновник и судебный исполнитель в суде Его Величества. Причем голодающий в данный момент и неизвестно, когда мне приведется поесть, потому что ты, кажется, и не собираешься читать этот документ.

Я собрался с духом и внимательно прочел все, что было написано в пергаменте. Не стану вспоминать его подробно, а изложу лишь суть. Документ гласил:

«Нашему верноподданному Джону Риду и т. д. (где описывались все мои имена, некоторые из которых я не знал и сам). Уведомляем Вас именем короля о том, что Вы должны предстать лично перед судьями Его Величества в Вестминстере, отложив все дела, и представить все имеющиеся сведения, связанные с судебным разбирательством, затрагивающим интересы короля и вопросы благосостояния королевства, и которые могут повлечь обвинение в совершенном преступлении или нанесении ущерба. По прибытии в суд в качестве свидетеля представьте этот документ».

Внизу стояли четыре печати и подпись, начинающаяся на «Дж», разобрать которую я так и не смог. Еще ниже стояла приписка, сделанная совсем другой рукой: «Дело срочной важности».

Посланник внимательно смотрел на меня, пока я все это читал и, казалось, был доволен моей растерянностью, поскольку ожидал ее. Значит, все шло как и положено тому быть. Я перевернул документ, и на внешней стороне прочитал: «Срочно доставить! Безотлагательно!»

Те, кто знает меня, не удивятся, если я скажу, что голова у меня пошла кругом, в глазах потемнело, и я ухватился за столб, вкопанный во дворе, чтобы не упасть. Единственной мыслью было то, что эта грамота ни что иное, как проделки колдуньи Мелдрум. Ведь я ослушался ее и снова виделся с Лорной. Но чиновник не позволил мне углубиться в свои мысли, поскольку теперь его больше всего волновала судьба ужина.

— Сын мой, — успокаивал он меня, — ничего страшного тут нет. Никто там тебя не обидит. Тебе надо только говорить правду, что ты и сделаешь. Я тебя всему научу по дороге в Лондон. Если, конечною, ужин будет достойным и его подадут без задержки.

— Мы все делаем, сэр, чтобы угодить гостям, — отозвался я, все еще слабо соображая, что происходит.

Когда о пергаменте узнала мать (а скрыть это было просто невозможно), она упала без чувств прямо на клумбу своих любимых левкоев. Когда же она пришла в себя, то начала осуждать наше жестокое время и бессердечных людей. Было бесполезно вводить ее в курс дела. Мать повторяла одно и то же: как несправедливы соседи к ее любимому сыну, и что король наконец-то прослышал про него, какой он хороший и чуть ли не самый сильный во всей Англии. А так как сам король распутник и негодяй (да простит ей Господь такие слова!), он не мог оставить Джона в покое. И вот теперь он зовет его к себе, чтобы и из ее единственного сына сделать такого же развратника. Тут она расплакалась, Энни утирала ей слезы, а Лиззи счищала землю с платья.

Правда, образ короля постепенно приобрел в голове у матери совершенно другие черты, особенно после того как Джереми Стиклз объяснил ей, что король чувствует себя одиноким и несчастным, и ему просто необходимо повидаться с Джоном Ридом. Он добавил, что слава о силе и доброте Джона докатилась до самого короля, и теперь нужно, чтобы ее сын на некоторое время отбыл в Лондон и предстал перед Его Величеством.

Понемногу мать успокоилась, устроилась в летнем кресле во дворе и начала улыбаться всем подряд, а особенно, Стиклзу.

— Так и быть, пусть Джон поедет к Его Величеству. Наш король добрый и справедливый. Но только на две недели, не больше. Никаких титулов нам не надо. Для меня он всегда останется Джонни, а для работников будет «хозяин». Нам этого вполне достаточно.

И пока моя мать предвкушала мое назначение на службу к королю, я впал в отчаяние. Что теперь Лорна подумает обо мне? Так долго тянулся этот проклятый месяц, так мучительно я ждал, пока он кончится. И вот теперь, когда Лорна выйдет встречать меня, предвкушая приятную встречу, я не явлюсь. Думая об этом, я никак не мог заснуть, а Джереми Стиклз, которому постелили рядом со мной, храпел настолько громко, что я мог ему только позавидовать.

Конечно, я почувствовал свою значимость. Меня вызывали к самому королю, и отказаться от этого я уже не мог, ибо дело было чрезвычайной важности. К тому же я не знал, что скажет мне король относительно Дунов (а я нутром чуял, что речь пойдет как раз о них), и что подумает обо мне Его Величество как о сыне законопослушного церковного старосты, если я вздумаю ослушаться приказа, скрепленного столькими печатями!

Я лежал в постели и перебирал все возможные варианты. В конце концов я решил, что даже Лорна не должна знать, куда именно я отправляюсь. Важно только, что я уезжаю далеко и не смогу прийти к ней, это я был обязан ей сообщить, не вдаваясь в подробности. Но вот только как это сделать, я не знал, и ничего толкового мне в голову не приходило.

Наконец я задремал, как раз в то самое время, когда пора было вставать. Я не вышел к завтраку, и мать чрезвычайно разволновалась. Но господин Стиклз успокоил ее, сообщив, что именно такая реакция наступает у всех, кто получает подобные пергаменты, так что повода для тревоги нет.

— Господин Стиклз, когда мы отправимся в Лондон? — поинтересовался я, глядя, как королевский посланник, прищурившись на солнышке во дворе, наблюдает за нашими молодыми индюками. — Ваш конь слишком устал, и сегодня вряд ли будет благоразумно пускаться в столь долгий путь. Весельчак вчера работал целый день, а никакая другая лошадь не выдержит моего веса.

— Через несколько лет, Джон, я думаю, что никакая лошадь тебя вообще не поднимет, — отозвался королевский посланник, оглядев мою фигуру.

Господин Стиклз уже подружился с нашей семьей и запросто называл меня «Джек», Элизу — «Лиззи», и что мне не понравилось, нашу несравненную Энни — «Нэнси».

— Как будет угодно Господу, сэр, — довольно резко ответил я. — Во всяком случае, думаю, что лошадку я себе подберу. Но это мои заботы, а теперь я хотел бы узнать все же, когда мы отправимся в Лондон. Как я понял, дело это не терпит отлагательств.

— Так оно и есть, сын мой. Но среди ваших индюков я приметил одного хромающего. И если я что-то понимаю в домашней птице, то могу посоветовать зажарить его прямо завтра же. Думаю, твоя матушка со мной согласится. Ты сегодня его забей (уж больно он жирен, подлец!), а завтра мы его съедим на обед, возможно, даже не его одного, а вместе с его братцем. На ужин неплохо было бы отведать еще оленины, а уж тогда, в пятницу утром, с Божьей помощью, мы и поедем в дальний путь к Его Величеству.

— А я предлагаю вот что, — дрожащим голосом произнес я, настолько мне хотелось повидаться с Лорной, — если Его Величество может подождать до пятницы, то почему уж сразу и не до понедельника? У нас есть молоденькие поросята, розовые и аппетитные, и в пятницу им исполняется шесть недель. Но их очень много, и одного уж точно придется зажарить. Мы же не сможем оставить его тут, чтобы несчастные женщины закололи его сами, верно?

— Сынок, — вздохнул господин Стиклз, — никогда мне не приходилось останавливаться в таком гостеприимном доме. Видимо, сам Господь послал мне вас, и он обидится, если я так поспешно уеду отсюда. Я думаю, что пятница не самый хороший день для набожных людей, чтобы начинать серьезное дело. Лучше поступим вот как. Поросенка я завтра выберу сам в полдень, когда они будут резвиться во дворе, а в пятницу мы его съедим и отпразднуем, таким образом, день его рождения. Этого будет вполне достаточно, и в субботу утром мы сможем отправиться в путь.

Это уже было лучше, чем седлать коней прямо в ту же минуту. Но месяц истекал только в воскресенье, и раньше появляться в долине Дунов я не имел права. Как только я ни обхаживал господина Стиклза, кого только ни предлагал зажарить ему на обед и ужин! Но он оставался тверд и дольше субботы ждать никак не мог. Он объяснял, что и без того задерживается в пути и только его безграничная любовь к нам и нашему дому заставляет его погостить еще пару дней. Теперь единственной возможностью повидать Лорну было следить за условным сигналом в надежде, что он все-таки появится в долине в оговоренном месте.

Но напрасно я вглядывался, затаившись на вершине горы, пока в глазах у меня не зарябило от напряжения. Тщетно я мечтал, что вот-вот вдали появится Лорна. Я лежал неподвижно, так, что белки и кролики перестали меня бояться и играли рядом в свои неведомые звериные игры. Даже осторожная ласка приняла меня за поваленный ствол дерева и улеглась погреться у моих ног. Заветный камень вдали продолжал сверкать белизной, и я его возненавидел всей душой.

В то время путешествие в Лондон считалось опасным предприятием, на которое мог отважиться только настоящий мужчина. Я имею в виду, конечно, бедняков. Дворянам с верховыми сопровождающими и массой слуг проехать было куда безопаснее. Правда, если разбойники заранее знали о такой свите, они сами готовили достойную встречу путнику. Но опасность подстерегала бедного человека не в виде конных грабителей, а в лице хозяев дешевых гостиниц, беглых солдат и пеших вымогателей, которыми кишели наши болотистые места.

Теперь времена изменились. Путешествия стали практически безопасны. Правда, число разбойников поубавилось, они уже не такие вежливые и обходительные, как раньше, но дело даже не в этом. В славные годы правления королевы Анны дороги привели в порядок, и к тому же пустили специальные повозки, проделывающие в летний день до сорока миль. На станциях меняют лошадей, и наши представления о расстояниях уже совсем не те, что в годы моей молодости. Наверное, Господь Бог не слишком этим доволен, потому что мы мчимся прочь от него с большей скоростью, нежели раньше. Но не буду подробно останавливаться на этом, поскольку проблема дорог меня тогда еще не волновала.

Вернемся к моему рассказу (честно говоря, я и так без конца отклоняюсь от сути). Думаю, что и десяти королевских посланников не хватило бы, чтобы утащить меня силком в Лондон, не дав перед этим попрощаться с Лорной. И только мое послушание и верность Его Величеству заставили меня на время забыть о моей любви и повиноваться приказу. Мне только было больно сознавать, что наша хитрость с камнем так и пропадет напрасно, но, к сожалению, иногда обстоятельства бывают сильнее нас, обрывая все далеко идущие и полные надежд мечты. Мне не суждено было встретиться с Лорной до отъезда, и теперь я жалел, что мы не продумали и вторую сторону — я должен был тоже иметь возможность подать условный знак о том, что не могу придти на свидание.

Но было уже поздно что-либо делать, и я решил выполнить свой долг и перед королем, и перед девушкой, а пока уезжал с тяжелым сердцем. Но переживал это не я один: и мать, и Энни в день отъезда полностью расклеились. Я как мог утешал их, старался казаться веселым и обещал вернуться через неделю — не менее как капитаном королевской гвардии. Правда, я торжественно поклялся, что буду, по-прежнему любить их, и просил не бояться меня, если я получу вдобавок дворянский титул. Мать улыбнулась, потому что никто, конечно, и не собирался бояться меня, даже в капитанском звании. Итак, на прощание я послал всем воздушный поцелуй и пришпорил коня. Надо сказать, что так смело я поехал вперед только лишь оттого, что рядом со мной был Джереми Стиклз.

Признаться, когда мы немного отъехали от дома, сердце мое заныло. В самом конце наших владений, за которыми уже начинались болота, я увидел наших кур с цыплятами, и мне так захотелось остаться дома, что я спрыгнул с Весельчака, оправдываясь тем, что ему в подкову, якобы, попал камень. Я встал около старой липы и прижался лбом к стволу, но тут же вспомнил, что этот участок прекрасно просматривается из кухни, и не дай Бог, сестры и мать сейчас смотрят на меня. Ведь у них может появиться надежда, что я передумал и останусь на ферме. Собравшись с духом, я снова вскочил на коня и во весь опор помчался догонять Стиклза.

Джереми заметил, что настроение мое упало, и принялся шутить и рассказывать мне всяческие забавные истории про Лондон и его окрестности, так что, когда мы проехали километра четыре, я повеселел, и теперь уже сам хотел посмотреть на великий город. Я представлял себе всю красоту Лондона, и уже не так сильно скучал по родной ферме. Тем более, что королевский посланник был человеком уважаемым, которого знал лично Его Величество король, и это льстило моему самолюбию, поэтому я счел нужным время от времени посмеиваться, хотя далеко не все рассказы Джереми были достойны этого. Когда же шутка мне нравилась, я буквально начинал ржать, как ненормальный, и это тоже веселило моего спутника. Короче говоря, за время поездки мы успели подружиться со Стиклзом.

Считая, что об этом путешествии надо рассказать лишь самое главное, я не буду останавливаться на описании моей одежды в подробностях. Скажу только, что я был довольно прилично экипирован, но самый лучший наряд лежал в переметной суме, привязанной за седлом. В этом костюме я должен был произвести на королевский двор самое благоприятное впечатление. Я думал о том, как было бы неплохо, если бы Лорна прогуливалась сейчас неподалеку и, выглянув из-за куста, увидела бы, в какой красивой и дорогой одежде проезжает ее друг. Как только мать узнала, что мне надо отправляться в Лондон, она не пожалела денег и наняла лучших портных, живущих по нашу сторону Экзмура. Три дня они работали, не выпив при этом ни капли эля или сидра, и создали то, что они назвали «честь Экзмура на зависть Лондону». Мне кажется, что они могли бы и вправду утереть нос столице, хотя Джереми только фыркнул, заметив, что он лично на такие мелочи и внимания не обращает.

Так это или нет, могу сказать, положа руку на сердце, что настолько представительно я еще не выглядел никогда в жизни. А ведь известно, что если человек прилично одет, он начинает и вести себя соответственно своему наряду. И не только потому, что становится более аккуратным из-за страха испачкать костюм, а просто чтобы поддерживать равновесие между внешним видом и своей натурой. Мне даже кажется, что мы начинаем грешить отчасти оттого, что небрежно относимся сами к себе, хотя в этом я могу и ошибаться.

К обеду мы приехали в Порлок и остановились у моего старинного приятеля господина Пуке, который к этому времени успел разбогатеть. И хотя мы прихватили с собой достаточно еды, но решили экономить ее, тем более пообедать в хорошей компании друзей, да еще и за их счет, было куда приятнее. Так что в течение первого дня мы и не прикоснулись к своим запасам. На ночлег в Дунстере нас пустил богатый кожевник, кузен моей матери. Он от всей души угостил нас ужином и пообещал собственноручно вернуть Весельчака домой в конюшню, предварительно дав ему отдохнуть сутки после долгой дороги.

До Бригуотера и дальше до Бристоу мы нанимали лошадей. Все это было для меня настолько необычно, что я запомнил наше путешествие во всех деталях, будто это происходило вчера. Однако я не буду слишком подробно рассказывать о нем. Во-первых, потому, что рядом не было Лорны, и от этого вам станет скучновато, а, во-вторых, с тех пор, я думаю, почти каждый англичанин уже совершал нечто подобное, и ничего интересного в этом не нашел. Но надо заметить, что несмотря на то, что нас было двое, и невзирая на мой рост и силу, мы вряд ли бы смогли избежать конфликтов в пути, если бы не Энни. Каким-то одному ей известным способом она переговорила с Фаггусом, и мы получили нечто вроде подорожной на весь отрезок пути от фермы до самого Лондона. Как только кто-то узнавал, что Том Фаггус мой кузен, перед нами распахивались двери любого дома, и каждый хозяин считал большой честью для себя пригласить нас и хорошенько угостить. Такого эффекта не производил даже красный знак королевской службы моего спутника.

— Лучше я припрячу его подальше, — решил Джереми, срывая с себя повязку. — Под твоим флагом, Джон, мы доскачем куда быстрее. Надо же! Человек, из-за которого мне пришлось голодать всю дорогу туда, теперь кормит меня всю дорогу обратно.

Итак, мы ехали дальше без всяких приключений, время от времени останавливаясь в мелких городках и поселках, и каждый раз трактирщики вели беседы о Фаггусе и сожалели, что он оставил свое ремесло. Некоторые даже просили меня переговорить с ним и убедить его, что на дорогах опять творятся беспорядки и что ему пора вновь навести строгость и вернуть себе былое уважение проезжающих. В частности, владельцы харчевен и таверн жаловались, что слишком мало продается эля и спиртного. Если раньше путешественники с удовольствием пили вместе с благородными разбойниками, то теперь остались только пешие вымогатели, которых никто не то что не боится, но и побрезгует сесть с ними за один стол. Джереми не выдержал и один раз даже пообещал, что он как представитель королевской власти лично побеседует с эсквайром Фаггусом (как теперь его называли) и попробует уговорить его хотя бы ненадолго вернуться к прежнему ремеслу.

Однако путешествие было утомительным, хотя дороги после Бристоу у нас довольно приличные, и, если держать ухо востро и не спать в седле, то вряд ли можно утонуть в болотах или завязнуть в трясине, ну, если только в Беркшире.

Итак, благодаря нашему «пропуску» мы беспрепятственно ехали дальше и встретили на пути только двух подозрительных всадников. Один из них умчался с невероятной скоростью, как только завидел два пистолета Джереми и мой карабин, а второй подъехал поближе, раскланялся и сообщил, что рад был познакомиться лично с кузеном эсквайра Томаса Фаггуса.

— Храни вас Господь, джентльмены! — выкрикнул он напоследок, снимая с головы шляпу. — Я работал вместе с ним на этой дороге, и это были счастливые дни. Такое уже больше не повторится. Передавайте ему мой привет. Я стану молиться за него! Кличут меня Королем, а натура у меня действительно по-королевски широкая. Говорите, что вы друзья Короля, и никто вас и пальцем не тронет. — С этими словами он ускакал в горы на великолепной кобыле.

Посмотрев на казнь лорда Рассела (вернее, я пошел смотреть, но в самый ответственный момент отвернулся и расплакался, не в силах созерцать такое зверство), я решительно направился в Вестминстер, исцеленный от своего презрения к смерти Карла Первого. Многие горожане спешили по домам, наверное, те, кто имел более утонченную натуру и не мог выносить подобных зрелищ. Они оборачивались, словно боялись, как бы жуткая картина казни не шла за ними по пятам, и в глазах их читался страх, ужас, сожаление и даже гнев.

Я зашел в здание суда, но, к своему удивлению, никого там не обнаружил, даже вездесущих слуг. Я постучался в три двери подряд, откуда прежде выходили какие-то судебные чиновники и посетители, но никто мне не ответил, только эхо разносилось по бесконечному коридору. Наконец я увидел какого-то старичка, который и сообщил мне, что все чиновники ушли посмотреть на дело своих рук, то есть, на казнь лорда Рассела.

Через несколько дней мне повезло значительно больше. Все служители оказались на местах. Суд заседал, поскольку накопилось много неотложных дел и надо было все побыстрее решить, прежде чем распустить адвокатов на каникулы. Пока я ждал удобного случая, чтобы перехватить кого-нибудь из судей, ко мне подошел мужчина в парике с большой синей папкой и, слегка дотронувшись до моего плеча, жестом приказал мне следовать за ним. Я обрадовался и решил, что судьи наконец-то решили заняться моим делом и прислали за мной этого милого джентльмена. Каково же было мое удивление, когда он завел меня в тихий закуток, а потом, оглянувшись и убедившись, что нас никто не подслушивает, неожиданно спросил:

— Как поживает ваша достопочтенная матушка, Джон?

— Великолепно, сэр, — растерянно произнес я, удивившись, откуда этот господин знает меня, да еще и мою мать. — Правда, я не видел ее вот уже два месяца. Думаю, одному Богу известно, как они там на ферме справляются без меня.

— Я уважаю вас и восхищаюсь вами, Джон, — продолжал пожилой джентльмен, склонив голову. — Немногие придворные кавалеры испытывают такое глубокое чувство долга в наше время. Вы не представляете себе, как я любил свою матушку! — тут он поднял глаза к потолку, и я проникся к нему доверием, хотя с самого начала этот господин показался мне несколько странным.

— Приношу свои извинения, сэр, — ответил я как можно вежливее, стараясь не тревожить его чувства, и, тем не менее, удивляясь, сколько же лет было его матушке, если самому господину можно было дать не менее шестидесяти. — Но я вовсе не придворный кавалер, а сын простого фермера, и в настоящее время стараюсь сам стать фермером.

— Достаточно, Джон, — закричал он. — По твоему лицу я уже давно все понял. Ибо на лице этом написана честность, отвага и простота. Но чудится мне, что в столице тебя могут обмануть хитрецы. Горе мне, горе! И я уже слишком стар, чтобы пытаться исправить наш век.

Тогда, посчитав его человеком добрым и надежным, я рассказал почти все, что знал сам: сколько денег я задолжал скорняку, как мне хочется побыстрее уехать домой, потому что зерно уже поспевает, и о том, что, несмотря на все мои пожелания, уехать мне никак нельзя из-за расписки, которую у меня отобрали насильно. Короче, я поведал обо всем, только не сказал, что у меня кончились деньги.

Я разговаривал с этим джентльменом в арке, а остальные адвокаты прогуливались рядом и делали вид, что не замечают нас вовсе.

— Что вы говорите! Боже, какой ужас! — вскричал мой новый знакомый. Он ударил себя в грудь свитком какой-то, наверное, важной бумаги. — В какой стране мы живем? Кто пишет нам законы? Вам не представили даже королевского указа! И вот, в результате, что же мы видим? Молодого человека тащат из дома от обожаемой матушки, в самый разгар сбора урожая, причем за его же собственный счет! Я слышал, что подобное случалось и раньше, но не в таких же масштабах! Это не только противозаконно, юный господин, это, я бы сказал, противоконституционно!

— Я бы не стал вам все это говорить, господин, — признался я, — если бы знал заранее о вашем обостренном чувстве справедливости. Теперь же простите меня, ибо дверь напротив открылась, и я прошу принять…

Услышав это, мой собеседник вытянул вперед руку и произнес, отворачивая голову в сторону:

— Нет-нет, только не две.

— Принять, сэр, мои извинения. — Я с удовольствием пожал ему руку. — Надеюсь, что если волею судеб вас занесет в наши места, вы вспомните вашего верного слугу и его матушку, и не обойдете наш дом стороной (при условии, что я вообще когда-нибудь доберусь до родного очага). Вам будет предложен роскошный ужин и самая мягкая постель.

Я уже намеревался уйти, но старик не выпускал моей руки, а, вцепившись в нее и оглянувшись, зашипел:

— Молодой человек, одним вашим приглашением я сыт не буду. Между прочим, я потерял целый час, чтобы изучить ваше дело и составить мнение о нем. Будучи членом коллегии адвокатов вот уже в течение тридцати шести лет, я сам имею право определять размер гонорара. С высоты моего положения я мог бы запросить с вас пять гиней, но, учитывая ваши стесненные обстоятельства, я удовлетворюсь только одной, да еще полкроны моему делопроизводителю.

Сказав это, он раскрыл папку с подшитыми документами и извлек из нее бумагу, на которой золотыми буквами значилось: «Дело Джона Рида — две гинеи».

— Но, дорогой сэр, я не мог и предположить, что мне придется платить! — воскликнул я.

— Бог ты мой! Неужели вы думаете, что вашу ахинею станет бесплатно выслушивать адвокат? И не надейтесь на это.

— А я-то решил, сэр, что вы слушаете меня потому, что прониклись ко мне симпатией и решили оказать мне помощь, учитывая затруднительное положение, в котором я нахожусь.

— Скряга! Если ты считаешь, что кто-нибудь будет копаться в твоем деле бесплатно, то ты или вправду непроходимый дурак или просто зеленый юнец из глуши. Ну, да оставим это. Я думаю, клерк обойдется и так, а что касается меня, мне хватит и одной гинеи. Но черт меня побери, если я считаю это дело удачным!

Если бы он говорил со мной, как прежде предупредительно, возможно, я нашел бы способ раздобыть денег (даже заложив свою одежду), но поскольку жадность старика подействовала на меня раздражающе, я сразу перестал быть деревенским увальнем и сказал:

— Никакой я не скряга, сэр! Сейчас мы с вами пойдем к главному судье Джефризу, где вы и получите свои две гинеи, а может быть, и все пять, коль вы утверждали, что дорожные расходы государство мне оплатит.

С этими словами, крепко взяв его за руку, я поволок его в распахнувшуюся дверь напротив.

— Ради Бога, сэр, ради больной жены и дочери, отпустите, пожалейте меня, сэр, — причитал он.

— Нет уж, — отвечал я, — закон есть закон, и если вам положены деньги, вы их получите.

— Ничего я не получу, представ перед этим чудовищем. Самое малое, что он может сделать, — так это лишить меня адвокатуры. И в результате меня и мою семью ожидает нищета. Ради всего святого, лучше я заплачу тебе пару гиней и даю слово, что никогда больше не буду судить о человеке по его внешности.

Сунув мне в ладонь две гинеи, он продолжал умолять отпустить его, так как вокруг начали собираться люди.

— Отпустите, юный господин, иначе может быть поздно!

— Высокоученый сэр, — настаивал я, — вы забываете о доле клерка, ведь он тоже будет недоволен.

— Конечно-конечно, сынок. Вот, возьми. У тебя тоже, разумеется, есть клерк. — И тут я понял, что самообладание может обернуться обладанием для решительного человека.

Это польстило моему самолюбию и, получив две гинеи и полкроны, я счел себя удовлетворенным и отпустил советника Китча (ибо так его звали). Он моментально исчез, только мелькнули в коридоре его синяя папка и напудренный парик. Я стоял в раздумье, что же мне делать с этими деньгами, как в коридоре появился глашатай и выкликнул мое имя. Узнав, что я обращаюсь в королевский суд по личному делу, он передал меня в руки бесчисленного множества клерков.

Выслушав меня, очередной чинуша скроил такую физиономию, будто я Бог весть как его обидел.

— Джон Рид, — строго вопросил он, — это ваше добровольное желание явиться в присутствие Главного Судьи?

— Разумеется, сэр, по крайней мере, последние два месяца я только об этом и думаю.

— Так тому и быть, Джон Рид, но помни: не обмолвись и словом о том, сколько тебе пришлось ждать, а то неприятностей не оберешься.

— Как же так, сэр? Ведь задержка произошла вовсе не по моей воле.

Но клерк сделал вид, что не расслышал меня, а повел сразу к двери, скрытой за занавесом.

— Если судья подвергнет вас перекрестному допросу, отвечайте только правду, ведь он все равно вытащит ее из вас, — прошептал мне на ухо чиновник. — Помните: не смотрите на него пристально, он этого не любит, и ни в коем случае не противоречьте ему. На двух других судей можете не обращать внимания.

Я поблагодарил его за совет, а он отдернул занавесь, и буквально втолкнув меня в зал, быстро ретировался.

Комната оказалась небольшой, сумрачной, обшитой деревянными панелями. В дальнем углу стояло три обитых бархатом высоких кресла с широкими подлокотниками. Центральное было увенчано балдахином. В креслах сидели трое судей в подбитых мехом мантиях и париках, спускавшихся до плеч. Перед ними был стол, заваленный перьями и бумагами. Однако делами они не занимались, а с интересом слушали судью, сидящего в центре, который, казалось, рассказывал им что-то весьма интересное. Напудренные парики скрывали возраст судей, но рассказчик, хоть и был моложе других, сразу производил впечатление главного. Внешность у него была примечательная: толстый, широкоплечий, с угреватым скуластым лицом и горящими глазами, он поневоле внушал страх любому. Что же касается дворян, как я узнал позже, они его просто ненавидели.

Кроме меня и судей в зале находились несколько адвокатов, которые рылись в папках и бумагах, лежащих на небольшом столе. Создавалось впечатление, что они только-только покончили с каким-то важным делом и никого больше не ожидали. Прежде чем я смог осмотреться, главный судья поднялся и грозно произнес:

— Эй ты, деревенщина, чего тебе здесь надо?

— Зовут меня Джон Рид из прихода Оар в Сомерсете. Привез меня в этот Лондон два месяца назад никто иной, как посланник короля Джереми Стиклз. Я должен дать показания по делу, суть которого мне неизвестна, но, как говорят, имеющего отношение к безопасности Его Величества и благополучию его подданных. Я уже трижды встречался с Его Величеством, но каждый раз кроме предложения отдохнуть от трудного пути ничего не услышал. По целым дням, кроме воскресенья, я околачивался в Вестминстере, надеясь, что меня вызовут, но этого так и не дождался. Теперь я обращаюсь с просьбой к вам: могу ли я, наконец, отправиться домой?

— Бьюсь об заклад, что тебе никогда не приходилось держать столь длинную речь, — сказал Главный Судья. — Должен признать, что ты смелый парень. Я постараюсь помочь тебе, тем более что ты, Джон Рид, как и лондонский Тауэр, всегда окажешься на месте, если понадобишься. К тому же, мне приходится думать и о казне Его Величества, два месяца — срок немалый.

— Помилуйте, сэр. Казна не истратила на меня ни пенса. Я приехал в Лондон и живу здесь на деньги, которые дала мне моя матушка.

— Спэнк, это правда? — рявкнул судья, так что, казалось, даже занавески заколыхались. Морщина прорезала его лоб, когда он, обращаясь к помощнику, сказал: — Представляешь, как отнесется Его Величество к этому, когда узнает, что один из его верноподданных голодает?

— Милорд, — зашептал господин Спэнк, — признаю, мы упустили это из виду, но вы сами знаете, сколь серьезные дела об измене занимали нас все это время.

— Но я могу не упустить возможности, Спэнк, насадить твою голову на копье, — бушевал судья. — И за что тебе только платят? Думаю, что денежки ты сам и прикарманил, подлец, и вообще, я проклинаю тот день, когда впервые с тобой связался. — Он замолчал, раскачиваясь в кресле, и все замерли, моля Бога, чтобы бурю пронесло стороной, так как знали его крутой нрав.

— Мне жаль, что тебя, Джон Рид, так позорно использовали, — произнес толстяк, постепенно успокоившись и приобретя прежнее достоинство, хотя продолжал краем глаза наблюдать за господином Спэнком. — Сейчас ты пойдешь с этим негодяем и, надеюсь, он поможет тебе разобраться с деньгами.

Еще раз пронзив гневным взглядом Спэнка, задолжавшего мне, как минимум, десять фунтов, судья распорядился:

— Завтра я откладываю все дела и займусь тобой, Джон Рид. А теперь убирайся. Твоя фамилия «Рид», и ты мне уже «об-Рид» на сегодня.

Как вы уже поняли, я был рад убраться восвояси, дабы избавиться от удовольствия видеть этого дьявола во плоти по имени Главный Судья Джефриз.

Я еще не успел оправиться от потрясения, а господин Спэнк уже ожидал меня в коридоре с тяжелым кожаным мешочком в руке.

— Дорогой господин Рид, — проворковал он. — Получите все, что вам причтается и при случае замолвите за меня словечко перед его светлостью. Странно, но вы первый, кто ему понравился, поэтому постарайтесь воспользоваться этим. Вы произвели на него самое благоприятное впечатление, и, если вы останетесь в Лондоне, думаю, он побеспокоится о вашем будущем. А то что он пошутил насчет вашей фамилии, лишний раз доказывает его доброе к вам расположение. И покорнейше прошу запомнить: нас, Спэнков, в семье — шестнадцать человек.

Но я не взял денег, посчитав их взяткой, тем более что он даже не спросил меня о расходах. Я неважный математик, поэтому договорился со Спэнком о том, что мы встретимся завтра, когда я смогу подсчитать свои расходы, приложив сюда счета за жилье и питание, заверенные моим хозяином. Тогда я возьму ровно столько, сколько мне причитается из кожаного мешочка, и ни пенни больше.

— В наше время нельзя быть столь щепетильным, — презрительно произнес Спэнк. — Иначе не проживешь, и даже никакой Главный Судья не поможет.

Но я думаю, что верноподданнические чувства нельзя мерить на деньги, ведь настоящая преданность не продается и не покупается, тем более, преданность своему королю.

Наутро я встретился со Спэнком, котороый с нетерпением ожидал меня, и предъявил ему счета.

— Да возьмите вы в два раза больше, — с усмешкой предложил он. — Его Величест-во не обеднеет, ведь он сам говорит, что дано тогда, когда дано быстро.

— Мне не нужно больше того, чем я потратил. Впрочем, если король желает, чтобы его ограбили, в этом нет ничего невозможного, ведь насколько я помню, Спэнков — шестнадцать человек.

Улыбнувшись и выдав мне деньги точно по счету, господин Спэнк доверительно прошептал:

— Сегодня сэр Джефриз один и, по-моему, в прекрасном настроении. Ему досталось веселое дельце некоего господина Сидни, которое приводит его в восторг. Этот Сидни — сторонник республиканского правления, и сэр Джефриз решил пойти ему навстречу: лишить его головы с тем, чтобы его сторонники действительно получили республику, коль они лишатся своего вожака.

С этими словами Спэнк откинул занавес, и я вновь предстал перед Главным Судьей.

Его милость был занят письмами и даже на взглянул на меня, хотя прекрасно видел, что я вошел в зал. Я стоял в стороне и ждал, когда судья соизволит посмотреть на меня. Наконец он отложил бумаги в сторону и бросил на меня столь острый взгляд, будто я был устрицей, а он хотел убедиться, насколько она свежа.

— Если угодно вашей милости, я явился сюда согласно приказанию ждать приема, — произнес я нерешительно.

— Для своего веса, Джон, ты удивительно расторопен, — отвечал судья.

— Всего-то под сто килограммов, милорд, и то, когда я занимался борьбой. К тому же, я наверняка похудел, прозябая в Лондоне столько времени.

— Ничего страшного. Я думаю, когда Его Величество встретится с тобой, он не сочтет тебя слишком уж тощим. Кстати, вы уже виделись?

— Да, милорд, два или три раза, и сам король изволил пошутить относительно моей фигуры.

— И наверняка неудачно, — заметил судья. — Что касается юмора, ему до меня далеко, да и шутит он несколько грубовато. Ну что ж, Джон, или Джек, если тебе больше так нравится, приступим к делу?

— Действительно, меня чаще называют «Джек», но только прислуга.

— Ладно. Судя по твоим размерам и дело у нас будет долгое. Кстати, где этот негодяй Спэнк? Он должен все слышать собственными ушами, чтобы помочь тебе разобраться во всем. Я думаю, в такую огромную башку смогла поместиться хоть толика разума?

— Конечно, милорд. Я учился в школе, а по поводу размеров моей головы шутили еще в детстве.

— Надо же! Значит, я попал прямо в точку. Жаль, что не имею при себе гарпуна, ведь ты выглядишь совершеннейшим китом. Конечно, гарпун здесь ни при чем, но чем тело больше, тем больше оно и расплачивается.

— Именно так и говорят у нас на родине, милорд, — заметил я.

— Я задел тебя за живое, Джек? Ну что ж, Джек-Кит, поговорим о главном.

Сказав это, он нахмурил брови, и лицо его приобрело такое выражение, будто никто и никогда не видел на нем и тени улыбки.

— Я готов ответить на все вопросы, если только они не выходят за рамки моего понимания.

— Ты уж постарайся, парень, отвечать начистоту. Имеется ли в ваших краях гнездо людей, стоящих вне закона, а попросту — разбойников, держащих в страхе всю округу?

— Да, милорд. По крайней мере, лично я убежден, что такие люди есть.

— Тогда почему ваши судебные власти до сих пор не вздернули их всех на виселицу или, по крайней мере, не передали в мои руки, чтобы я сам с ними разделался?

— Связываться с ними небезопасно, милорд, к тому же они — люди благородного происхождения, да и живут в хорошо защищенном месте.

— Хорошее происхождение… Я думаю, что судьба лорда Рассела убедила тебя в том, что никому не дозволено преступать закон, какая бы благородная кровь ни текла в твоих жилах.

— Имя им Дуны, и насчитывается их там человек сорок, не считая женщин и детей, — ответил я.

— Сорок Дунов, и все — воры, разрази меня гром! И давно они обитают в ваших краях?

— Они пришли туда перед великой войной, тому уже лет тридцать, а то и все сорок, в общем, больше, чем я могу вспомнить.

— То бишь, задолго до твоего рождения, Джон. Во всяком случае, пока все просто и понятно. Молодец. Но горе тебе, если я уличу тебя во лжи, ведь отправить к вам сессию выездного суда, когда мы так перегружены делами о государственной измене… Кстати, нет ли у вас поблизости семейства с фамилией де Уичехальз?

Это было настолько неожиданно, что я растерялся, а он пристально смотрел мне в глаза.

— Да, милорд, есть такие неподалеку от нас. Барон де Уичехальз из Лей Мэнор.

— Ха! Барон… Присвоил себе функции казначея Его Величества в ваших местах. По-моему, он зашел слишком далеко. Видно, придется мне посетить ваш Оар и «Оар» рестовать всех и каждого, чтобы навести там порядок.

Я понял, что он не на шутку рассердился, и позволил себе заметить:

— По-моему, милорд, хоть вы и стоите на страже справедливости, нам такая справедливость вряд ли подойдет, ведь в большинстве своем народ у нас честный и набожный, не считая, конечно, кучки негодяев.

— Достаточно, Джон, достаточно! Запомни, что скромность — высшая добродетель, особенно для таких, как ты. А кстати, тебе никогда не казалось, что Дуны и де Уичехальз одного поля ягоды? — задумчиво произнес он, снова вперяя в меня свой взгляд. Эта мысль, настолько неожиданная, так поразила меня, что на некоторое время я утратил способность соображать, а судья продолжал сверлить меня глазами.

— Джон Рид, мне уже все понятно — тебе в твою китовую башку такая мысль и не приходила. А не знаком ли тебе человек по имени Томас Фаггус?

— Да, сэр, и очень хорошо, ведь он мой самый любимый кузен, и, думаю, что он намеревается… — тут я замолчал, поняв, что чуть не сболтнул лишнего, ибо сердечные дела Энни касались только ее.

— Томас — хороший человек, — сказал судья, и улыбка, промелькнувшая на его грубой физиономии, дала мне понять, что они уже встречались. — Возможно, в прошлом он и совершал ошибки, да кто от них не застрахован, но теперь он является вполне законопослушным и честным джентльменом.

Ничего особенно не поняв из этой тирады, я поспешил согласиться с судьей.

— Но, — продолжал сэр Дрефриз, — в это смутное время и он может кончить виселицей. Я ведь не смогу быть везде и повсюду, а другие судейские могут и забыть роскошные обеды, которыми он их угощал. При случае передай ему это, Джек, а также посоветуй сменить фамилию и приход. Так будет безопаснее. Ну, напоследок еще пару вопросов, и наше дело будет закончено.

Я почувствовал облегчение, хотя сам не верил, что скоро покину Лондон.

— Есть ли признаки недоверия или нелюбви к Его Величеству в ваших краях?

— Нет, милорд. Он у нас на втором месте после Бога. Все желают ему только добра и здравия.

— Правильно, Джон, так и должно быть. Чем меньше пустых разговоров, тем лучше, но слухи, доходящие из Тонтона, Дулвертона и даже вашего Экзмура, внушают мысли, что дело может кончиться не только галерами, но и виселицей. Правда, мне кажется, что тебе об этом ничего не известно. Но, ничего! Придет время, и об этом услышит вся Англия. Ты мне понравился, Джон, ибо никто до тебя не рассказывал мне правды столь открыто, но советую держать в дальнейшем язык за зубами. Держись подальше от Дунов и де Уичехальза, а то даже я не смогу тебе помочь, как бы мне этого ни хотелось. Я-то думал использовать тебя как свое орудие, но твоя честность и простота заставили меня изменить свое решение. Я пошлю кого-нибудь похитрее, но предупреждаю тебя: не принимай в этих событиях ничьей стороны, Джон.

Сказав это, он так посмотрел на меня, что я захотел оказаться как можно дальше отсюда, хотя и был очень благодарен ему за предупреждение.

— А теперь убирайся, Джек, — произнес судья. — Я буду помнить тебя, да и ты, я думаю, не забудешь этой встречи.

— Благодарю вас, милорд, мне сейчас самое время убраться отсюда, так как начинается сенокос и никто кроме меня не сможет помочь матери вести хозяйство. Ведь ее обманывают на каждой свинье, на каждой овечьей шкуре…

— Джон Рид, мне нет дела до ваших крестьянских проблем. Верю, что вы хорошие и честные люди, но не лезьте сюда со своими заботами. И без вас дел хватает.

С этими словами он выставил меня, заявив на прощание, что все в этом мире — воры и лгуны, не исключая и женщин. Хотелось мне на это возразить, но милорд был все-таки судьей и мог лучше меня разбираться в людях. Поэтому мне ничего не оставалось, как поклониться и отправиться восвояси.

Хотя судья и помог мне с деньгами, в обратную дорогу я мог отправиться только пешком, так как просить милостыню было для меня настолько унизительно, что я и подумать об этом не мог. Я собрал нехитрые пожитки и был готов пуститься в путь. Будучи молодым и сильным, дорогу от Лондона до Оара я бы мог покрыть дней за десять-двенадцать, но, как оказалось, молодость и сила не заменяют ума, в чем вы и убедитесь. Расплатившись с долгами и купив подарки родным и близким, я отправлялся в далекое путешествие без гроша в кармане. (К слову, для Лорны я приобрел подарок, цена которого, поначалу, меня поразила. Но приказчик в лавке заверил, что за такую сумму лучшей вещи для любимой не сыскать.) Занятый мыслями о Лорне, мечтая о ее любви, я был готов выложить и втрое больше, чем с меня запросили.

Единственное, что меня угнетало, так это то, что без подарков из Лондона остались мои друзья и соседи.

Я знал, как тяжело приходится сейчас моей матери. Сенокос заканчивался, пора было убирать зерно, форель начала подниматься к верховьям — тут каждая пара рук на счету, а мне еще идти и идти к дому.

К тому же мысль о Лорне не давала мне покоя, ведь я отправился в Лондон, так и не простившись с ней. Как бы она не подумала, будто я изменил ей. Может быть, она сейчас пребывает в черной тоске, а, может, что еще хуже, вышла замуж, уступив домогательствам Карвера Дуна? Я проклинал свою глупость и скаредного господина Спэнка, ведь будь у меня деньги, я бы смог добраться домой вдвое быстрее. А пока думы о возможном замужестве Лорны не оставляли меня, сводя с ума.

Дела мои в Лондоне были закончены, и ничто не задерживало меня, к тому же слухи о чуме заставили меня, предварительно осмотрев всю одежду, поторопиться с уходом. Карабин мой был заряжен, и я отправился в путь, ничего не опасаясь, гордый, как кум королю.

Покупая на последние деньги заряды и порох (которые, кстати, были в дороге нужнее обуви и провизии) я неожиданно встретил Джереми Стиклза, своего старинного знакомого. Он, как оказалось, разыскивал меня. Я рассказал ему обо всем, что произошло со мной в эти дни, но он ничуть не удивился, чем немало огорошил меня.

— Таков стал мир, Джек. Они узнали все, что им надо, и более ты им неинтересен, и нет никакого смысла потчевать тебя задаром. Убитую свинью не кормят, а фаршируют. Вообще-то, тебе повезло, Джон, — хоть что-то ты получил. Все люди — лгуны, и самый правдивый тот, кто хотя бы не заставляет врать других.

Как всегда, я ничего не понял, поскольку себя лгуном не считал, да и к другим людям относился, в основном, с доверием. И нельзя упрекать во лжи человека, если его положение или обстоятельства заставляют идти на сделку с совестью.

— Я дам тебе пять фунтов, Джек, — неожиданно сказал Джереми, отвлекая меня от мыслей о лжи и правде. — Да, пять. Все равно из этого негодяя Спэнка я их выжму, как только он появится. Я бы мог дать и больше, но пока что я стеснен в средствах. Верь в меня, Джон Рид, и все будет хорошо!

Я был готов целовать ему руки. Такой человек, как Стиклз, его доброта, готовы были примирить меня с этим мерзким Лондоном. Он растрогал меня чуть ли не до слез. Неважно, что на вид я настоящий мужлан, сердце у меня мягкое, и тронули меня не столько деньги, сколько сам душевный разговор с ним и его вера в мою честность.

Начинался сбор урожая, когда я подъезжал к Дунстеру. Всю дорогу от Лондона я шел пешком и успел изрядно натереть ноги. Хотя пяти фунтов мне хватило с лихвой на ночлег, да притом осталось еще и на милостыню нищим, лошадь нанять я не смог, памятуя о ценах, которые вполне устраивали Джереми Стиклза по пути в столицу. Дунстер показался мне самым красивым городом, и я начал сомневаться, удастся ли мне прибыть туда до ночи, хотя его башни были видны издалека. Правда, как только я вошел в город, все денежные проблемы решились сами собой: кузен моей матушки, преуспевающий кожевник (у которого я останавливался по пути в Лондон), был возмущен, увидев меня в столь жалком состоянии, ибо я был без средств к существованию, в поношенной обуви (не говоря уже о верхней одежде). И если бы только я сказал, что все это — происки католиков, он бы, наверняка, выложил и тысячу фунтов только ради того, чтобы утереть им нос.

Я скромно сообщил дяде, что не имею права разглашать и десятой доли того, что услышал и увидел собственными глазами в Лондоне. Несколько раз я кивал и подмигивал ему так, чтобы он понял всю важность моего визита в столицу. Впрочем, я давно заметил, что пожилым людям достаточно намека, чтобы понять суть дела. И все же я объяснил, что мой убогий вид не имеет никакого отношения ни к королю Карлу Второму, ни к его советникам, — я вымотался сам, стараясь как можно быстрее добраться до дома. Поэтому, торопясь успеть к сбору урожая, я проделал путь от Лондона до Дунстера пешком всего за шесть дней. Я покрыл расстояние в сто семьдесят миль, потому что несколько раз сбивался с пути. У моего родственника оказалась целая куча очаровательных дочерей (не помню точно, сколько их было), которые наперебой угощали меня пирогами. Девушки предлагали заштопать мои гетры, а потом, сам не знаю как, я заснул, и меня, сонного, проводили на мягчайшую постель. Последнее, что запомнилось — это юные леди, кружившиеся возле меня, как стайка белых лебедей.

Утром холмы Экзмура, которые поначалу пугали меня, показались мне не выше стогов сена, так как я прекрасно отдохнул и был несказанно рад родным местам. Но все равно пришлось потрудиться, чтобы их преодолеть. Мой дражайший дядюшка поступился выгодным торговым днем, дав мне в дорогу самую лучшую лошадь, так как и слышать не хотел о том, что мне придется проделать остаток пути пешком, тем самым отдаляя встречу с ожидающей меня матушкой. Его дочери вышли проводить меня и стояли на крыльце, махая платочками и посылая воздушные поцелуи. Я радовался тому, что очень скоро вернусь в родные места, где соседи, наверняка, за это время стали и милее и добрее, что они с радостью начнут приветствовать меня, поскольку в старинном и знаменитом Лондоне я, например, не встретил ни одного радушного человека.

Но как вам передать все ощущения, которые я испытал, подъезжая к самому любимому и заветному месту, именуемому домом? Я увидел белого барана с красными буквами Д.Р. на боку (мать отмечала так всех наших овец, хотя, по правилам, она должна была ставить не мои, а свои инициалы). Я обрадовался и закричал ему: «Джем, привет, старина!» Кстати говоря, это был самый большой баран в нашей отаре, он отлично дрался и считался моим любимцем. Я погладил его по голове и про себя поклялся, что никогда не пущу его на мясо. А когда я пришпорил коня, Джем побежал собирать остальных овец, чтобы сообщить всем приятную весть — молодой хозяин вернулся!

Не стану описывать и десятой доли того, что мне пришлось испытать за те полчаса, пока я добирался до дома. Я не пришпоривал лошадь, потому что боялся одного — а вдруг мои мозги не смогут так быстро переварить все события, и я просто сойду с ума? Вскоре я увидел пруд, в котором мы купали овец, а дальше — низину, где мне удалось подстрелить трех уток. А вот и могучий дуб с дуплом, куда я прятал свой обед, если мне не удавалось вернуться домой днем (кстати, немного позже Энни обнаружила там превосходный рой пчел). И, наконец, я увидел свою любимую сестру Энни, которая чуть было не стащила меня с седла, пытаясь расцеловать.

— Я знала, что ты вернешься. О, Джон! Я ждала тебя каждую субботу! Я увидела тебя издали, только боялась подбежать, потому, что наверняка бы разревелась. Но теперь я буду плакать столько, сколько захочу, и ты не смей меня останавливать, потому что я очень счастлива. Только сам не вздумай плакать, иначе, что матушка подумает о тебе?

Что именно подумала матушка, мне, видно, так и не узнать. Во всяком слечае в течение получаса она просто обнимала меня, прижимаясь к грязной и поношенной одежде. Она, конечно, надеялась, что если уж я не вернулся через неделю, значит, меня забрал Господь. А потом долго ругала жену Джона Фрэя за то, что та позволила себе согласиться с мыслью, что Бог действительно прибрал меня к себе. Позже мать просила извинения у жены Фрэя и решила оставить эту ссору между ними, женщинами.

Самым первым (не считая Энни) меня увидел Весельчак. Он обрадовался, хотя и удивился: с какой это стати хозяин едет на чужой лошади. После этого он заржал, взвился на дыбы и помчался к дому, распугивая собак.

Думаю, этого вполне достаточно, чтобы описать возвращение домой молодого Джона Рида. Многим приходилось совершать подобные путешествия, но не каждый может похвастаться столь радушным приемом.

Хотя я не мог утешить ни мать, ни сестер своим назначением в капитаны Его Величества, всех вполне удовлетворило то, что я вернулся живым и здоровым. Особенно радовалась Лиззи, потому что я привез ей бесценный подарок. Увидев его, она тут же сообщила, что всегда относилась к военным с предубеждением.

Подарком же была огромная книга, в которой я не понял ровным счетом ничего. (Правда, кольцо для Лорны лежало у меня в нагрудном кармане, прямо у самого сердца, и я надеялся, что оно поможет слиянию наших душ).

Признаюсь, что счастливей нашей семьи в этот вечер не было на всем свете.

Я страстно желал увидеться с Лорной, но никак не мог оставить мать и Энни на следующий же день после приезда. Тем более, что сразу после завтрака к нам пришли все соседи, включая маленьких детей, и каждый считал своим долгом спросить, как мне живется в новой должности королевского телохранителя. Некоторые интересовались, кому же теперь достанется призовой пояс на состязаниях по борьбе (потому что я считался чемпионом и вот уже более года никто не осмеливался оспаривать мой титул). Ни один работник даже не заикался о том, кто же станет управляться с фермой и повысится ли их плата. Самым главным вопросом оставался один: кому теперь носить пояс победителя?

Я дважды пожал руки каждому и заявил, что пояс победителя буду носить только я во славу Господа, наградившего меня недюжинной силой, и нашего прихода Оар.

Телохранителем становиться я и не собирался, даже если бы об этом попросил лично Его Величество. Соседи возмущались, что король не оставил меня при себе, как охранника, в это смутное время религиозных распрей. Я знал, что Карл Второй ничего не опасался, а что касается католиков, то он сам был приверженцем престола Святого Петра, но, памятуя о наставлениях судьи Джефриза, я счел за благо промолчать.

Все прихожане в церкви, даже маленькие дети, оглядывались на меня, словно я был в их глазах воплощением Его Величества. Стоило мне кашлянуть, наклониться или просто произнести «Аминь», как все начинали обмениваться взглядами, как бы говоря: «Наверняка он научился этому в Лондоне и, возможно, от самого короля».

Прошло некоторое время и все, казалось, были разочарованы, что я совсем не изменился после посещения столицы.

Впрочем, я действительно не стал мудрее после визита в Лондон, но зато теперь осознал всю прелесть спокойной жизни близ родных и соседей. Раньше все это воспринималось мною как нечто естественное, и только вернувшись, я понял, насколько дороги мне и мать, и сестры, и друзья, и те маленькие радости, которые дарует нам Господь Бог. Лишенный в пыльном городе свежего воздуха и милого сердцу размеренного уклада деревенской жизни, я готов был зачахнуть, как растение без привычной почвы и ухода.

Какое счастье проснуться на рассвете, когда солнце озаряет вершины холмов, когда покрытые росой листья и побеги плюща за окном трепещут на свежем воздухе, ожидая наступления чудесного дня! Луга и живые изгороди, блестящие, словно покрытые жемчугами под лучами солнца, кажется, улыбаются, как улыбается девушка своим сокровенным мыслям. Мелодично побрякивая колокольчиками, к водопою спускаются коровы. Двор, все постройки, даже лошадиные морды, выглядывающие из окон конюшни, — все это кажется прекрасным погожим летним утром. Петух, словно очарованный красотой рассвета, запоздал с утренней песней, и лишь позже, обнаружив в курятнике несколько свежих яиц, я понял, что даром времени он не терял. Петух-красавец, гордость и любовь всех кур, оглашает окрестности громким победным кличем. Он храбрец, — даже огромная бурая крыса, обитающая под курятником, не осмелится встретиться с ним нос к носу. Разбуженные петушиным криком, все остальные обитатели птичника: гуси, помахивающие хвостами, утки и большой мрачный индюк с семейством, — все они выходят во двор, пользуясь тем немногим временем, которое остается до выхода свиного стада.

Под предводительством старой свиньи остальные члены поросячьего семейства, напоминающие живые холмы сала, вскоре заполнят двор, и горе тому, кто не успел спрятаться. Оно и понятно: ведь в желудке предводительницы нашел свой конец не один цыпленок или утенок.

И так продолжается изо дня в день — встает солнце, выходит на прогулку скотина, появляются еще сонные работники, пахнущие соломой и сеном, и готовятся к труду на общее благо.

Так размышлял я, и хотя мне тоже предстояло поработать, все же я решил избежать этого всеми правдами и неправдами для того, чтобы встретиться с Лорной. Но я знал, что это будет сопряжено с большими трудностями, ведь я приехал недавно и был пока у всех на виду, особенно у матушки, которая стосковалась по мне и не отпускала от себя ни на минуту.

Конечно, я мог бы поделиться своими переживаниями с матерью, но, зная ее характер, так и не решился, ведь переживания о гибели мужа от руки Дунов были все еще свежи в ее памяти. Независимо от того, полюбит меня Лорна или нет, я не мог поделиться с матерью своими чувствами.

Ни птичий щебет, ни мелодичное журчание ручьев, ни доброта и любовь близ-ких, — ничто не радовало меня. Возможно, кому-то я показался бы глупцом: ведь и в Лондоне, привлеченные моим ростом и силой, на меня заглядывались девушки, да и здесь, в родных местах, любая согласилась бы стать моей невестой. Но я презираю тех мужчин, чье сердце сродни пуговице, на которую застегивается любая петля.

Я был готов наплевать на любопытные взгляды, был готов не обращать внимания на толки, лишь бы повидать Лорну и перекинуться с ней хоть парой слов. Расставив работников таким образом, чтобы они побыстрее выдохлись и не подумали следить за мной, я отправился в путь.

Прежде всего мне вздумалось взобраться на вершину горы, откуда (если помнит читатель) можно было видеть тот самый белый камень — наш с Лорной условный знак. Представьте себе мои чувства, когда, достигнув вершины, я узрел, что камень покрыт темной тканью. Не знаю, по каким причинам, но Лорна искала встречи со мной, я был ей нужен! Сердце мое замерло. Со времени моего отсутствия, Бог знает, что могло случиться, и неизвестно, давно ли ткань скрывает белизну камня. Оглядев в поисках знакомого силуэта каждую трещинку, каждую складку местности, я пустился в путь к водопаду — своей первой дороге в долину Дунов.

Казалось, прошло сто лет, прежде чем я очутился в скальной нише наверху, откуда открывался вид на владения сэра Энзора. Сердце мое колотилось в груди, Бог видит, не от страха, а от волнения.

Вокруг меня порхали птицы, и закатное солнце августа мягко освещало листву деревьев. Пригнувшись, я снова и снова озирал окрестности и не мог избавиться от чувства, что все это происходит во сне.

Вскоре я был готов поверить, что это сон — в долине появилась знакомая легкая фигура, словно плывущая в прозрачном воздухе. Забыв обо всем, не думая, что меня может настигнуть смерть и слезы Лорны никогда не прольются над моей могилой, я, окрыленный любовью и безумной мечтой, рванулся навстречу возлюбленной.

Я надеялся увидеть радость в ее прекрасных глазах, но встретил лишь тревожный испуганный взгляд. Другой на моем месте мог бы подумать, что это лишь дань женскому кокетству, уловка, к которой прибегают, чтобы держать поклонника на расстоянии, но я слишком верил моей Лорне.

Поэтому, сдержав свой порыв, я, не торопясь, приблизился к ней и заговорил, с трудом подыскивая слова:

— Госпожа Лорна, я надеюсь, что надобность во мне не отпала.

— Не скрою, да. Но только это было давно — тому уже минуло два месяца, сэр. — Сказав это, она отвернулась, будто бы между нами все кончено. Я стоял молча, не в силах произнести и слова. Дыхание с трудом вырывалось из моей груди. Я почувствовал себя ограбленным, преданным, и мне хотелось бежать прочь, куда глаза глядят.

Не сдержав себя, я непроизвольно всхлипнул (слабость, за которую потом себя укорял), но справился с собой. Внезапно обернувшись и протягивая руки, Лорна бросилась ко мне и взглянула в лицо глазами, полными доброты, сострадания и печали. Видимо, она поняла, что мои чувства к ней — нечто большее, чем просто привязанность.

— Господин Рид, — прошептала она, — я вовсе не хотела вас обидеть.

— Если вы не обидите меня, никому в мире не удастся это сделать, — проговорил я, все еще не решаясь поднять на нее взгляд.

— Нам небезопасно здесь оставаться, отойдемте лучше в тень, Джон. Последнее время за мной пристально следят.

Даже долина теней, где бродит ангел тьмы Аполлион, не остановила бы меня, лишь бы Лорна была рядом и называла меня просто «Джон».

Мы пробирались по укромной тропинке, и страх был не властен надо мной, а только боязнь потерять Лорну, казалась мне самой страшной карой.

Она привела меня в беседку, которую я описывал вам раньше. Но если весной та казалась красивой, то летом это милое место уединения можно было назвать настоящим чудом. Хотя в тот день я не замечал ни беседки, ни других красот, ибо был взволнован плохим настроением Лорны.

Все мои чувства сливались с биением сердца Лорны, хотя она и не подозревала об этом, но не осмеливалась обернуться, чувствуя на себе мой пристальный взгляд.

Мне хотелось прижаться к ней, ощутить тепло ее тела, дотронуться до нежной кожи и гладить ее до тех пор, пока Лорна сама не прильнет ко мне и не скажет о самом главном. Но моя возлюбленная шла, опустив глаза, а ведь моя жизнь и смерть зависели именно от этого взгляда!

Долго ли мы шли или коротко, — трудно сказать, могу поведать об одном: наконец моя любимая подняла ресницы и вопросительно поглядела на меня. Никогда прежде я не испытывал ничего приятнее.

— Дорогая, ты любишь меня? — с замиранием сердца произнес я.

— Ты мне очень нравишься, — услышал я, а Лорна, отвернувшись, начала рассматривать какое-то неизвестное мне растение.

— Послушай, Лорна, — не отступал я, — неужели ты не любишь меня больше всех в этом мире? Я готов отдать тебе все на этом свете!

— По-моему, сейчас еще нет. А почему я должна была влюбиться в тебя?

— Я и сам не знаю, но просто надеялся на это. Ты должна знать, что я полюбил тебя навеки, Лорна, — произнес я, и слезы нежности сами собой покатились из глаз.

— Джон, я тоже люблю тебя и не позволю, чтобы ты так горевал из-за меня, — вскричала Лорна. — Ты — самый храбрый, самый умный и самый добрый из всех людей, которых я только видела, и ты мне очень-очень нравишься, я думаю о тебе почти что каждый день.

— А вот это уже не годится, Лорна, — строго ответил я. — Потому что мысли о тебе не покидают меня ни на одну секунду моей жизни. Ради тебя я бы бросил свой дом, позабыл бы о матери и сестрах! Я отдал бы все на этом свете, лишь бы быть с тобой. Можешь ли ты после этого сказать, что любишь меня так же?

— Ни в коем случае, — ответила Лорна, — хотя, признаться, ты начинаешь мне нравиться все больше. Мне было приятно ждать встречи с тобой, меня утешала мысль, что с твоим приходом эта долина будто бы расцветает и наполняется радостью. Однажды мне показалось даже, что и Карвер не смог бы одолеть тебя. Но я (как мы условились) подала тебе сигнал, Джон, и напрасно прождала целых два месяца, а ты так и не появился. Если любовь твоя настолько сильна, как ты об этом рассказываешь, то почему же ты бросил меня на долгое время одну с людьми, которые мне почти ненавистны?

— И что же они с тобой сделали? — встрепенулся я. — Неужели тебя насильно выдают замуж за Карвера?

— Нет, Джон, не пугайся. До этого, конечно, не дошло, так что не смотри на меня растерянно и безнадежно.

— Но ты ведь не вышла за него замуж? Отвечай же! Не надо мучить меня!

— Разумеется, нет. Иначе я сейчас не стояла бы здесь, рядом с тобой и не смеялась. Ведь быть вместе мне доставляет настоящее удовольствие. Но иногда, Джон, ты буквально пугаешь меня.

— Признайся, Лорна, они хотят, чтобы вы поженились? Не надо скрывать от меня правды, какой бы жестокой она ни оказалась.

— Да нет же. Они не такие решительные и нетерпеливые, как ты, Джон. Ведь мне только семнадцать, а в таком возрасте у нас не принято серьезно думать о браке. Правда, кое-кто из них настаивал, чтобы я дала свое согласие на помолвку в присутствии дедушки. Кажется, они чем-то взволнованы или даже напуганы. У нас есть некий Чарлуорт Дун, веселый, обходительный юноша, которого все зовут просто Чарли. И вот мой дядя, Советник, почему-то решил, что Чарли обращает на меня внимание, поскольку его можно часто видеть возле дома дедушки.

При этих словах Лорна зарделась, и я возненавидел Чарли даже больше, чем Карвера.

— Лучше бы он там не появлялся, Лорна, — вскипел я. — Иначе этому юнцу плохо придется. Я выкину его из твоего дома, и лучшее, что он увидит — это небо над головой, если, конечно, останется жив.

— Джон, да ты еще хуже, чем Карвер! А я-то решила, что ты добросердечный и мягкий человек. Слушай же дальше. Они хотели, чтобы я торжественно поклялась после помолвки с Карвером Дуном выйти за него замуж. А ведь Карвер вдвое старше меня. Ему, пожалуй, уже лет тридцать пять, если не больше. Поэтому я и хотела встретиться с тобой. Мне пытались доказать, насколько этот брак будет разумным и благоприятным для нашего рода. Я и слова не хотела слышать, хотя Советник был как никогда красноречив, а дедушка попросил меня не отказывать сразу, а подумать хотя бы некоторое время. Карвер стал чересчур улыбчивым и спокойным, а это уже пугающий знак. Позже дядя и Карвер предложили дедушке насильно совершить обряд помолвки, но такая жестокость по отношению ко мне вовсе не входила в планы сэра Энзора. По крайней мере, он не отважился на столь ответственный шаг. Сейчас же за мной шпионят и следят так, что я чувствую — меня лишили той малой толики свободы, которая была дозволена ранее. Я бы и сегодня не смогла вырваться даже сюда, в свою беседку, если бы не хитрость и помощь моей верной Гвенни Карфакс. Теперь эта девушка стала последней опорой и защитой в борьбе с врагами, окружающими меня со всех сторон.

Слезы заблестели в прекрасный черных глазах Лорны, а я, как мог, постарался объяснить, что всегда помнил и любил ее, но не приходил только потому, что мне пришлось надолго уехать из родных мест. А так как мой отъезд оказался весьма неожиданным, я не успел сообщить о нем Лорне, чтобы не навлечь на нее опасность. Потом я показал ей подарок, привезенный из Лондона, и она снова расплакалась. Это было колечко с жемчужинами и сапфиром в середине. Я весь дрожал, любуясь ее красотой и протягивая ей этот символ вечной любви и верности. Потом, собравшись с духом, я взял ее за левую руку и приблизил к глазам, восхищенный белизной ее кожи. Эта божественная рука потрясла меня, и я был готов целую вечность разглядывать тоненькие голубые прожилки, исследуя каждый аккуратно подстриженный ноготок. Мне показалось, что Лорну несколько удивило мое состояние, поскольку сама она прекрасно знала свои руки. Тем не менее, девушка была довольна, что ее холеные ногти произвели на меня должное впечатление. И прежде чем она успела произнести слово, я легким движением надел ей на пальчик кольцо, изумительно подходившее моей возлюбленной — сапфир сочетался с голубыми прожилками, а жемчуг гармонировал с белизной кожи.

— Джон, ты, оказывается, настоящий хитрец! — воскликнула Лорна и залилась краской еще сильнее, чем несколько минут назад, когда поведала мне о Чарли. — Я считала, что ты простоват для таких поступков. Теперь понятно, что тебе удается выловить любую рыбку. Помнишь, сколько ты их принес тогда, когда мы впервые встретились?

— Неужели я поймал и тебя, моя любимая рыбка? Если нет, то жизнь моя теряет смысл.

— Не торопись, Джон. Пока что я не могу сказать, что всецело принадлежу тебе, хотя повторю: ты очень мне нравишься. Если мы будем иногда встречаться, то чувства мои удвоятся. Что же касается всех остальных — то этим «рыбакам» меня не поймать никогда.

Сказав это, она прильнула своими мягкими нежными губами к моему лбу. А потом неожиданно сняла колечко со своего белоснежного пальчика и протянула его мне. Заметив в моих глазах удивление и разочарование, Лорна трижды прикоснулась к нему губами, прежде чем вернуть подарок.

— Джон, — пояснила девушка, — я не смею принять это сейчас, — иначе это было бы лицемерием. Я постараюсь полюбить тебя так, как любишь меня ты сам. Пожалуйста, не торопись. Пусть пока это останется у тебя. Сердце подсказывает, что в очень скором времени кольцо будет принадлежать мне по праву. Может быть, ты и сам потом пожалеешь, что тебя полюбит такая девушка, как я.

Что я мог ответить на это? Я тысячу раз прикоснулся губами к ее белоснежной руке, протянутой мне, и поклялся, что лучше умру с надеждой на ее любовь, нежели проживу до старости один без Лорны. А что другое могло прельстить меня в этом мире?

Ее длинные ресницы вздрагивали, а глаза излучали тепло и свет. На щеках появился легкий румянец, напоминавший рассвет, и я, не в силах сдержать переполнявшее меня восхищение подобной красотой, отвернулся.

— Любимая, милая, — прошептал я, зарывшись лицом в ее пушистые волосы, — сколько же времени мне придется ждать и надеяться, что любовь моя не останется безответной? Могу ли я рассчитывать на то, что ты — такая благородная и великолепная, снизойдешь до меня — грубого, тупого, необразованного крестьянина, который…

— Я не позволю, чтобы ты на себя наговаривал, — прервала меня Лорна. — Ты вовсе не груб и совсем не тупица. Ты знаешь гораздо больше, чем я сама. Ведь ты изучал и греческий, и латынь. Я помню, ты сам рассказывал мне об этом. Ты ходил в самую лучшую школу во всей западной Англии. Никто из нашего рода, кроме дедушки и Советника не может похвастаться таким образованием. И хотя я когда-то смеялась над тобой, то только чтобы потешить тебя. Я никоим образом не хотела тебя расстроить или обидеть.

— Никакие слова не смогут расстроить меня, Лорна, — признался я, прижимаясь к ней. — Если, конечно, ты только не велишь мне уходить, когда полюбишь другого.

— В таком случае тебе не придется расстраиваться, — улыбнулась девушка, — ибо таких слов я не произнесу никогда. А теперь, Джон, успокойся. Здесь надо говорить тихо.

Она называла меня «Джон»! И это слово, произнесенное любимой, как сладкая музыка, наполняло все мое существо. Я был готов слушать бесконечно этот милый переливчатый смех и нежный голос. Мне страстно захотелось провести рукой по изгибам ее тела, почувствовать мягкую кожу и насладиться этим. Однако я, разумеется, не смел пока что и думать так, поэтому, глядя в ее влажные от слез глаза, я нагнулся и сорвал какую-то травинку, ничуть от этого, правда, не успокоившись.

— А теперь, Джон, — заговорила Лорна, видимо, заметив мое смущение, — тебе пора идти домой. Иначе мать встревожится не на шутку. Я бы не хотела ее расстраивать, потому что сильно люблю. Ведь ты так тепло всегда рассказывал о ней!

— Если это так, — произнес я, и надежда с новой силой вспыхнула в сердце, — то полюби меня, и мать моя будет счастлива вдвойне.

Лорна засмеялась, услышав мои слова, при этом недвусмысленно поглядывая на меня, словно желая завлечь еще сильнее. И в этот момент я ясно понял (хотя никогда так и не смог объяснить, почему), что пройдет некоторое время, и Лорна Дун начнет любить меня искренне и нежно. Эти сияющие радостью глаза не могли бы обмануть меня никогда в жизни.

Хотя теперь я снова был разлучен с Лорной на целых два месяца («Придется потерпеть немного, — шепнула она мне, — ради нас же самих»), не было более счастливого человека во всем Экзмуре, чем ваш покорный слуга. Я знал, что моя возлюбленная в безопасности, наблюдал за условными знаками, о которых мы договорились, имея в этом деле уже кое-какой опыт.

— Теперь мне нечего бояться, — напоследок произнесла девушка. — Правда, слежка за мной продолжается, но моя Гвенни тоже большая умница. Итак, дедушка не допустит никакого насилия надо мной, Гвенни сама подглядывает за шпионами, а в случае чего ты, Джон, всегда и сам придешь на помощь. И, кстати, не надо сжимать мне руку, ты, очевидно, сам не знаешь своей силы.

В последнем она ошиблась. Я прекрасно осознавал то, чем владею. Мне не составляло труда усмирять самую буйную скотину, превращая быков в послушных телят. Меня побаивались бодливые бараны, даже больше, чем Джона Фрэя с его свирепой собакой. Я бы мог выдернуть с корнем любое деревце, словно это была простая палка, воткнутая в землю, но только любовь к природе не позволяла мне сделать это — особенно теперь, когда чувство нежности ко всему живому переполняло меня.

И вот наступила пора сбора урожая. До самого леса тянулись поля, а колоски на ветру покачивали золотистыми головками. Такого урожая давненько не было в наших местах, с тех самых пор, как не стало отца, и его серп, покрытый ржавчиной, тоскливо висел в сарае. Во всем Экзмуре не нашлось бы человека, который смог бы справиться с этим серпом после отца, безвременно сошедшего в могилу. И вот я решился приблизиться к этому серпу и торжественно снял его с полки, а мать стояла рядом и не знала, улыбаться ей или плакать.

Все прихожане собрались на нашем дворе, потому что именно мы должны были открыть сбор урожая, как договорились и с Николасом Сноу, и с третьим владельцем небольшой фермы Джаспером Кебби. Как и положено по традиции, мы выстроились следующим образом: впереди пастор Бауден, одетый в мантию и сутану с Библией в руке и серпом за поясом. За ним следовала вся наша семья. Я шел, ведя мать одной рукой и держа отцовский серп в другой, а за спиной в сумке у меня лежала фляга с сидром и буханка домашнего хлеба. Позади шли Энни и Лиззи в венках, сплетенных из колосьев. Такой же венок надела бы и мать, если бы была все еще женой фермера, а не вдовой. Но теперь ей не полагалось в этот день носить какие-либо украшения. Правда, разрешалось снять вдовий капюшон. Мать распустила густые каштановые волосы и казалась юной девушкой, несмотря на все заботы и тревоги, которые выпали на ее долю.

Затем шествовали служанки и доярки во главе с самой Бетти Максуорти, которая даже в такой праздничный день постоянно ворчала, сетуя на то, что ее подопечные не слишком дружно вышагивают. Но девушки только посмеивались, да и сама Бетти прекрасно понимала, что не стоит браниться, потому что сзади идут мужчины — работники нашей фермы.

Потом выступали Сноу — в центре сам Николас, неторопливо продвигавшийся вперед с таким видом, будто ему не слишком приятно идти к нашему полю. Однако он гордо вскинул подбородок, ощущая себя главой семейства. Он то и дело вздыхал и кивал прихожанам, не обращая при этом на меня ни малейшего внимания. Рядом шли его дочери, высокомерные и неприступные, и глядя на них, я еще раз оценил искренность и простоту моей милой Лорны.

За семьей Сноу шел Джаспер Кебби с молодой женой. Это была милая пара, владевшая небольшой фермой и полем всего в сотню акров. И уже за ними столпились все остальные, кто как успел занять места. Мужчины подшучивали над девушками, а их жены громко и весело смеялись в ответ, никого особенно ни к кому не ревнуя. Шествие завершали ребятишки, снующие между взрослыми и задающие свои вечные вопросы, успевая по дороге собирать цветы.

Нас в общей сложности было человек шестьдесят, так что во время сбора двор заполнился до отказа. Итак, мы подошли к полю, и тут пастор остановился, повернулся лицом к прихожанам, вознес руки к небу и приказал его внимательно слушать, хотя речь его оказалась весьма короткой: «Во имя Господа Бога. Аминь!»

— Аминь! Да будет так! — выкрикнул откуда-то издалека церковный служка, который в основное время занимался сапожным делом.

Пастор прочитал несколько строк из Библии, велел нам поднять глаза и посмотреть на поля, готовые к сбору урожая. После этого он отложил Библию и три раза собственноручно взмахнул серпом. Он аккуратно сложил колосья, а прихожане смотрели на него и перешептывались, обсуждая, как великолепно он справляется с такой непривычной для него работой.

Как только пшеница была сложена в небольшой сноп, вперед вышли мы с матерью, и хором произнесли:

— Благодарим Господа за милость его и эти первые колосья, снятые с нашего поля.

Церковный служка пропел псалом, и довольно неплохо, если не считать того, что где-то в середине громко чихнул, потому что соперник-сапожник из Брендона взмахнул перед его носом пучком колосьев. Служка пел так громко, что, казалось, полевые цветы сами начали раскачиваться в такт его голосу. Как только пение стихло, пастор выпил бокал сидра, и мы все дружно приступили к работе.

Говоря «все» я подразумеваю, конечно же, мужчин, а не женщин, хотя знаю, что в северных районах страны женщинам тоже позволено жать пшеницу. И кстати, у них это получается ничуть не хуже, чем у мужчин, хотя, как мне кажется, работать с серпом, все-таки, обязан сильный пол. В наших краях женщины занимаются более легким трудом. Они идут чуть поодаль, чтобы случайно не пораниться о серпы, и связывают пшеницу в снопы. А вслед за ними уже идут ребятишки — они подбирают колоски, пока не образуется букетик, а потом отдают их своим матерям.

Все мужчины надвинулись на желтую стену, широко расставив ноги и согнув левую руку в локте, а в правой все время поблескивала сталь. Каждый шел своей полосой, врезаясь в золото колосьев и оставляя после себя дорожку.

И так ходили мы взад-вперед по полю, иногда останавливаясь для короткого отдыха, чтобы напиться и поправить серпы. Мужчины начинали рассказывать занятные истории из жизни, а женщины требовали, чтобы и их труд был оценен по заслугам, и тогда все наперебой принимались рассыпать комплименты. И после небольшой паузы снова становились в ряд, а собаки в это время стерегли одежду.

А теперь я хочу рассказать о своих ощущениях, даже если это покажется кое-кому смешным. Работая в поле, чувствуя, как шелестят колосья, наблюдая, как склоняют они свои головы после очередного взмаха серпа, мне представлялась моя возлюбленная, смотрящая на меня и восхищающаяся моей ловкостью и умением. Я думал о том, как, наверное, ей было бы сейчас приятно увидеть мои перекатывающиеся мышцы, сильные рабочие руки и искрящиеся от счастья глаза. И это придавало мне новые силы, солнце светило ярче, ибо я воображал, что это не само солнце, а блеск ее прекрасных очей помогает мне снимать урожай. А что же делает сейчас моя любовь? Может быть, вспоминает меня, прохаживаясь по долине Дунов и поглядывая в сторону темного леса. Как бы мне хотелось стать птицей и перелететь туда поближе к ней, единственной и милой! Иногда я и сам посматривал в ту сторону, где виднелись деревья Бэгвортского леса. Легкая дымка зависла над кронами. А вдруг Лорне сейчас холодно и тоскливо одной? Я согласился бы превратиться в каплю дождя, обернуться росой, чтобы прикоснуться хотя бы к ее стройным ножкам. Голос ее звучал, словно она прячется у меня за спиной — стоит только обернуться, и прекрасное личико выглянет из-за густых колосьев пшеницы.

Но Лорна, разумеется, не появлялась, а я продолжал трудиться, мечтая о ней. Взмах за взмахом совершал мой серп, и я, как заведенный, сносил колосья, не переставая грезить о любимой. Я завидовал ее родственникам — ведь они могли видеться с Лорной хоть каждый день. Подумать только! И эти разбойники находились в гораздо более выгодном положении, нежели я, честный человек.

Пока я так размышлял, мои работники (вот негодяи!) воспользовались случаем и, не спросив меня, сами устроили очередной перерыв, умчавшись к бочонку с сидром. Я заткнул серп за пояс и подкрался к ним, не веря своим глазам. Еще церковные часы не пробили и одиннадцати, а эти бездельники уже расселись и от всей души принялись поглощать хлеб и мясо, запивая его бодрящим напитком.

— Джон Фрэй, ах ты, негодник! — закричал я, поднимая за воротник своего помощника. — Что это ты тут делаешь?

Джон Фрэй висел в воздухе, но не выпускал из рук вилку, а в зубах продолжал держать здоровенную гусиную ножку.

— Опустите, я же не могу ничего объяснить в таком положении! — взмолился Фрэй, с трудом выговаривая слова. Я поставил его на землю, чтобы тот мог внятно произносить звуки. — Ваша честь (так Фрэй стал называть меня после моего возвращения из Лондона, полагая, что король воспроизвел меня в чин офицера или назначил судьей при дворе, а я не сознавался, поскольку такое назначение было, разумеется, сверхсекретным), Ваша честь, вы были так заняты, что я решил: наверное, его милость думает о тайном задании короля, поэтому не осмелился побеспокоить. А что с того, если мы перекусим пораньше, зато сможем и поработать подольше, ведь правда? Мы тут уже и картофель сварили…

От такого угощения я отказаться не мог. Поэтому мне пришлось присоединиться к остальным, хотя было еще слишком рано для обеда. Я ел и удивлялся, к каким только хитростям ни прибегает человек, чтобы добиться своего и усыпить бдительность других!

Правда, из собственного опыта я знаю, что полдень — идеальное время для хорошей трапезы. Именно тогда человеку требуется отдохнуть, дабы потом с новыми силами приступить к работе. Это время полной гармонии в природе, между востоком и западом, так же, как и в самом человеческом организме. И весь мир в эту пору пересылает нам положительные флюиды. Недаром в старину говорили:

В тот день мы потрудились на славу. Я шел впереди всех и не позволял другим отставать. Мы сжали примерно акров десять, когда солнце начало клониться к горизонту, окрасив облака багровым цветом.

Тогда мы вытерли серпы, смахнули пот со взмыленных тел и уставших голов и направились домой.

А там нас ждал сытный ужин и, как полагалось, не устоял перед таким искушением никто. Пастор Бауден прочитал молитву, напоминая о том, что чревоугодие считается грехом. Но это предупреждение не повлияло на аппетит мужчин, а что касается женщин, то у многих были грудные дети, так что им самим приходилось есть за двоих. У меня не было времени расспросить работников об их впечатлениях. Сперва все молчали, так как рты были заняты ложками с похлебкой, а потом жареным мясом с соусом. Бедная Энни, засучив рукава рубашки, носилась по дому, едва успевая готовить и подавать оголодавшим за день труженикам то картошку, то капусту, поджаренную на сале, то угощала их нашим знаменитым беконом. Даже Лиззи оставила на время свои мудреные книги и помогала сестре обносить гостей пивом и сидром, а мать готовила баранину — самое главное блюдо на этом праздничном ужине.

Бетти ни на кого не ругалась, а только ворчала что-то себе под нос, разжигала огонь и следила, чтобы у всех тарелки были полны яствами. Джон Фрэй восседал с важным видом и пользовался не руками, как это случалось каждый день, а исключительно ножом и вилкой.

Я думал, не будет конца этому вечеру и пережевыванию пищи. Но вот постепенно все насытились, и наступила пора принимать внутрь нечто покрепче пива. Но прежде у огня поставили маленькую символическую скирду, перевязанную цветными ленточками, после чего все дружно принялись петь об урожае, воздавая славу зерну, причем каждый старался, чтобы именно его голос выделялся в общем хоре. Некоторые отставали, другие убегали вперед на целый куплет, но общее настроение от этого ничуть не ухудшалось. И если кому-то будет интересно, о чем же пели в Экзмуре довольные своим трудом крестьяне, я приведу здесь несколько куплетов из нашего родного «Гимна Урожаю», опуская только некоторые местные выражения.

Первый раз все же мы пели довольно стройно, а церковный хор нам подпевал. Но после нескольких тостов мы начали петь уже менее внятно, тем более, что и пастор, и церковный служка уже ушли домой. Однако когда мы решили затянуть этот гимн и в третий раз, я думаю, что ни один посторонний человек не смог бы разобрать ни слова, поскольку куплеты стали путаться и, мы пели так, как заблагорассудится каждому из нас.

Но кто станет обвинять в этом счастливых и чуть уставших людей? Мы собрали хороший урожай, мы поблагодарили Господа от всего сердца, и в лицемерии упрекнуть нас было бы невозможно, потому что в тот год мы собрали зерна почти в два раза больше обычного. Давно не случалось такого в наших краях.

Я представил себе, как бы ликовал сейчас мой отец, будь он среди нас во время этого праздника. Когда мать подняла очередную кружку (раз в двенадцатый за вечер), я заметил грусть в ее глазах и понял, что она тоже думает об отце. Поэтому я тихо вышел из-за стола, не привлекая внимания, подальше от шума и веселья и табачного дыма (хотя, признаться, курил у нас один только Сноу), и перейдя через двор, направился к крохотному кладбищу, где покоился прах моего достопочтенного родителя.

Я давно уже перестал думать о мести за отца, то же случилось и с Энни. Только маленькая Лиззи (которая, кстати любила его не так сильно, как мы) до сих пор жаждала крови. Поэтому я был удивлен, увидев у могилы отца Энни. Сестра навесила на себя все украшения, которые только были в доме и, видимо, сразу после подачи на стол последнего блюда пришла сюда.

Я сам не робкого десятка, и нервы могут меня подвести только в амурных делах, да еще, может быть, при встрече с ведьмой или колдуном. Поэтому я, не раздумывая, сразу же направился к сестре, тем более, что почти сразу узнал ее в темноте.

— А ты что тут делаешь? — строго спросил я, немного рассердившись за то, что она так далеко ушла от дома в эту почти безлунную ночь.

— Ничего, — коротко ответила девушка. Это была достойная реакция. Впрочем, я не хочу утверждать, будто женщины лгут чаще мужчин, а только им свойственно недоговаривать. Я не имею в виду, разумеется, свою Лорну, которая чиста и открыта всегда. Правда, если бы при своей откровенности она была уродлива, неизвестно, закончилась бы наша встреча такой пылкой любовью или нет…

— Как же так? — начинал я терять терпение. — Госпожа Энни, вы бросили гостей только для того, чтобы забраться на кладбище и ничего не делать? А я теперь, по-вашему, должен развлекать их один?

— Мне кажется, Джон, что ты не слишком много времени потратил на наших гостей, — заметила Энни. — Кстати, а ты сам, зачем сюда явился, да еще в такой поздний час?

Меня настолько поразили ее слова, что я решил поначалу не вступать в дискуссию, а развернуться и уйти восвояси. Но Энни схватила меня за руку и, уткнувшись головой мне в грудь, разразилась потоком горьких слез.

— Джон, не уходи, я все тебе расскажу, ты только не сердись на меня.

— Сердиться? — изумился я. — Ни в коем случае. Что ты, дорогая. Я прекрасно понимаю, что любая девушка или даже девочка имеет право на свои личные тайны.

— А разве у тебя нет своего секрета, Джон? Ведь ты тоже не просто так среди ночи…

— Не будем сейчас ругаться, Энни, — перебил я сестру. — У меня есть о чем подумать наедине с собой, и это тебя никоим образом не касается.

— Я тоже думаю кое о чем, но готова поделиться с тобой. Только не смотри на меня так строго и обещай заранее, что простишь. Я так несчастна, Джон!

Энни действительно выглядела расстроенной, и я тут же забыл о ее колкостях в мой адрес. К тому же я и сам сгорал от нетерпения услышать, о чем же поведает мне сестра. Поэтому я не стал отстранять ее от себя и даже разрешил поцеловать. Потом мы отошли немного в сторону и прогулялись по кладбищу, чтобы успокоить расшалившиеся нервы.

Но и уединившись среди деревьев, Энни не смогла сразу же начать рассказ. Она еще немного поплакала, прислонившись к могучему стволу ясеня, и я подумал, что матушка теперь наверняка отругает ее за то, что дочка испачкала самое красивое платье.

— А ну прекрати! — выкрикнул я, поскольку знал, что Энни сумеет прореветь и всю ночь напролет, если ей представится такая возможность. Хотя я плохо разбираюсь в женщинах, но своих сестер я знал довольно хорошо, а Энни гораздо лучше, чем маленькую Лиззи.

— Я постараюсь, — жалобно произнесла девушка, — ты ко мне слишком жесток, Джон, хотя я знаю, что ты никогда не пожелаешь мне дурного. Если бы на моем месте был кто-нибудь другой, ты наверняка попробовал бы обойтись с ним мягче. А если бы это была женщина, ты бы прижал ее к себе, успокоил, поцеловал, и тогда бы говорить стало намного легче.

Именно так я и поступил с Лорной, поэтому я даже немного удивился, откуда все это известно моей сестре. Я не мог вымолвить ни слова и подумал, а не ведьма ли наша любимая Энни, но тут же отбросил эту мысль, поскольку в нашем роду колдовством никто никогда не занимался.

— Судя по твоим речам, мне кажется, ты уже испытывала нечто подобное, Энни, — осторожно начал я. — Теперь мне хотелось бы узнать, кто же именно мог позволить себе такие вольности?

— Если ты будешь так грозить мне, то не узнаешь вообще ничего, потому что никакие это не вольности. Кузен имеет на это право, тем более, когда он еще и крестный отец… — Тут Энни запнулась, поняв, что выдала себя самым неожиданным образом. И так как теперь отступать ей было некуда, она смело взглянула мне в лицо.

— Боже мой, я знал, что этим все закончится, — с грустью произнес я. — Я ведь помню, как часто он наведывался к нам, и даже не встречался при этом со мной, чтобы поговорить. Как нечестно пробираться в чужой дом, красть сердце девушки, да еще так, чтобы об этом не проведали родные.

— А разве ты ничего подобного не делал сам, Джон?

— Ведь он же самый настоящий разбойник! — негодовал я, словно не расслышал ее последнего замечания. — Ведь у него нет своей земли, зато он запросто может ограбить того, кто ее имеет и на ней трудится, он достоин только, чтобы его вздернули на этой земле, он…

— Джон, — прервала меня сестра, — а как ты считаешь, разве Дуны не заслуживают быть повешенными?

Эти слова застали меня врасплох. Несколько секунд я стоял, как громом пораженный, а потом рванулся что есть мочи к воротам и бросился домой. Вбежав на кухню, я сразу же подскочил к Сноу и попросил его угостить меня табаком и одолжить одну из его трубок.

Тот милостиво исполнил мою просьбу, и это была самая первая трубка, которую я раскурил за свою жизнь. Надо сказать, что табак подействовал успокаивающе на мои взбудораженные нервы.

К этому времени большинство работников уже разошлись по домам, чтобы завтра встать с рассветом. Причем некоторых жены должны были вести, придерживая, а другие, наоборот, старались, чтобы их любимые не споткнулись в темноте по причине опьянения, — тут все зависело от количества спиртного, принятого в честь праздника. Бетти была еще на ногах, зная, что именно в этот день ей перепадет немало монет. И действительно, наутро из кармана ворчливой старухи вывалилось целых девять пенсов, и неизвестно, сколько оставалось в других карманах.

Докурив трубку и удивляясь себе, почему я не пробовал этого раньше, я постепенно успокоился и стал корить себя. Как же я мог бросить Энни в таком состоянии и в такое позднее время, пусть даже она и вела себя грубовато и позволила себе намекнуть на мое увлечение. Тем более, что работники по пути домой могли свернуть и на кладбище. Конечно, трезвыми ни один из них не осмелился бы обидеть мою сестру, но кто знает, на что способен человек, когда он под мухой!

А еще мне хотелось выяснить, насколько Энни удалось проникнуть в мои сердечные тайны, потому что не в меньшей степени это касалось и безопасности Лорны.

Не медля ни минуты, я вышел из дома, держа в руке трубку так, как это любил делать тщеславный Николас Сноу. При этом мне доставляло удовольствие наблюдать за голубоватыми кольцами дыма, струящимися кверху, как птички, когда они вьются над гнездами. Бедная Энни сидела на могиле отца и тихо плакала, видимо, не желая никого тревожить. Я поднял ее, прижал к себе и попытался успокоить. В конце концов, может, в ее слезах был больше виноват сам Том Фаггус, нежели моя несчастная сестра! Энни улыбнулась, поцеловала меня и попросила прощения за то, что была со мной несколько резковата.

Помирившись, мы начали беседовать. Сначала Энни поведала мне о том, что ей неизвестно ровным счетом ничего о моей тайне, она даже не знала имени моей возлюбленной, а относительно Дунов сделала предположение только потому, что попыталась сложить все виденное ею в одно целое, да еще полагалась на свою женскую интуицию. Успокоившись, я сменил тему и перевел разговор на Тома Фаггуса.

— Милая Энни, скажи, ты действительно обещала ему стать его женой?

— Джон, мне кажется, что у тебя нет никаких оснований пренебрегать несчастной Салли Сноу, — неожиданно заявила сестра.

— А ты ведь ничего не сказала ни мне, ни матери. Энни, ты неправа!

— Дорогой мой, ты ведь знаешь, как мать хочет, чтобы ты женился на Салли. Наверное, вы могли бы поговорить с ней прямо завтра, ведь в поле она будет рядом…

— Но, Энни, неужели ты поверила его словам, несмотря на то, что…

— А знаешь, Джон, ей в приданое отдадут немало всего, а после смерти отца ей достанется половина фермы. И хотя она делает вид, что не интересуется тобой, это только для того, чтобы позлить тебя немного, Джон. Зато Салли — прекрасная доярка и неплохо печет пироги…

— Послушай, Энни, не мели чепуху. Мне надо знать, как серьезны твои отношения с Томом Фаггусом и действительно ли вы решили пожениться.

— Как я могу выйти замуж, когда мой брат еще сам не женился? Кто же тогда будет за тобой ухаживать, заботиться о тебе? Кто же лучше меня приготовит оленину, разве только Салли? Пойдем домой, я тебя накормлю прямо сейчас, ты ведь ничего толком за ужином и не поел!

В этом Энни оказалась права. И не придумав ничего другого, поскольку добиться от нее толковых ответов я так и не смог, я махнул рукой, и мы пошли домой. Но коварной Энни этого показалось мало. Как только мы поравнялись с воротами, она заявила, что запуталась башмаками в плюще, и когда я остановился, она заглянула мне в глаза и выпалила:

— А твоя возлюбленная умеет готовить оленину, Джон?

— Думаю, что нет, — растерялся я. — Потому что она не кухарка.

— Значит, ей далеко до Салли Сноу.

— Да даже десять тысяч Салли Сноу не сравнятся с ней! — возмутился я.

— А ты помнишь, какие красивые у Салли глаза? — не отступала Энни.

— Если бы ты увидела глаза Лорны Дун, ты бы на Салли и глядеть не захотела!

— Значит, Лорна Дун! — радостно вскричала девушка и захлопала в ладоши, хотя это не слишком ей понравилось. — И эта Лорна Дун украла кое у кого сердце. Я постараюсь запомнить такое сложное имя. Или лучше я его напишу, может быть, и на твоей шляпе, поскольку под рукой больше ничего подходящего нет.

— Я бы вколотил тебе это имя с помощью кулака, глупая моя, но, кажется, ты слишком расстроена, и трогать тебя я, конечно, не намерен, — улыбнулся я. — Тем более что Том Фаггус хотел бы всегда видеть тебя целой и невредимой. А вот с ним поговорить по душам не мешало бы…

— Не надо, Джон, не надо, — взмолилась Энни. — Я прекрасно знаю, какая у тебя тяжелая рука. К тому же, Том тебе этого никогда бы не простил — хотя по натуре он человек мягкий, но оскорблений не потерпит. Обещай, что ты не прикоснешься к нему, а я поклянусь никому не говорить о твоей тайне — ни матери, ни даже Тому.

— И Лиззи. Не забывай о нашей хитрой сестренке, — поспешил добавить я, сознавая, кто именно в нашей семье имеет самый колкий и длинный язычок.

— Разумеется, Джон, — согласилась Энни. — Она не смогла бы хранить долго такие секреты. К тому же ее рановато посвящать в любовные тайны. Ты не ошибся, когда доверился мне. Я буду нема как могила. Правда, теперь я стану волноваться за тебя еще больше, зная, в какое опасное место тебе приходится проникать.

— Что ж, Энни, по пролитому молоку не плачут. Трудно сказать, чей секрет принесет матери больше расстройства — твой или мой. Но так уж получилось. Я бы смирился с бранью и руганью, лишь бы только не смотреть в грустные, опечаленные глаза нашей мамы!

— Я тоже об этом думала, — призналась сестра, но в ее взоре светилась искорка надежды и радости. — Все равно я счастлива от того, что ты теперь все знаешь, а я со своей стороны тоже постараюсь помогать тебе, если представится такая возможность. Я уверена, что эта девушка достойна твоей любви. Надеюсь, она не станет претендовать на нашу ферму?

— Она? Претендовать?! — негодуя, воскликнул я, и этого было достаточно для Энни, чтобы понять все о Лорне.

— Тогда все в порядке, — затараторила Энни, — потому что мне кажется, Салли Сноу как раз успела положить глаз на наше хозяйство. Сколько раз она интересовалась, как далеко тянутся наши луга, какого оттенка молоко у коров, сколько мы успеваем надоить за день и многое другое.

— Тогда зачем ты предлагала мне встретиться с ней в поле? — И я удивленно вскинул брови.

— Поля, кстати, ее тоже интересовали, — засмеялась Энни и чмокнула меня в щеку. — Но в основном ее, конечно, занимали коровы. Она так и приглядывалась к самой моей любимой, по кличке «Большое вымечко». Но теперь она ей не достанется, и я спокойна.

Мы зашли в дом и первым делом обнаружили храпящего в кресле Николаса Сноу. Наверное, ему уже снилось, как его дочь доит наших коров. Энни повернулась ко мне и зашептала:

— Наверное, тебе бы хотелось, чтобы в доме оказалась Лорна вместе с матерью, а не эти гости, правда, Джон?

— Да, Энни, и я готов расцеловать тебя за такие теплые слова. Милая моя, мне кажется, что ты давным-давно знаешь обо всем, что происходит между мною и Лорной!

— Она любит тебя, Джон, любит всем своим сердцем. Я ни капли в этом не сомневаюсь. — И она посмотрела на меня таким нежным взглядом, будто действительно я был настолько хорош, что ни одна девушка не смогла бы пройти мимо и остаться равнодушной.

— Вот в этом-то вся загвоздка, — грустно признался я, понимая, что любовь Энни ко мне от этого не станет меньше. — Пока что я ей только нравлюсь. Что касается более сильных чувств, то она любит только своего дедушку. Но я верю, что постепенно она будет испытывать ко мне самую настоящую страсть.

— Конечно! По-другому просто не может быть, — тут же поддержала меня сестра.

— Хотя это тоже неизвестно. Девушки — такие странные создания! — Мне хотелось, чтобы Энни еще раз убедила меня в любви Лорны и обнадежила относительно нашего будущего.

— Ничего странного или необычного в этом нет. — Энни потупила взор. — Любовь — это так же просто и естественно, как, например, доить корову. Только надо знать, как это делается. Но ты не должен оставлять ее подолгу одну, вот тебе мой совет. Какой же ты глупенький, что не открылся мне раньше! Я бы сделала все возможное, и Лорна уже сходила бы с ума по тебе. А теперь ступай в комнату, а я пока что приготовлю тебе обещанную оленину. Фэйт Сноу сегодня не пришла, только Салли и Полли. Кстати, Салли решила именно сегодня завоевать тебя, Джон. Ты только посмотри, как она разоделась, позор один! Но ты точно не станешь бить моего Тома, да?

— Конечно нет, родная.

Улыбнувшись, моя отважная Энни втолкнула меня в комнату, где я почти нос к носу столкнулся с Салли. Теперь мне было даже совестно смотреть на нее после нашего с сестрой разговора. Однако, я тут же сообразил, что не будет ничего плохого, если сама Салли станет меня провоцировать на то, чтобы я немного за ней поухаживал. Для того, чтобы иметь хоть небольшой опыт в общении с девушками, я готов был пойти и на такой лицемерный поступок. Зато потом я стал бы смелее чувствовать себя с Лорной!

Но все обернулось иначе. Во-первых, обе сестры Сноу потрясли меня своими нарядами, будто явились не на праздник урожая, а на королевский бал. Обе сделали книксен, словно находились на приеме, а потом заговорили о дворе Его Величества (хотя знали о нем лишь понаслышке), обсуждали внешность герцогини такой-то и последнее платье графини сякой-то, вместо того, чтобы весь вечер посвятить разговорам о фермерских проблемах, в которых они мало-мальски соображали. От этого мне стало не по себе. Я почему-то решил, что надо найти еще кого-нибудь для задушевной беседы, и отправился в соседнюю комнату.

Я не ошибся, потому что в большом кресле, отгороженный занавеской, полудремал ни кто иной, как сам дядюшка Бен, уставший с дороги, а возле него устроилась маленькая девочка. Услышав шум, дядя Бен сразу проснулся, крепко пожал мне руку и пробормотал что-то не слишком лестное относительно моего гигантского роста. Я спросил о его драгоценнейшем здоровье, и тогда он добавил:

— Спасибо, сносно. Правда, я тут хотел передохнуть немного, но ты — такая туша — разбудил меня топотом своих слоновьих ног.

— Простите, не хотел тревожить вас, — сознался я, — но я и сам сильно устал сегодня. Вы же знаете — начался сбор урожая…

— Похоже на то, — согласился дядюшка. — Хороший повод, чтобы нажраться, как свиньи. А эта крошка (я думаю, ты сегодня выхлебал кувшин вина гораздо большей высоты, чем эта девочка) и есть моя внучка Руфь Гекабек и одновременно единственная наследница. — И дядя недвусмысленно посмотрел на мать.

— Рад познакомиться, Руфь. Добро пожаловать к нам на ферму, милая кузина. — С этими словами я протянул ей свою исполинскую ладонь, которую хрупкое создание поначалу испугалось взять.

Тем не менее, она встала и подняла на меня свои карие глаза, в которых читался скорее страх, чем сестринская любовь. И уж если я представлял себе наследницу большого дядиного состояния, то только не в образе этакой пигалицы.

— Пойдем со мной на кухню, малышка, — сказал я как можно веселей. — Я подниму тебя под самый потолок, и ты посмотришь, как там коптят свиные ножки.

Дядюшка Рубен захохотал, а Руфь вспыхнула и отвернулась.

— Эх ты, дубина, — покачал головой дядя. — Ты хоть знаешь, сколько ей лет? В июле исполнилось уже семнадцать. Вот так-то, любезнейший.

— Первого июля, дедушка, — уточнила Руфь, все еще стоя ко мне спиной. — Хотя многие в это не верят.

Тут, слава Всевышнему, мне на помощь пришла, как всегда, мать. Она предложила:

— Ну что ж, я думаю, что потанцевать со своей кузиной мой сын все-таки сможет. Мы ждали только тебя, Джон, нам хочется немного поплясать в честь нашего урожая. Мы откроем дверь в кухню, чтобы стало попросторнее. Ты приглашаешь Руфь, дядя Бен — Салли, Кебби танцует с Полли, а сосед Николас, думаю, не откажется составить пару миссис Кебби, если, конечно, мне удастся его растолкать. Лиззи сыграет нам на клавесине. Правда, Лиззи?

— А с кем же ты сама будешь танцевать? — удивился дядя Бен. — Я думаю, мы проведем тут кое-какую перестановку пар. Я не танцевал вот уже сколько лет, и могу потерпеть, но наша милая хозяйка не должна остаться в стороне от всеобщего веселья.

— Нет-нет, — крикнула Салли. — Большое спасибо госпоже Рид, что она, сэр, предложила мне вас в пару, но лучше потанцуйте с ней вы, а я — с Энни. Мне гораздо больше нравится танцевать с девушками, потому что они никогда не прижимаются и не тискаются.

— Какие вы все несговорчивые! — улыбнулась мать. — Но ничего страшного. Пастор Бауден должен вернуться с минуты на минуту и тогда составит мне пару. Кстати, он обещал привести с собой симпатичного молодого человека, который с удовольствием потанцует с Энни. Давайте начнем, а я присоединюсь чуточку позже.

Ослушаться хозяйку никто не посмел, тем более, что девушкам не терпелось развлечься. Лиззи была наготове с какими-то мудреными свитками нот, и даже Энни немного приплясывала, готовя мне ужин на кухне. Мы с Руфью завертелись в танце, потом подключились и остальные. Когда я кружил свою кузину, она понемногу осмелела и даже начала улыбаться, иногда, правда, умоляя меня не наступить ей на ногу. Руфь смотрела на меня блестящими глазами, а я укорял себя за глупое предложение поднять ее к потолку.

Одного я никак не мог понять: мать, которая раньше мечтала женить меня на Салли, теперь следила за тем, чтобы мы не остались наедине. Она не давала мне даже потанцевать с ней, не говоря уж о том, чтобы вывести девушку на улицу подышать воздухом и побеседовать (а я ведь просто хотел потренироваться на ней для приобретения некоего опыта в общении и ухаживании)!

Вместо этого мать старалась, чтобы я танцевал только с Руфью, и беспрестанно твердила маленькой кузине, какой я хороший. Может быть, это и так, но только мне становилось неудобно, и я опускал глаза.

Потом к танцам подключилась и Энни. Она вошла плавно и неслышно, словно впорхнула в нашу развеселившуюся компанию. И это была сама легкая, стройная и восхитительная девушка. Ее длинные распущенные волосы мягкими волнами ниспадали ниже плеч, но когда она встретила мой взгляд, я заметил некоторую тоску в голубых огромных глазах. Энни раскраснелась, и я сразу понял ее смущение, ведь партнером ее был не кто иной как сквайр Марвуд де Уичехальз. Когда я услышал о пасторе, я понадеялся, что тот приведет Тома Фаггуса, хотя это было и невозможно. Мне уже казалось, что Энни ни с кем другим просто не имеет права танцевать. Однако, когда музыка смолкла, Энни нашла минутку, подскочила ко мне и шепнула:

— Ты ведь тоже не танцуешь сейчас с Лорной, Джон. Но давай не портить праздник. Посмотри на себя — ты ведь сам цветешь от счастья!

— Тише, — улыбнулся я, — зато представляешь, насколько я казался бы счастливее, если бы сейчас танцевал с любимой? У меня бы, наверное, просто сердце разорвалось от радости!

Энни меня поняла. Она чмокнула в щеку своего глупого брата и умчалась танцевать при первых же аккордах.

Мы танцевали почти до рассвета. Мать развеселилась, настроение у нее было отличное, и она не пожелала идти спать. Хозяйка дома внимательно следила за мной и Энни, и, казалось, была чрезвычайно довольна тем, как ее старшая дочь щебечет с Марвудом. Кстати, постепенно я понял, что Руфь — не такой уж скучный собеседник, и она начинала мне нравиться все больше. Бедная мама! Она еще и не подозревала, что все ее далеко идущие планы рухнули еще до того, как она успела их продумать.

Я решил выспаться во дворе, чтобы не тревожить мать, тем более, что очень любил запах свежего сена, а на воздухе в эти дни было достаточно приятно и совсем не холодно, тем более, что после Лондона я пока так и не смог вдоволь насладиться деревенской жизнью. Мычание телят казалось мне сладкой музыкой, и я так отвык от пения петуха и ржания лошадей, будто не слышал подобных звуков никогда раньше.

— Делай как знаешь, — проворчала Бетти, узнав о моем решении. Она успела перемыть всю посуду и уже не чувствовала под собой ног. — Если тебе так нравится, Джон, ночуй хоть в свинарнике! Дело хозяйское…

Как всегда у женщин, последнее слово осталось за Бетти, но настроения мне это ничуть не испортило. Я стоял во дворе и, как завороженный, смотрел на желтую луну, выглянувшую из-за облаков. И когда я оглядывал свои владения, неожиданно возле конюшни мелькнула чья-то тень. Вместо того, чтобы сразу броситься навстречу незнакомцу и своими глазами посмотреть, кто это смеет по ночам шастать по чужому двору, я начал размышлять о том, что вроде бы все свои спят в доме, работники разошлись, и мне, скорее всего, тень померещилась.

Тем не менее, глаза мои скоро привыкли к темноте, и когда я снова увидел тень, мне показалось, что фигура принадлежала женщине или девушке. Я уже не стал ждать, а рванулся за ней, тем более, что собаки наши не залаяли, и никто из посторонних оказаться у конюшни не мог. Но я все равно опоздал, а выглянув дальше, за пределы двора, понял, что у ручья Линн (там, где Том Фаггус спас нашего селезня) трава разрослась настолько буйно, что спрятаться можно было даже верхом на коне.

Ничуть этим не огорчившись и осознав всю тщетность дальнейших поисков, я решил продолжить свои наблюдения следующей ночью, а пока вернулся на сеновал и проспал без забот до рассвета.

Многим может показаться странным (как и мне самому), чего ради, в такое время к нам заехал погостить всеми уважаемый господин Гекабек. В самом деле, во время сбора урожая работники получали хорошие деньги, и торговля тканями и одеждой шла полным ходом. Помимо этого, дядюшка занимался и продажей пшеницы, а в страду мог скупать ее по вполне разумным ценам. И наконец, он прекрасно понимал, что сейчас не самая лучшая пора наносить визиты в деревню, когда люди вокруг заняты и не смогут при всем желании уделять ему время.

Но что еще более удивительно, так это то, что вместо полка драгун, без которых он поклялся больше не появляться в наших местах, дядя захватил с собой внучку. Поражало и то, как они смогли пробраться в наш дом без моего ведома. Правда, последнее разъяснилось довольно скоро: их пустила мать во время исполнения работниками гимна урожаю, а наши голоса могли бы заглушить и землетрясение. О причинах своего появления господин Гекабек докладывать нам не стал, а мы и не спрашивали.

Дядюшка, казалось, никуда не торопился, хотя понимал, что своим присутствием доставляет нам неудобства и лишние хлопоты. Лиззи ядовито заметила, что дядя специально выбрал столь неудобное время. Теперь он сможет заниматься всем, чем ему только заблагорассудится, не встречая никаких помех. Мать осуждающе посмотрела на нее, мы же с Энни понимающе переглянулись, а после решили, что это следовало бы обсудить подробнее.

Но с дядюшкой говорить не имело смысла, а проследить за ним также казалось невозможным, потому что он взял привычку совершать конные прогулки в любое время. Хотя господин Гекабек пренебрежительно отнесся к нашей пирушке, тем не менее это был самый частый посетитель на кухне. Ел он много, правда, предпочитал, чтобы это происходило без большого скопления свидетелей. Но расспрашивать за столом о причинах визита гостя (даже если он приехал с недоброй целью) было бы некультурно. Лично я считал позорным следить за гостями, даже находящимися вдалеке от дома, если только, конечно, вам не приспичило по какому-то поводу вернуть их или подвезти провизии. Тем не менее, учитывая политические волнения и смуту в стране, мы посчитали, что дядюшка несколько превышает полномочия гостя, пользуясь нашим домом и совершая ночные поездки неизвестно куда. Ведь если он имеет отношение к волнениям, могла бы пострадать вся наша семья!

Каждый день повторялось одно и то же. После завтрака дядя молился Господу (чего до этого времени за ним не замечалось), шел на конюшню за Долли (это была любимая лошадка Энни), прихватив два огромных пистолета и целый мешок провианта. При этом он наряжался в лохмотья, словно боялся разбойников, а золотой хронометр и деньги неизменно оставлял дома. Во всяком случае, так рассказывали мне девушки (поскольку я сам днем трудился в поле). На этом информация исчерпывалась, потому что никто не мог последовать за дядей дальше территории нашего двора. Возвращался господин Гекабек поздно на взмыленной и уставшей Долли, причем копыта ее были вымазаны грязью вовсе не нашего прихода.

Сестры попросили меня проследить за дядей, но я наотрез отказался. И не только потому, что это означало бы потерять целый рабочий день, а поскольку считал это недостойным настоящего мужчины. Одно дело — красться с риском для жизни по долине Дунов, тем более, что они считались вне закона, и совсем другое — шпионить за слабым старичком, который приходился нам родственником.

— Повторяю последний раз, — наконец рассердился я, — оставим этот вопрос. Лично я этим заниматься не стану!

И девушки перестали меня терзать. Каково же было мое удивление, когда на следующий день на ячменном поле, на которое мы перешли, я, пересчитав работников, убедился, что их стало на одного меньше сразу же после завтрака.

— Чей это серп? — поинтересовался я. — А из этой кружки, похоже, сегодня никто еще не пил.

— А вы разве сами не знаете, хозяин? — изумился Билл Дэдс. — Джон Фрэй ушел еще до завтрака.

— Ну хорошо, — немного успокоился я. — Джон знает, что делает. — Фрэй теперь официально считался моим помощником, и говорить о нем плохо в присутствии других работников я не стал. Однако я твердо вознамерился отстегать его веревкой один на один, как только он попадется мне на глаза.

Когда я пришел вечером домой, едва волоча ноги от усталости, меня ждал еще один сюрприз. Энни на кухне не оказалось, маленькая Лиззи не сидела в углу с книгой, и даже Руфь Гекабек не смотрела как всегда в окно, разглядывая длинные замысловатые тени на улице и размышляя о чем-то своем. Рассердившись не на шутку, я открыл дверь в комнату девушек и увидел всех троих в компании Джона Фрэя, который рассказывал им какую-то занимательную историю. Рядом с Фрэем стоял большой кувшин, из которого ему время от времени подливали эля. Сам Джон выглядел настоящим героем, а девушки, раскрыв рты, продолжали его слушать.

— Молодец, Джон, — проговорила Энни. — Ты у нас настоящий молодчина! Как же ты не испугался? Продолжай же.

— Что все это значит? — взревел я, и вся компания повернула головы в мою сторону. — Джон Фрэй, немедленно убирайся к жене, иначе то, что я собирался сделать с тобой завтра утром, я сделаю прямо сейчас и прямо здесь!

Джон промолчал, только почесав в затылке, и в надежде на спасение оглядел девушек.

— Лучше сам убирайся! — огрызнулась Лиззи, бросив в мою сторону презрительный взгляд. — И вообще, какое право ты имеешь врываться в комнату девушек без особого на то приглашения?

— Хорошо, мисс Лиззи, я думаю, мама может сюда входить, когда ей надо? — Я знал, что мать, разумеется, примет мою сторону, поскольку она не выносила в доме беспорядка. Я повернулся и собрался за ней сходить, но Энни схватила меня за руку, Руфь встала в дверях, а Лиззи усмехнулась и произнесла:

— Не глупи, Джон. Нам про тебя тоже кое-что известно, между прочим.

Я вопросительно посмотрел на Энни, но по ее честному лицу сразу понял, что младшая сестренка просто решила взять меня на испуг. Тогда Энни сказала:

— Лиззи, ты слишком много и быстро говоришь. Никто ничего плохого о Джоне не знает. Между прочим, он работает с утра до вечера ради нас, а если ему нужно куда-то отлучиться, то для этого нет необходимости спрашивать разрешения у сестры, которая на целых пять лет младше его. Садись, Джон, сейчас ты узнаешь все, хотя я не уверена, что это тебе понравится.

Я поцеловал Энни и Руфь. Джон Фрэй, казалось, немного успокоился. Только Лиззи скорчила гримасу, но я уже не обращал на нее внимания, а слушал старшую сестру.

— Как тебе известно, — начала Энни, — нас всех интересовало, с какой целью прибыл к нам дядюшка Рубен, особенно в такое время, когда мы начали собирать урожай. Он так и не соблаговолил ответить на наши вопросы, что означает его полное пренебрежение ко всему женскому полу в целом. Если бы Руфь знала о его намерениях и скрывала это от нас, то мы с Лиззи все равно сумели бы выпытать всю правду. Но несчастная девушка пребывала в полном неведениии, и, надо отдать ей должное, не меньше нас стремилась выяснить все до конца. Все бы ничего, да вот только дядюшка пристрастился уезжать по своим делам на Долли, моей любимой Долли. Не знаю, как он там с ней обращается, только вечером бедная лошадка возвращается совсем измотанная. Более того, когда я высказала свое возмущение, дядя напомнил, что мы сами должны ему пони. Он до сих пор вспоминает ту лошадь, к которой ты, Джон, нашел его привязанным на болотах. Дядя Бен грозился даже забрать у меня мою Долли и пристроить ее у себя в магазине, запрягая в тележку. Но это же противозаконно. Джон, ведь ты не допустишь такого безобразия?

— Конечно, нет. И я сказал ему в прошлый раз, что если мы должны ему пони, то обязаны вернуть и ремни, поэтому путешествовать он будет в таком же состоянии, как и тогда.

Милая Энни рассмеялась и продолжала рассказ.

— Джон, ты не представляешь, как я страдала из-за этого. Каждый вечер я прихо-дила на конюшню, обнимала свою Долли, гладила ее и просила рассказать, где она побывала в тот день и что видела. Конечно, лошади не обладают даром речи, но по всему было видно, что мою Долли что-то тревожит. Она прядала ушами и фыркала, словно действительно пыталась заговорить. Тогда я попросила Джона Фрэя привязать к хвосту лошади белый бант, якобы для красоты. И я смогла бы видеть ее на расстоянии мили или двух. Но дядюшка был хитрее. Он тут же развязал ленту, объяснив это тем, что не желает быть мишенью для Дунов. Тогда, зная твою силу и проворство, мы вместе с Лиззи и Руфью попытались уговорить тебя проследить за дядей, но ты наотрез отказался и получил в отместку весьма скромный ужин, если помнишь.

Хотя это несколько расстроило наши планы, все же мы не отчаивались. Наоборот, столкнувшись с трудностями, мы поняли, что наше желание узнать правду только возросло. Тем более, что дядя был очень сдержан в разговорах и большей частью за ужином просто молчал. Мы выпроводили его спать раньше обычного, а сами устроили небольшой совет. А ты, Джон, выкурив трубку (что за дурная привычка?) проворчал что-то насчет еды и тоже пошел отдыхать, так и не поняв, что я просто хотела проучить тебя.

— Ах вот как! — воскликнул я. — Ну что ж, Энни, а я-то решил, что ты просто сильно расстроилась и поэтому забыла про меня. Больше я тебе доверять не буду.

— Успокойся, я действительно очень переживала. И, тем не менее, проблема должна была быть решена. Руфь первая предложила использовать для этой цели какого-нибудь надежного человека с фермы, и я сразу вспомнила, что наш дорогой Джон Фрэй выполнит любое поручение, когда речь идет о денежном вознаграждении.

— При чем тут деньги, — смутился Фрэй. — Для вас, хозяюшка, ради вашего личика, я сделал бы все и бесплатно.

— Я думаю, что лицо короля на монете привлекает тебя куда больше! Короче говоря, Лиззи тут же побежала за Джоном, и мы подробно объяснили ему план действий. Мы научили его, как исчезнуть с ячменного поля во время завтрака, чтобы никто не обратил на это внимания. Потом он должен был прибежать туда, где в условленном месте уже стоял тот самый пони, на котором путешествовал дядя Бен, потому что быстрее его у нас на ферме нет. Дальше Фрэю предстояло проскакать по Черной Лощине по следам дядюшки и постараться как можно незаметнее проследить за всеми его передвижениями. При этом мы снабдили Джона едой, чтобы он смог отправиться сразу же, а жевать можно и в седле.

— Я все так и сделал, — утвердительно кивнул Фрэй и подал знак Лиззи, чтобы та снова наполнила его рог.

— И что же ты видел, Джон? — едва сдерживая свое любопытство, поинтересовался я.

— Джон только начал нам рассказывать, как сюда ворвался ты и не дал даже дослушать, — заметила Лиззи и надула губы.

— Тогда пусть начнет с самого начала. Ведь я сам должен знать все до мельчай-ших подробностей ради вашего же блага.

Лиззи только фыркнула и отвернулась, но я не обратил на нее внимания, и тогда Фрэй изложил свою историю. И хотя, конечно, он говорил долго, так как рассказчик из него был никудышный (не то, что моя Лорна!), я попробую передать все своими словами.

Когда Джон на своем шумливом пони, который очень любит фыркать и даже ржать во время бега, доехал до дальнего края лощины (а это действительно мили две от нашей фермы), он слез с седла, остановив пони на вершине холма и огляделся, стараясь, однако, держаться в кустах. Перед взором его раскинулись бескрайние болота, поросшие утесником, камышами и высокой травой. Конечно, Джон и раньше бывал в этих местах, — ему не раз приходилось искать здесь скот, когда он был простым пастухом, хотя эти земли находились на некотором расстоянии от наших пастбищ — не потому, что здесь не было травы, поскольку эта земля не принадлежала ни одному из фермеров, просто уж очень пустынно и одиноко чувствовали себя здесь пастухи. Да и не было необходимости для нас забредать столь далеко. Сюда уходили стельные коровы, чтобы все молоко доставалось телятам, и их не пугало даже полное одиночество, а наоборот, отсутствие людей их успокаивало.

Как я уже сказал, Джон Фрэй хорошо знал эти места, но от этого милее они не становились. Все в окрестностях верят, что в этих болотистых лугах обитает нечистая сила. Кроме того, тут, по словам нескольких пастухов, появляется призрак сквайра Тома, убитого более сотни лет назад. Привидение может явиться и среди бела дня. Несчастный Том бредет, не разбирая дороги, держа в левой руке свою отрубленную голову и высоко подняв правую ладонь к солнцу.

Поэтому я смог по достоинству оценить отвагу нашего Джона, даже несмотря на то, что под ним был самый быстрый пони, а в запасе — достаточное количество виски. Возможно, он не отважился бы на такой подвиг ни ради прекрасного личика Энни, ни даже за золотую гинею, которую пообещали отдать ему девушки после удачного возвращения. Скорее всего, Джона тоже разбирало любопытство, и он решил довести дело до конца. Тщательно исследовав болота, бедный Джон так и не заметил ничего интересного, кроме разве что нескольких заблудившихся коров. Кроме этого на его пути попалась мертвая овца да стая ворон, кружащих над нею. И только довольный Фрэй решил повернуть назад, счастливый от того, что честно заработал награду, как вдруг вдали, у самых Черных Холмов, заметил мелькнувший силуэт. Но на таком расстоянии он не мог сказать наверняка, что же это было на самом деле — всадник или животное. Джон выжидал, и очень скоро убедился, что это действительно человек на коне, причем едущий шагом с тем, чтобы не увязнуть в трясине и не встретиться с ядовитой змеей. Надо заметить, что именно здесь и живут те самые страшные гадюки, которые не только ползают, но и прекрасно плавают.

Джон был уверен, что этот всадник и есть дядюшка Рубен, поскольку Дуны в тех местах не появляются, а пастухи просто боятся заходить без лишней надобности. Безоружному человеку было небезопасно путешествовать одному, а тем более преследовать вооруженного, ибо дяде могло это не понравиться. Мало ли, какие у него были причины для столь рискованной поездки. Но Джон Фрэй просто сгорал от любопытства. Ему не терпелось узнать, что же делает одинокий старик, известный и богатый, в этакой глуши. А вдруг он хранит тут какие-то сокровища, и глядишь, самому Фрэю кое-что может перепасть.

Поэтому он выждал, пока господин Рубен Гекабек свернет налево и скроется в овраге. Тогда он снова сел на пони и по твердой дороге последовал за стариком во всю прыть. Через полчаса он был уже в заветном овраге. Теперь надо было соблюдать чрезвычайную осторожность, поскольку дядя Бен мог спешиться, так как именно это место могло быть целью его поездки. Если же теперь он заметит Джона, то обязательно его застрелит, и так может закончиться бесславная жизнь Фрэя. Поэтому он сам слез с седла и тихо подошел к краю оврага.

Однако, заглянув вниз, он никого не обнаружил, по крайней мере, насколько хватало глаз. Вздохнув, Джон стал медленно спускаться вниз и вскоре увидел, что овраг разделяется на два более узких. На дне оврага по следам на песке Джону удалось проследить дальнейший путь дядюшки. Оказалось, что тот, выбравшись из оврага, снова поехал вниз по холмам, значит, туда же должен был отправиться и наш отважный преследователь. Только тогда Джон пожалел, что вообще согласился исполнить такое рискованное и опасное для жизни поручение, потому что сам уже потерял направление и только помнил, что где-то совсем неподалеку есть пещера, а сама эта местность называется Ведьмина Трясина. Джон сел на пони и осторожно направил его вперед. Пони сопротивлялся, останавливался, словно не желал идти дальше, и набожный Джон уверовал, что сам Господь подает ему знак вернуться домой. А когда он въехал за поворот, то глазам его предстала необычная картина.

Не зря люди прозвали это болото Ведьминой Трясиной. Черная вода булькала и хлюпала, пожелтевшие камыши раскачивались при дуновении ветерка. Ряска и обманчивая трава словно зазывали путника на верную смерть. Один шаг — и можно было распроститься с жизнью. Все болото покрывали колокольчики и незабудки, такие красивые, что ни один ребенок не смог бы устоять перед соблазном нарвать букетик. А вдали виднелись ирисы и небольшая рощица из черной ольхи. Деревья стояли в воде, но не было видно ни одной болотной птицы.

Про эту трясину Джону рассказывал и дед, и мать, когда мальчик вел себя плохо и его надо было успокоить. Только отец Джона, будучи человеком исключительно набожным, боялся даже упоминать название этого места, поскольку верил в нечистую силу. Поэтому Джону захотелось получше рассмотреть болото, однако при первых же подозрительных звуках он твердо вознамерился повернуть пони и скакать домой во весь дух. Озираясь по сторонам и стараясь не упустить из виду ни одной мелочи, в самом конце трясины Джон увидел поваленное дерево рядом с какой-то ямой, вокруг которой расположились огромные валуны. Правда, яма почти заросла камышом и тростником, и сразу разглядеть ее было почти что невозможно. Джону сразу показалось, что все это неспроста, и уж тут наверняка поработала нечисть. Однако рядом, привязанная к пню, стояла Долли, которую это место совсем не пугало. Она лениво потряхивала гривой и отмахивалась хвостом от назойливых мух.

Джон испугался, что Долли учует пони и заржет, таким образом выдав его, хотя они и находились довольно далеко друг от друга. Но только несчастный Фрэй подумал об этом, как вдруг увидел какое-то белое пятнышко, возникшее рядом со стволом поваленного дерева. Джон остолбенел и не мог пошевельнуться. Он пригнулся в седле, дабы остаться незамеченным, и только молил Бога, чтобы тот спас его грешную душу. Впрочем, сам белый предмет, как выяснилось, был самым обыкновенным остроконечным ночным колпаком с кисточкой. Именно такие надевают преступникам во время повешения. Но когда вслед за колпаком показалось лицо, шея и плечи, Джон понял все. Наверное, именно тут казненные убийцы начинают оживать, как гласит одна из самых страшных легенд Экзмура. Джон вспомнил, что как раз этого несчастного повесили на прошлой неделе, а теперь наступал девятый день с момента его кончины.

Больше этого кошмара храбрый Джон вынести не мог. И уж менее всего он хотел бы узнать, что происходит с висельниками после смерти. Поэтому он пришпорил пони и помчался прочь с проклятых болот. Однако возвращаться через Черные Холмы ему тоже было страшновато. Вот почему он выбрал другой путь через Расщепленные Скалы и проскакал около часа, успев при этом допить все виски, что припасли ему девушки в дорогу. Случайный пастух, увидевший перепуганного Джона, тут же указал ему путь до ближайшего кабака в Экзфорде. Чтобы прийти в себя, Фрэю пришлось поглотить половину свиной ножки, запив ее галлоном эля, и только после этого он снова стал что-то соображать. К вечеру Фрэй прискакал домой по знакомой дороге.

Когда он закончил этот долгий рассказ, сопровождавшийся возгласами восхищения и вздохами сожаления (девушкам было все же обидно, что их посланник так и не остался выяснять тайну до конца), я строго заметил:

— Мой друг, а тебе не кажется, что половина твоего повествования — сплошное вранье? Я тебя хорошо знаю и почти уверен, что ты оставался в лощине и просто спал, выпив виски, и ни в какую трясину не ездил.

Девушки замахали на меня руками, но я твердо смотрел Джону в глаза, ожидая от него ответа.

— Ничего подобного, хозяин. Хотя думаю, мне бы никто не поверил. Хотелось бы мне, чтоб то был только сон, и я рассчитываю сегодня спать спокойнее.

— Ну хорошо, Джон, — произнес я, — только никому ни слова о твоих похождениях. Чудится мне, что-то недоброе назревает в наших местах. Мне сейчас в голову пришла одна мысль, но рассказать пока о ней я не имею права.

Девушкам такое заявление не понравилось, однако я и не собирался посвящать их в свои тайны. Тем не менее, после долгих просьб и угроз замучить меня своими приставаниями окончательно, я сказал:

— Глупо терзать меня, дорогие мои. Об этом деле уже известно довольно много. А я ради вашего же спокойствия должен предпринять кое-какие меры и всегда быть начеку. Да, у меня есть свое личное мнение по поводу происходящих событий, но ведь и я могу ошибаться. Поэтому я не имею права делиться своими подозрениями, и на этом прошу оставить меня в покое.

Энни надулась, Лиззи нахмурилась, а Руфь просто широко раскрыла глаза и не сводила с меня взгляда. Джон, все еще вздрагивая время от времени (видимо, вспоминая свои переживания), пошел домой, а я внимательно оглядев свою маленькую компанию, пришел к выводу, что если среди троих девушек и есть та, которой можно доверить тайну, — так это только Руфь Гекабек.

История Джона Фрэя насторожила меня. Я вспомнил о предупреждении судьи Джефри, намеках Джереми Стиклза, и сопоставил все это с противоречивыми слухами и рассказами, услышанными мною в ярмарочные дни. Все знали, что недовольство нынешней властью и Его Величеством нарастает день ото дня и в Дулвертоне, и в Тонтоне. Пуритане вспоминались самыми теплыми словами. Правда, я рассказал его милости всю правду, уверив его, что в нашем приходе ничего подобного не происходит.

Но теперь я начал в этом сомневаться сам, особенно когда пронесся слух, что в Линмаут среди ночи прибыла большая партия оружия, а в горах, где эхо разносится на целые мили, было слышно, как собираются большие отряды людей. Любому становилось понятно, что назревает переворот. Кто-то нелегально складирует запасы пороха, руководствуясь тайными сигналами маяков, а лучшего места, чем глушь Экзмура для этой цели просто не найти. Его лощины и ущелья, скалистое побережье с массой пещер и укрытий и спокойное море, — все это годилось как нельзя лучше.

Но если даже предположить, что такие приготовления были связаны с заговором против короля Карла Второго (или скорее, против его католических советников, и особенно брата), то оставалось неясным — как же мог принимать в этом участие всеми уважаемый господин Рубен Гекабек, которого лично знал сам верховный судья Джефриз. Правда, дядюшка был человеком тщеславным и мстительным, поэтому трудно было догадаться, какие именно цели он преследовал, приехав в наши места. Я знал, что он ненавидит католиков, хотя сам дядя не любил говорить на эту тему. К тому же он следовал за армией Кромвеля (правда, поговаривали, что не как солдат, а в качестве маркитанта). Поэтому оставалось предполагать, что дядюшка мог зайти далеко, если дело касалось и денег, и мести Дунам, хотя он ни разу не упомянул о них во время последнего к нам визита.

Неясным было также то, какую сторону в волнениях примут и сами Дуны, при условии, конечно, что эти волнения все-таки произойдут. От Лорны я узнал, что по рождению Дуны считались католиками (если они вообще придерживались какой-то религии), и перед смертью некоторых Дунов они посылали за священником и приводили его к себе в долину, и это было достоверно известно. С другой стороны, вряд ли они испытывали теплые чувства к сыну человека, по милости которого у них отняли все земли. Зная их характер, можно было предположить, что Дуны, позабыв про свое католичество, из-за мести и ради возвращения потерянного имущества, с радостью приняли бы сторону протестантов.

Не могу сказать, чтобы все это ясно укладывалось в моей голове. Наоборот, я чувствовал себя на редкость растерянным. Например, мать моя была женщиной доброй и мягкой и, ничего не понимая в английской конституции, могла запросто приютить у себя мятежников, за что впоследствии была бы строго наказана. Я был уверен, что если бы кто-то постучал в нашу дверь и крикнул: «За мной идут солдаты, помогите ради Бога!», мать тут же впустила бы его, накормила и надежно укрыла, несмотря на все то, что тот мог натворить. Что еще хуже, точно так же поступили бы обе мои сестры, да и, признаться, я сам. Поэтому нашу семью никак нельзя было считать благонадежной во время волнений.

Я размышлял, как бы мне поступить правильнее в подобном случае и что делать с дядей Рубеном, поскольку я не мог следить за ним, хоть и не боялся ни Ведьминой Трясины, ни человека в ночном колпаке. Но тут на помощь пришел Его Величество Случай. Дядюшка Бен уехал так же неожиданно, как и появился, не объясняя своего странного поведения и не требуя назад пони. Более того, он очень обрадовал мать, попросив ее присматривать за Руфью, пока он сам не сможет благополучно доставить ее назад в Дулвертон. Руфь и сама была довольна, что ей разрешили немного погостить у нас, хотя старалась открыто этого не показывать. В Дулвертоне ей приходилось заниматься противным сердцу делом, а именно, — следить за продавцами в магазине. Я видел, как меняется к лучшему эта девушка после общения с моими сестрами день ото дня: она начала улыбаться и вести себя свободнее.

Зерно было убрано, и в преддверии западных бурь солома была сметана в плотные скирды и укрыта. Поденщики, получив причитающиеся им деньги, разбрелись кто куда. А я, освободившись от бесконечных хлопот, только и мечтал теперь о встрече с Лорной. Кстати, я попросил Энни дать понять Салли Сноу, что ее притязания на меня не имеют никакой почвы. Мне не хотелось внушать ей напрасных надежд, тем более, что Салли была девушкой симпатичной, и на нее засматривались многие.

Энни со всем тактом объяснила моей несостоявшейся невесте, что я, к сожалению, влюблен в другую, не раскрыв при этом моей сокровенной тайны. Она даже прослезилась, но Салли, после первых минут замешательства, тут же перевела разговор на другое. Она с восторгом рассказывала Энни, что ее любимая рыжая корова может давать молоко чуть ли не семь раз на дню.

Я так соскучился по Лорне, что стал считать дни не по солнечному, а по лунному календарю, наивно полагая таким образом приблизить встречу. Как только минуло восемь недель, я вновь пускался в путь по знакомой дороге, положив в карман жемчужное кольцо, прихватив свежих яиц и с десяток форелей из нашего ручья. Видя бьющуюся на траве рыбку, я представлял себе Лорну, нежную и трепещущую от радости. В своих мечтах я дошел до того, что представил, будто Лорна, приняв кольцо, пригласит меня на ужин, и даже заранее договорился с Энни, чтобы та не беспокоилась, если я вдруг запоздаю к столу.

Однако меня ждало разочарование. Я прождал несколько часов, набравшись терпения и в то же время подвергая себя риску быть замеченным. Увы! Лорна так и не появилась. Я спрятал яйца и форель в холодок среди камышей и надежно прикрыл листьями. Внезапно я поймал себя на мысли, что мой скромный подарок может случайно достаться негодяю Карверу, поскольку в этот момент я заметил какого-то верзилу, бредущего вдоль реки. Я был надежно укрыт ивой, откуда мог поглядывать на убежище Лорны, ибо без ее разрешения заходить туда сам не решался. Мужчина был одет в кожаную куртку, на ногах его были высокие сапоги, а на голове — широкополая шляпа, но хуже всего — за его спиной покачивался большой карабин. Я спрятался за выступ скалы, где давным-давно устроил себе убежище и продолжал наблюдать за неизвестным, так как кроме остроги при мне ничего не было.

Когда он подошел ближе, при свете луны я смог хорошо рассмотреть его. Не знаю почему, но в его внешности было что-то такое, что невольно внушало страх, и холодок пробежал у меня по спине. Уродом он не был, скорее, напротив: довольно приятной наружности, черноволосый, с окладистой бородой, сильный и решительный. Но лицо его не носило печати доброты и производило какое-то отталкивающее впечатление из-за серо-голубых холодных и презрительных глаз.

Не подумайте, однако, что все это я заметил сразу. Будучи человеком медлительным, я долго рассматривал незнакомца, и наконец пришел к грустной мысли: «И вот такому мерзавцу может достаться моя Лорна!» Мне даже захотелось, чтобы он начал искать меня. Я сжимал свою острогу, не решаясь, конечно, напасть первым, поскольку не был уверен, что верзила не выстрелит в меня. Сразиться врукопашную с ним я бы не отказался, но вот что касается огнестрельного оружия… Тем не менее, мой соперник меня не обнаружил, а обогнув деревья, направился к воде.

На обратном пути, проходя мимо речки, он заметил мой маленький клад, поскольку листья лопуха лежали тыльной стороной вверх, это тут же привлекло его внимание. Он нагнулся, достал рыбу и яйца, лежавшие неподалеку. Сердце мое замерло, ибо я подумал, что отыскав их, он начнет просматривать все в округе в поисках более крупной добычи. Но верзила, к моему удивлению, только расхохотался и закричал:

— Эй, Чарли! Рыбачок! Я полагаю, эту наживку ты приготовил для Лорны? Теперь я понял твою страсть к рыбалке, а также куда деваются яйца из курятника самого Советника. Сегодня я приготовлю себе знатный ужин, а потом, быть может, закушу и тобой!

С этими словами он забрал рыбу и яйца, приготовленные для меня Энни, и посмеиваясь, направился домой. Я был так обескуражен столь наглым грабежом, что забыв осторожность, чуть было не бросился за ним, но здравый смысл взял верх: «Возможно, я и одолею этого мерзавца, но тогда путь в долину будет навсегда заказан и никогда больше мне не удастся встретиться с Лорной». Не стоило менять пустяковых рыбешек на возможность видеться с любимой, к тому же этот разбойник мог бы застрелить меня, и тогда неизвестно, какая судьба ждала бы Лорну.

Прождав еще немного и потеряв всякую надежду на свидание, я отправился домой. На болотах уже по-осеннему дул ветер. Вся красота лета исчезала, и сумерки ложились на землю, будто придавливая все живое, в том числе и меня самого.

Так продолжалось еще две недели, и каждый раз меня постигала неудача. Но что самое странное, условные знаки не менялись, а это означало, что Лорна находилась в безопасности, и ничто не препятствовало ее появлению в оговоренном месте.

Однажды я едва избежал верной гибели. Я, как всегда, находился в ожидании, но на этот раз устроился прямо у входа в долину ради хоть какого-нибудь разнообразия. Неожиданно рядом со мной просвистела пуля и, пробив тулью моей шляпы, снесла ее вниз, в поток. Пока она летела, ветром ее сдуло в один момент метров на пятьдесят. Я сообразил, что мне крупно повезло, ведь то, что прожужжало совсем близко, было вовсе не пчелой, вылетевшей из улья. Я медленно отполз назад и, выглянув из своего укрытия, увидел, как к реке устремился сам Карвер Дун, остановившись перед этим, чтобы перезарядить ружье.

Мой соперник подошел к самому обрыву в надежде рассмотреть свою добычу. Я пригнулся еще ниже, пальцы мои скользили о поросшие мокрым мхом камни, сердце бешено колотилось, а ноги заныли. Карвер остановился в метре от меня, и я мысленно приготовился в схватке, намереваясь с ходу дать ему в глаз кулаком, если он вдруг заметит меня. В этот момент в пенном потоке появилась моя черная шляпа. Она плыла по течению, переворачиваясь на встречающихся по пути камнях, словно подраненная птица. Это была моя любимая шляпа, и я специально выбрал черный цвет, потому что он шел мне больше всего, и в таком виде я надеялся еще сильнее понравиться Лорне.

— Ну что, мудрый ворон, вот я тебя и подстрелил, — победно вскрикнул Карвер. — Два раза я промахивался, но уж на третий тебе не было суждено уйти. Теперь по утрам никто не будет каркать у меня над головой. Вот так-то! От Карвера Дуна еще никто не уходил живым!

Я посмеялся про себя над этим глупцом и подумал, что я-то сам встречался с Дуном только дважды. Кто знает, на чьей стороне окажется перевес в третий, решающий раз?

Честно говоря, мне самому надоело столько времени играть в прятки, и я готов был с ним сразиться. Давно уже не видел я такого крупного мужчины, который мог бы оказаться мне достойным противником на соревнованиях по борьбе. Так и не дождавшись Лорны, с досады я хотел пойти к селению Дунов и вызвать Карвера на поединок, и только молитва Энни спасла меня от такого безумного поступка.

В тот же самый вечер, а может быть, и на следующий, я заметил, что Бетти Максуорти ведет себя несколько странно. Она делала мне непонятные знаки, когда этого никто не видел, и прижимала палец к губам. Но я не обращал внимания, поскольку был сильно расстроен своей неудачей. Поначалу я даже подумал, что Бетти заметила мое дурное настроение и нарочно решила поиздеваться.

Когда мы остались с Бетти вдвоем, она подошла ко мне вплотную, ткнула меня в бок пучком лучин и шепнула в самое ухо:

— Лорна Ду-у-ун.

Я вздрогнул при этих словах и обернулся, но старушка уже как ни в чем не бывало принялась скрести старый чугунок.

— Бетти, послушай, дай-ка я тебе помогу, — воскликнул я. — Это же не женская работа!

— Ничего страшного, я занимаюсь этим вот уже целых десять лет. А если ты и впрямь решил мне помочь, то помоги донести до свинарника ведра с помоями. Как же я сегодня обмишурилась! Я ведь до сих пор не накормила наших хрюшек!

Подмигнув мне еще раз, Бетти сняла с крюка фонарь, мы зажгли его и направи-лись во двор. Я так и не успел спросить ее ни о чем, как мы подошли к ведрам, и старушка приказала:

— Бери их и пошли за мной.

Не говоря ни слова, я подхватил две огромных посудины, которые, однако, были для меня не тяжелее пивных кружек. У самой двери свинарника Бетти оглянулась, поднесла фонарь поближе ко мне и заявила:

— Ты такой сильный, Джон! Лорна Дун наверняка достанется тебе.

Я был поражен, что Бетти известна моя тайна, и даже не съязвил, мол, какая связь между девушкой из благородного семейства и переноской помоев хрюшкам? А наши свиньи, до сих пор мирно спавшие в загонах, но теперь учуявшие запах корма, проснулись и оживились, словно начинался новый день. Они визжали и подпрыгивали, поторапливая нас с Бетти.

— Это ведро лей сюда, а второе — туда, — отдавала приказы старуха и, зная ее характер, я понял: пока свиньи не будут накормлены, я не выжму из нее больше ни слова.

— А вот эту хрюшку я сама выкармливала, Джон, ты знаешь? Я помню это рыльце, я их всех знаю по именам. Ты только посмотри какие они милые! — И она разразилась длинной тирадой, рассказывая мне про каждого поросенка так нудно и пространно, что я не выдержал.

— Послушай, Беттии, по-моему, они уже едят, и все довольны. Сколько же можно злоупотреблять моим терпением? Я же сам не кабан, чтобы выслушивать твои пространные признания в любви каждой свиноматке!

— А я этого и не утверждаю. Возможно, тебе они и безразличны, но твою страсть к бекону я знаю, можешь меня не обманывать, Джон. Вот в прошлую пятницу ты съел почти целого поросенка…

— Да нет, Бетти, я их очень люблю, прямо до поросячьего визга. Просто я только начинающий кормилец, и мне это несколько непривычно… Так что же ты хотела мне сказать?

— Мой тебе совет, Джон — женись-ка ты лучше на Салли Сноу! Она очень богата.

— Да пусть ей принадлежит хоть вся Англия, Бетти. Ты же сама знаешь, что это невозможно, — вскипел я.

— Жаль. Ты расстроишь свою мать. И к тому же ввергнешь всех нас в опасность. Об этом ты подумал? Неужели Лорна тебе настолько дорога?

— Да, Бетти, и даже больше, чем ты можешь себе представить. Если мы не будем вместе, я просто умру.

— Ты умрешь в любом случае, будет она твоей или нет. А она-то хоть тебя любит?

— Надеюсь, Бетти. А ты как считаешь?

— Ну, что я могу сказать?.. Если встретились два любящих сердца, наверное, никто не должен вставать у них на пути. — Она замолчала, и в свете фонаря я увидел, как заблестели ее глаза. Видимо, на старушку тоже нахлынули приятные воспоминания. — Ну что ж, моего милого уже давно нет, он покоится на кладбище, а ведь мне самой по весне пойдет уже седьмой десяток… Ну хорошо, Джон, пригни ко мне свою буйную голову. Еще ниже, как поросята, которые сейчас с таким удовольствием едят то, чем ты их угостил.

— Приходи к ней завтра утром. Она просила передать, что не может теперь выходить по вечерам, а будет ждать тебя утром.

Не помня себя от радости, я низко поклонился Бетти в присутствии всех свиней и нежно поцеловал ее морщинистую ладонь. Бетти отпрянула от меня, как от прокаженного, и замахала руками.

— По-моему, ты точно сошел с ума, — только и смогла вымолвить она.

Разумеется, на следующее же октябрьское утро я проснулся до рассвета и сразу помчался к Бэгвортскому лесу. Восход показался мне таким благородным, поражая меня своей прохладой и одновременно теплом. Под строгим взором солнца, словно все растения начинали оживать, радуясь его нежным лучам. Постепенно обрисовались очертания холмов, и вот пробудились леса, будто открылись занавеси поутру на склонах гор. Рука неведомого художника коснулась деревьев, наложив золотые, красные и коричневые тона.

А в долинах кто-то будто потерял свою палитру — здесь все еще пестрели цветы, какого только оттенка не встретишь! И янтарно-рыжие, и синие, и пурпурные, они все приветствовали меня и радостно улыбались, понимая, куда и зачем я так спешу. Природа словно сообщала: «Сам Господь Бог здесь!» И жизнь закипала повсюду. И листочки деревьев, и каждая травинка, и крылья птиц, — все это трепетало в предвкушении грядущего дня.

Может быть, с такой же величественной красотой откроется для нас и вечное утро, когда исчезнет темнота, сгинут в небытие ущелья и пропасти, не будет больше ни холмов, ни равнин, ни даже безбрежного океана. Мы уже не почувствуем ни ликования, ни счастья, а все сольется воедино, ибо мы предстанем перед самим Господом.

Но как бы ни торжествовало солнце, долина Дунов все равно казалась мне холодной и мрачной. Задыхаясь от тяжелого и быстрого подъема, я, наконец очутился в заветном месте. Но, как же я был неправ!

Солнце и здесь праздновало свою победу. Даже серые скалы казались веселее, и трава на них блестела от росы, будто сверкая алмазами. А шумный поток воды вдохновлял меня на новые подвиги и наполнял надеждой на лучшее.

По обоим берегам, камыши, как ряды воинов, вытянулись навстречу солнцу, любуясь его светом. Я забыл об опасности и отбросил в сторону все грустные мысли, которые связывали меня с этими местами. А когда появилась моя Лорна, то мне почудилось, будто своей красотой она затмила солнце, а вода, трава и камни — все это блестит и переливается только ради нее, ради ее чудных глаз. Я забыл даже о том, что наступила осень, поскольку в сердце моем царила вечная весна.

Лорна шла по долине, не замечая меня. Ее лицо было печально, наверное, оттого, что она не надеялась встретиться со мной именно сегодня. В свежести утра на фоне пробуждающихся лесов она, казалось, смогла бы растворить печали любого человека, заставить его забыть о горестях и тревогах. Я мгновенно встал во весь рост, чтобы она побыстрее улыбнулась мне, и моя возлюбленная тут же бросилась навстречу, не в силах сдерживать себя.

— Ну наконец, Джон, ты здесь. Я думала, что ты успел меня позабыть. Я не могла дать тебе понять, что по вечерам меня заставляли всякий раз быть дома. Но пойдем же скорее в мою беседку, а то нас могут заметить.

Онемев от восторга, я послушно последовал за своей повелительницей в маленькую пещеру, где мы с ней были вместе вот уже два раза. В моей жизни наступал решающий момент — Лорна должна была открыться мне в своей любви.

С минуту Лорна говорила о каких-то посторонних вещах, словно не замечая, моего пристального взгляда и старалась смотреть куда-то в сторону.

— Я очень рад тебя слышать, — наконец, перебил ее я, — но дело в том, что я сюда пришел не для этого. Ты сама знаешь, какие слова мне бы хотелось услыхать.

— Если ты ждешь от меня какого-то ответа, то почему же сразу не задал этот вопрос? — в свою очередь поинтересовалась Лорна, и я заметил, как задрожали ее губы.

— Я медлил только потому, что боюсь услышать не то, что жажду, ведь вся моя жизнь зависит теперь лишь от одного твоего слова, потому что, то сокровище, которое я вижу сейчас, я могу не увидеть больше никогда. Тогда мир перестанет существовать, потому что не будет для меня этого мира. — И когда я говорил так, Лорна затрепетала, но продолжала молчать и смотрела теперь себе под ноги. Только ресницы ее иногда вздрагивали.

— Я люблю тебя и полюбил очень давно, — продолжал я, — еще тогда, когда ты была еще маленькой девочкой. Уже с самой первой встречи я боготворил тебя. Потом, когда мы встретились позже, я увидел, что ты расцвела и превратилась в самую привлекательную девушку на земле. И я скажу, что люблю тебя так, что мне не хватит слов высказать все свои чувства. Я очень долго ждал, но сердце мое может не выдержать. Я пришел, чтобы узнать твой ответ.

— Ты был верным и преданным юношей, — тихо произнесла Лорна, словно обращалась не ко мне, а к папоротнику под ногами. — И думаю, что ты по справедливости заслуживаешь награды.

— Нет, мне этого слишком мало, — не отступал я. — Мне не нужно, чтобы я только нравился тебе. Это лишь продлит мои мучения. Я хочу знать, любишь ли ты меня всем своим сердцем, так, как люблю я.

Лорна не отвечала, словно гордость не позволяла ей сразу же кинуться мне на шею и стиснуть в жарких объятиях, осыпая бесконечными поцелуями. Я внимательно, с замирающим сердцем, смотрел на ее густые темные ресницы. Мне показалось, что прошла целая вечность, когда она вдруг взглянула на меня глазами, полными любви и, больше не раздумывая ни секунды, обвила нежными руками мою шею.

— Дорогой, любимый, мое сердце целиком принадлежит только тебе. Я твоя, твоя навсегда!

Не помню, что я делал после этого, и какие слова вырывались из груди. Счастье светилось в моем взоре, и когда она, закрыв глаза, прильнула ко мне, я не смог сдержать своей страсти и наградил ее долгим поцелуем, забыв о времени.

— Хватит, хватит, — задыхаясь, произнесла Лорна, потому что ей уже недоставало воздуха, — на сегодня вполне достаточно, Джон. Помни только одно, дорогой. Вся нежность и ласка будут идти только от меня, ведь, как полагается, инициатива должна исходить от девушки. Ты пока что остаешься вдали и приходишь сюда лишь по моему приглашению. А сейчас я позволяю тебе поцеловать мою руку. Чувства мои слишком новы для меня, и поэтому требуется некоторое время, чтобы я с ними свыклась. — И она кокетливо улыбнулась.

Я взял ее ладонь, все еще не веря своему счастью. Неужели эта чудесная ручка принадлежит именно мне? Я быстро достал кольцо и так же проворно надел его на безымянный пальчик своей возлюбленной. Заметив это, Лорна почему-то расплакалась.

— Каждый раз, как только ты начинаешь плакать, — сказал я, крепче прижимая ее к себе, — я знаю, что следующая наша встреча не за горами. Значит, тебе плохо без меня и очень не хочется расставаться. Дорогая, очень скоро мы будем вместе, и никто не посмеет обидеть или расстроить тебя. Тебе не придется больше ни плакать ни вздыхать.

Но слезы продолжали катиться по ее щекам, и с грустью посмотрев на проклятую долину, она прижала руку к сердцу, словно сейчас ее охватила тоска и она вспомнила о чем-то очень печальном.

— Это невозможно, — прошептала Лорна, обращаясь к самой себе. — Кто я такая, чтобы даже мечтать об этом? Сердце мне говорит, что такого просто не может быть. Никогда…

Теперь ничто не могло омрачить моего настроения. Меня полюбила Лорна — милая, чистая, жизнерадостная девушка, прекраснейшее творение Господа Бога, леди знатного происхождения, меня — тупого крестьянина, без роду и племени! Никакие невзгоды не были страшны мне, потому что любящее сердце готово было пройти любые испытания, лишь бы оказаться рядом с возлюбленной.

И хотя наше расставание оказалось чересчур быстрым, я возвращался домой, обуреваемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, я упивался блаженством, но в то же время меня беспокоило вот что. Лорна потребовала, чтобы я честно открылся во всем матери, и я не знал, как лучше это сделать. Можно себе представить, как отрегировала бы матушка, узнав, что моя избранница происходит из рода Дунов. К тому же, мать втайне все же надеялась, что мои амурные дела с Руфью Гекабек уже пошли на лад, и разочаровывать ее вдвойне мне крайне не хотелось. Если бы только мать сама могла взглянуть на Лорну, у нее, разумеется, не оставалось бы сомнений в правильности моего выбора, но это, увы, было пока что невозможно.

Вернувшись домой, я увидел, что за столом вместе с остальными восседает не кто иной, как сам эсквайр Фаггус, как теперь его величали. Я заметил, что Том ведет себя скованно, будто переживает о чем-то. Вопреки своему остроумию, он не подшучивал ни над кем и отвечал на вопросы довольно сдержанно. Он молча завтракал и время от времени бросал нежные взгляды в сторону Энни, которая тоже, как я понял, чувствовала себя сейчас не в своей тарелке. Я догадался, что сейчас произойдет, и про себя искренне жалел матушку. Сразу после завтрака я должен был посмотреть, как проходит пахота и предложил Фаггусу пройтись со мной, но тот вежливо отказался по известной мне причине. Все еще немного сожалея, что разбойник (пусть и бывший) войдет в нашу исключительно честную семью, я забрал обед с собой в поле и провел за работой весь день.

Когда же я вернулся, Том уже уехал, и это показалось мне недобрым знаком. Ведь если бы матушка дала свое согласие на его брак с Энни, она наверняка бы уговорила его остаться, чтобы отпраздновать столь знаменательное событие. Сомнения рассеялись окончательно, когда из дома навстречу выбежала взволнованная Лиззи и закричала:

— Джон, послушай! У нас тут такое происходит! Мама в столь ужасном состоя-нии, что и сказать страшно, а Энни ревет и уже все глаза проплакала. Ты даже не представляешь себе, что произошло. А я-то давно подозревала!

— А мне и представлять ничего не надо, — ответил я, стараясь казаться равнодуш-ным, чтобы сбить с сестренки спесь. — Я знал об этом гораздо раньше тебя. Но ты сама, похоже, ничуточки не переживаешь. А зря.

— А что я должна так уж сильно переживать? Лично я не имею ничего против Тома Фаггуса. Он мне всегда нравился — сильный, мужественный и честный. Я тоже совсем не против.

Для меня это было ударом ниже пояса. Оказывается, Лиззи составила такое впечатление о Томе лишь потому, что он обещал (при условии, что ему дадут в подмогу с дюжину бойцов) разгромить Дунов и стереть с лица земли их гнездо. Такая злоба по отношению к Дунам меня давно настораживала. Ведь лично Том от них ни разу не пострадал. А может быть, он просто решил искоренить своих, так сказать, конкурентов по профессии? Не желая вступать в спор, я промолчал, и мы вошли в дом. Я постарался, как мог, успокоить рыдающую Энни, а Лиззи побежала к матери сообщить, что я вернулся.

— Джон, скажи мне хоть одно доброе слово, — взмолилась Энни, хватая меня за руки и поднимая заплаканные глаза.

— У меня их не одно, а целая сотня для тебя, крошка моя, — тихо ответил я, обнимая сестру. — Сейчас я пойду к матери и после того, что я ей расскажу, она сочтет Томаса Фаггуса самым лучшим для тебя женихом, поверь мне. Она тут же пошлет за ним кого-нибудь верхом на коне, а тебя станет называть любимым и самым разумным ребенком в семье. Вот мне, правда, потом придется туговато, ну да ничего.

— Джон, что ты! — встрепенулась Энни. — Ты ведь не собираешься ей рассказывать про Лорну! Только не сегодня, умоляю тебя.

— Нет, дорогая, к сожалению, именно это я и собираюсь сделать. Мне надоело прятаться, и я хочу как можно скорее избавиться от этого тяжкого бремени.

— Джон, ты хоть о матери подумай. Каково ей будет перенести такое после потрясения, которое уже устроила я.

— Ничего страшного, даже наоборот, будет лучше, — парировал я. — Подобное излечивается подобным. Я хорошо знаю маму. Сначала она рассердилась на тебя, теперь будет злиться и на меня, потом некоторое время на нас обоих. Затем она мысленно взвесит все «за» и «против», чтобы решить, кто же из нас двоих больше виноват. Но это задача неразрешимая, потому что мы оба ей дороги. Самое главное, пока что не вставать у нее на пути и ни в чем не противоречить. Ей надо немного побыть одной, понимаешь? В конце концов она согласится с тем, что сама немного поторопилась, тем более, что мы всегда были хорошими и послушными детьми, похожими поведением на нашего отца. Она вспомнит, как сама когда-то влюбилась, немного повздыхает, поплачет, а потом улыбнется, позовет нас и назовет самыми драгоценными и любимыми.

— Откуда тебе все это известно, Джон, ради всего святого? — изумилась Энни, и слезы на ее глазах просохли. — Кто тебе мог об этом рассказать? А люди-то называют тебя тупицей! Да они сами глупцы! Ведь я бы поступила точно так же, как ты рассказал, если бы у меня было двое детей и они бы сделали то же самое, что и мы с тобой. Но скажи мне, как ты догадался?

— Какая разница, — с чувством гордости проговорил я. — Будь я тупицей, возможно, тогда и не смог бы предположить, как поступит моя собственная мать.

Мои предсказания оправдались, поэтому не стану долго описывать, что именно и как я рассказал матери. Тем более, не хочу повторять слова мамы относительно моей Лорны, поскольку сказаны они были в момент сильного душевного волнения, и она говорила, не подумав.

Впрочем, всеми любовными делами руководят ангелы, и наверное, им тоже приходится частенько выслушивать совсем не то, чего бы они желали.

Тем не менее, когда солнце стало клониться к горизонту, мы вышли во двор. Мать села на свою любимую скамейку, склонив голову на мою выдровую курточку, а правой рукой обхватила Энни за талию. Трудно было сказать, кого она из нас больше любит и жалеет. Нет, она конечно не забыла, что теперь у нее есть соперники, с которыми она должна делить нашу любовь, но теперь она думала немного лучше и о Томе и о Лорне, а о своих собственных детях — тем более.

Но лучше всех она думала о себе. Ведь ей раньше не приходило в голову, что, делая добро нам, она тем самым возвышается сама. И мы наперебой называли ее самой лучшей мамой на свете. Впрочем, мы искренне верили в это. Что еще я могу добавить?..

Хотя и наша маленькая Лиззи была не так уж плоха. В основном, она вела себя правильно. Что поделать, если в семье таких пышущих здоровьем родных появилось столь хрупкое дитя? Лиззи заслуживала еще большей жалости, чем мы с Энни, тем более, что она прекрасно знала свои недостатки. И будучи хилой телом, она решила взять свое головой, и тут, конечно же, перестаралась, потому что все должно быть в меру. Она решила, что лучше будет любить неведомого, изобретенного ей самой друга, нежели окунется в реальность. В этом она была неправа, потому что, не унаследовав крепкого здоровья, она, тем не менее, имела приятную, запоминающуюся внешность (конечно, не как у моей Лорны, но все же).

Итак, мы сидели на скамейке и слушали все, что рассказывала мать, не осмеливаясь перебивать ее. Дети всегда более чувствительны в разговорах. Как часто можно видеть, что матери и отцы смеются, а дети лишь улыбаются их шуткам, не смея вставить свое замечание, чтобы не рассердить или не смутить родителей. И теперь, поняв, что мать вполне довольна нами, мы с Энни сидели тихо, как две послушные куклы.

— Дорогой мой Джон, — вздохнула мать, — у тебя дела посложнее. Юная романтичная девушка (я постараюсь быть к ней справедливой) встретила такого же простодушного юношу, который приходит на свидания, подвергая риску собственную жизнь. Конечно, она привязывается к нему и смотрит на него, как на героя…

— Ну что ты, мама, — смущенно произнес я, — если бы ты увидела Лорну хоть разок, ты посмотрела бы на меня, как на грязного простолюдина…

— И наоборот. Ты бы мне показался и королем. Кто знает! Но вот что происходит. Так как ты не раз выручал Лорну, она могла бы заставить тебя жениться на ней из чистого сострадания. Ведь ей столько приходится терпеть в своем заточении! И тогда она становится главной, а о бедной матери, естественно, забывают. Но что самое печальное…

— Так это то, что моя мама никогда в жизни, похоже, не поймет всей правды, — вставил я.

— Я стараюсь, — улыбнулась мать, — я пытаюсь увидеть истину так, как она мне представляется. Джон, ты сегодня без конца целуешь меня, и мне приятно. Но было бы еще приятнее, если бы ты, например, пригласил Лорну к нам пообедать. Мы бы познакомились с ней сами и поговорили о том, о сем. У нас есть прекрасное седло барашка, а еще осталась свиная колбаса.

— Как будто Лорна станет есть колбасу! — возмущенно воскликнул я, содрогаясь при одной мысли об этом. — Не могу представить, чтобы Лорна ела колбасу!

— А почему бы и нет? — И мать снова ласково улыбнулась. — Если она собирается стать женой фермера, то должна есть то, что едим мы. Энни, ты со мной согласна, детка?

— Я думаю, она будет есть все то, что и Джон. Особенно, если это приготовлю и подам я, — серьезно ответила Энни.

— Если бы только мне представилась возможность угостить ее в нашем доме! — вздохнул я. — Мама, ты бы сразу полюбила ее и уж больше отсюда не выпускала. И она бы отвечала тебе тем же, ведь она такая ласковая и понимающая…

— Ну что ж, это приятно слышать, — сказала мать, утирая слезы. Она продолжала время от времени всхлипывать, особенно в те моменты, когда на нее не смотрели. — Иначе очень скоро она прогнала бы меня с фермы и прибрала к рукам всю власть. Мне и так показалось, что ты у нее будешь ходить в подкаблучниках. Кажется, мое время кончилось. Теперь нам с Лиззи придется искать себе другой дом. Так будет благоразумнее.

— Ну, мама, — остановил ее я. — Хватит тебе нести чепуху. Ты прекрасно знаешь, что все здесь принадлежит тебе, включая и детей, то есть нас. Но и ты, в свою очередь, принадлежишь нам, и доказывала это не раз. Посмотри, как ты расстроила Энни. Она сейчас тоже расплачется.

Мы разговаривали долго. Мать снова и снова пересказывала случаи из своей жизни, повторяясь по нескольку раз, говорила о своем несчастном будущем, перемалывая все снова и снова, но мы, казалось, и не замечали этого. В конце концов, она улыбнулась и призналась, что она, видимо, просто старая брюзга. Я чмокнул ее в щеку, а Энни как весьма наблюдательная девушка отыскала у нее на голове седой волосок и ловко выдернула его.

Хотя по сдержанному согласию матушки почти все проблемы относительно Энни и Тома были разрешены, мы с Лорной мало что приобрели от этого, если не считать душевного спокойствия. Свидания наши чаще не становились, а что касается до знакомства моей возлюбленной с матерью — так об этом я мог пока что только мечтать. И хотя я не стал говорить о том, как меня чуть не подстрелил Карвер в долине Дунов, мать заставила меня пообещать, что понапрасну я не стану рисковать своей жизнью. Потом она, правда, смягчилась, но только я должен был предупреждать ее о всех своих намерениях, когда собирался на встречу с Лорной. Этого я не мог сделать, поскольку знал, как она будет волноваться за меня, зато поклялся рассказывать ей обо всем, о чем сочту нужным, но только после того, как вернусь домой.

В результате моя мать, как я и предполагал, начала строить всевозможные планы — как завладеть Лорной и спасти ее от Дунов. Это, по ее мнению, должно было упростить и ее собственную жизнь. Мать размечталась о том, как Лорна, прожив на нашей ферме всего один год, научится (с помощью Энни, конечно) и доить коров и управляться на маслобойне. Бедная мать! Я не стал разубеждать ее, а только подумал, что она грезит о тех днях, когда мы будем жить тихой спокойной жизнью, когда мы забудем о зле и насилии.

Милая матушка! Теперь, когда ты лежишь в земле, тебе не нужно моих благословений, ибо ты уже благословенна перед Богом. И хотя прошло уже много лет, вспоминая тебя, я чувствую, как затуманивается мой взор от слез, насколько ты была добра и сколько тепла и романтической невинности несла в своем сердце!

Что касается похищения Лорны из долины Дунов, то это было невозможно по нескольким причинам. Во-первых, делать этого без согласия самой девушки я не мог. А она не желала оставлять деда одного, поскольку любила его и заботилась о нем. Как бы она бросила его умирать среди разбойников? И если бы она согласилась бежать со мной, то безопасность на ферме могло гарантировать только постоянное присутствие целого полка вооруженных солдат. Я считаю, что Дуны, заметив пропажу своей королевы, изъездили бы в поисках полстраны, а отыскав, непременно из чувства мести сожгли бы дом, жестоко казнили всю мою семью, а Лорну все равно бы увезли назад.

Все это я и выложил перед матерью. Она вздохнула и сказала, что при нынешнем состоянии дел мне остается лишь внимательно наблюдать за Лорной и терпеливо ждать перемен к лучшему. А там, глядишь (как намекнула мать), кто знает, может, я отдам свое сердце и другой претендентке, пусть и не таких благородных кровей, но зато она сможет быть со мной каждый божий день. Я думаю, это была только шутка и вряд ли мать была бы довольная таким ветреным сыном. Потому что как только я выразил свое негодование по поводу ее глупого предположения, она только улыбнулась и заметила:

— Ну что ж, я сама не знаю, что для нас было бы лучше. На все воля божья. Любовь и симпатия — разные вещи, это я знаю по собственному опыту. Но мне приятно, что у этой старой сводни дядюшки Гекабека ничего не вышло. Ведь он назвал моего мальчика трусом только потому, что тот отказался идти вместе с ним на штурм крепости Дунов, где живет его возлюбленная. А между тем этот «трусишка» чуть ли не каждый день навещал долину, не говоря при этом никому ни слова! Плевать мне на его несчастные деньги! Как я рада, что ты не достанешься этой плюгавой карлице, внучке скрипучего старого скряги!

Она повернулась и увидела, что рядом с ней стоит Руфь Гекабек. Девушка сперва побледнела, а потом лицо стало ее пунцовым, но она твердо смотрела на мать, не опуская глаз.

— Да будет вам известно, госпожа, — медленно выговаривая слова, произнесла Руфь, — не моя в том вина, а воля Господа, что я родилась похожей на плюгавую карлицу. Но мне и в голову не приходило, что мой рост может служить поводом для насмешек и презрения. Почему-то в присутствии моего дедушки вы ни разу не назвали его скрипучим старым скрягой. Во всяком случае, я этого не слышала. Когда я вернусь в Дулвертон, — думаю, это произойдет завтра, потому что сегодня уже слишком поздно, — я, разумеется, не стану рассказывать ему о вашем мнении, потому что это может расстроить его планы относительно наследства, на которое, я полагаю, вы имеете кое-какие виды. Я благодарю вас за гостеприимство и за все, что вы для меня сделали. Наверное, плюгавая карлица не имела права даже рассчитывать на такое радушие хозяев. Я только хочу сказать вам еще вот что. Я вовсе не уверена, что мой дедушка намеревался отдать за мной большое приданое. И если бы я сообщила ему, что собираюсь выйти за «отважного и прямого юношу» — тут Руфь бросила на меня многозначительный взгляд, — думаю, он вообще оставил бы меня без единого шиллинга. Наверное, так было бы и лучше. Слишком много неприятностей происходит из-за, как вы выразились, этих «несчастных» денег… — Девушка, не в силах продолжать, расплакалась и убежала в дом, а мы втроем только переглядыва-лись, не зная, что делать дальше.

— Гордячка! — рассердилась мать, выдержав довольно длительную паузу. — Джон, ты должен радоваться, что тебе не досталась такая жена. Только подумай, во что бы она превратила твою жизнь!

— Могу себе представить! — подхватила Энни и обняла мать. — Ну надо же, у такой пигалицы, оказывается, еще вдобавок резкий и вспыльчивый характер! Как же искусно она притворялась все это время. А ты, Джон, называл ее ангелом. Ничего себе ангелочек!

— Что касается меня, — вступил в разговор я, — то никогда раньше я так не восхи-щался Руфью, как сейчас. Она достойная девушка. Не будь у меня моей Лорны, я бы завтра же женился на Руфи Гекабек.

— Вот уж тогда мне бы точно житья не стало в собственном доме! — воскликнула мать. — Слава Богу, что есть Лорна, моя спасительница. Нет, вы заметили, как она сверкала своими глазенками, а?

— Они блестели, как звездочки, — кивнул я. — Между прочим, девять девушек из десяти никогда бы и не осмелились произнести такую речь, а держали бы на сердце зло. Верно, Энни? Ты бы как поступила?

— Я думаю, Джон, что подслушивать чужой разговор нехорошо, и если бы со мной произошло нечто подобное, то мне стало бы стыдно скорее за себя.

— Конечно, — улыбнулась мать. — Потому что ты справедливая девочка. Ты бы постеснялась подслушивать, и уж конечно, не стала бы устраивать такие сцены. Мне очень жаль, что мои слова, которые дошли до ушей этого маленького создания, заставили ее выйти из себя и забыть, где она находится и с кем имеет дело. Тем не менее, я извинюсь перед ней до ее отъезда и глубоко надеюсь, что она, в свою очередь, тоже сообразит попросить прощения.

— А вот этого не будет, — уверенно сказал я. — Более решительной и уверенной в своей правоте девушки я не видел. Пусть даже она и услышала чисто случайно часть нашего разговора. Я понимаю, мама, что тебе была очень неприятна эта сцена, но я сам, наверное, поступил бы примерно так же.

После этого разговор сам по себе прекратился, по крайней мере, Руфь мы больше не вспоминали. Она уехала на следующее утро, несмотря на мои и Энни уговоры. Руфь поклялась Лиззи в вечной дружбе, но с Энни при расставании была довольно прохладна. Сама Энни считала, что Руфи не хватает роста, и поэтому ей не нравятся высокие девушки. Но, мне кажется, сестра ошибалась. Я проводил Руфь до самого Экзфорда через болота, и там, где кончается трясина, мы расстались, а я и Джон Фрэй поскакали домой. Я не хотел устраивать прощальных сцен, особенно после того, как мать затронула денежный вопрос в нашем разговоре. Напоследок Руфь даже всплакнула, просила передать матери свой сердечный привет и обещала навестить нас на Рождество, если мы и дедушка дадим на то согласие.

В целом она вела себя достойно, если учесть, насколько уязвлено было ее самолюбие. Я имею в виду, что при этом она не потеряла ни гордости, ни самообладания и была готова простить нас, а для женщины это бывает иногда труднее всего.

После этого в течение месяца не происходило никаких знаменательных событий, если не учитывать нашей встречи с Лорной сразу после беседы с матерью, поскольку я обещал рассказать о том, как она отреагировала. Лорна поцеловала меня от всего сердца (впрочем, когда она целовалась, она всегда вкладывала в поцелуй всю душу), поэтому на прощанье, используя всю свою хитрость и призывая на помощь чувство юмора, я выпросил еще один поцелуй, который обещал передать матери. Мы говорили еще о многом, но я считаю, что есть некоторые вещи, о которых должны знать только влюбленные, настолько это интимно. Правда, то, что Лорна сказала мне на прощание, я счел нужным слово в слово донести до матери и Энни. Я имею в виду вот что:

— Не могу себе представить, милый Джон, — начала она, — что после всех несча-стий, происшедших по вине моих родственников, кто-нибудь хотел бы увидеть меня в своем доме, да еще пожелав при этом добра и мира. Всем своим сердцем я мечтаю о своем доме, теплом и просторном, каким бы при этом убогим он ни казался внешне. Этот дом стал бы для меня раем, лишь бы в нем не было ни ссор, ни зависти. Но даже если сам Господь Бог разрешит мне иметь домашний очаг, то, учитывая мое ужасное наследство, Дуны этого просто не допустят.

Когда же я рассказал ей, как мать, Энни и я сам хотим видеть ее счастливой у нас на ферме, как Энни мечтает научить ее всем премудростям ведения хозяйства (а я был уверен, что Лорне понравилась бы наша простая жизнь), моя возлюбленная, погрустнев, заметила, что все равно не смогла бы уйти со мной, пока жив ее старенький дедушка. Да и потом, что кроме несчастья, она принесет в дом? А боли и разрушений Лорна за свою жизнь насмотрелась предостаточно. Во всяком случае, в пределах страны Дуны бы ее наверняка разыскали.

С этим нельзя было не согласиться и, видя мою растерянность, Лорна спросила, как долго я смог бы ждать перемен к лучшему.

— До конца своих дней, — ответил я, не раздумывая. — Но ты, Лорна, сколько ты сможешь терпеть нашу разлуку?

— До тех пор, пока ты не станешь моим, — сказала моя возлюбленная, лучезарно улыбаясь. — А сейчас вот что. Ты помнишь, что подарил мне самое дорогое в моей жизни кольцо? Знаешь, а я ведь ни на секунду не расстаюсь с ним. И если не могу надеть его на палец и носить открыто, я прячу его у себя на груди, ближе к сердцу. Я бы тоже хотела сделать небольшой подарок, пусть и не очень дорогой. Разумеется, я могла бы преподнести и очень ценное кольцо, в сотни раз дороже твоего, но по отношению к тебе это было бы нечестно, а я ведь ценю твою честность. Посмотри вот на эту старинную вещицу. Тут есть какие-то непонятные знаки, они даже напоминают мне кошку, сидящую на дереве. Но это не имеет значения. Это кольцо, видимо, принадлежало какому-то великану и я думаю, что тебе, мой исполин, оно будет впору. Оно висело на моем любимом стеклянном ожерелье. Но ты чем-то озадачен, Джон. Что тебя так взволновало?

— Это действительно в сотни раз дороже моего жемчужного колечка, и я не могу принять от тебя столь драгоценный подарок.

— Тогда и я никогда не стану твоей. Ведь если джентльмен…

— Я не джентльмен, а простой крестьянин, — перебил ее я.

— Ну хорошо, — согласилась Лорна. — Если крестьянин не принимает моего залога любви, между нами все кончено. Тогда отдай его мне и забери свое кольцо.

Я смотрел на нее и не мог понять, шутит она или говорит серьезно. Я видел только полные любви глаза. Я не сдержался и поцеловал ее, прижимая к себе. А потом она положила мне голову на грудь, и я вдыхал чудный аромат, исходящий от ее волос. Я не стал снимать жемчужное колечко с ее пальца, а то огромное, которое она преподнесла мне, напялил себе на мизинец. Я подождал, пока наши страсти поутихнут, и медленно заговорил:

— Милая Лорна, позволь тебе кое-что пояснить. Это вовсе не кольцо великана. Это очень древняя вещь и очень дорогая. Мой отец один раз, вспахивая поле, нашел нечто подобное и отослал ученым людям. Они перерыли много книг и выяснили, что такие кольца в древности носили на большом пальце, поэтому и размеры у них такие необычные. А теперь я хочу сказать, что с огромным удовольствием принимаю этот залог любви и обещаю носить его до конца дней своих. С этим кольцом меня и положат в могилу. — Я решил не расставаться с этим подарком никогда, разве что грабители смогут снять его с моего мертвого тела.

Я так долго рассказываю про это кольцо, потому что оно тесно связано с моей Лорной. Я спросил ее, где же сейчас то стеклянное ожерелье, которое она носила еще в детстве, но Лорна этого не знала. Она помнила только, что дедушка попросил ее отдать ожерелье ему и обещал хранить его до тех пор, пока сочтет нужным. Вместо этого он вернул ей лишь это кольцо и сказал, что она может гордиться им по праву.

Все это, или почти все, я и рассказал матери, как и обещал накануне. Она осталась довольна нашей встречей, подчеркнув еще раз доброту и заботливость Лорны по отношению ко мне. Когда же я показал ей массивное золотое кольцо, она долго рассматривала знаки, вырезанные на нем, но ничего не смогла расшифровать. Единственное, что она поняла, так это то, что кольцо, без сомнения, принадлежало какому-то родовитому семейству. Я тут же решил снять его, испугавшись, что тайные символы потеряют власть, если кольцо станет носить простолюдин, но мать успокоила меня.

— Не делай этого, — произнесла она, и слезы заблестели в ее глазах, — если леди знатного происхождения подарила тебе свою любовь, то что по сравнению с живым сердцем любая, пусть и дорогая, безделушка?

Я согласился с матерью и счел, что это кольцо — лишь символ нашей бессмертной любви. Я снимал его только во время пахоты, боясь сломать или поцарапать металл. Но все равно мне казалось странным, что такая ценная вещь красуется на мозолистой руке простого крестьянина.

Но прежде чем я успел привыкнуть к своему кольцу и еще до того, как я навестил Лорну, так и не найдя приличного повода, на нас обрушились другие события, весьма странные и не столь приятные.

Наступил ноябрь, прошло два церковных праздника, мы жарили яблоки и, как полагается добрым протестантам, жгли костры и пекли картошку, угощали соседей, а когда начали сеять пшеницу, к нам приехал еще один гость.

Это был сам господин Джереми Стиклз, который хорошим отношением ко мне в Лондоне тут же снискал расположение моей матери. Это было ему как нельзя более кстати, поскольку нашу ферму он превратил в свою временную штаб-квартиру. Мы едва успевали выполнять его поручения и всегда должны были быть на подхвате. Уезжал он вечером, а возвращался обычно поутру, и сразу же требовал хорошей еды. Мы знали, что он находится на службе Его Величества и имеет в своем распоряжении солдат, разбросанных по всей стране. Господин Стиклз не выходил из дома без заряженных пистолетов и шпаги, поскольку выполнял какую-то весьма важную и опасную миссию, а все верноподанные Его Величества обязаны были оказывать ему содействие во всем. Ослушавшихся ожидала суровая кара за неповиновение.

Зная женский характер и длинный язык, господин Стиклз не стал распространяться о целях своего визита. Однако, чувствуя, что ему не хватает поддержки в моем лице, Джереми как-то раз отвел меня в сторонку и довольно пространно рассказал о своей миссии, рассчитывая, что на меня вполне можно положиться. Правда, сначала он заставил меня поклясться, что я никому не расскажу об услышанном без его на то согласия, либо по прошествии всей кампании.

Но теперь это дела давно минувших дней, о которых помнят разве только те, кто принимал в них участие. Поэтому я имею право поведать обо всем, не нарушая при этом своей клятвы. Господин Стиклз как раз собирался уезжать, а я возвращался домой и полушутливым тоном спросил его, как проходит выполнение его сверхсекретного поручения. Джереми оглядел пустынный двор, и, не доверяя никому, потащил меня в клеверное поле.

— Джон, — начал он, — ты имеешь право узнать о моем поручении кое-что, поскольку тебе доверяет сам Верховный Судья. Правда, он считает, что ты недостаточно умен и тебе мозгов не хватит, чтобы участвовать в нашем деле.

— Все равно спасибо за доверие, — улыбнулся я, наблюдая, как Стиклз отчаянно стучит себе по голове костяшками пальцев, словно, убеждаясь еще раз, что уж у него-то мозгов куда больше. Потом он заставил меня пообещать держать язык за зубами (и черт меня дернул дать эту проклятую клятву!) и только после этого продолжал с напускной торжественностью:

— Одни люди готовят заговор, другие люди страдают из-за заговора, а третьи раскрывают заговор. Вот эти третьи и принадлежат к высшему разряду. Мне как раз и предстоит заниматься раскрытием заговора, Джон. Для этого должен быть особый талант. Это большая редкость, а награда за него слишком мала. Таких людей подстерегает опасность на каждом шагу, при этом они не имеют права терять самообладание, должны проявлять отвагу и изобретательность, и, разумеется, быть безупречно честными. Вот почему советники Его Величества выбрали для этой цели именно меня и не ошиблись. Хотя ты и пробыл в Лондоне достаточно долгое время, Джон, ты все равно ничего не смыслишь в государственном благополучии и политике.

— Возможно, — согласился я. — Но мне так даже лучше, хотя об этом говорили повсюду, и иногда дело доходило до уличных драк. Если бы только все твердили одно и то же, а то ведь искажали и слова, и события, и все менялось каждый божий день: отношение и к вигам, и к тори, и к протестантам и называли еще кого-то, я уж всех и не упомню. Но если мне приходилось зайти перекусить в кабак, то я никогда не отвечал на вопросы, не высказывал своего мнения, а только помешивал чай, постукивая ложкой.

— Прав, Джон, как всегда прав. Это дело не твое, пусть король сам разбирается. У него так много любовниц, что его должна была полюбить уже вся Англия. А боятся его не стоит, он совсем не похож на своего отца. Да, он ведет себя несколько своеобразно, но не запрещает то же самое делать и другим, и, кроме того, прекрасно разбирается в женщинах и никогда не задает лишних вопросов. А теперь скажи мне, часто ли ты слышал в Лондоне про герцога Монмаутского?

— Не очень, — признался я. — В Девоншире о нем говорят куда больше. Ну разве только то, что он искренний, сердечный человек и очень красив собой. Сейчас тори его изгнали, но многие мечтают, чтобы он вернулся и встал на место герцога Йоркского, который пытается выслужиться в Шотландии.

— Ну, с тех пор многое изменилось, — вздохнул Джереми. — Виги опять набирают силу. Впрочем, тори совершили большую глупость, казнив несчастного лорда Рассела, а теперь господин Сидни (будь он проклят!) еще больше все запутал. Недовольство народа нарастает, и назревают большие неприятности, Джон. У короля в Лондоне значительное количество войск, но он собирается подтянуть солдат из Танжера. Но вот такие периферийные графства, как ваше, он не может контролировать. Мало пользы и от ополчения. Ты меня понимаешь, Джон?

— Честно говоря, не совсем. Не понимаю, какая связь может быть между Танже-ром и Экзмуром, а тем более между герцогом Монмаутским и Джереми Стиклзом.

— Дубина ты и есть, Джон. Джереми Стиклз имеет огромное отношение к герцогу Монмаутскому. Виги были наказаны за кровопролитие, так что теперь они готовы к любому насилию. И силы их пока превосходят тори. В Англии все всегда происходило, как на детских качелях — то одни наверху, то другие. Так вот наверху сейчас окажутся виги.

— Но как же так, — смутился я, — разве наверху у нас не король? При чем тут виги?

— Ты безнадежный тупица, Джон, — расстроился Стиклз. — Что касается вопросов конституциии, так легче зайца научить трубку раскуривать. Ладно, оставим это глупое занятие. Я как-то раз видел пятилетнего мальчика, который в политике разбирался лучше тебя. Только не вздумай на меня обижаться. Я сам виноват. Надо было вовремя прикинуть, с кем я имею дело.

— Не стоит извиняться, господин Стиклз. Но мне никогда не приходилось вникать в политику.

— И прекрасно, мой друг, — улыбнулся Джереми. — Крепче будешь спать и умрешь в своей постели от старости. Ладно, поясню тебе все в двух словах (не упоминая о партиях, чтобы у тебя голова не опухла). Я должен раскрыть тайный заговор, даже не столько против короля, сколько против его наследника.

— Наконец-то я понял, господин Стиклз. Но вы могли бы сказать это еще и час назад.

— Тебе, конечно, было бы проще, — сочувственно кивнул головой Джереми. — Я вижу, у тебя шляпа уже приподнимается, насколько распухли твои перетруженные мозги. Тебе надо работать не головой, а кулаками. Вот это дело у тебя получится отлично, и все тогда пойдет на лад. Послушай моего совета: в политике, как и в любой борьбе — надо придерживаться побеждающей стороны, и ничего не иметь общего с побежденной.

— Именно так я всегда и поступал, — быстро ответил я, — если бы только узнать, кто из них победит. Я же волнуюсь не столько за себя, сколько за Лорну… то есть, я хотел сказать, за мать и сестер, конечно. И за нашу ферму.

— Ага! — обрадовался Стиклз, замечая, что я начинаю краснеть. — Лорна, говоришь! Это кто же такая — одна из ваших работниц или твоя любовница?

— Занимайтесь лучше своими делами, — вскипел я. — Шпионьте за тем, за кем вам приказано. Можете продолжать использовать для этого наш дом. Вы и без того уезжаете и приезжаете, когда вам это удобно. Но если вы вздумаете лезть в мои личные дела — вот тут уж все королевские телохранители и драгуны вам вряд ли помогут. От моего кулака вам будет не уйти. Впрочем, что я говорю — на вас и одного моего пальца хватит.

Разозлившись на Стиклза, я не заметил, как повысил голос, и Джереми, стряхнув спесь, вдруг сжался, словно я мог бы ударить такого беззащитного человека.

Я повернулся и ушел от него. Но чтобы немного развеяться, я начал перетаскивать мешки с кукурузной мукой, не решаясь показаться перед матерью в расстроенных чувствах. Я начинал ощущать свою силу, но когда злился, то испытывал нечто вроде прилива сил потусторонних. Мышцы мои требовали выхода этой энергии. Работники, видя меня в таком состоянии, пытались отойти подальше на всякий случай, а я в подобные моменты занимался чисто физическим трудом, чтобы быстрее растранжирить избыток сил. Позже я понял, насколько хрупко и беззащитно человеческое тело по сравнению с силой ума, и только трус может использовать свои кулаки против слабых.

Но как бы там ни было, в дружбе между мной и господином Стиклзом образовалась трещина, и я искренне сожалел об этом. Вспоминая, как доброжелательно он отнесся к моим проблемам в Лондоне, я несколько раз подлавливал его у входа во двор и просил прощения, извиняясь за свою вспышку гнева. Я соглашался любым способом искупить свою вину, только бы он пожелал. Но Джереми холодно заметил, что если человек способен такое высказать, то он не поймет и не оценит прощения, так что извиняться мне, дескать, ни к чему.

Правда, немного поразмыслив, я решил, что эта брешь в наших отношениях, собственно говоря, не грозит никакими потерями. По крайней мере, теперь он не лез ко мне со своими поручениями, а у меня и без него своих дел хватало по горло. Я корил себя за свою неблагодарность, но, с другой стороны, если Джереми сам отказался от моих услуг, каким образом я смог бы помочь ему? Тем не менее, очень скоро я оказал ему серьезную услугу, о чем поведаю вам чуть позже.

Тем временем мои личные дела расстроились окончательно, и я не находил себе места. Дело в том, что Лорна перестала подавать мне условные знаки, не предупредив об этом заранее. А как раз они и были моей единственной отрадой и воспринимались как бальзам на сердце. Первый раз, стоя на холме и не заметив никаких изменений с предыдущего дня, я вначале подумал, что меня подводит зрение. Протерев глаза и снова ничего не увидев, я решил, что моя возлюбленная, возможно, просто забыла что-то или была слишком занята весь день. Меня это сильно расстроило. Надо ли вам говорить, что я ощущал день ото дня, когда условные знаки так и не появлялись.

Три раза я поднимался по водному каскаду в долину, хотя вода стала уже довольно холодной, а сам поток приобрел коричневатый оттенок и злобно рычал, грозя смести меня вниз. И хотя я ждал до самой темноты, я так и не услышал ни легких шагов, ни мелодичного голоса, и чувствовал себя как никогда одиноко. Мне показалось, словно любовь моя умерла, и ветер поет отходную на похоронах.

Однажды я забрел поглубже в долину, даже дальше той лощины, где Лорна когда-то встретила и потеряла навсегда своего кузена. Я шел берегом реки, скрываемый туманом, и через некоторое время вдали приметил угол самого крайнего дома. Это было мрачное квадратное строение, света в окнах я не приметил. Когда я подошел поближе, то увидел, что дом выстроен из камня и дерева. Я догадался (по рассказам Лорны), что именно здесь и обитал Карвер Дун. Из любопытства, а может, из-за ревности, я решил разглядеть его получше. При этом я так разволновался, что уже не чувствовал ни страха, ни опасности. Перебравшись на другую сторону речки, я, тихо ступая, двинулся вперед в гнездо драконов. Впрочем, стало совсем темно, и вряд ли меня можно было заметить. Внутренне я решил, что взять меня можно только пулей, потому что если представится случай сразиться с кем-либо из Дунов, я уж не стану упускать свой шанс.

Задняя часть дома Карвера почти вплотную подходила к берегу. Заметив в ней бойницу для мушкета, я осторожно заглянул внутрь, но и там все было тихо. Я прислушался, но судя по всему, в доме никого не было. Я возликовал, потому что боялся обнаружить там свою Лорну. Я осмотрел крышу, окна и двери, как воришка, который собирается проникнуть внутрь. И я сделал это не напрасно, как вы скоро убедитесь.

Я не упустил ничего из виду, хорошо запоминая расположение каждого куста около этого дома и даже изгиб, который делал ручей именно в этом месте. После этого мне захотелось продолжить путешествие и подобным же образом изучить каждый дом в этом селении. Но внезапно вдали я увидел, как полыхнул красный огонь, и я тут же изменил свое решение. В следующем доме, по всей вероятности, разбойники собирались на пирушку. Слышались веселые голоса, какой-то шум и смех.

Когда я наконец вернулся домой, к великой радости моей измучившейся матери, я задумал проникнуть в долину Дунов другим путем — через их ворота, чтобы узнать, что же произошло с моей Лорной. Через водный поток я мог попасть в долину когда угодно, но мне этого теперь казалось мало, поскольку оттуда я не смог бы дойти до ее дома незамеченным. Мне надо было узнать, что же там у них происходит. Мои сомнения и тревоги возрастали еще и оттого, что я прекрасно знал о миссии Стиклза, да не давали мне покоя и кровожадные планы дядюшки Гекабека. Одному дьяволу было известно, что замышлял этот мстительный старик. К этому добавлялась и голова в ночном колпаке, вылезающая из-под земли, и помолвка Энни с бывшим разбойником, да и переживания матери. Но самое главное, меня мучил вопрос: где, где сейчас моя Лорна, кто там возле нее, может быть, ее уже похитили, а может, ее мучают и не разрешают даже выходить? И если я позволю себе остаться равнодушным к ее судьбе, пусть меня презирают все женщины на свете. Не мог я допустить, чтобы злодеям Дунам была дана власть над моей возлюбленной.

Обдумывая все снова и снова, я решил, наконец, отложить принятие решения до утра, но не откладывать дело в долгий ящик. А потом, измученный переживаниями, я уснул, как того требовали и тело, и душа.

То, что мое путешествие было рискованным, доказывает следующее обстоятельство. Приняв твердое решение увидеться с Лорной, я отправился в Порлок, чтобы составить завещание и заверить его у нотариуса. Конечно, у меня не было большого богатства, но все, чем я владел, надо было кому-то оставить в соответствии с законом. Я с улыбкой вспоминаю, как тщательно я перечислял свою одежду и завещал все это Лорне. Старик нотариус кивал и записывал, не зная даже, кто такая эта Лорна и где она живет. Про себя я радовался, что мне не пришлось рассказывать старику ничего о своей тайной любви, но на прощанье он произнес краткую речь, которая меня несколько насторожила.

— Завещание составлено безукоризненно, мой юный господин, — начал он. — Восхитительное, справедливое завещание. Как мудро передать все свое состояние ближайшим родственникам. Таким образом вы полностью выполните сыновий и братский долг. Ничто не перейдет во владение посторонних лиц, кроме некоторой ерунды, которую унаследует та пожилая дама, о которой вы упомянули. Кстати, эта часть может быть и оспорена, поскольку вы не указали ее точный адрес. Вы проницательны, молодой человек, и чертовски хитры! Не беспокойтесь, скорее всего, она все равно ничего не получит. С вас две гинеи, господин, таков мой гонорар. Вы весьма осмотрительны, молодой человек. Ничего не поделаешь, мы все когда-нибудь умрем. Жаль только, что иногда молодые умирают раньше пожилых…

Мне не столько было жаль двух гиней, хотя я считал, что это многовато за такую работу, сколько неприятно было слышать его последние слова о смерти. Мне даже почему-то показалось это дурным предзнаменованием — будто этот старик, как черный ворон, хотел накаркать мне погибель. Тем не менее, я не изменил своего решения, потому что мне надо было узнать, что же случилось с моей Лорной. И дело тут не в моей исключительной храбрости, а просто из двух зол я выбрал наименьшее, потому что жизнь без любимой теряла дальнейший смысл.

Путь через ворота Дунов был куда дольше и опаснее, чем через водный каскад. И все же я не решился взять лошадь, чтобы не рисковать — ведь Дуны могли заметить ее, если бы поехали заниматься своим обычным делом. Я вышел из дома вечером загодя, чтобы иметь достаточный запас времени и не спешить. Добравшись до разбойничьей тропы, я зашагал медленнее, оглядывая каждый холм и все лощины — не покажется ли где фигура всадника.

Дорога к воротам просматривалась хорошо, но я держался чуть в стороне. Однако никого на пути я не увидел — ни часовых, ни стражников. Солнце закатилось, но я все равно решил выждать, пока сумерки не сгустятся, и только потом вышел на саму тропу Дунов.

Ближе к скале, где находился главный вход, дорога становилась ровнее. С одной стороны протекал ручей, но все кустарники и деревья тут были вырублены, и человеку негде было спрятаться от пуль. Мне даже показалось, что и запах в этом месте стоял неприятный, как на кладбище. Ни травинки вокруг — все вытоптано и сметено.

И тут мне опять не повезло. Как только я, аккуратно ступая, затаив дыхание, приблизился к самому входу, из-за облака вышла луна (которая раньше всегда и во всем мне помогала) и предательски осветила все вокруг. Я шарахнулся за ближайший валун, и передо мной предстали все три входа в долину Дунов.

Над тремя арками склонился старый дуб, ствол его почти что горизонтально нависал над ними. Люди поговаривали, что это было устроено Дунами специально, и в нужный момент дуб мог упасть на того, кто попытается пройти в ворота. Таким стволом можно было убить с десяток всадников, не меньше. А дальше шло нагромождение бревен и камней вперемежку с кустами, где запросто могло укрыться человек тридцать, не видимых с дороги. Кроме главных ворот были еще потайные проходы через скалы, о которых знали только обитатели долины.

Но самым умным оказалось то, что Дуны сделали не один, а целых три главных входа. Для тех, кто не знал, куда именно надо войти, дело могло закончиться весьма печально. Все три входа походили друг на друга и словно зазывали на верную смерть. Если верить слухам, то во время трудных дней, когда Дунам грозила опасность, они меняли вход каждое утро. Таким образом с помощью внутренних скользящих перегородок только один вход приводил к их жилищам, а остальные два заканчивались пропастью.

Итак, передо мной маячили три черных арки, и лишь одна могла привести меня к любимой. Ничто не подсказывало, какой путь верный, даже река, которая ни с того ни с сего вдруг исчезала под землей. Зная наверняка, что неверный шаг приведет меня к гибели — потому что в бездне без света и оружия никто бы выжить не смог — я почти что отчаялся и уже подумывал, не имеет ли смысл повернуть назад.

Но, поразмыслив еще немного, я вдруг решил, что в мирное спокойное время было бы логично оставить средний вход, тем более, что в этом случае и охранникам будет удобно определять по шуму в правом и левом проходах, нет ли там незваных гостей. К тому же мне припомнилась какая-то латинская пословица, смысл которой сводился к тому, что, мол, «средний путь всегда самый безопасный».

Не раздумывая больше ни минуты, я смело шагнул в среднюю арку, держа наготове огромную палку из ясеня, окованную на конце железом наподобие копья. Ощупывая одной рукой каменную стену, я медленно продвигался вперед. Снаружи было темно, но с каждым шагом в пещере становилось еще темнее, и наконец последние отблески лунного света остались позади. Тут я споткнулся о что-то тяжелое и холодное. Только моя сдержанность не позволила мне громко выругаться в такой ответственный момент. Поднявшись на ноги и ощупав проклятый предмет, я понял, что это пушка. Мое открытие меня несколько обрадовало, потому что в ложный вход Дуны вряд ли стали бы вкатывать такое орудие. Значит, я все же выбрал верный путь.

Прихрамывая, я двинулся дальше. Впрочем, мое падение тоже имело положительную сторону. Если бы я пошел вперед быстро и уверенно, то наверняка бы сразу же наткнулся на часовых, которые и пристрелили бы меня без лишних разговоров. Но я успел заметить слабое свечение их фонаря за углом и вовремя остановился.

Часовых было двое. Это были настоящие великаны, как и полагалось всем Дунам. Но я бы не побоялся побороться и с двумя, не будь они вооружены. Из-за угла я прекрасно видел их тяжелые карабины. Правда, они не держали их в руках, а прислонили к скале. Выжидая удобного момента, я прижался щекой к камню и принялся наблюдать. И вот что я увидел.

Оба злодея казалось, находились в прекрасном расположении духа. Они сидели в небольшой каменной нише, рядом с фонарем и время от времени подливали себе какое-то пойло из горшка и увлеченно играли, по-моему в бассет или что-то подобное. Как я понял сразу, игра была простая. Оба курили длинные глиняные трубки, какие в последнее время вошли в моду в Лондоне, и в этом я мог убедиться, потому что от фонаря ложились четкие тени. То и дело кто-нибудь из двоих начинал довольно хохотать, видимо, выигрывая. Один стражник сидел на корточках спиной ко мне, уперев левую руку в бедро. Он казался толще второго, который привалился к скале и был одет в кожаный костюм, будто только что вернулся с верховой прогулки. В свете фонаря я смог хорошо разглядеть его лицо. Юноша показался мне настолько красивым и мужественным, что у меня защемило сердце — ведь этот негодяй имеет возможность находиться рядом с моей Лорной каждый день!

«Сколько же мне еще придется простоять тут?» — спрашивал я себя, потому что уже устал слышать их бесконечное «один-ноль», «один-два», «два-ноль», «нет, Чарли, не два», «Говорю тебе два, Фелпс». Однако, ничего другого мне не оставалось, как только дожидаться, пока они поссорятся основательно и дело дойдет до тумаков. Иначе проскочить мимо них незамеченным я не смог бы. Я уже прикидывал, как прокрадусь мимо часовых, потому что проход в этом месте был довольно широким. И тут действительно, часовые начали ругаться. Чарли, или Чарлуорт Дун, тот, что был повыше и помоложе, протянул руку за деньгами, которые в этом кону должны были по праву принадлежать ему. Второй стражник ударил его по руке, и тогда Чарли выплеснул содержимое кубка в лицо сопернику, но промахнулся. Жидкость попала прямо на свечу, и та, вспыхнув голубым огнем (из-за спирта, наверное), тут же погасла. При этом кто-то из них выругался, а другой только засмеялся, и прежде чем они успели прийти в себя, я пробежал до следующего поворота.

И тут я, конечно, не от большого ума, решил их напугать, и закричал по-совиному, как учил меня Джон Фрэй. Один тут же выронил из рук трутницу, а другой схватил карабин, насколько я мог определить это по звукам. Если бы раздался хоть один выстрел, на ноги поднялось бы все селение, и меня, конечно, сразу бы нашли. Но все закончилось благополучно и даже лучше, чем я предполагал. Один из стражников тут же обратился к другому:

— Черт побери, Чарли, это что еще такое? Я так перепугался, что уронил трутницу. Теперь ни кремня нет, ничего! Может, мы добудем огонька из твоей трубки, приятель?

— Да она уже давно погасла, Фелпс. Я-то сов не боюсь. Дай-ка мне фонарь. Только сам сиди тут, никуда не уходи, ведь я еще не отыгрался.

— Ну, это мы еще посмотрим — кто кого. Иди сразу к Карверу. Остальные уже дрыхнут, ночь сегодня спокойная. Не вздумай задерживаться возле дома предводителя. Королева все равно на тебя внимания не обращает, а Карвер, если узнает, на куски тебя разорвет.

— Да я сам, знаешь, что с ним сделаю? — возмутился Чарли, сделал какой-то жест, и оба расхохотались. Потом они еще перекинулись парой фраз, и я услышал шаги Чарли, направлявшегося в мою сторону. Поступь его была нетвердой, я же прижался к камням, боясь шелохнуться. Проходя мимо меня, Чарли задел мое колено своей ногой, но не обратил внимания. После того, что я услышал, я сжал кулак, и если бы он меня заметил, то в тот же миг стал бы трупом. Но Чарли, пошатываясь, побрел дальше. Только его пьяное состояние и спасло этого злодея.

Итак, он зашагал дальше целый и невредимый, и тут я понял, что лучшего провожатого мне не найти, ведь Чарли наверняка будет проходить мимо дома Лорны. Я пошел за ним, уже не опасаясь, что этот пьяница будет оглядываться, и скоро его силуэт обрисовался на фоне лунного неба. Чарли спустился вниз в долину по крутой тропе, где в некоторых местах на поворотах были выстроены перила. Несколько раз он все же споткнулся, но снова и снова вставал, чертыхаясь, и продолжал свой путь.

Однако Бахус охранял своего почитателя от серьезных падений, и таким образом, медленно, но верно, мы вместе шли к намеченной цели. Чарли довел меня до луга, где из-под земли снова вырывался поток и, бурля в самом начале, медленно растекался по долине. Отсюда открывался вид на все разбойничье селение. На лугу росли кустарники, однако не слишком густые, чтобы в них можно было надежно укрыться.

Я знал, что дом предводителя стоит в селении самым первым. Так рассказывали и мать, и сама Лорна, к тому же Чарли остановился и несколько раз свистнул, а затем заспешил дальше, на всякий случай избегая последствий. Мелодия, которую просвистел этот негодяй, показалась мне слишком уж необычной, и я мысленно повторил ее несколько раз, пока запоминал расположение домов и любовался окрестностями. А посмотреть тут было на что. Вода переливалась и сверкала, мирно протекая между спящими домиками, словно здесь действительно находился рай земной. Трудно было вообразить, что в этих домах спят те, кто не трудится сам, а живет только за счет других.

Чарли пошел дальше, и я последовал за ним, стараясь по возможности находить-ся в тени, на тот случай, если вдруг в каком-нибудь окне загорится свет. Когда я проходил мимо дома сэра Энзора, сердце мое тревожно забилось. В одном из окошек, расположенном выше остальных, я узрел чуть заметное свечение. Скорее всего, это и было то заветное окно, за которым сейчас находилась моя возлюбленная, потому что именно на него смотрел Чарли, высвистывая столь странный мотив. Моя храбрость удвоилась, потому что теперь я был уверен в своей Лорне. Ведь если бы она уступила Карверу, то не сидела бы сейчас в доме у дедушки, а была бы наверняка в жилище у этого разбойника.

Согретый этой мыслью, я вновь заторопился за Чарлуортом Дуном, твердо решив не причинять ему никакого вреда, если только сама моя жизнь не окажется в опасности. Я прижался к стволу дерева и наблюдал, как тот подошел к крайнему дому, дверь открылась, и на пороге появился сам Карвер без головного убора и наполовину раздетый. В руках он держал лампу, и мне были отчетливо видны его волосатая грудь и могучие руки.

— Кому я понадобился среди ночи? — грозно вопросил он. — Если тут кто-то шарахается без особой надобности, то я могу переломать все ребра, чтобы было неповадно. Может быть, ты выслеживаешь молоденькую девушку?

— Самые симпатичные девушки принадлежат только вам, господин Карвер, — рассмеялся Чарли. — Нам остаются лишь объедки с вашего стола.

— То-то же, — немного успокоился Карвер. — Но мне некогда тут с тобой беседовать, Чарли. Говори быстрее, иначе я швырну тебя в реку. И не дай Бог, ты побеспокоишь меня сегодня еще хоть раз.

— Я вас долго не задержу, тем более, вы настроены весьма недружелюбно. Мне надо зажечь фонарь, да и от стаканчика шнапса я не откажусь, если предложите.

— А что случилось с вашим фонарем? Твое счастье, что не я сегодня дежурю.

— Мы стояли возле пушки, как и положено, и внезапно между мною и Флепсом пролетела огромная сова. Она так нас испугалась, что свалилась прямо на фонарь, и он потух.

— Верится с большим трудом, Чарли. Впрочем, утром я сам все выясню. Ладно, зажигай фонарь и уходи восвояси. Да не шуми слишком, все уже давно спят.

— Тогда почему же не спится вам? И как насчет стаканчика?

— Мне кажется, ты и без того влил в себя достаточно. Не серди меня. Проваливай, пока цел!

И он захлопнул дверь перед носом Чарли, который успел-таки зажечь фонарь и теперь направлялся на свой боевой пост, бормоча по дороге что-то вроде:

— Что за жизнь пойдет, когда эта скотина станет предводителем! Ни радушия, ни благородства, ни манер! Пора отсюда сматываться. Если бы не девочки…

Я подошел к дому Лорны и тихо произнес ее имя. Домик был одноэтажным, как и все остальные, выстроенный из сосны и камня, и на запад выходило только два окна, оба принадлежавших Лорне. Дуны сами возводили эти домики, чтобы никто не знал, где у них находятся запасные выходы и, естественно, получалось у них это довольно кособоко. Что касается окон, то они просто выламывали их из домов близлежащих селений. Я несколько раз позвал Лорну, приготовившись ждать, потому что она, конечно, не должна была броситься ко мне сразу, напуганная ухаживаниями Карвера, Чарли и еще невесть кого. Я не осмеливался кричать громко, потому что на западном утесе заметил часового, прохаживающегося по долине. Он ходил в полном одиночестве и, наверное, из-за того что ему не с кем было выпить или сразиться в карты, в конце концов приметил меня на фоне стены дома и заорал:

— Эй, кто там? Отвечай! Считаю до трех и стреляю!

Он направил на меня ствол карабина, сверкнувший в лунном свете примерно шагах в пятидесяти, и начал считать. В полном отчаянии я начал свистеть, мысленно готовясь к путешествию на тот свет. Но то ли от испуга, то ли по воле ангела-хранителя, мои губы сложились именно так, что я высвистел ту странную мелодию, которую не так давно услышал от Чарли. Каково же было мое удивление, когда часовой опустил ружье, отсалютовал мне и, повернувшись, зашагал прочь. Это была самая приятная мелодия, которую мне когда-либо приходилось насвистывать!

Как потом выяснилось, эти звуки оказались паролем самого Карвера, а Чарли просто им воспользовался, чтобы обмануть Лорну. И часовой принял меня за Карвера, который вполне мог оказаться возле дома Лорны, но просто не хотел вслух громко называть свое имя. И тогда стражник, не желая мешать своему начальнику, поспешил удалиться на приличное расстояние.

Но он оказал мне большую услугу, потому что Лорна сразу же подошла к окну, привлеченная его окликом, чтобы выяснить, что происходит у ее дома, и сразу же отдернула занавеску. Потом она открыла решетки, выглянула из окна и грустно вздохнула.

— Лорна, ты меня узнаешь? — тихо спросил я, оставаясь в тени, поскольку боялся напугать ее внезапным появлением в такой поздний час.

Девушка не могла определить, кто перед ней стоит, по шепоту и стала проворно закрывать окно, но я вцепился в раму, схватил Лорну за руку и предстал перед ней в полный рост.

— Джон! — тихо вскрикнула она, не веря своим глазам. — Джон, да ты с ума сошел!

— Точно, прямо как мартовский заяц, — улыбнулся я. — Потому что от тебя вот уже столько времени нет никаких знаков. Ты же знала, что я рано или поздно все равно приду сюда.

— Джон, ты видишь, что тут происходит? Мне даже на окна решетки поставили… И, кстати, аккуратней с рукой, мне кажется, ты ее сейчас целиком проглотишь.

— Я все понимаю, но если хочешь, я выломаю эти решетки прямо сейчас. И одной руки мне недостаточно. Дай мне, пожалуйста, теперь другую.

Лорна протянула вторую руку, но я ее обманул, и теперь, завладев двумя божественными ладонями, нежно прижал их к сердцу.

— Джон, прошу тебя, не надо, — взмолилась Лорна. — Я сейчас заплачу. Ты же знаешь, что мы никогда не сможем принадлежать друг другу — все вокруг словно сплотились против нас. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Постарайся обо мне забыть как можно скорее.

— А разве ты сама сможешь забыть обо мне?

— Если ты этого захочешь, я попробую, хотя и не уверена, что получится…

— Тогда ты не будешь требовать, чтобы я этого захотел, — бодро выкрикнул я, поняв по ее интонации, что ей вовсе не хочется расставаться со мной. — Единственное, что нам надо пробовать — это принадлежать друг другу. И если мы будем стараться изо всех сил, то никто, кроме Господа Бога, не сможет встать у нас на пути.

Одну руку я все же отпустил, и Лорна сразу же перекрестилась. Я видел, как глаза ее наполняются слезами. Она не могла говорить, а только смотрела на меня и молчала.

— А теперь скажи мне, — продолжал я, — что означает эта твоя тюрьма? Кто тебя тут держит? Почему ты не подаешь мне знаки, как мы условились? Неужели дедушка тоже против тебя? А может быть, тебе грозит опасность?

— Мой бедный дедушка тяжело болен. Боюсь, что долго он не протянет. Теперь в долине хозяйничают Советник с сыном, поэтому я боюсь выходить, чтобы они со мной ничего не сделали. Один раз я хотела подать тебе знак, но по пути меня встретил Карвер, и я едва успела убежать от него. Моей маленькой верной Гвенни тоже запретили гулять по долине, поэтому я не смогла ничего сделать, чтобы предупредить тебя. Я так переживала, боялась, что ты подумаешь обо мне что-нибудь плохое. Эти негодяи, похоже, имеют какие-то планы насчет меня. Если я тебе дорога и ты хочешь меня спасти, то надо следить за этим домом и ночью и днем. Если с моим дедушкой что-то случится, то мои тираны пойдут на все… Я не могу себе представить, как тяжело ему сейчас, ведь у него нет сына, который был бы с ним до последней минуты, нет дочери, которая бы уронила слезу за него…

— Мне кажется, у него есть сыновья («Даже слишком много», — хотел добавить я, но вовремя остановился), почему же они не приходят сюда?

— Не знаю. Я не могу сказать. Дедушка — очень странный человек, его мало кто любит. Он сегодня даже почернел от гнева, когда к нему приходил Советник… Но я не могу тебя здесь задерживать, хотя ты такой смелый, а я слишком эгоистична… Что там за тень мелькнула?

— Ничего страшного, обыкновенная летучая мышь. Наверное, тоже полетела на свидание к любимому. Ты так дрожишь, Лорна. Мне, наверное, надо уйти, но как же я тебя брошу одну?

— Надо, надо уходить, — печально произнесла она. — Я умру от горя, если они что-нибудь с тобой сделают. Я слышу, сюда кто-то идет. Наверное, дедушка попросил старую няню позвать меня. Отойди от окна.

Но это оказалась маленькая Гвенни, верная служанка моей любимой, и Лорна тут же подвела ее к окну, чтобы мы познакомились.

— Гвенни, как хорошо, что ты пришла. Я давно хотела представить тебе моего «молодого человека», как ты его называешь. Тут довольно темно, но ты все равно сможешь его разглядеть. Ты запомнишь его, чтобы узнать в следующий раз?

— Ого! — уважительно воскликнула Гвенни, привстав на цыпочки у окна и уставившись на меня так, будто прикидывала, сколько же во мне веса. — Да он больше самого огромного Дуна! — Я знаю, что ты победил даже нашего корнуэльского чемпиона, и это была честная борьба, верно?

— Совершенно верно, Гвенни, — улыбнулся я, вспомнив, что как раз их чемпион вел себя далеко не самым честным образом. — Я его поборол, только он вел бой не по правилам.

Этим ответом, а может быть, своим поведением я сразу завоевал симпатию этой простой корнуэльской девушки.

— Я тебя запомнила, теперь можешь ни о чем не беспокоиться, — уверила меня Гвенни, кивнув многозначительно, будто брала надо мной опеку. — А теперь, госпожа, вы тут полюбезничайте, а я на всякий случай послежу, нет ли кого поблизости.

И хотя в ее словах я почувствовал нечто не совсем вежливое, произнесены они были от чистого сердца, и в душе я благодарил Гвенни за ее тактичность.

— Видишь, какая у меня надежная охрана, — засмеялась Лорна. — Она честная и преданная. Ее не соблазнить никакими посулами. Если тебе покажется, что она переметнулась во вражеский стан, не верь. Это будет только очередная ее уловка. Ну, а теперь давай «любезничать», как выразилась моя маленькая служанка… Я люблю тебя, Джон, и ты знаешь это. Да, да, и любовь моя становится сильнее с каждым днем! Как только звезды будут к нам благосклонны, ты заберешь меня отсюда. Ведь мы оба мечтаем об этом. Но теперь тебе надо идти. Уходи, Джон, как бы тяжело это не казалось сейчас, во имя нашей любви ты должен уйти.

— Нет, я не могу уйти прямо сейчас. Сначала мы должны договориться об условных знаках. Как же я узнаю, что тебе грозит опасность? А вдруг я тебе понадоблюсь уже завтра? Придумай что-нибудь, Лорна, ты же у меня такая умница. А потом я сразу же уйду, обещаю тебе.

— Я уже давно пытаюсь что-нибудь придумать, — заговорила Лорна таким чистым голосом, что каждый звук звенел в ночном прохладном воздухе. — Видишь, вон там, на вершине утеса стоит дерево, а на нем семь грачиных гнезд. Сможешь ли ты пересчитать их с какого-нибудь безопасного места?

— Думаю, что да, и если их не будет видно из моего обычного убежища, мне не составит труда подыскать более удобное место.

— Вот и хорошо. Гвенни лазит по деревьям, как кошка. Она летом чуть ли не каждый день забиралась на это дерево, наблюдала за птенцами и отгоняла от гнезд мальчишек. Теперь, конечно, там никого нет, птенцы давно разлетелись. Если ты насчитаешь только шесть гнезд, значит, я в опасности. А если пять — меня насильно забрал к себе Карвер.

— Боже мой! — в ужасе воскликнул я от одной лишь мысли, что это может произойти.

— Ничего не бойся, Джон, — поспешила успокоить меня Лорна. — Я найду, как его усмирить, или, по крайней мере, как спастись самой от его притязаний. Если ты придешь в течение дня, он ничего не успеет со мной сделать, ну, а если позже, то я буду уже мертва, но в любом случае останусь чиста перед тобой.

Я с благоговением смотрел на это гордое, полное решимости лицо, и понял, что не стоит ее тревожить сейчас. Мне хотелось расцеловать ее, кинуться к ней, прижать к себе и ласкать, но я не посмел нарушить ее спокойствия.

— Благослави тебя Господь, — только и смог вымолвить я, и Лорна повторила мои слова.

Потом я прокрался к дому Карвера, и зная теперь в селении каждый дом, без труда прошел по знакомой дороге. Я добрался домой довольно быстро, но не через водный каскад и не сквозь беседку Лорны. Я нашел другой путь, который не имеет смысла описывать здесь в подробностях.

Теперь я чуточку успокоился, поскольку был уверен, что если Лорна не будет принадлежать Джону Риду, она не будет принадлежать никому. И моя мать, которая ждала меня допоздна, а потом еще долгое время сидела рядом со мной у камина, согласилась, что это, хоть и небольшое, но все же утешение для нас всех.

Джон Фрэй получал шесть шиллингов в неделю помимо поденных за сбор урожая. Кроме того, он пользовался бесплатным жильем и мог сколько угодно собирать овощей и зелени в огороде. Судьями в это время была установлена оплата труда для работников на ферме в четыре шиллинга шесть пенсов на летний период и на шиллинг меньше зимой. Если кто-то выплачивал больше, его могли и оштрафовать и даже посадить в тюрьму за нарушение закона.

Поэтому Джон Фрэй считался очень богатым человеком, разумеется, для работника, и соседи даже подшучивали, что его давно следовало бы ограбить, потому что денег у него больше, чем на Монетном Дворе Его Величества. Том Фаггус пообещал сделать это, если, конечно, Фрэй попадется ему на большой дороге, хотя сам Том уже давно отошел от своего разбойничьего ремесла и теперь собирался хлопотать о королевском помиловании.

Одного я не могу понять: как же противоречиво ведут себя некоторые люди! Не знаю, почему, но Джон Фрэй был вечно чем-то недоволен, и когда мы ругали его за леность, он грозился донести на нас за то, что мы платим ему чересчур много.

Конечно, упомянув об этом, я вовсе не хочу доставлять неприятности внукам Фрэя и осквернять славную память об их дедушке. Могу также добавить, что мне приходилось видеть и более крупных грабителей, тех же самых внуков, между прочим. Я рассказываю об этом недостатоке Фрэя (или о слабости, так как о покойниках плохо не принято говорить) по той простой причине, что иначе не могу объяснить мотивов, которые могли бы заставить его связаться с Джереми Стиклзом.

Господин Джереми, имевший большой опыт и в Лондоне, и в Норвегии, почему-то считал нас, крестьян, самыми доверчивыми людьми, которых ничего не стоит облапошить. Но это не так, потому что если мы начинаем чувствовать, что нас считают простачками, мы и ведем себя по-другому, а при случае не прочь и сами обмануть пришельца.

После того как я пригрозил Джереми расправой, если он будет вмешиваться в мои личные дела, Стиклз стал общаться с «простофилей Фрэем», как он любил его называть. Теперь на побегушках оказался несчастный Джон. То и дело я слышал во дворе командный голос господина Стиклза: «Джон, оседлай коня», «Джон, проверь, заряжены ли пистолеты», «Джон, пошли на конюшню, мне надо кое-что тебе сообщить», так что в конце концов мне захотелось подойти к Джереми и сказать ему, чтобы он сам отныне выплачивал Фрэю жалованье. Правда, Джон с удовольствием выполнял все прихоти Стиклза и ходил с таким важным видом, что все соседи решили, будто благополучие страны чуть ли не целиком зависит от нашего Фрэя, такой таинственности он нагнал на свою личность. Навозные вилы он теперь обходил стороной, будто ему никогда и не приходилось с ними обращаться.

Долго это продолжаться не могло, и я, как человек, хоть что-то понимавший в политике, объяснил Фрэю, что, дескать, не пристало ему так важничать и рассуждать о вещах, в которых тот ни черта не смыслит. Наоборот, надо бы больше помалкивать, чтобы не навлечь на всех нас беду. Но он только выше задрал нос, и я пообещал, что в ближайшие же дни устрою ему хорошую трепку, если он не перестанет бросаться именами лордов и эсквайров.

Мне и в голову не могло прийти, что Фрэй вздумает рассказать Стиклзу о своем путешествии на Ведьмину Трясину и о голове в ночном колпаке, вылезшей из-под земли, поскольку он поклялся на лезвии собственного ножа, что будет держать язык за зубами. Тем не менее Фрэй благополучно проболтался, и господин Стиклз был немало удивлен, услышав о таинственных поездках дядюшки Гекабека, поскольку всегда считал его человеком лояльным и неглупым.

Все это я узнал позже, когда мне довелось спасти жизнь самому Джереми. Чтобы иметь возможность ежедневно следить за количеством грачиных гнезд и не тратить попусту время, я решил совместить приятное с полезным и стал выбирать себе работу в западной части фермы, ближайшей к владениям Дунов. При любом удобном случае можно было отлучиться и проверить заветное дерево.

Как-то раз Том приехал на своей знаменитой кобыле, чтобы еще раз продемонстрировать ее уникальные способности перед Энни. Он усадил свою драгоценную невесту в седло, предварительно дав лошади указания вести себя как можно тише. Эсквайр пребывал в отличном настроении, поскольку ему удалось совершить выгодную сделку — он приобрел солидный участок земли за смехотворную цену у старого сэра Роджера Бассета, который ляпнул о цене просто так, рассчитывая, что у Фаггуса не окажется при себе денег. Вся сделка свершилась в трактире за стаканом кларета, и старый Бассет, дав спьяну слово, уже счел неблагородным отказаться от него в присутствии нотариуса. Правда, адвокаты Бассета уверяли, что человек, совершивший уголовное преступление, не имеет права на покупку земель, но Фаггус заверил их, что у него уже готовы все документы для получения королевского помилования и очень скоро он будет равноправным членом общества.

И теперь он рассказывал Энни, что, поскольку сам пострадал в свое время по милости адвокатов, то теперь имеет полное право за их счет восстановить свое славное имя. Он собирался отправиться в Лондон, чтобы привести в порядок документы и получить официальное помилование. А что касается его чувств, то дорогая, любимая Энни и так далее, и тому подобное, — и он заговорил о таких вещах, которые мне слышать было не положено.

Поэтому я побрел прочь в поля, с грустью размышляя о том, что мои любовные дела пока что зашли в тупик. Я, конечно, радовался за сестру, но что-то подсказывало мне, будто и у нее не все так просто, как может показаться со стороны.

Я работал в небольшой ясеневой рощице, срезая ножом подходящие для хозяй-ства ветви и молодые деревца. Древесины нам требовалось много — она шла и на ручки к лопатам, граблям, мотыгам и на щеколды к дверям и на многое другое. Разумеется, время от времени я оставлял свое занятие и бежал к своему убежищу, откуда просматривалось дерево в долине Дунов, и пересчитывал грачиные гнезда. Я делал это всякий раз, когда мне надоедало срезать ветки, и чтобы не отдыхать просто так, я снова и снова считал гнезда.

Вскоре я позабыл о Томе и Энни, и думал только о Лорне, домечтавшись до того, что начал придумывать имена нашим будущим детям. Я представлял себе, как и чему буду обучать их, чтобы они не осрамили свою мать. Однако работа моя при этом не останавливалась, наоборот, я старался выбирать самые удобные ветви и связывал их более аккуратно. Дело в том, что свежесрезанный ясень не годится в дело, надо выждать, пока он просохнет, поэтому в хозяйстве всегда должно быть вдоволь древесины про запас.

Такая работа мне нравилась, и я продолжал ловко орудовать ножом. А солнце постепенно клонилось к горизонту, окрашивая холмы красноватым светом. Ветви склонялись передо мной, сухие листья ласково шелестели на ветру, остроконечные, как звездочки. Землю покрывал целый ковер опавшей коричневатой листвы, сквозь который кое-где пробивались зеленые заплаты лишайника и торчали распушившиеся камыши.

Рядом протекал ручей, такой маленький, что не имел своего названия и был едва заметен. Он то расходился на несколько узеньких ручейков, образуя что-то наподобие островков, то опять сливался в единый поток. А по обоим берегам возвышались настоящие заросли папоротников, напоминавших сказочные веера волшебниц.

Их листья, кружевные и воздушные, отражались в воде, и не было на свете для меня сейчас милее зрелища, чем их трепещущие резные руки, словно растопырившие свои пальцы и любующиеся собой в ручье, как в зеркале. Наверное, никто, кроме создавшего их Господа и не обращает внимание на такую красоту!

Так я проработал несколько часов, и пора было идти домой к ужину. Кроме звука журчащей воды да криков фазана, за весь день я не услышал ни звука. Солнце скрылось за вершинами деревьев Бэгвортского леса, все вокруг стало серым, словно, устав от дневных забот, природа готовилась к отдыху. Еще раз полюбовавшись этим видом и осознав, что только любовь к девушке могла пробудить во мне чувство прекрасного, я решил отправиться домой и тоже немного отдохнуть.

Я аккуратно вытер нож, поскольку привык, чтобы инструменты у меня всегда содержались в идеальной чистоте, и подумал, стоит ли еще раз взглянуть на грачиные гнезда или оставить проверку до следующего дня. В течение уже четверти часа я не производил никаких звуков, потому что сортировал срезанные ветки и молодые стволы, и, как вскоре выяснилось, именно это и спасло меня от верной погибели.

Потому что когда я готовил последнюю вязанку, с запада на холм поднялись три человека, и поскольку небо там еще горело закатом, я увидел, что все трое были вооружены. Но они не просто прогуливались, а по всей вероятности, выслеживали кого-то, и я уже было подумал, что они ищут меня. А что, если Дуны пронюхали про мои тайные посещения их владений и теперь разыскивают непрошеного гостя?

Но и на этот раз мне повезло. Я услышал шелест листвы под их ногами, увидел шляпы, а сам в это время находился в неглубокой канаве, сзади же чернела спасительная ясеневая рощица. Я не успел бы добежать до нее, но инстинктивно рухнул в густой папоротник и замер, как безжизненное бревно. Я видел, как поблескивают стволы карабинов и боялся только, что эти трое — лишь часть группы, вышедшей на поиски добычи. Незнакомцы подошли к холму, на котором мне приходилось бывать вот уже сколько раз, и огляделись вокруг.

Глупо было бы утверждать, что человек никогда не испытывал в жизни страха. Наверное, такие люди просто не хотят в этом сознаваться. А если подобные смельчаки и существуют, то я их, во всяком случае, пока что не встречал. Ужас, который пронизал все мое существо, не поддается описанию. Мне показалось, что страх пропитал даже мои кости. Я лежал ни жив ни мертв, прикрываемый только папоротником, и прекрасно видел три лица, но, что еще хуже, — три ствола.

— Тут кто-то работал, — раздался грубый голос Карвера Дуна. — Чарли, пойди проверь, свидетели нам не нужны.

— Дайте руку, тут очень крутой спуск, — ответил молодой Дун, тот самый часовой, с которым мне пришлось встретиться накануне вечером.

— Что за ерунда! — раздался вдруг знакомый голос, и к своему удивлению, я увидел, что третьим в этой компании оказался не кто иной как Марвуд де Уичехальз. — Ничего странного в этом нет. Кто-то просто нарезал ветки, да и его давно след простыл. Уже стемнело, но я прекрасно вижу и в сумерках. Нет тут никого живого, даже кролика паршивого.

Я облегченно вздохнул, вспомнив, что вовремя успел надеть куртку.

— Эсквайр совершенно прав, — подтвердил Чарли, — тут нет ни единой живой души, предводитель. Этому крестьянину повезло. Умный парень, вовремя смотался.

— Если нет собаки, значит, нет никого, — уверенно произнес Марвуд. — У нас такие правила. Сюда никто без собаки не осмелится прийти, потому что тут, говорят, полно нечисти — злых фей, эльфов и так далее, — а собаки их чуют.

— Там на ферме есть один парень, здоровенный такой, мне надо с ним кое-что решить, осталась небольшая проблема. Если, конечно, нам приведется встретиться. Он на нас имеет зуб, мы в свое время пристрелили его отца. Поначалу он хотел подать в суд, но потом все как-то позабылось. А недавно ездил в Лондон по каким-то важным делам, я думаю, не насчет ли нас?

— А, так вы имеете в виду этого дурачка Джона Рида? — засмеялся де Уичехальз. — Не волнуйтесь, у него на это мозгов не хватит. Он только и умеет, что драться. Силен, как бык, это правда, но и сообразительности ровно столько же.

— Надо утяжелить его мозги парой пуль, — мрачно усмехнулся Карвер. — Пожалуй, так будет проще всего.

— Не говорите ерунды, предводитель! Я этого не допущу. Во-первых, он мой школьный приятель, а во-вторых, у него очень симпатичная сестра. Вот кузен его — так тот раз в десять опаснее Джона, вот на кого надо обратить внимание.

— Ну ладно, там видно будет, — заворчал Карвер. — Только не вздумайте водить меня за нос. А теперь пошли вперед, медлить нельзя. Если эта гадюка ускользнет от нас и на этот раз, вы оба будете отвечать.

— Не беспокойтесь, предводитель, тут дело верное, а торопиться нам некуда, — улыбаясь, ответил Чарли. — Я уверен, что жить ему осталось не более часа. Но помните, что исповедываться ему придется передо мной, поскольку он нанес мне личное оскорбление. Я уже подготовил ему сладкую плюшку. — И он погладил ствол карабина.

— Ну, такая работенка не для меня, — поморщился Марвуд, и все трое зашагали вдоль кустов орешника. — Я привык встречаться в открытом бою. А стрелять в спину из-за угла — нет уж, увольте…

Я не слышал, что ответили ему Дуны, потому что они успели отойти на значительное расстояние, прежде чем заговорили снова. Я кипел от негодования, но пока еще не решался встать, опасаясь, что негодяи могут вернуться или заметить меня, если я поднимусь в полный рост. Меня поразило и то, что же делает Марвуд в этой омерзительной компании? И кто тот несчастный, которому эти злодеи готовят такую встречу?

Поэтому, сжимая в руке нож, я бросился в обход через рощу и последовал за троицей, ступая осторожно, как зверь. Мне было даже слышно, как хрустят ветки у них под ногами. Наверное, никогда раньше я не испытывал такой любви к папоротнику, поскольку теперь именно это высокое растение и послужило мне убежищем.

Наконец Дуны и Марвуд дошли до того места, где дорога разветвлялась, и остановились в нерешительности. Я замер и теперь только молил Господа, чтобы они не вздумали еще раз осматриваться. И что вы думаете, я делал все это время? Пересчитывал количество нитей в паутине и число мух, запутавшихся в ней!

— Давайте встретим его здесь, — проговорил Карвер скрипучим голосом, который напоминал звон висельных цепей. — Прячемся в канаве, а потом выходим поздороваться, один целится в грудь, двое — в голову. Три пули, я думаю, будет вполне достаточно, да поможет нам дьявол!

— Нет, предводитель, так не пойдет, — почти шепотом произнес Чарли. — Мы все знаем, что вы меткий стрелок и попадете в жаворонка в небе. Но только он проедет далековато отсюда. Что же, я зря выслеживал его столько вечеров подряд? Я знаю его маршрут до дюйма, смею вас уверить.

— Ну хорошо, тогда веди туда, куда считаешь нужным, приятель. Если мы провалим это дело, будешь головой отвечать.

— Тогда все за мной, а то у меня кровь застоялась в ногах.

— Если подведешь, то у тебя кровь застынет во всем теле, — усмехнулся Карвер.

И все трое направились вниз в лощину к той самой тропе, по которой каждый вечер проезжал господин Стиклз, когда ему надо было отправляться по делам. Только теперь я понял, кого решили убить эти злодеи. Впрочем, я начинал догадываться и раньше, но видимо, страх и природная тупость все же сделали свое дело.

— Боже мой! — в ужасе прошептал я, — зачем же мне даны мозги? Неужели только для того, чтобы осознать весь кошмар готовящегося нападения!

Я начал лихорадочно соображать, как предотвратить убийство. Последовать за тремя вооруженными бандитами — означало обрекать себя на смерть. Оставалось одно — во весь дух мчаться в обход, стараясь избегать долины, прячась между камнями, припадая к земле, и встретить королевского посланника раньше этих троих. Только бы успеть!

И я, не медля больше ни секунды, рванулся вперед. Я бежал так быстро, как только несли меня ноги, опасаясь каждую секунду услышать выстрелы. Я не разбирал дороги и не обращал внимания на царапавшие лицо и руки ветки. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Почему, почему Джереми выбрал именно этот путь? Ведь был же и другой, намного короче, через холмы Оар. Но теперь об этом думать было поздно. Самое главное — успеть вовремя.

И тут из-за поворота прямо на меня выехал сам господин Стиклз. Я с разбегу схватил его коня под уздцы и тут же холодная сталь пистолета уткнулась мне в лоб.

— Джереми, Джерри, — произнес я, задыхаясь, потому что от быстрого бега я не смог больше вымолвить ни слова. Мне показалось, что я передвигался со скоростью, которой позавидовала бы и скаковая лошадь.

— Ты вовремя заговорил! — выкрикнул господин Стиклз, все еще не опуская пистолет. — Впрочем, по твоему росту я бы смог определить, кто ты такой. Что ты тут делаешь?

— Спасаю вашу жизнь. Ради всего святого, ни шагу вперед. Там, в лощине, вас поджидают трое, и все они вооружены.

— Да что ты! Я чувствовал, что последнее время за мной начали следить. Поэтому я сразу и наставил на тебя пистолет. Давай-ка удалимся немного в сторону, ты отдышись и расскажи мне все поподробней. Я еще не видел, чтобы человек так спешил. А ведь я бы мог и выстрелить в тебя по ошибке, Джон.

Джереми Стиклз отличался и храбростью, и присутствием духа. Но он был человек рассудительный и прислушивался к голосу разума, иначе его просто не назначили бы на столь высокую должность. Тем не менее, когда я рассказал ему обо всем, Джереми затрясся в седле. Правда, я не стал упоминать имени молодого Марвуда, а также, по известным причинам, решил не уточнять имена Чарли и Карвера, чтобы у Стиклза не возникло очередное подозрение — откуда, мол, я так хорошо знаю в лицо Дунов.

— Что ж, придется немного остудить пыл этих головорезов, — задумчиво произнес Джереми. — К сожалению, сейчас я не могу вызвать сюда мушкетеров ни из Гленторна ни из Линмаута. А с троими вооруженными Дунами нам с тобой вдвоем, пожалуй, не справиться. Тем не менее, мы нападем на них раньше, чем они могут предположить. И еще одно, Джон. Я хочу, чтобы ты снова стал моим другом, но теперь уже навсегда. Давай пожмем друг другу руки. Прости меня, если я был с тобой слишком холоден последнее время. Может быть, я докажу, что ты не зря потратил столько сил, спасая меня.

С этими словами он протянул мне руку, и мы помирились. Потом я подробно рассказал ему, как проехать к месту его назначения другим путем, чтобы миновать засаду, и он поскакал дальше. Что касается меня, то я хотел остаться и понаблюдать, насколько хватит терпения у этих стрелков поджидать свою добычу. Но становилось совсем темно, а так как я уже изрядно проголодался, то оставив это бесполезное занятие, я поспешил домой к ужину.

На следующий день Стиклз отвел меня в сторону и подробно рассказал о своей миссии, не спрашивая меня, интересно ли мне все это или нет. Однако на этот раз я ясно дал ему понять, чтобы он не сердился на меня, если я использую его информацию в добрых целях на благо моих родных и близких, несмотря на всю строгую конфиденциальность нашей беседы. На это он тут же согласился, только попросил меня не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить его планы, и не вдаваться в подробности, пересказывая его слова. Во всяком случае, Джереми еще раз подчеркнул, что полностью доверяет мне как лояльному подданному, чем в очередной раз польстил моему самолюбию.

Правда, то, что он мне поведал, и без него знала уже вся округа. Недовольство королем, вернее, его братом Яковом и страх перед католическими советниками длились уже не первый год, но только в последнее время приобрели угрожающие размеры, очевидно, из-за надменности тори, жестокости герцога Йоркского, коррупции среди судей и аннулирования старых хартий. Сюда же добавлялось недовольство французским королем, который заимел привычку вмешиваться в наши внутренние дела, ну и, разумеется, брожение политических партий, которые напоминали приливы и отливы, зависящие исключительно от луны. Это скорее походило на волнорез — стоит только установить преграду, как вода начинает перехлестывать ее. А те, кто стоит в стороне, только восхищаются реформами, предпочитая, чтобы по самому волнорезу ходили другие, поскольку через некоторое время океан все равно пробудится, и новые волны обрушатся на мол, грозя разнести его вдребезги.

И в Англии в это время поднималась мощная волна протеста, которую не в состоянии были уже остановить ни тысяча судей Джефриз, ни даже миллион Джереми Стиклзов, как невозможно связкой луковиц заткнуть жерло проснувшегося вулкана. Но самое печальное заключалось в том, что волны эти в самом начале вошли не в то русло, то есть движение, утратив всяческую законность, пошло на самотек.

Против этого самопроизвольного потока и были направлены лучшие моряки государства. Нельзя было допустить, чтобы наш большой корабль затонул окончательно. Наступило временное затишье, и люди, наблюдающие за этим боем на берегу, только поднимали вверх палец, в надежде определить, с какой стороны подует ветер, и куда может занести наш корабль этот безумный поток.

Чтобы выражаться более конкретно и прозаично, замечу, что во всем Сомерсете и в половине городов Девоншира простой люд мог поверить на слово любому и принять сторону, более милую сердцу, основываясь чуть ли не на уличных сплетнях. В Тонтоне, Майнхеде и Дулвертоне проявлялось явное недовольство сложившейся ситуацией, и повсюду слышались угрозы, которые должны были осуществиться в том случае, если какой-нибудь католик вдруг вздумает занять протестантский английский трон. С другой стороны, тори не торопились выступать немедленно, чтобы заранее не растратить силы на обуздание беспорядков, считая, что скорее всего основная борьба не начнется, пока еще жив наш король и если, конечно, его не заставят публично заявить о своем предпочтении одной из религий (если какой-то он придерживался). Поэтому тори выбрали тактику выжидания и наблюдения, одновременно не позволяя оппонентам набирать силу. Они получали всю нужную информацию о планах противника и ждали открытого выступления, чтобы самим вовремя нанести сокрушительный ответный удар. И вот таким наблюдателем от партии тори (или шпионом, как их называли виги) и был назначен Джереми Стиклз, находящийся сейчас среди нас. Задача его состояла из трех пунктов.

Во-первых, следить за правильным взиманием акцизов за привезенные товары в небольшой гавани Линмаута и дальше по побережью, где сосредоточились основные группировки контрабандистов, чтобы казна Его Величества не оскудела за счет этих злоумышленников, а таможенный сбор проводился в соответствии с законом. Это было необходимо также и потому, что на лицензии, установленные Долгим Парламентом, уже мало кто обращал внимание.

Во-вторых, ему было вменено в обязанности наблюдать за Дунами и докладывать об их поведении, действиях, репутации, а также выяснить, являются ли они верноподдан-ными Его Величества, или же, напротив, потенциальными врагами короля и его советников.

Третья задача Джереми Стиклза была чисто политической — выяснять настроение знатных семей наших окрестностей, наблюдать за перемещением ополченческих подразделений (которым тоже полностью никто не доверял), обнаруживать тайные склады оружия или пороха и не допускать создания таковых — одним словом, сделать так, чтобы опередить противника во всем.

Хотя, поставив перед Стиклзом эту последнюю задачу, правительство допустило промашку, поскольку старалось проводить эту кампанию тайно, без привлечения внимания простых горожан. В результате в распоряжение эмиссара было выделено всего с дюжину мушкетеров, да и тех рассредоточили по побережью так, чтобы они выполняли роль часовых. Стиклз просил разрешения использовать и ополчение, но это было можно сделать только в экстренном случае. Правда, он мог использовать ополченцев и против Дунов не из политических соображений, а как против обычных уголовных преступников. При условии, конечно, что Джереми удалось бы таких ополченцев отыскать.

— Как видишь, Джон, — подытожил Джереми, — работы много, а инструмента не выдали. Я теперь сам жалею, что согласился выполнить такую нелегкую миссию. Мне кажется, что это происходит еще и потому, что уж очень бережно относится правительство к воинской славе. Я ведь не полковник и не капитан королевской службы, кто же мне доверит солдат? Но ни полковников, ни капитанов они посылать не стали, чтобы, упаси Боже, не напугать крестьян. Единственное, с чем я могу справиться — так это разорить гнездо Дунов, сжечь их дома и выгнать отсюда к чертовой матери. Как ты на это смотришь, Джон Рид?

— Как это — сжечь дома, Джереми? Это очень жестоко. Надеюсь, ты ведь не собираешься этого делать?

— Что значит «жестоко»? Зато как минимум три графства вздохнут с облегчением. Разумеется, пропадет и некоторое очарование вашей жизни, вы ведь тут у них под носом. Представляешь, как тебе будет тоскливо пересчитывать вечером скот и убеждаться, что каждый теленок и каждая овечка на месте, никто не обворован, никто не пропал. А потом, глядишь, вы привыкнете и к такой тоске, что никто больше не похищает ваших возлюбленных и сестер, вот ведь несчастье! Наверное, вы получаете такое же удовольствие от спокойствия, как и от постоянной угрозы ограбления.

— Я думаю, нам их будет очень не хватать, — ответил я, призадумавшись. Мысль о том, что Дуны могут куда-то деться, даже не приходила мне в голову. Мы настолько привыкли к ним, что, пересчитывая скот, уже механически делали скидку на этих разбойников как на неизбежное зло. Дуны рассматривались как некое стихийное бедствие, явление природы, против которого не пойдешь. — Да, я думаю, что станет скучновато. Кроме того, может нарушиться равновесие, к которому привыкали годами, а тогда произойдет что-нибудь еще более страшное.

— Ты неповторим, Джон! — рассмеялся Стиклз и крепко пожал мне руку. — Ты, похоже, считаешь их чем-то вроде божества и добровольно приносишь в жертву своих самых жирных барашков. Я сам человек веселый, Джон, но с тобой сравниваться не смею. Да ты даже в лице изменился, только подумав, что тебя могут прекратить грабить!

И он снова залился смехом, хотя я не видел тут ничего веселого. Мы привыкли к определенному образу жизни и не любим никаких перемен — они нас просто пугают. Конечно, я бы расстроился, если бы сгорела ферма, умер король или наша Бетти Максуорти, а следующей по грандиозности потерей было бы, наверное, исчезновение Дунов Бэгвортских.

Но больше всего, конечно, я думал о том, что же станется с моей Лорной. Если вдруг жестокие солдаты и грубые ополченцы начнут атаковать долину Дунов, что тогда будет с моей нежной и невинной возлюбленной? Поэтому, когда Джереми Стиклз снова поднял этот вопрос, уговаривая меня поддержать его и ссылаясь на мою силу, отвагу и смекалку (чем опять мне польстил) и убеждая, что я один стою по меньшей мере четверых, я твердо и решительно заявил ему:

— Господин Стиклз, прошу запомнить раз и навсегда. Я не хочу принимать участие в вашем плане разгрома Дунов. Причину объяснять я не буду, но только к верности Его Величеству она отношения не имеет. Знайте же, что я не пойду с вами, не буду давать советов и не собираюсь стеречь пленных, захваченных вами.

— Как это «не пойду»? — закричал Джереми. — Не пойдешь против убийц твоего родного отца?

— Никогда, Джереми. Если только, конечно, мне не покажут именно того, кто убил его, или он сам в этом не сознается. Это было грязное убийство, совершенное озверевшим бандитом. Значит, и я должен находиться в таком же состоянии, чтобы иметь право на месть.

— Ну что ж, Джон, — вздохнул господин Стиклз, — я знаю, насколько ты упрям. Достучаться до тебя просто невозможно. Но я полагаю, что у тебя есть и другая причина, чтобы отказать мне, помимо твоего христианского всепрощения. Тем не менее, мое предложение остается в силе. Уверяю, это будет достойное зрелище, особенно когда мы ворвемся в гнездо этих стервятников. Я думаю, не один крестьянин с радостью примет назад свою родную дочь, а кое-кто из порлокских ребят вернет своих возлюбленных. Там может и для тебя найтись подходящая пара, Джон, если, конечно…

— Замолчите же! — грубо прервал его я. — Это касается только меня, и я не хочу, чтобы вы шутили на такую тему.

— Боже мой, вот уж чего не ожидал! Ну ладно, пусть будет по-твоему. Но могу только предупредить тебя вот о чем. Твоего двуликого лицемера-дядюшку Гекабека из Дулвертона мы уж обязательно заставим атаковать замок Дунов, не будь я Джереми Стиклз. Я слышал, что он и сам грозился разнести этот гадюшник, если бы только имел в подмогу дюжину мушкетеров. Такую возможность я ему предоставлю. А заодоно он докажет и свою верность королю, а то твой дядя последнее время стал себя как-то странно вести.

Относительно этого я спорить не стал. Дядюшка действительно обещал разгромить Дунов, поскольку разбойничье нападение и украденное добро до сих пор не давали ему покоя. Немного осмелев, я поинтересовался, когда именно господин Стиклз намеревался привести свой план в исполнение. Джереми ответил, что для этого надо решить кое-какие организационные вопросы, для чего ему придется отправиться в Тивертон, Кредитон и, возможно, в Экзетер, чтобы собрать солдат и снабдить их оружием и достаточным количеством боеприпасов. К тому же он намеревался использовать силы местного ополчения и простых крестьян с тем, чтобы в случае прорыва у ворот Дунам была бы подготовлена достойная встреча и отрезан путь к бегству.

Все это только сильнее расстраивало меня. Главным образом, я начинал серьезно волноваться за Лорну и ее будущее. Что с ней станет, если атака пройдет успешно? И если ей удастся избежать гибели от руки своих собственных свирепых родственников, то кто ее спасет от обезумевших солдат? А еще я с ужасом думал, что станет с нашим зерном, овцами, коровами и свиньями, которых уже скоро надо будет резать, если нашу округу заполнят мародеры? Дуны, безусловно, грабили нас, но они делали это по негласно установленным законам и правилам, они никогда не брали лишнего, как, например, обычно поступали и проповедники, и крупные лорды, да даже и сам король, храни его Господь! А теперь сюда придут солдаты, изголодавшиеся, только и мечтающие разжиреть на наших хлебах. Да кто они такие, чтобы строить из себя героев! Наши сестры будут готовить для них еду, а они наверняка, начнут еще и руки распускать. Вот чего не могу понять, так это того, зачем отрывать молодых людей от плуга, повозок, мастерских и, обучив их в течение пары месяцев незамысловатым приемам стрельбы, тут же возносить до небес, как спасителей чуть ли не всей Вселенной.

И еще меня волновало мнение соседей. Ведь благодаря своему участию в соревнованиях по борьбе я стал знаменит в округе миль на десять. Представляю себе, как возмущены будут люди, узнав, что я не присоединился к готовящемуся разгрому Дунов.

Сложив все это вместе, вы легко поймете, что я оказался буквально на перепутье, не зная, как поступать дальше. Во-первых, оставалась Лорна, моя любовь и жизнь, которая всем своим существованием была обязана этому негодя… Но нет, я не имею права так называть ее дедушку, который теперь уже не может никому причинить зла, и поэтому относиться к нему надо уважительно, вспоминая лишь заслуги. Но Лорна хотя бы из чувства женского милосердия обязана была остаться с ним в долине Дунов, среди подстерегающей опасности, где каждый ее домогается из-за ее красоты и положения. К тому же все в округе с удовольствием приняли бы участие в разгроме разбойничьей обители, и не только ради возмездия, но каждый молодой человек готов был пообещать своей возлюбленной вернуться с золотой цепочкой, а матери принести хотя бы шиллинг после победы. А у нас на ферме оставалось еще много дел, и кто знает, успеем ли мы перемолоть зерно или снопы будут сожжены и уничтожены еще до этого?

Но кроме таких печальных событий и размышлений было в нашей жизни и кое-что светлое. Том Фаггус вернулся из Лондона, получив, наконец, официальное королевское помилование. Он всем показывал пергамент, и документом восхищались еще и потому, что никто не мог прочитать в нем ни единого слова. Эсквайр сам сознавался, что ему легче отобрать полсотни кошельков, чем прочесть хоть одну строчку. Кое-кто утверждал, что пергамент сделан из кожи украденной Томом овцы, поэтому он и увиливает. Но это было уж слишком. И так как я уже кое-что знал об адвокатах, я верил Тому. Скорее, их можно было назвать волками, пожирающими невинных овечек.

У нас говорят, что существует три ученых профессии, которыми живут, грабя три части человека. Врач калечит наши тела, проповедник грызет душу, но самый ловкий и изобретательный — это адвокат, потому что он истязает наш ум. Поэтому он использует целый набор слов, ломая нам мозги, хотя и сам не знает, как пишется половина этих слов.

Итак, Том Фаггус, получив помилование, тут же оседлал свою кобылу и помчал-ся к нам, однако на пути его ждало еще одно приключение. Том сам не хотел пересказы-вать все случившееся, но так как рядом случайно оказался Джон Фрэй, он и поведал, как мог, эту историю.

Конечно, Джон обладает удивительной жестикуляцией, поэтому некоторая прелесть пересказа будет потеряна. Чтобы полностью оценить его речь, Фрэя надо было видеть собственными глазами. Мы любили его слушать, и даже когда он говорил откровенные глупости, мы смеялись, но скорее над ним самим, а не над его рассказами. Лицо его становилось серьезным (особенно, когда он откровенно врал), ни тени улыбки, подбородок гордо вскинут, взгляд направлен вдаль. Но ни один человек не мог слушать Фрэя, чтобы не расхохотаться уже через несколько секунд. И это повторялось каждый раз. Особенный успех Джон имел среди наших девушек, которые во время рассказа даже пытались поддакивать ему и восхищаться его мужеством, не мешая при этом самому рассказу.

Итак, в тот декабрьский вечер Джон пришел к нам с видом человека, только что ставшего свидетелем прелюбопытнейшей истории. Это заметили все: Энни, Лиззи и даже я, хотя мне сейчас было не до рассказов. Но Джон выглядел, как бомба, готовая разорваться в любой момент. Однако никто не стал его торопить, поскольку все знали: если хотите послушать Фрэя, сделайте вид, будто он вас не интересует.

— Я утром ездил в Экзфорд, — прямо с порога начал Джон, посматривая на Энни, — присмотреть одного теленочка. Госпожа попросила меня. Мисс Лиззи, сидите спокойно, а то я продолжать не буду. Если вы не угомонитесь, то я вам больше ничего не скажу. И вот, когда я спускался с холма, то увидел несколько всадников. Они как будто кого-то поджидали. Некоторые сидели в седлах с заряженными ружьями. Рядом толпился народ, человек сорок, не считая женщин и детей, конечно. Я подошел к одному знакомому кузнецу Биллу, с которым уже давно дружен, и спросил: «Послушай, приятель, что тут происходит? Никак, королевская свита должна проехать?»

«Как, разве ты не знаешь? — удивился Билл. — Мы ждем Тома Фаггуса, а вот эти с ружьями должны его застрелить.»

«Как это — застрелить? У них что же, и ордер есть или судебное постановление? Так просто человека застрелить нельзя, Билл. Мне говорил об этом судья, когда я был у него прошлый раз».

«Я знаю, — засмеялся Билл. — Ордер у нас есть, причем не один, а целая дюжина, так что все будет законно…» Кстати, мисс Энни, что это вы так задрожали?

— Ничего страшного, — ответила Энни и попыталась улыбнуться. — Я просто удивляюсь, какой жестокий этот твой знакомый кузнец.

— У этого кузнеца свое отношение к Тому, — продолжал Фрэй. — Он ведь прекрасно помнит самую первую профессию Фаггуса, и ему не нужны конкуренты. Если бы кто-то моей профессии объявился в округе, я бы сам с ним с удовольствием разделался. Ну, это неважно. В общем, там собралось полно народу, сейчас попытаюсь вспомнить, кто именно. Эсквайр Мондер, сэр Ричард Блюит (этот трясся в седле от страха), эсквайр Сэнфорд Ли (длинноносый и одноглазый), сэр Грон Бэтчилдор и весь остальной сброд. Они только и рассуждали, какие привилегии и награды получат, когда поймают Фаггуса.

«Надеюсь, Том сегодня здесь не появится», — думал я.

«А вот еще один джентльмен едет к нам на помощь! — радостно воскликнул Билл. — Чем нас будет больше против этого разбойника, тем лучше!»

И действительно, в этот момент на холме показался еще один всадник, который в руке держал какой-то документ. Он подскакал поближе, а пока все начали судачить, кто бы это мог быть.

«Служба королевского суда!» — предположил один.

«Судебный исполнитель»— возразил второй.

«Сам судья, наверное» — подытожил третий.

«Есть ли среди вас мировой судья?» — поинтересовался подъехавший всадник, сняв шляпу и поклонившись собравшимся.

«Есть, ваша честь, — не растерялся Билл. — Штук шесть или семь, старшим будет господин Мондер».

Всадник подъехал к эсквайру Мондеру и приподнял шляпу. Эсквайр растерялся, поскольку не мог ответить таким же жестом вежливости.

«Я привез документ, подтверждающий необходимость схватить известного разбойника Томаса Фаггуса, вот, взгляните» — и он протянул пергамент, но эсквайр сознался, что не умеет читать.

Тогда к ним подъехали все остальные эсквайры, склонили головы и заверили всадника, что целиком и полностью готовы повиноваться посланнику Его Величества. Они, как собачки, преданно смотрели в глаза незнакомцу — еще бы! — перед ними предстал человек из самого Лондона!

Потом господа начали раскланиваться, те, кто был без лошадей, шаркали ногами — сплошная умора!

«Вы расставили людей вполне правильно, — заметил всадник, — я думаю, ни один разбойник не проскачет мимо такого заслона. Эй, ну-ка постойте! Да у вас ружье ржавое! Это ружье не выстрелит, уверяю вас, не будь я посланник самого короля! И второе ружье не годится, и третье тоже… И что же нам делать? Вот будет весело, если Фаггус проедет мимо вас, да еще и посмеется вслед».

«Помогите нам, — взмолился Мондер. — Времени ведь не остается…»

«Ну, хорошо, все, у кого есть оружие, пусть выстрелят, или, по крайней мере, попытаются. А потом мы зарядим его свежим порохом. Может быть, у вас порох отсырел от утреннего тумана. Тем более, что пока на горизонте я никого не вижу. Однако времени терять нельзя. Что скажет Его Величество, если мы опять его упустим?»

«Отличный план, — обрадовался эсквайр Мондер, — мне бы такое и в голову не пришло. Билл, скажи своим, чтобы по моей команде все выстрелили в воздух… Ну как, готов?»

«Да!» — выкрикнул Билл и отсалютовал, как заправский солдат.

«Раз, два, три, огонь!» — скомандовал эсквайр Мондер, привстав в стременах.

Грянул залп, по холмам пронеслось эхо, в воздухе запахло порохом. И прежде чем облако дыма рассеялось, мы увидели, как всадник вынул из-за седла два пистолета, и приставил их стволы один к голове эсквайра Мондера, а другой — сэра Ричарда Блюита.

«Быстро выкладывайте сюда все деньги и ордера, — приказал он. — Вы что, джентльмены, вздумали ослушаться Тома Фаггуса?»

Эсквайр Мондер запричитал, что его накажут, но тут же отдал все, что потребовал разбойник, так же, как и Ричард Блюит и остальные эсквайры.

«Первый, кто вздумает перезарядить ружье, получит от меня пулю в лоб, — предупредил Том. — А теперь, господа, кто имеет еще ордера против моей личности, прошу подойти и положить мне в шляпу». — С этими словами он протянул свою шляпу, и все до одного подошли и отдали ему документы.

«Что ж, всего вам хорошего, господа. Счастливого вам Рождества! Я думаю, будет неплохо, если богатые перед праздником чуточку поделятся с бедными. Не вздумайте меня преследовать, впрочем, моя кобыла унесет меня отсюда быстрее, чем вы очухаетесь. От имени Его Величества, благодарю вас еще раз за все!»

Сказав это, он раскидал деньги в толпу простых крестьян, которые пришли поглазеть на поимку разбойника, и, шепнув что-то на ухо своей кобыле, умчался прочь.

История Джона Фрэя нас не развеселила, а напротив, обеспокоила. Во-первых, Том доказал, что не может окончательно забыть свое ремесло и при случае готов еще раз тряхнуть стариной, если ему представится такая возможность. А во-вторых, мы испугались, как бы король не рассердился на него за такой поступок и не аннулировал свое помилование. Энни переживала больше всех, она даже расплакалась, но уверяла, что Том не привез никаких денег, только ордера, которые были ему ни к чему, после того, как он получил помилование. Но имел ли он право, пусть даже в честь большого праздника, раздавать милостыню чужими деньгами?

Энни наивно полагала, что имел. Если богатые забывают о бедных, то человек, напомнивший им об этом, должен считаться общественным благодетелем и заслуживает всяческих похвал. Но и я, и Лиззи не разделяли ее мнения, потому что иначе любой мог бы схватить короля за горло и вытрясти из него в пользу бедных деньги, которые тот припас для своей любимой герцогини или графини. Лиззи, конечно, не знала о многочисленных увлечениях Его Величества, да ее и рановато было посвящать в такие тонкости, просто мне в голову пришло почему-то именно это сравнение.

И поэтому я заговорил низким грудным голосом (а когда я что-то высказывал на такой манер, сестры внимательно меня слушали):

— Том Фаггус поступил неправильно. И по отношению к себе самому, и по отношению к нашей Энни. Ему надо было просто показать помилование, и от него сразу бы отстали. Тем более, что все знают — Том давно не занимается разбойничьим промыслом, а ведет праведную жизнь, никого не обижая. Если бы я любил девушку (я сказал это именно так, чтобы не расстраивать маленькую Лиззи), я бы не стал рисковать своей и ее жизнью ради минутной слабости. Первый долг мужчины — думать о женщине, особенно о той, за которую он в ответе…

— Джон, не надо употреблять это слово, — выкрикнула Энни и, к моему измлению, разрыдалась. — Джон, скажи как-нибудь по-другому!

— А что тут такого? — обратился я к Лиззи, потому что от плачущей Энни уже нельзя было добиться ровным счетом ничего.

— Ты сам-то понимаешь, что ляпнул? — рассердилась Лиззи, и мне оставалось только удивляться, какая смекалистая у меня растет сестренка, не то что ее брат.

И Лиззи обняла Энни, страдающую и несчастную, а на меня только махнула рукой. Мне не оставалось ничего другого, как выйти во двор, закурить и вновь поражаться тому, насколько же странные существа эти женщины.

Правда, они могут находить в любом слове некий тайный смысл и расстраиваться по пустякам, очень часто придуманным ими самими. (Разумеется, это не относится к моей Лорне).

Вскоре мне пришлось пережить весьма серьезное испытание. Я бы с большей радостью согласился встретиться с Карвером Дуном или его отцом, или даже с разъяренным огнедышащим драконом. Но судьба распорядилась иначе. Мне суждено было повидаться с самим сэром Энзором, основателем колонии Дунов, грозой селения и окрестностей.

А случилось это так. Как-то утром я пошел проверять гнезда и насчитал их шесть штук. Я тер и тер глаза, но гнезд по-прежнему оставалось ровно шесть. Итак, моя любимая передавала мне знак, что мое присутствие в долине необходимо. Я не мог идти туда среди бела дня, потому что это означало бы неприятности для Лорны и мою смерть. Оставалось только ждать. Я подкрался как можно ближе и целый день пролежал в убежище, пристально следя за домом сэра Энзора.

Однако в долине не происходило никаких перемен. Так же лениво протекал ручей, по берегу которого бродило несколько ворованных коров. Мне показалось, что несчастные животные даже растеряны, словно им было стыдно находиться в таком месте. Я стал замерзать и время от времени согревал пальцы собственным дыханием.

Начинались морозы, такие, каких мне раньше не приходилось переживать и, дай Бог, больше не придется. Холода сильно изменили и мою жизнь, и Лорны, и остальных пяти миллионов людей, обитающих в Англии. Коров невозможно было доить — молоко превращалось в сосульки, бритье становилось мучением, потому что бритва ломалась и тупилась о ледяную щетину (кстати, я решил сбрить свою бороду, чтобы не царапать нежную кожу Лорны). Работать на улице вообще не представлялось возможным, поскольку единственными разумными движениями были хлопки себя по груди, животу, плечам, чтобы хоть как-то разогнать стынущую кровь.

Правда, пока что такие сильные морозы еще не ударили, а я был слишком молод, чтобы по приметам предугадать приближающиеся холода. Уилл Уотком, тот старик из Линмаута, который повидал полмира и рассказывал мне про Гольфстрим, предсказал в том году очень суровую зиму. Однако его никто не слушал, потому что на деревьях почти не осталось ягод шиповника и боярышника, а нас учили еще деды, что Провидение, готовя морозы, никогда не оставляет птиц без корма.

Мне повезло, что в тот день за мной увязался Кусай, наш старый пастуший пес. Иначе я бы замерз если не от холода, то от голода. Я привязал ему на шею записку для Энни и отослал домой. Меньше чем через час верный Кусай, с высынутым от быстрого бега языком, прибежал назад, виляя хвостом от восторга, что смог мне помочь. К его груди была привязана завернутая в салфетку краюха хлеба и большой кусок ветчины. Конечно, я не стал подробно писать Энни, зачем мне все это нужно, чтобы не тревожить ее понапрасну.

Когда начало темнеть, я приготовился совершить обход долины, как вдруг Кусай злобно заворчал. Я прижался к камням и велел собаке замолчать. В то же время я увидел, как ко мне со стороны леса приближается небольшая коренастая фигура. Однажды я уже видел на ферме эту промелькнувшую в конце двора фигуру, и каково же было мое изумление, когда я узнал свою новую знакомую Гвенни Карфакс. Увидев меня, Гвенни вздрогнула, но скорее от неожиданности, чем от страха, а потом подошла вплотную и положила мне руки на плечи, будто мы знали друг друга уже долгие годы.

— Молодой человек, — заговорила Гвенни, — вы должны пойти со мной. Я и так вас весь день ищу. Старик очень плох, но он не хочет умереть, не повидав вас.

— Меня? — чуть не закричал я. — Что может понадобиться сэру Энзору Дуну от меня? Неужели Лорна все ему рассказала?

— Абсолютно все, что ей известно самой. Она узнала, что ему осталось жить уже недолго, поэтому и решилась открыться. Он так возмущался вашим происхождением, что я подумала, он теперь из принципа оживет снова, чтобы только вам насолить. Но не может же вам все время сопутствовать неудача. Так что идите и ничего не бойтесь. Молча выслушайте, что он скажет, не вздумайте противоречить — пусть говорит все, что вздумается. Я раньше видывала огонь — рыжий, бушующий и жгучий, но впервые увидела холодный огонь — и у меня аж мурашки побежали по телу от ужаса. Этот холод может погубить не хуже пламени.

И я действительно затрясся от одной мысли, что мне предстоит встреча с самим сэром Энзором Дуном. Впервые я решил, что Лорна, видимо, поторопилась и не подумала обо мне. Зачем тревожить старика перед смертью? Ему и без того сейчас туго приходится. К чему лишние расстройства и огорчения за любимую внучку? Впрочем, возможно, она была права, потому что получить благословение деда можно было, только рассказав ему всю правду. К тому же я знал, что моя Лорна не способна на обман и лицемерие. Так пусть сэр Энзор действительно узнает все, тем более, что скрываться я не собирался ни от кого, да и стесняться мне тоже было нечего.

Поэтому, собравшись с духом и не обвиняя больше мою Лорну ни в чем, я отослал Кусая домой и последовал за Гвенни. Она шла довольно быстро. Мы спустились в лощину, откуда она и появилась пару минут назад. Здесь она повела меня через густой кустарник к скалам, сплошь обвитым плющом. За одним из многочисленных поворотов оказалась потайная дверь, издалека напоминавшая ствол дерева. Гвенни остановилась и открыла ее без ключа, а просто надавив в том месте, где располагался замок. Девушка легко проскочила внутрь, мне же пришлось согнуться чуть ли не пополам. Потом мы пошли по узкому проходу, через который я едва протискивался. Тут было совершенно темно, но проход оказался коротким, и вскоре мы уже шли по долине Дунов. В прохладном воздухе сумерек местность показалась мне исключительно зловещей и недружелюбной, особенно если учесть, в каком расположении духа я шел сейчас к любимой. Подходя к дому предводителя, мы встретили двух Дунов, расположившихся у ручья. Гвенни что-то крикнула им, и стражники пропустили нас без слова, однако бросили в мою сторону недовольные взгляды. Когда же служанка открыла дверь, мое сердце тревожно забилось, возможно оттого, что мне предстояла встреча не только с сэром Энзором, но и с возлюбленной.

Уже через секунду страх и волнение улеглись, потому что в моих объятиях трепетала Лорна, осыпая мое лицо поцелуями. Она смотрела на меня виноватыми глазами, словно спрашивала, не буду ли я ее ругать за то, что она рассказала все о нас своему деду, да еще заставила меня предстать пред его очами. Но я уверил ее, что мне все равно, и если надо, то я, конечно, побеседую и с дедом. (Кстати, это был первый и последний раз, когда я солгал своей любимой).

Лорна взяла меня за руку и повела по коридору, откуда я услышал шум реки и ветвей, качающихся на ветру. Тут мне пришлось немного подождать. Правда, та минута, когда я стоял один в этом доме, показалась мне вечностью. Я беспрестанно повторял про себя, что бояться мне нечего и что ничего плохого произойти не может, но от этого мне становилось еще страшнее. Наконец из двери вышла Лорна со свечой в руке и тихо произнесла:

— Будь терпелив, дорогой. Слушай все, что он тебе скажет, не противоречь ему и даже не пытайся отвечать. Смотри в глаза ласково, но уверенно. Если умеешь, окажи знаки внимания и уважения. Но только не переусердствуй. И никакого сострадания — это его бесит. А теперь пошли. Иди тихо, не торопись.

Она провела меня в темную холодную комнату, в которой горело две свечи, но от этого становилось почему-то еще мрачнее. Я не обратил внимания на обстановку, а только заметил, что окно в комнате открыто. Старик сидел в углу в большом кресле. Он был статен и красив, но на лице его уже лежала печать смерти. Тем не менее, он не ложился в кровать, а упорно продолжал сидеть в своем любимом кресле, укутавшись в красный шелковый плащ. Длинные белые волосы его спадали на плечи. Сэр Энзор не двигался и напоминал призрак из древнего замка. Руки его лежали на коленях, и безжизненные скрюченные пальцы, казалось, уже никогда не шевельнутся. И только его полные энергии страстные черные глаза, смотрящие на меня в упор, говорили о том, что душа его все еще жива и готова сопротивляться небытию.

Меня так напугал вид смертельно больного старика, что я боялся смотреть на него, чтобы не выдать своего страха. Я только почтительно поклонился и постарался, как мог, унять дрожь, а потом кашлянул, давая Лорне понять, что нас надо оставить вдвоем.

— Так это ты и есть тот самый Джон Рид? — прохрипел старик, и мне показалось, что голос доносится из склепа.

— Да, ваша честь, меня зовут Джон Рид. Надеюсь, что вам уже лучше, — произнес я, потому что никакое другие слова не шли мне в голову.

— Дитя мое, ты отдаешь себе отчет в своих поступках?

— Да, разумеется. Вы хотите сказать, что я нацелился на девушку не своего круга?

— Может быть, тебе и невдомек, что Лорна Дун принадлежит к древнейшему роду Северной Европы?

— Этого я действительно не знал, ваша милость, — признался я. — Но мне известно, что она происходит из рода Дунов Бэгвортских.

Старик пронзил меня взглядом, словно пытаясь понять, не подшучиваю ли я над ним. Но увидев, что я остаюсь серьезен, он только горько усмехнулся.

— Тогда, я думаю, ты должен знать и о своем низком происхождении из рода Ридов Оарских.

— Сэр, — начал я, не привыкший к таким оборотам речи, — наша фамилия Ридов из прихода Оар всегда славилась честностью и насчитывает поколений в два раза больше, чем разбойники Дуны.

— Я бы не стал с такой уверенностью обсуждать это на твоем месте, Джон, — спокойно ответил старик, вместо того, чтобы рассердиться, как я этого ожидал. — Я хочу, чтобы ты знал, что наш род очень старинный. Послушай меня, мой мальчик, не знаю, кто ты — шут гороховый или честный дурак, но послушай мудрые слова старика, которому осталось жить считанные часы. В этом мире ничего не бойся, не доверяй никому, ни на что не надейся. И уж, тем более, здесь нет никого, достойного любви.

— Я думаю, ваша милость ошибается, — заметил я. — Иначе нам вообще не стоило бы жить.

— Поэтому, — продолжал старик, не обращая внимания на мои слова, — хотя поначалу тебе будет тяжеловато, ну, как потерять любимую игрушку, что ли (заметь, я ничего тебя не лишаю, а только стараюсь ради тебя самого), но только я тебе запрещаю видеться с этим глупым ребенком. Женитьба — всего лишь глупый фарс, даже если муж и жена принадлежат одному сословию, если у них схожи характеры, вкусы и привычки. Если же между ними возникают разногласия, то их агония приобретает трагическую окраску. Я думаю, что смог тебя убедить, ибо не в моем характере слишком долго разглагольствовать. Я мало верю в честь мужчин, чуть больше доверяю женской гордости. А теперь в присутствии Лорны ты дашь торжественную клятву, что никогда больше не будешь искать с ней встречи и даже не позволишь себе думать о ней. Позови ее, я уже устал.

Он не сводил с меня ледяного взгляда, а губы его чуть растянулись в надменной улыбке, словно он сейчас наслаждался моей растерянностью. Старик протянул руку вперед, указывая пальцем на дверь. И хотя все во мне противилось исполнению его приказа, я, не смел ослушаться, а только поклонился еще раз и отправился за Лорной.

Я нашел свою возлюбленную (а может, уже и не возлюбленную, потому что я не знал, как она отреагирует на решение деда) всю заплаканную у маленького окошка, откуда доносился шум реки. Я осторожно обнял ее за плечи, но не стал прижимать к себе, а просто, попытался побыстрее успокоить, и спросил, что ее так расстроило. Она не стала ничего отвечать мне словами, ибо в этот момент разговаривали наши сердца. Мы не смотрели в глаза друг другу и не разговаривали, но поняли все. Я думаю, что каждый человек, который испытывал настоящую любовь, ощущал что-то похожее в своей жизни.

Мы вошли в комнату сэра Энзора следующим образом. Я взял правую руку Лорны в свою ладонь, а левой рукой придерживал ее за талию. Головой она прижалась к левой (и лучшей) стороне моей выдровой куртки, давая понять, что полностью доверяет мне и знает, что ничего плохого с ней произойти не может. Я же шел твердым размашистым шагом, поскольку не боялся ни черта, ни преисподней, покуда рядом со мной находилась моя любимая и единственная.

Старый сэр Энзор удивленно приподнял брови. Сорок долгих лет его не осмеливались ослушаться, ему повиновались беспрекословно, он знал, что я боюсь его, вернее, боялся еще пару минут назад. Правда, я и сейчас немного страшился этого старика, но со мной была Лорна, она ждала моей поддержки и не ошиблась во мне.

Затем я отвесил ему низкий поклон, как меня учили в Тивертоне и что я своими глазами видел в Лондоне, и стал терпеливо ждать, когда старик соизволит заговорить, как и полагалось в соответствии с его возрастом и положением.

— Два глупца! — презрительно произнес сэр Энзор, а потом повторил, чтобы мы не подумали, будто ослышались: — Два глупца!

— Позвольте заметить, ваша милость, — тихо ответил я, — возможно, мы и не такие глупцы, как кажемся. А если это и так, в таком случае мы — два счастливейших глупца, которые когда-либо встречались.

— Ну что же, Джон, — вздохнул сэр Энзор, и мне показалось, что в глазах его загорелась искорка жизни, — я вижу, не такой уж ты дурак и простофиля, за которого я тебя поначалу принял.

— Конечно нет, дедушка, — подхватила Лорна, простирая к нему руки, — никто не знает, какой он на самом деле, кроме меня. Потому что он очень скромный, поверь мне, дедушка, дорогой мой! — С этими словами она повернулась ко мне, приподнялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку.

— Мне пришлось много повидать на этом свете, — продолжал старик, пока я покрывался краской, одновременно распираемый чувством гордости за свою Лорну, — Но такого я не видывал, а главное, и не слышал. Скорее, это могло произойти в южных странах, но никак не в туманной Англии.

— Это могло произойти где угодно на земле, ваша милость, — скромно ответил я. — И если люди полюбили друг друга, никто не в состоянии остановить это.

Сэр Энзор уселся поглубже в кресло и пока я говорил, слегка закашлялся, а потом глубоко вздохнул. Видимо, перед смертью ему открылась новая истина. Старик как будто вдохнул порыв тепла и нежности, исходящий от нас. Он улыбнулся, возможно, вспоминая свою юность и какие-то приятные минуты жизни.

— Глупцы вы есть, глупцами и останетесь, — наконец произнес он, поглядывая на нас. — Это самое лучшее, что я могу пожелать вам, мальчик и девочка. Оставайтесь мальчиком и девочкой, пока у вас не появятся собственные внуки.

Он произнес это тихо, словно устал от нас, а потом отвернулся, опустил голову, и белые волосы закрыли его лицо, подобно савану.

Все на свете имеет свой срок, все начинается и все заканчивается. Мы пробыли с сэром Энзором почти час, при этом ровно половину времени он просто молчал, глядя на нас, и теперь мы все устали и хотели отдохнуть. Мне захотелось узнать побольше об этом старике, и я надеялся, что он поживет еще хотя бы неделю, чтобы мы успели сблизиться. Я верю, что он был, в общем-то не такой уж и плохой человек, как о нем отзывались. Да, он творил зло, но ведь и сам пострадал из-за зла, а ведь сколько на свете существует злодеев, которые сами от других кроме добра ничего и не видели! Сэр Энзор по крайней мере был отважным рыцарем и галантным джентльменом.

Его смерть вызвала глубокое сочувствие не только со стороны самих Дунов и их жен, но и у окрестных жителей, включая мировых судей на многие мили от Экзмура. И все восхищались его сильной волей и переживали его смерть, вспоминая, сколько пришлось выстрадать этому человеку.

Я не стану вас обманывать, утверждая, что сэр Энзор дал согласие на наш с Лорной брак, поскольку этого не было. Хотя я точно передал все его слова, и раз уж старик заговорил о внуках, то любой адвокат стал бы оспаривать этот вопрос, считая, что косвенно это и было своего рода согласием и даже благословением. Может быть, он думал чуть позже официально благословить нас, но только не успел, потому что умер на следующий же день после нашего с ним знакомства.

Он попросил, чтобы ему подали коробочку с нюхательным табаком, и Лорна объяснила, что он требует ее только в самых исключительных случаях и только в хорошем настроении. Правда, старик был уже слишком слаб, он не мог нюхать табак, но все равно ему было приятно ощупывать эту коробочку, положив ее себе на колени. В эти минуты он не думал о смерти.

Когда немного табака просыпалось ему на усы, я предложил вытереть их, но старик отрицательно покачал головой, и я решил его не тревожить, а предоставить полностью самому себе. Человеку первый раз трудно смириться со смертью другого человека. Он сразу начинает понимать, что и самому не избежать этого, а природа учит нас на примерах. И мне не хотелось оставлять старика одного, я чувствовал, что сейчас ему нужно наше с Лорной присутствие, поэтому на другое же утро я, проследив, чтобы на ферме все было в порядке и поставив в известность мать, вернулся к смертному одру сэра Энзора Дуна.

У дома собрался народ. Кто-то выходил на улицу, другие проталкивались внутрь, третьи просто стояли в стороне из чистого любопытства (что самое неприятное и омерзительное), а самые пожилые судачили о том, что скоро наступит и их черед, и каждый считал своим долгом перечислить все свои болезни и сообщить свой точный возраст. Однако все они считали, что я имею полное право присутствовать здесь, во всяком случае на меня никто косо уже не смотрел, а женщины реагировали так, будто я сам принадлежал их роду. Что касается Советника и Карвера, то они были настолько заняты своими делами по поводу вступления Карвера в ранг предводителя, что не сочли своим долгом даже навестить умирающего старика. Во всяком случае, пока я находился в долине Дунов, они так и не появились.

В свою очередь, сэр Энзор не просил, чтобы к нему подошел кто-то конкретно, тем более не стал он звать ни священника, ни монаха, а постепенно угасал, и казалось, что это происходит вполне естественно, без боли и мучений. Только самая старшая женщина сказала, что видит по его лицу, что сэр Энзор желает, чтобы по одну его руку встал я, Джон Рид, а по другую — Лорна. Когда через два часа он умер, возле него уже никого не было кроме нас двоих. Он смотрел на нас нежным затуманенным взором, будто хотел что-то сделать, но было уже слишком поздно. Лорне показалось, что он хочет нас благословить, но старик только нахмурился и, едва шевельнув пальцем, согнул его.

— Он хочет, чтобы мы достали что-то из-под матраса, — догадалась Лорна. — Посмотри, что там лежит, он показывает на твою сторону.

Я проследил за направленным пальцем и в подушках нашел что-то твердое, достал незнакомый мне предмет и протянул его старику. Предмет тут же сверкнул фонтаном разноцветных брызг в сумрачной комнате. Сэр Энзор не мог взять эту вещь в руки, и я повесил ему на запястье стеклянное ожерелье.

— Это же то самое ожерелье, про которое я тебе рассказывала! — удивленно воскликнула Лорна. — Дедушка всегда обещал мне вернуть его, когда придет время. И твое кольцо, Джон, я сняла с этого ожерелья. Тогда дедушка забрал его, потому что другие дети пытались сорвать у меня его прямо с шеи. Дедушка, можно мне теперь его забрать? Ты не против?

Лорна опять расплакалась, потому что сэр Энзор настолько ослаб, что не мог говорить, а лишь кивнул, давая понять, что внучка поступает правильно. Потом Лорна протянула ожерелье мне, я спрятал его на груди для большей сохранности, и сэр Энзор, заметив это, снова одобрительно кивнул. Перед похоронами сэра Энзора ударил мороз, словно сковавший железными лапами все вокруг. Отчего это произошло, я не знаю и никогда не интересовался. Только те, кому надоела земля, начинают рассматривать звезды и считают, что таким образом можно вычислить все на свете. Я верю только тому, что вижу собственными глазами, не пытаясь уже потом искать причину свершившегося.

Дуны сломали три заступа, когда копали промерзшую землю на кладбище, а сэр Энзор уже пребывал один в темноте в ожидании Судного Дня. Происходило все это рядом с небольшой часовенкой. Я не стану называть это место, потому что теперь мы стали такими ярыми протестантами, что я могу только навредить, упомянув точное название кладбища, скажу только, что именно там похоронена и тетушка Лорны Сабина.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая за ритуалом. Кое-кто сказал мне, что я буду навсегда проклят, если стану присутствовать на похоронах католика. Лорна стояла среди родственников, и я наблюдал, как ее дыхание образует облачко в морозном воздухе.

Было бы благоразумнее вообще не приходить в тот день на кладбище. Во-первых, меня туда никто не звал в соответствии с моим положением и религией, и во-вторых, теперь я должен был быть начеку, поскольку меня уже никто не мог оградить от Дунов, тем более что, по словам Гвенни, Советник и Карвер поклялись мне отомстить. Правда, они не могли заняться мною, пока умирал сэр Энзор, а тем более сразу после его смерти, поскольку это испортило бы их отношения с Лорной, а она пленила красотой почти все мужское население долины, и к тому же могло погубить их репутацию в самом начале блестящей карьеры Карвера.

Похороны великого разбойника действительно производили грандиозное впечатление. Я смотрел, как могучие Дуны преклонили колена, нагнули головы, как простые набожные люди, как шли они вереницей за черным гробом к кладбищу, куда впоследствии должны были перенести и каждого из них. Тщедушный священник прочитал отходную, окропляя гроб святой водой, хотя очистить его было невозможно, а дети в белых нарядах размахивали кадилами над холодной и мрачной могилой. Невольно возникал вопрос: «Неужели этот сильный и гордый человек заслужил такого бесславного конца?»

Ни одной слезы не было пролито в тот день, ни одного вздоха я не услышал. Плакала и страдала только Лорна. Если не считать вспышек гнева, вся жизнь сэра Энзора прошла в холодном спокойствии. Вскоре горе ушло, злоба стерлась, а остались только добрые воспоминания. Деды приводили внуков на его могилу, матери с малышами торопливо спешили мимо, не задерживаясь около нее, а дети вздрагивали, читая на камне его имя. Но и это пройдет, время неумолимо бежит вперед, и вскоре сэр Энзор будет забыт всеми, кроме самого Господа Бога.

Когда ритуал был закончен, я печально зашагал домой, стараясь двигаться быстрее, чтобы стряхнуть с себя тоску и уныние. Снег еще не выпал, но земля уже потрескалась от холода, небо затянулось свинцом и, нахмурившись, готовилось к буре. Туман не поднимался уже несколько дней, исчез и иней, а все вокруг приобрело какой-то одинаковый серо-коричневый оттенок. Дул пронизывающий ветер, и я заметил, что даже святая вода на крышке гроба сэра Энзора успела превратиться в лед.

Одно обстоятельство в тот день смутило меня, а именно — поведение птиц. Они все повернулись на запад, причем поначалу улетали недалеко, и не все летели в прямом смысле этого слова, некоторые просто хлопали крыльями, некоторые бежали, но все в одном направлении. Одни при этом громко кричали, другие двигались молча. Это продолжалось в течение целой недели. Понемногу птицы начали улетать и не возвращались. Исчезли даже ржанки. В конце концов на болотах остались одни зайцы, при этом такие смирные, что казались ручными. Они подпускали к себе вплотную, и их можно было брать на руки и гладить. Куропатки подбегали сами, словно ища спасения от холода, дрозды попрятались в кустах, словно разучились летать.

Энни приютила у нас на кухне с полсотни таких погибающих от мороза птиц, придумав для них специальный закуток. Некоторых она подбирала сама, других приносили дети. Бетти ворчала и грозилась изжарить эту шумную ватагу, но Энни каждый день проверяла своих питомцев, кормила их хлебом, молоком и мелко нарубленным сырым мясом, подсыпая всевозможные семена и зерно, а по углам прятала яблоки, чтобы соблазнить самых привередливых. Некоторые дожили до весны, некоторые погибли. Энни плакала по каждой умершей птичке и хоронила их в дальнем конце двора. Зато как интересно было наблюдать, когда она поутру заходила к своим питомцам. Они узнавали ее издалека и отвечали безграничной привязанностью. Самые смелые, расталкивая остальных, садились ей на руки, плечи, заглядывая в лицо и смешно наклоняя головы набок. Энни разговаривала с ними, гладила по головкам и грудкам, и не было такой птахи, которая бы отказалась от подобной ласки. Мне даже кажется, что некоторые птички ели из ее рук такой корм, к которому бы в природе никогда и не прикоснулись, а делали это только чтобы не обидеть свою хозяйку. Одна птица мне особенно запомнилась — гордая, с ярким оперением, намного крупнее дрозда-дерябы. Ей было очень трудно угодить, но и она уже через день пребывания на новом месте полюбила нашу Энни. Потом знакомые знатоки рассказывали мне, что эта птица прилетает из Норвегии только в самые суровые зимы.

Была и еще одна птичка, которую я с удовольствием пригрел бы в нашем доме и ухаживал бы за ней всю жизнь. Но, увы, в ночь после похорон сэра Энзора началась снежная буря, какую я себе никогда и не представлял. Когда именно начался снегопад, я не могу сказать, потому что после ужина разговор у нас не клеился, и мы легли спать раньше обычного. За окном завывал ветер, кружа во дворе солому, небо почернело. Коровы забились в хлев, прижимаясь друг к другу. А мы, не привыкшие к таким холодам, уставшие и поглощенные своими заботами, даже не удосужились как следует подготовиться к ненастью.

Мне вспомнился пастух, который несколько дней назад заходил к нам и за ужином рассказывал, что, судя по всему, скоро начнется снежный буран. Все приметы совпадали — сначала туман, потом восточный ветер, а через три дня ударили сильные морозы. Так было лет шестьдесят назад, когда погибла половина овец, замерзли почти все олени и лесные пони. Ему хорошо запомнилась та зима, потому что, выкапывая овец из-под снега, он отморозил себе два пальца на ногах. Мать кивала, вспоминая, что и ее отец рассказывал, будто у них на ферме погибло три человека в ту страшную зиму.

Я помню, как печально кивал тот пастух, прислушиваясь к ветру. Мне стало зябко в постели, и я подумал, что, если сегодня ночью снег все же не выпадет, то я позабочусь, чтобы каждая овца, лошадь и корова были надежно укрыты и имели достаточно корма.

Но что значат все наши клятвы и обещания, когда уже поздно что-либо исправить!

Утром я проснулся, полный желания сразу же приняться за дело. В комнате было необычно темно. Странный белый свет шел из окон. Я встал с постели, чтобы выглянуть во двор, но ничего не увидел. Вернее, то, что я увидел, настолько потрясло меня, что я отказывался верить глазам.

Окно было засыпано снегом наполовину, а в стекло бились, как белые пчелы, крупные хлопья снега. Снег попал и между рамами и лежал там маленьким пушистым сугробом.

Я осторожно открыл решетчатую сетку, опасаясь, как бы старая рама не развалилась от тяжести, и, выглянув во двор, понял: еще минута промедления, и наш скот погибнет. Земля побелела, в воздухе летал снег, словно весь мир в тот день решил замерзнуть.

Я быстро оделся, но, когда пришел на кухню, там никого не было, даже Бетти, которая всегда просыпается ни свет ни заря. Я поворошил уголья, чтобы хоть немного согреться, а потом решил сразу идти за подмогой — то есть за Джоном Фрэем, Джемом Слокомом и Биллом Дэдсом. Но это оказалось не так-то просто, потому что, стоило мне открыть дверь и сделать шаг вперед, как я утонул в сугробе по колено. Снег валил так густо, что я ничего не видел в метре от собственного носа. Правда, я по памяти дошел до угла, где хранил свою ясеневую палку, и, ощупывая ей дорогу, добрался до дверей Фрэя. Я стучал ему с такой силой, что бедняга подумал, будто к нему явились сами Дуны, и на всякий случай зарядил свой мушкетон.

Увидев, что творится на улице, Джон заартачился, ибо считал свою жизнь дороже всего скота вместе взятого. Правда, поначалу он ссылался на то, что его попросту не выпускает из дома жена. Но я, тут же объяснил ему, что, если он не оденется через пять минут, то я выволоку его голым на собственных плечах. И не потому, что я ожидал от него серьезной помощи. Но если остальные работники увидели бы, что Джона Фрэя нет, они тоже нашли бы причину отказаться. Захватив лопаты, грабли, заступы и большой моток веревки, мы вчетвером отправились выкапывать занесенных снегом овец. И успели как раз вовремя.

Очевидно, снег шел часов восемь, потому что один из помощников Стиклза сказал, что до полуночи все было спокойно. И вот, пожалуйста, утром мы с трудом открыли двери, а пробираться по двору без палки было практически невозможно. Тем не менее, нам удалось протоптать дорожку для передвижения со двора в луга, хотя первым пришлось все равно идти мне самому. Видимо, у остальных ноги были не настолько длинными и крепкими. Больше всех доставалось Джону Фрэю. Этот коротышка беспрестанно стонал и то и дело громко прощался с женой и детьми. А снегопад не прекращался, и, судя по свинцовому небу, хорошей погоды ждать не приходилось. Хлопья летели не очень крупные, я видывал и поболе, когда как-то в марте сеял горох, но вся беда заключалась в том, что их было слишком уж много, словно глаза застилала белая пелена.

Кусай как верный пес присоединился к нам. Даже там, где снег лежал на ровной земле, он доходил ему до ушей, полностью скрывая собаку, а если уж наш сторож и друг попадал в сугроб, тут приходилось его вытаскивать, иначе сам он выкарабкаться просто не сумел бы. Посмеиваясь над барахтающейся собакой и ругаясь одновременно, мы дошли до ближнего луга, где и ночевала наша отара.

Но отара исчезла! Только в дальнем конце, где уже начиналось поле, мы увидели громадный сугроб, высотой с амбар и шириной не меньше дома. Ветер сдувал снег и сугроб, казалось, колышется, и верхняя часть его колеблется, как волнующийся океан. Снег ложился на это возвышение почему-то не ровно, а складками, и метель постоянно меняла расстояние между ними.

Наверное, для тех, кто никогда не держал собственных овец, это зрелище показалось бы несколько забавным (если бы они вообще могли хоть что-то разглядеть в такую погоду). Мы же остановились, потрясенные такой печальной картиной. Кусай завыл и начал отчаянно работать передними лапами, стараясь сделать нору в сугробе и пробиться внутрь этого снежного амбара. Он сразу понял, что его подопечные находятся там, внутри, а его прямая обязанность — находиться рядом с овцами и стеречь их. Мы четверо тут же взялись за лопаты и принялись как можно быстрее раскидывать снег, причем каждый со своей стороны, проделывая таким образом четыре прохода. Прокопав свои норы, мы на некоторое время остановились и прислушались, в надежде определить, в какой все же части этого сугроба находятся овцы.

Работники начали замерзать, и поэтому, чтобы побыстрее уйти домой, дружно заявили, что не слышат ровным счетом ничего. Но я заявил сразу, что они могут идти, конечно, если не хотят помочь, а лично я остаюсь до последнего. После таких слов все трое снова схватились за лопаты и заработали с удвоенной скоростью.

Но перед этим я приложил ухо к снежной стене в своем проходе и услышал слабое блеянье, будто последний призыв о помощи, безнадежный крик погребенного заживо. Я громко закричал, чтобы подбодрить замерзающее животное, потому что сразу узнал знакомое блеяние — это был наш самый храбрый баран, тот, который встретил меня на пути домой из Лондона. Все четверо мы бросились разгребать снег, и очень скоро извлекли барана на поверхность. Кусай тут же взял над ним опеку, лизал его морду и копыта, чтобы побыстрее отогреть. Отважный Том уже через минуту вскочил на ноги и угрожающе наставил на Кусая рога, подчеркивая тем самым свою стойкость. Ему как главному в отаре было унизительно валяться беспомощным. Он отошел в сторону и тут же принялся отыскивать что-нибудь, чем можно было бы подкрепиться.

Мы продолжали копать и скоро нашли большую часть отары. Овцы сбились в груду, видимо, стараясь сохранить тепло. От их дыхания под снегом образовалась целая ледяная комната, а под ногами снег смешался и приобрел желтоватую окраску. Две или три самых слабых овцы погибли из-за нехватки воздуха, а может быть, их просто затоптали, зато остальные были живы, хотя и чувствовали себя довольно скверно.

— Как же мы их переправим до дома? — с ужасом спросил Джон Фрэй, откопав с дюжину молодых овечек. Мы старались делать это аккуратно, чтобы ледяной потолок не обвалился и не задавил бы оставшихся животных. — Сами они слишком ослабли, да и не пройдут по нашей тропинке, ее, глядите, опять почти засыпало.

— Джон, ты остаешься здесь за главного — скомандовал я, когда мы побросали лопаты, а овцы начали жаться к нашим ногам. — Пусть остальные пока побудут там внутри, так будет безопаснее. Кусай, ты должен стеречь их и не выпускать.

Верный пес подбежал ко мне, виляя обрубком хвоста, я подвел его к снежному входу и указал на него. Овцы, увидев своего старого знакомого, сбились в дальний угол убежища, чтобы не быть укушенными. Глупые создания! Пастушья собака никогда не тронет овцу, а если ее надо перегнать на другое место, то овчарки осторожно берут их за шерсть губами, никогда не прихватывая клыками.

Из откопанных овец (которые тряслись от холода и напоминали напудренные парики судей) я выбрал двух поздоровее и, схватив их под мышки, отправился домой. Там я привязал их в овчарне и вернулся назад. Таким образом я перетаскал шестьдесят шесть овец, забирая каждый раз по две штуки. Никто другой из моих помощников не смог бы этого сделать, и мне пришлось рассчитывать только на собственные силы. Меня даже охватило некое подобие азарта, и когда снег повалил еще сильнее, у меня разыгрался аппетит к борьбе со стихией. Я бы скорее умер в тот день, нежели бы сдался. Люди до сих пор вспоминают, как я носил овец, но те, кто не видел того снегопада, не представляют себе, чего мне все это стоило.

Нам удалось спасти только одну из каждых десяти овец, пасшихся возле гор, на западном лугу и в лощине, несмотря на все старания, и не потому что мы плохо трудились в тот день, а из-за невозможности отыскать их под снегом. Снегопад длился три дня и три ночи, от тяжести снега ломались могучие ветви деревьев. И неожиданно выглянуло солнце, осветив горькие потери фермеров.

Наш дом и двор занесло полностью, передвигаться можно было только по заранее протоптанным дорожкам. В кухне стало темно, как в погребе. Несколько рам прогнулось вовнутрь. Готовить и читать приходилось при зажженных свечах. Печь остыла, варить в ней стало невозможно, приходилось довольствоваться только жареными блюдами. Мы пытались развести огонь, но отсыревший хворост мало помогал этому.

А солнечный свет только слепил, не принося ни тепла, ни радости. В воздухе повисла ледяная морозная дымка, как занавесь, задернувшая наши надежды на будущее. Вокруг солнца на небе образовался яркий сине-фиолетовый ореол.

Ночью мороз усилился. О таком я не читал ни в одной книге. Чайник замерз прямо на плите, в курятнике утром нашли несколько окоченевших кур и петуха, гибли люди, умирала скотина. Тогда-то мы и услышали еще один странный звук, доселе неведомый в наших краях. Это лопались от холода ветви деревьев. Наш старый орех потерял сразу три ветки и после той зимы стал засыхать. У древнего могучего дуба на перекрестке треснул ствол, как и у половины ясеней в роще. Но зачем мне рассказывать обо всем этом? Люди, не знавшие таких холодов, просто не поверят мне, считая все это выдумкой.

Из-за морозов Том Фаггус, разумеется, не смог нас навещать в течение долгих недель. Правда, меня это не сильно тревожило, больше всех переживала Энни. Я-то никогда и не был счастлив оттого, что он станет мужем моей сестры, хотя он и получил королевское помилование и прикупил земли за бесценок у эсквайра Бассета. Возможно, Энни тоже не слишком одобряла мой выбор невесты, но мы никогда не осуждали друг друга и больше помалкивали. Настроение у людей на ферме упало, мы стали серьезными и словно повзрослели за эту зиму лет на десять. Поэтому я не хотел, чтобы к нашим проблемам добавлялись еще и семейные ссоры. Днем приходилось работать на морозе, ночью спать в холоде, и от этого у меня потрескалась и покраснела кожа на лице и руках. К тому же я подолгу сидел у огня и ел горячую пищу, а это только ухудшало состояние моей кожи. Теперь я боялся, что как только погода наладится, и я увижу Лорну, глядя на меня, она еще раз убедится в моем плебейском происхождении.

Но это, конечно, было не такой уж большой неприятностью. Главная беда заключалась в том, что мы потеряли половину скота, как ни старались защищать наших животных от холода. Они продолжали замерзать и гибнуть. Даже лошади в конюшне, которые сбивались в кучу на ночь, чтобы согреться, утром встречали меня с сосульками на мордах. Но было горе и посерьезнее этого. Ведь я ничего не слышал о своей любимой и не имел возможности получить от нее сигнал. Я не говорю только о том снегопаде, который длился три дня. Вся страна была парализована. Каждый день приносил метель и пургу, и так продолжалось полных три недели. Ветер не утихал, и погода установилась как по расписанию, следующим образом. Днем шел снег, ночью он прекращался, а мороз усиливался. Звезды сверкали, как драгоценные камни в черном небе, а вокруг слышался хруст и треск ломающихся веток и лопающихся стволов деревьев. К утру небо заволакивало, и опять начинался снегопад. Солнце не успевало приходить на помощь, чтобы хоть чуть-чуть согреть землю или растопить белое покрывало зимы.

И неважно, в какую сторону дул ветер — перемен не было. Иногда нам казалось, что как бы холодно ни было, все равно с каждым днем становится еще холоднее.

Однажды утром, когда я топил на кухне гусиный жир, ко мне вбежала Лиззи и тут же поцеловала меня в губы. Может быть, чтобы согреть свои, а может потому, что хотела рассказать мне что-то из ряда вон выходящее. Я был несколько удивлен, потому что наша «маленькая леди», как мы с Энни называли ее, обычно еще спала, когда я уходил работать.

— Ты большой глупец, Джон, — сходу заявила Лиззи. — Как жаль, что ты не читаешь книг!

— Какой с этого толк, — улыбнулся я. — Я лучше начну счищать снег с крыши, а то она обвалится, и ты останешься здесь со своими книжками, только труба из сугроба торчать будет.

— Самое время читать, — притворно нахмурилась Лиззи. — Знание приносит просветление.

— Аминь, — добавил я. — Ты решила стать проповедницей? Ну, все равно, доброе утро, госпожа пастор.

Я собирался уходить, но Элиза обняла меня, и я вынужден был остановиться. Я боялся шевельнуться, поскольку знал, насколько хрупко ее детское тельце. Она взглянула на меня своими огромными заботливыми глазами, и продолжала:

— Джон, мне сейчас не до шуток. Я чуть не замерзла насмерть сегодня ночью, и Энни лежала холодная, как сосулька. Попробуй, какие у меня ледяные руки. Хочешь, я расскажу тебе про те страны, где климат в десять раз хуже, чем наш? Так вот, там выживают только очень умные люди.

— С удовольствием, но только в другой раз. У меня сейчас тысяча дел. После завтрака, пожалуйста. А сейчас, дорогая моя, приготовь всем горячий кофе.

Лиззи расстроилась, но она понимала, что мне действительно надо было уходить. Когда я закончил утренний обход фермы, то внимательно ее выслушал, и кое-что из ее рассказа показалось мне весьма полезным.

Самое главное, Лиззи знала, что мне может пригодиться, поэтому выбирала только самое интересное из того, что узнала из книг. Правда, если бы она могла предчувствовать, как именно я использую ее знания, она бы скорее прикусила себе язык.

Сестренка рассказала мне, что в «арктических районах», как называлась земля на севере, где солнце не появляется на небе месяцами, но люди продолжают исследовать эти края из чувства противоречия и, наверное, еще потому, что им нравится замерзать, — так вот в этих краях зимы каждый год такие же, как нам досталась в этот раз. Там постоянно идет снег и всегда холодно, а иногда от мороза в воздухе появляются сверкающие полосы. У человека может сойти кожа прежде, чем он успеет что-либо предпринять. Снег покрывает землю толщиной до двадцати метров, тем не менее люди там живут и еще наведываются друг к другу в гости, потому что весьма изобретательны. Они научились скользить по снегу вниз с холмов. И путешествуют они не пешком, а приспособили для этой цели что-то наподобие лодок для того, чтобы ноги не увязли в снегу.

Лиззи рассказала мне, как устроены такие лодки. Они очень крепкие и легкие, — деревянный каркас, обтянутый кожей длиной метра полтора, а шириной сантиметров по двадцать или тридцать. Носы у них задраны вверх, как у каноэ. Правда, Лиззи забыла меня предупредить, что ходить при помощи таких лодок без практики чрезвычайно трудно. Потом она рассказала и еще кое-что полезное для меня. Я сделал вид, что не сильно заинтересовался этим, чтобы не сбить сестренку. Это касалось саней. Лиззи поведала мне о некоторых тонкостях, как сделать, чтобы сани лучше скользили по снегу, чтобы они казались легче и маневренее. Сани у нас на ферме были, иногда мы ими пользовались, когда надо было далеко ехать куда-нибудь в долину. Когда я все это услышал, я посмотрел с любовью на Лиззи, такую нежную и хрупкую, маленькую девочку, не способную даже слепить снежок, и пожалел о том, что не читаю книг — столько полезного я узнал в тот день.

Но Господь Бог дает каждому человеку свои способности. Наша Лиззи была создана для книг, Энни — для любви и приготовления пищи, а я, Джон Рид — для борьбы, разведения овец и мечтаний о Лорне. А наша мать — для любви к своим детям, и она всю жизнь стремилась, чтобы мы выросли достойными людьми.

Я стараюсь излагать все именно так, как это происходило, хотя задачу я себе поставил нелегкую. Но могу еще раз повторить, что любовь матери к детям, наверное, — самое святое чувство, которым может наградить женщину Господь. Потому что любовь мужчины и женщины — это слишком зыбкое понятие. Молодой человек делает из своей возлюбленной настоящую богиню, молится ей сам и начинает уверять других, что она и есть тот идеал, которого должны желать все. (Прошу заметить, что я не имею в виду себя и Лорну, а говорю о людях вообще).

И только потом, когда эти чувства пройдут (а они обязательно пройдут), молодой человек вспоминает о своей матери. Она будет любить его всегда, всегда оставаться доброй и ласковой, превращать его пороки в добродетели, закрывать глаза на девять десятых его неудач и ошибок, и лелеять до конца даже самого злого и непослушного ребенка. Она снова и снова будет благодарить Бога за тот час, когда появился на свет ее малыш, самый лучший и самый любимый во всем мире.

Именно такой и была наша мать, а может быть, даже лучше, поэтому вспоминая ее, я всегда испытываю чувство благодарности. А тогда, запертые на ферме и отрезанные от внешнего мира, мы еще раз полностью осознали, как дороги мы нашей матери. Правда, временами меня охватывала тревога за Лорну — как она там одна среди своих родственников-головорезов? Ведь во всей долине не осталось ни души, кто мог бы защитить ее в случае опасности.

Итак, я решил воспользоваться знаниями, которыми поделилась со мной Лиззи, и тут же принялся мастерить себе снеговые башмаки. Я неплохо умел стелить соломенные крыши, изготавливал силки, поэтому, немного покумекав, вырезал основу из ясеня и при помощи ивовых прутьев, сплел нечто вроде обуви. Снизу и у подошв я обил свои снегоступы телячьей выделанной кожей и подогнал их по ноге. Поначалу я не мог передвигаться в них, путался, спотыкался и барахтался в снегу к величайшей радости и на потеху девушкам-дояркам, которые специально приходили во двор посмотреть на мои упражнения. Но постепенно я начал осваиваться, понял свои ошибки и даже немного изменил наклон башмаков в соответствии с рассказами Лиззи, попросив ее специально перечитать для меня это место в книге о путешественниках. И вскоре я запросто мог проехать на своих снегоступах через весь двор, удерживая равновесие при помощи моей палки, и при этом ни разу не упасть.

Не буду подробно рассказывать, какую боль в лодыжках я испытывал при этом. Замечу только, что вечером, добираясь до кровати, я взял две швабры в руки и только опираясь на них, как на костыли, доковылял до своей комнаты. Я растер суставы жиром, и боль немного отпустила. Возможно, я прекратил бы свои эксперименты, но на другое утро Лиззи с усмешкой спросила, может быть, мне стоит опираться о могучую спину Бетти и тогда дела пойдут на лад? И тогда я снова надел снегоступы, решив не обращать внимания на боль, а продолжать совершенствоваться. Устраивая себе небольшие перерывы для отдыха, я натренировался за день так, что без труда передвигался по двору в любых направлениях. Мой спуск с горы потряс и Джона Фрэя, и Билла Дэдса, и Джема Слокома. Не ожидая увидеть ничего подобного, они врассыпную бросились от меня прочь и спрятались в сугробах, ожидая, наверное, что я непременно собью с ног хотя бы одного из них. Позже они признались, что подумали, будто я выкрал у матушки Мелдрум ее колдовские сита, при помощи которых она улетала на шабаш каждую субботу.

Утром я посоветовался с матерью насчет путешествия в долину Дунов, потому что не хотел уходить без ее разрешения. И тут она немного расстроила меня, сказав, что прекрасно видит, как я чахну и увядаю без любимой (этого она видеть не могла, потому что все дни меня дома не было!). Но зато мать поняла, что без Лорны мне станет еще хуже, и без лишних слов отпустила. Видимо, я заслуживал этого, потому что со времени первого снегопада я так усредно трудился на ферме, что теперь вправе был ожидать награды. Я так обрадовался, что мать была не против моего путешествия, что тут же поцеловал ее, напялил свои снегоступы и, сунув в рот короткую трубку, помчался в сторону долины.

Когда я отправился по долинам и холмам (которые под снежным покровом почти сравнялись), самое большее, на что я рассчитывал — это добраться до гребня, чтобы взглянуть в долину Дунов. Тогда я мог хотя бы убедиться в том, что Лорна находится в безопасности, а заодно и посмотреть сверху на дом предводителя. Все вокруг казалось круглым и обтекаемым — не было видно ни острых скал, ни утесов, ни камней. Даже деревья и уцелевшие ветки казались пушистыми и овальными, словно всего коснулась нежная женская рука и поменяла углы на плавные изгибы.

Кое-где мне приходилось шагать, в основном же я скользил между согнувшимися под тяжестью снега деревьями, напоминавшими измученных дровосеков. Однако настроение мое улучшилось, потому что я легко проходил такие места, где пеший человек давно бы увяз до самой оттепели. Но за все это время снег ни разу не стаял, поэтому вместо ледяной корки я легко передвигался по пушистым мягким сугробам, будто насыпанным только вчера. В низине снег был до метра толщиной, а там, куда его наносил ветер, слой достигал метров пятнадцати и, как мне показалось, в некоторых местах даже до тридцати.

Наконец я добрался до «своей» горы, откуда раньше каждый день пересчитывал грачиные гнезда. Я никогда бы не узнал этот холм, настолько он изменился. Взглянув вниз, я был поражен увиденным. Как я говорил ранее, долина располагалась между скал, и если летом она напоминала каменную вазу с цветами, то теперь, сплошь покрытая снегом, она больше походила на чашу, в которой готовят молочный пудинг. Ни одной темной веточки, ни проталинки, даже ручей протекал под снежным покровом, если, конечно, он действительно протекал, а не был скован льдом.

Меня это поразило еще и потому, что я наивно полагал, будто долина Дунов защищена от любой непогоды, в том числе и от метели. К тому же мне и в голову не могло прийти, что холод может проникнуть туда, где находится Лорна, так как когда я даже просто вспоминал ее, по всему моему телу разливалось приятное тепло. И тут я с ужасом подумал: а что если у нее замерзла вода в кувшине, и ей нечем напиться? Кстати, последние три недели мне самому приходилось растапливать воду, обкладывая кувшин горячими угольками. А вдруг у нее рамы тоже прогнулись и больше не закрываются? А может быть, ей не хватает теплых пледов? Я так разволновался, что, не видя вокруг Дунов и решив, что в такую погоду ружье не выстрелит, да и кто догонит меня без таких же снегоступов, чуть было не рванулся вниз прямо через скалы, благо, они были настолько засыпаны снегом, что, казалось, все преграды начисто стерты самой природой.

Тут на мое счастье повалил густой снег, так что разглядеть меня было бы совсем невозможно. Но я уже привык различать предметы в таких условиях, поскольку целыми днями работал на улице. Поэтому я смазал жиром (который загустел и стал больше напоминать мед) суставы ног, помолился Богу и, отдав себя во власть Провидения, заскользил вниз. Я не успел ничего толком сообразить и в одно мгновение очутился в сугробе в долине Дунов, в тихом и спокойном местечке. Снегоступы прекрасно сработали, правда, один немного попортился, из-за того что древесину еще летом подточили насекомые. Поднявшись и отряхнувшись, я смело зашагал вперед, никого уже не опасаясь.

Если бы Лорна сейчас выглянула из окна, она бы ни за что не узнала меня в моих снегоступах и закутанного в овечью шкуру с красными буквами Д.Р. на спине, которые сейчас, правда, невозможно было разглядеть из-за снега. Я перешел через ручей, так и не поняв, замерз он или нет. Дом предводителя был тоже завален снегом, но не так сильно, как мой. Я на всякий случай обратил внимание и на другие дома, но все вокруг казалось мирным и спокойным. Подойдя к заветной двери, я все же решил сначала исследовать окна, но мороз нарисовал на них такие разные узоры, напоминающие папоротники, цветы и звезды, что трудно было определить, есть ли кто внутри и что там вообще происходит. Впрочем, я не стал слишком близко подходить к стеклам, потому что не пристало молодому человеку подсматривать за девушкой. Мне только хотелось выяснить, там ли моя Лорна.

Мне ничего не оставалось делать, как постучаться в дверь. Я не был уверен, что сейчас мне в ответ в проеме не покажется ствол карабина вместо любимой, но другого выхода не было. Через некоторое время я услышал шаги и чей-то хриплый голос спросил: «Кто там?»

— Это всего лишь я, Джон Рид, — без промедления ответил я, потом послышался легкий смешок, кто-то всплакнул, и наконец, дверь чуть-чуть приоткрылась. Тот же охрипший простуженный голосок продолжал:

— Просуньте сюда палец со старинным кольцом, молодой человек, но если только это будет другое кольцо, то своего пальца вы больше не увидите.

Я не мог сдержать улыбки, услышав такую угрозу от маленькой Гвенни, но тем не менее продемонстрировал и палец, и кольцо, после чего служанка впустила меня в дом и тут же проворно заперла дверь на засов.

— Что все это значит, Гвенни? — удивился я и тут же поскользнулся, потому что не мог удержать равновесия на деревянном полу в своих снегоступах.

— Мы заперлись от Дунов, замерзаем, голодаем, но все равно никого не впускаем. Вы такой большой и аппетитный, молодой человек, я бы сейчас с удовольствием вас съела целиком.

Глаза у нее заблестели голодным блеском, и мне даже стало жутковато. «Господи Боже мой!» — невольно вырвалось у меня, потому что раньше мне не приходилось видеть ничего подобного. Я отломил большой кусок хлеба от буханки, которую захватил с собой на всякий случай, и протянул его девушке. Она схватила хлеб, впилась в него зубами и мне даже показалось, заворчала от удовольствия, как голодная собака, которой бросили кость. Заглотив пару кусков, она тут же рванулась вперед по коридору и скрылась за углом, видимо, спеша к своей хозяйке. Я снимал свои снегоступы, удивляясь, почему же Лорна не вышла встретить меня сама.

Но очень скоро я сам все узнал. Как только Гвенни позвала меня, я вбежал в комнату и увидел Лорну, сидящую в кресле и ослабшую до такого состояния, что она с трудом могла выговорить мое имя. Взглянув на меня, она, видимо, от голода и нервного потрясения, побелела как полотно и тут же лишилась чувств. Гвенни начала отламывать от краюхи маленькие кусочки и проталкивать их в рот своей хозяйке.

— Принеси скорее воды или снега, — попросил я. — Ты что, не знаешь, что надо делать, когда человек падает в обморок, глупое создание?

— Нет. У нас в Корнуэле такого не бывает, — растерялась девушка, продолжая кормить Лорну насильно крошками хлеба. — Это тоже самое, когда кровь течет из носа, что ли?

— Сейчас у тебя потечет, если ты не прекратишь свое бессмысленное занятие. Иди поешь сама, у меня еще есть. И оставь нас вдвоем, пожалуйста.

Услышав, что запас хлеба не исчерпывается краюхой, Гвенни тут же запихнула себе в рот половину и сжевала ее раньше, чем я привел в чувство бедную Лорну.

— Я не ожидала тебя больше увидеть, — обрадовалась моя возлюбленная, и глаза ее засветились нежностью и любовью. — Я решила умереть, Джон, и умереть так, чтобы ты об этом не узнал.

Я начал протестовать, стараясь, чтобы голос мой звучал бодро и жизнерадостно, и постепенно краска стала возвращаться на бледное лицо Лорны, она улыбнулась, а в глазах вспыхнула искорка жизни. Она протянула мне свою тонкую кисть, и я расцеловал ее, орошая слезами радости.

— И все же, госпожа Лорна, — притворно обижаясь, пожаловался я. — Гвенни меня любит гораздо больше. Она, например, только что пообещала проглотить меня целиком, даже не разжевывая.

— Я еще не передумала, — рассмеялась служанка. — Вы вошли такой аппетитный, с красными щечками, и я тут же вспомнила отбивные и ветчину.

— Ты пока что кушай ржаной хлеб, Гвенни. Для твоей хозяйки такая пища будет грубовата, поэтому ей я принес кое-что другое. Уверен, что она ничего подобного в своей жизни еще не пробовала. Посмотри, Лорна, что у меня есть. Но сначала понюхай. Энни испекла это сама, а я специально для тебя выбрал самый аппетитный кусок. Теперь ты сама убедишься, как моя сестра умеет стряпать.

Я вынул большой пирог, завернутый в салфетку и стал рассказывать, как готовится начинка из отборных яблок и филейной части с добавлением специй и еще каких-то неведомых фруктов. Но Лорна не начала есть прежде чем прочитала молитву, поцеловала меня и отломила кусок для Гвенни.

Я пробовал много вкусных вещей и наслаждался ими. Но никогда не получал такого удовольствия от еды, как в этот раз, наблюдая за Лорной. Мне доставляло истинное наслаждение смотреть на ее стройное тело (она выпрямилась, показывая, что находится уже в полном порядке), как нежными длинными пальцами она отламывает крошечные кусочки пирога и, не торопясь, кладет в рот. Поначалу я испугался, что она начнет есть пирог слишком уж быстро и скорее навредит себе, чем насытится, но она только рассмеялась, поскольку обладала терпением и понимала, что после долгого голодания есть надо было с исключительной осторожностью.

Некоторым людям требуется много пищи (как, например, мне самому), другие же довольствуются малым, зато едят не торопясь и с большим аппетитом, наслаждаясь каждой крошкой. Кстати, я заметил, что пухленькие женщины никогда не едят с таким азартом, как тощие и угловатые. Эти как раз стыдятся своего огромного аппетита и стараются питаться, когда мужчин нет рядом. Когда Лорна доела свой пирог, а Гвенни за это время успела разделаться и с остатками хлеба, который я ей предложил, я стал расспрашивать о положении дел в долине.

— Ничего радостного я сообщить не могу, — вздохнула Лорна. — Мы голодаем, а они отказываются нас кормить до тех пор, пока я не уступлю и не сделаю все так, как они этого требуют.

— Ты имеешь в виду, что они хотят выдать тебя замуж за Карвера на верную погибель? — возмутился я.

— Да, Джон, причем я ненавижу его так, что и недели не проживу бок о бок с этим негодяем.

— Без сомнения, — подтвердила Гвенни, — госпожа действительно его терпеть не может, а что касается меня, то я его и на дух не переношу.

Так больше продолжаться не могло, но девушки не видели выхода из создавшегося положения. И если бы Лорна согласилась жить со мной на ферме под покровительст-вом моей матушки, то как бы я смог забрать ее отсюда? Ведь она настолько ослабла, что была не в состоянии пройти и несколько шагов.

Тогда я заговорил, тщательно подбирая слова, полностью осознавая, на какой рискованный шаг иду. Ведь моя задумка стоила бы мне очень дорого — дело же могло кончиться тем, что разъяренные Дуны просто сожгли бы нашу ферму дотла.

— Если бы я обещал, Лорна, доставить тебя к себе в дом целой и невредимой, без особого риска, ты согласилась бы уехать отсюда?

— Конечно, дорогой, — улыбнулась девушка. — У меня не слишком богатый выбор. Либо умереть от голода, либо отправиться с тобой, Джон.

— Гвенни, а у тебя хватит мужества уехать вместе с нами? Ты ведь не бросишь свою хозяйку одну?

— Неужели вы думаете, что я здесь останусь? — возмутилась служанка, и сразу стало ясно, что она отправится с нами. Итак, мы начали приготовления. Нелепо было бы откладывать решение, и раз мы договорились бежать, делать это надо было немедленно. Именно Советнику пришла в голову мысль замучить племянницу голодом, после того как все другие его планы провалились. Он и Карвер попеременно следили за домом с тем, чтобы никто тайком не носил сюда еды. Но сегодня они не шпионили, потому что сочли это излишним, к тому же были заняты приготовлениями к празднику. Они отмечали вступление Карвера в должность предводителя. По этому поводу в долине устраивались гулянья. Гвенни добавила, что, когда одна из женщин рассказала ей о блюдах, которыми Карвер и Советник будут угощать всех на празднике, у маленькой служанки даже слюнки потекли. Тем не менее она ответила, гордо приподняв подбородок:

— Пойди и скажи своему Карверу, да и Советнику тоже, которые, кстати, шпионят за нами день и ночь, что мы не нуждаемся в их угощениях, потому что у нас будет такое кушанье, которое им и не снилось.

Гвенни как будто предчувствовала, что им действительно придется отведать нечто необычайно вкусное. Я уверен, что ни один из Дунов не пробовал такого пирога, какие умеет печь только наша Энни.

Итак, мы сидели втроем в комнате и беседовали о разных вещах, не обращая внимания на холод. Время для меня остановилось. Впрочем, так происходило всегда, когда я оказывался рядом с любимой. Но вскоре Лорна все же остановила меня и заговорила своим мелодичным, похожим за звон серебряного колокольчика, голосом:

— Джон, дорогой, мы теряем понапрасну драгоценные минуты. Ты захвалил мои волосы и глаза, которые называешь коричневыми бриллиантами вот уже в пятнадцатый раз. Я, правда, никогда таких алмазов не видела, но с удовольствием поверю тебе, что они существуют. Тем не менее, тебе не кажется, что нам пора подумать о побеге?

— В самом деле, — согласился я. — Дело в том, что я пришел с улицы, где так морозно, а когда зашел к тебе, пригрелся как сверчок за печкой и перестал думать о самом главном. Ты не замерзла?

— Джон, мы с тобой по-разному переносим плохую погоду. Ты такой стойкий и выносливый…

— Я все понимаю дорогая. Но чем становится холоднее, тем теснее мы должны сплотиться… А теперь давай поговорим серьезно.

— Я давно уже пытаюсь настроить тебя на серьезный лад, Джон, но только ты ничего и слышать не хочешь! «Ситуация такова», как любит говорить наш Советник, а Гвенни ему подражает, да так забавно! Гвенни, дорогая, изобрази нам Советника, пожалуйста, — попросила Лорна.

Служанка затрясла головой, вскарабкалась на табуретку и начала что-то бормотать, размахивая руками. Лорна залилась смехом, и хотя сейчас было не до шуток, я молча ждал окончания этой веселой сценки. Я прекрасно понимал состояние моей возлюбленной. Ошеломленная моим появлением и перспективой мирной спокойной жизни, Лорна, похоже, потеряла над собой контроль.

— А теперь подойди вот сюда, к окну, и посмотри, что они там делают, — попросила Лорна, когда Гвенни закончила свое выступление. — Не беспокойся, они не подглядывают. Надо подышать на стекло и пальцем оттаять небольшую дырочку. Подожди, ты не умеешь, я тебя сейчас научу. Сначала дышим, вот так и так, а теперь быстро водим пальцем по стеклу, пока оно снова не замерзло.

Она так изящно проделала эту процедуру, вытягивая свои алые губки, а потом водя пальчиком по стеклу круги, при этом чуть отклонившись назад от окна, что я невольно залюбовался ею и каждый раз останавливал. Стекло тут же замерзало, и все начиналось заново. Так повторилось три раза, а я никак не мог насмотреться на Лорну. Я знал, что она любит меня, но мне хотелось убеждаться в этом снова и снова и продлевать каждое мгновение, когда мы с ней были рядом. В конце концов, она раскусила меня и, засмеявшись, потребовала, чтобы в четвертый раз мы занялись оттаиванием дырочки в стекле вместе.

Когда все было готово, я увидел, что у реки (вернее, у русла, потому что самой воды не было) поднимается огонь. Костер разгорался, пламя то резко вздымалось вверх, то опять опускалось.

— А ты знаешь, что они там делают? — спросила Лорна, улыбаясь.

— Откуда мне это знать? Католики жгут протестантов живьем, протестанты жгут чучела католиков. Лорна, неужели они тоже кого-то намереваются сжечь заживо?

— Конечно, нет, дорогой, не пугайся. Даже не думай об этом, а то ты становишься фанатичным. Они сжигают сигнальный огонь с маяка Дункери, чтобы отпраздновать назначение нового предводителя.

— Но как же они привезли его сюда? Сейчас ни одни сани не прошли бы через снежные заносы.

— Они приволокли его давно, еще до того как начался снегопад. Молодые люди давно имели зуб на этот маяк. Еще когда хоронили дедушку, они уже своровали его. Он, конечно, не причинял им вреда, но только раздражал своим огнем. Они часто жаловались, что, возвращаясь домой, вынуждены путешествовать в красном свете. И они поклялись, еще давно, что разделаются с этим фонарем… Посмотри-ка, кажется, они подожгли смолу!

И хотя Лорна принимала это за милую шутку, я знал, какое недовольство вызовет в окрестностях такой дерзкий поступок. Лучше бы они украли сотню баранов или ограбили с десяток домов. Конечно, толку от этого маяка не было никакого, но для нас он был чем-то привычным, вроде приходского колокола. Мы любили поговорить о нем, как о чем-то достопримечательном в нашей округе и даже два года назад на собрании прихожан решили выделять деньги на содержание сторожа. Кстати, последним сторожем этого маяка был дед нашего Джема Слокома.

Мне было жаль смотреть, как горит наш сигнальный фонарь, а огонь пожирал его, и красно-рыжие языки пламени возносились до самого неба. Сугробы осветились лиловыми сполохами. Я удивился, как же долго не затухает костер, но Гвенни пояснила, что злодеи расчищали площадку для него целых три дня. А рядом они сложили столько хвороста, что костер у них, по-видимому, будет гореть всю ночь.

Это несколько нарушало мои планы, вернее, создавало еще одно неудобство, поскольку если эта пирамида разгорится, в долине станет светло, как днем. Поначалу я хотел было отложить наше путешествие до следующей ночи, но немного поразмыслив, решил, что костер не только не помешает, но и наоборот, поможет нам. Ведь такое торжество будет сопровождаться выпивкой, и не пройдет и трех часов, как все Дуны будут пьяны, а чем дальше, тем больше. Что касается костра, то через три часа он погаснет, оставляя только тени, которые тоже помогут нам найти дорогу. Разбойники же столпятся вокруг этого костра и не обратят внимания на шум, если нам придется красться рядом с ними. А уж если они напьются допьяна, то никто из них не сможет помешать нам с Лорной.

Это прибавило мне сил и энергии и я, дотронувшись до плеча любимой, чтобы привлечь ее внимание, вкратце изложил суть моего плана.

— Дорогая моя, я ухожу и вернусь через два часа. Закройте дверь на засов, и пусть Гвенни подходит на каждый стук. Пока они там развлекаются, ты будешь в полной безопасности. А прежде чем веселье закончится, я буду здесь. Возьми с собой только самое необходимое и дорогое твоему сердцу, Гвенни пусть не берет никаких вещей. Я громко стукну в дверь, немного выжду, а потом тихо постучусь еще два раза.

Я крепко обнял ее на прощание, и она подняла на меня испуганные глаза, хотя причины для волнения еще не было. После этого я пересказал Гвенни все то, что они должны были делать, но маленькая служанка с сожалением посмотрела на меня и произнесла, покачивая головой:

— Молодой человек, идите и учите свою бабушку!

К своей радости, я заметил, что погода, так недавно восставшая против нас, теперь словно решила прийти на помощь. Собираясь увезти свою любимую из долины, я понял, что единственный путь, которым можно добраться до леса, были главные ворота. Хотя я сам мог бы вскарабкаться вверх по скалам, я бы не рискнул вести девушку этой дорогой, даже если бы Лорна не была настолько истощена. Что касается тайного прохода Гвенни, то он был завален снегом, и о нем пришлось тут же забыть. Правда, выход через главные ворота тоже казался не идеальным путем для бегства, поскольку был довольно длинным и темным, и к тому же выводил к болотам, откуда до фермы оставалось еще далеко.

Пробираясь назад кратчайшим путем, я подошел к снежному обвалу, по которо-му съехал в долину, и понял, что Дуны, занятые своим празднеством, не обратят на меня внимания. Пока я размышлял, как же мне увести девушек отсюда, мне пришло в голову навестить и свой излюбленный водный каскад, чтобы проверить, нельзя ли им воспользоваться и на этот раз. Правда, я никогда не путешествовал вниз по этому водопаду, даже в самую лучшую погоду, но мне просто захотелось повидаться со своим «старым другом». К своему удивлению, я увидел, что, хотя вода и замерзла, снега здесь почти не было — наверное, оттого что его сметало порывами северо-восточного ветра. Вместо знакомого каскада я увидел лишь ледяную тропу с небольшими ступенями. Кое-где через прозрачную поверхность пробивались замерзшие водоросли.

Я тут же понял, что лучшего пути мне не отыскать. По этой тропе я мог провезти сани, усадив туда Лорну. Здесь приходилось остерегаться только двух вещей: во-первых, мог начаться снежный обвал, и тогда он бы похоронил нас заживо. А во-вторых, в центре водоема оставалась черная полынья, куда на полной скорости могли въехать сани, так что надо было быть весьма осторожным и не разгоняться очень сильно. Правда, я все же решил подстраховаться и перекрыл путь к полынье, притащив на лед огромное бревно, в которое уперлись бы сани в случае опасности. Что касается обвала, то тут оставалось надеяться только на Провидение.

Я поспешил домой и попросил мать не ложиться до моего возвращения. Потом я дал указания насчет еды, постели и попросил по возможности теплее нагреть дом. Милая мама улыбнулась, наблюдая за моими суетливыми движениями, поскольку сама, разумеется, не испытывала такого волнения. Потом я отыскал Энни и даже немного подлизался к ней, прося, чтобы она разогрела ужин к нашему приходу. Я настолько увлекся приготовлениями, что чуть было не подскочил и к Лиззи, чтобы сказать ей что-нибудь приятное, но только в голову не приходило ничего подходящего.

Я выпил немного бренди и захватил с собой бутылку, чтобы при необходимости согреть в пути моих спутниц. Еще я взял с собой еды, правда, к сожалению, холодной. После этого я отправился в сарай за санями. Это были легкие сани, предназначенные скорее для развлечения, нежели для серьезных поездок. Правда, для меня всегда оставалось загадкой, какое удовольствие можно получать, сидя в этой развалюхе и трясясь по ухабам. Но по снегу сани скользили вполне сносно. Однако я так и не решился запрягать пони, поскольку он изранил бы копыта об лед, и к тому же лесные пони имеют противнейшую привычку постоянно ржать, особенно в морозную погоду.

Я обмотался веревкой раз двадцать, запасную веревку на всякий случай положил в сани, туда же накидал сена и две или три меховых шубы для тепла. Когда я собирался уходить, в дверях показалась Энни. Она даже не покрыла голову, а только держала в руке фонарь.

— Джон, посмотри, что я тебе достала! Мне это дала мама, она раньше никогда не говорила, что у нас есть такая прелесть. Правда, ей пришлось перерыть весь комод, тот, где у нас хранятся старые лекарственные травы. Лиззи говорит, что этот плащ из тюленьей кожи стоит не меньше пятидесяти фунтов.

— Ну что ж, он мягкий и теплый, — согласился я, швырнув длинный темный плащ в сани. Поблагодари мать за меня и скажи, что этой штуковиной я накрою Лорне ноги.

— Ноги?! Да ты с ума сошел! — возмутилась Энни. — Ты накинешь его ей на плечи, это роскошная и дорогая вещь, можешь мне поверить.

— Ей это даже ноги закрывать не годится, — презрительно фыркнул я. — Но только этого маме не говори, хорошо? Просто поблагодари ее и достаточно.

С этими словами я помахал на прощанье сестре рукой и двинулся в путь. Я ощупывал дорогу своим ясеневым посохом, а другой рукой тащил сани. Они послушно скользили по снегу, как верная собачонка на привязи. Энни провожала меня, стоя в дверях с фонарем, как часовой на посту.

Луна сияла в небе, как серебряная монета, отбрасывая на снег длинные тени от скал и деревьев. В белизне долин и гор расстояния менялись, обманывая глаз, а холод, сковавший все живое вокруг, заползал змеей в самое сердце. Моя тень, напоминавшая паука-долгоножку, спешила впереди меня, причудливо искривляясь, когда мне приходилось откашливаться.

Я продолжал двигаться вперед с довольно приличной скоростью, радуясь тому, что снегопад прекратился, а ветер стих. По белому пару у горизонта, переходящему в розово-голубые тона в вышине, по дрожащим в небе звездам и по самой луне, наученный горьким опытом, я уже понял, что ночь будет морозная. Тем не менее, мне предстояла нелегкая работа, которая должна была быстро согреть кровь. Оставалось только волноваться за Лорну — как она перенесет такой холод?

Не рискуя санями, я на этот раз не стал спускаться по скалам, я решил подниматься по водному каскаду тем же самым способом, что и в самый первый раз. Как тогда я использовал острогу для подъема, так и теперь я опирался на посох, чтобы случайно не свалиться вниз. Мне не составило большого труда втащить за собой сани. Очутившись на вершине, я осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, заскользил по долине, придерживаясь берега ручья.

Костер продолжал гореть, но теперь давал больше тепла, чем света. Молодые Дуны о чем-то громко спорили, дети резвились у огня, а матери внимательно за ними наблюдали, чтобы никто случайно не обжегся. Пожилые разбойники, опасаясь ревматизма, ушли в дома и там, при свечах, обсуждали, видимо, свои дела.

Я без труда прошел мимо них и очень скоро оказался возле дома Лорны. На этот раз я решил снять снегоступы прямо на улице, и только после этого постучался, использовав тот самый условный сигнал, о котором мы договорились заранее.

Но на мой стук никто не вышел. Света в окнах тоже не было. Только где-то в долине начал завывать ветер. Я снова постучался и, не дождавшись ответа, плечом высадил дверь. Я чуть не поскользнулся снова, влетев в коридор вслед за дверью. Я тут же рванулся в комнату Лорны и чуть не опешил от представшей передо мной картины.

Лорна стояла, согнувшись, за креслом, держа в руках какой-то предмет, похожий на распятие. Посередине комнаты лежала Гвенни, уцепившись за лодыжку отбивающегося от нее мужчины. Второй мужчина пытался схватить Лорну, и этому мешало только кресло между ними. Не раздумывая, я подскочил ближе, схватил его за пояс и вышвырнул в окно. Раздался звон бьющегося стекла, поскольку только на этом окне не было решеток, и пришелец вылетел наружу. Второго я ухватил за горло, не давая ему возможности просить о пощаде, и вынес на улицу через дверь, как ребенка, с той лишь разницей, что держал покрепче и чуть не удавил по пути к входной двери. В лунном свете я все же успел разглядеть, что в моих руках оказался не кто иной, как сам Марвуд де Уичехальз. Я не стал добивать его из-за уважения к барону-отцу, да еще вспомнив, что мы когда-то учились вместе. С чувством брезгливости я швырнул его в сугроб, и Марвуд скрылся в снегу с головой. Зайдя за угол, я посмотрел на первого негодяя, барахтающегося в луже крови. Он, видимо, здорово поранился, поскольку не мог произнести ни слова. Это был Чарлуорт Дун.

Теперь медлить было нельзя. Я быстро нацепил свои снегоступы и поднял Лорну на руки. Она обхватила меня за шею и что-то прошептала на ухо. Я повернулся к Гвенни и велел ей идти за мной, а сам побежал к тому месту, где оставил сани. Пока я усаживал Лорну поудобнее и укутывал ее тюленьим плащом, из-за угла появилась Гвенни. Она шла по моим следам и несла на спине два тюка с вещами. Я усадил служанку рядом с ее хозяйкой, чтобы вдвоем им было теплее и, еще раз оглядев долину Дунов, ставшую чуть ли не вторым моим домом за последнее время, встал позади саней и начал толкать их вперед по опасной тропе.

Хотя дороги впереди почти не было видно, и нам предстоял тяжелый спуск, Лорна радовалась, как малое дитя. Она знала, что со мной будет в полной безопасности, и когда я попросил ее вести себя потише, она послушно замолчала, только схватила меня за руку, чтобы ощущать мое присутствие. Гвенни перепугалась, она раньше никогда не видела сани, и теперь ей пришлось полностью довериться мне. Она притихла и сидела не шелохнувшись. Тем не менее, нам удалось беспрепятственно проделать весь путь вниз, и я, сдерживая сани и опираясь на посох, благополучно доставил девушек к самому низу ледяного каскада.

Никто не стал преследовать нас, однако время от времени мне приходилось оборачиваться, чтобы еще раз убедиться в этом. Мы проехали вперед по поляне, миновав черную полынью, и тогда Гвенни предложила мне свою помощь. Верная служанка готова была выпрыгнуть из саней, чтобы толкать их вместе со мной, но я воспротивился, поскольку посчитал, что Лорна замерзнет быстрее, если Гвенни не будет рядом. К тому же мне было легко справляться с санями и в одиночку. Еще бы! Это была самая приятная работа — везти любимую, при этом сознавая, что я везу ее в родной дом.

Гвенни даже умудрилась обморозить себе нос, вертя им все время по сторонам. Мне пришлось сделать короткую остановку (хотя это было и опасно) и растереть ей нос снегом, как меня научила Лиззи. Служанка долго ругалась на меня, будто в ее оплошности был виноват именно я. Лорна так испереживалась от всех событий — и печальных, и радостных, что под влиянием холода лежала в санях тихо, похожая на восковую куклу. Один раз при бледном лунном свете мне вдруг показалось, что она уснула от мороза и не проснется теперь никогда.

Поэтому я прибавил скорости, и мы понеслись по ухабам. Наверное, Лорну могло сильно растрясти, но Гвенни прижимала ее к сидению своей мускулистой рукой, и все обошлось благополучно. Меньше чем через час мы добрались до фермы, и собаки встретили нас громким лаем. Сердце мое взволнованно стучало, а щеки разгорелись не хуже, чем Дуновский костер. Я переживал, думая о том, понравится ли Лорне наш двор, и что теперь скажет моя мама. Но я напрасно тревожился, потому что моя любимая так устала, что даже не открыла глаз, когда мы подъехали к дому. А что касается матери, то она вообще предпочла ничего не говорить, а сначала поплакать вдоволь.

Итак, первая встреча прошла удачно. Я помню все до мельчайших подробностей, потому что уж слишком сильно врезался мне в память этот день. Когда сани подъехали к дверям, в них лежала только одна Лорна, так как Гвенни Карфакс выпрыгнула чуть раньше, объяснив это тем, что не хочет быть помехой ни в чем. В дверях столпились все домашние. Впереди, как всегда, стояла Бетти, давая мне указания, как подкатить сани, будто всю жизнь только этим и занималась. В руках она держала большую щетку, которой тут же принялась смахивать снег с Лорны. За Бетти выглядывала Энни, а поодаль стояла мать. Мне показалось, что она хочет выйти к нам, но только сомневается, так ли положено поступать по правилам или нет. Лиззи высовывалась из-за спин старших, не осмеливаясь подойти и все же не желая оставаться в стороне от таких событий.

Бетти хотела приподнять полу тюленьего плаща, чтобы смести снег из-под ног Лорны, но я схватил ее щетку и зашвырнул на крышу дома, отстранил Бетти рукой и попросил мать подойти поближе.

— Ты должна увидеть ее первой. Ведь она станет твоей дочерью. Энни, посвети, пожалуйста, сюда.

Руки матери задрожали, она аккуратно приподняла плащ и, увидев спящую, с распущенными волосами Лорну, поцеловала ее в лоб и прошептала: «Храни тебя Господь, дитя мое». Потом она расплакалась, и мне пришлось поддерживать ее за локоть, провожая в дом.

— Ну, теперь и мы имеем право к ней прикоснуться, — ревниво заметила Бетти. — Энни, поддержи голову, а я возьму ее на руки. Нечего тут разглядывать ее, девушка как девушка. Это вам не рыбка заморская, ну-ка, Энни, потащили ее в комнату!..

Они вдвоем внесли ее в дом, при этом Бетти не умолкала ни на секунду. Все окружили их, и я понял, что мне лучше держаться в стороне от этого шумного женского общества. Я вернулся за Гвенни, провел ее на кухню и угостил ветчиной с горохом, дав ей огромную железную ложку.

Потом, когда служанка утолила голод, я спросил ее, зачем она впустила в дом тех двоих негодяев, но она так невинно начала мне все объяснять, что я тут же мысленно отругал себя за свою глупость. Если вы помните, мы условились, что я один раз стукну в дверь сильно, а потом дважды послабее. Эти двое пьяниц пришли к дому и первый что есть силы стукнул кулаком в дверь. Ничего не дождавшись, второй, чуточку менее пьяный, два раза постучал потише из вежливости. Лорна тут же вскочила и бросилась к двери, заявив, что это пришел, наконец, ее любимый Джон.

Все это Гвенни рассказывала мне, облизывая ложку, но тут вошла Энни и сказала, что Лорна проснулась и хочет со мной повидаться. Я попросил Гвенни ни о чем не распространяться среди женщин, и она пообещала мне держать язык за зубами, ссылаясь на то, что все женщины — обманщицы и лгуньи, и уж если кому доверять, так только мужчине. Правда, такого она еще на своем пути тоже не встречала. Я хотел даже поцеловать ее в знак признательности, но посмотрев на ее вымазанное жиром лицо с прилипшими к губам крошками, тут же передумал и поспешил к Лорне.

Этой минуты мне не забыть до самой смерти. Не знаю, что именно я испытал в то мгновенье, как только зашел в комнату. На деревянной скамье сидела моя Лорна, вся в подушках, протянув длинные тонкие пальцы к огню. Она растерянно озиралась вокруг, еще не вполне понимая, где находится. Увидев меня, она улыбнулась и потянулась ко мне, как к спасительной соломинке в этом океане тревог и волнений.

— Пусть все выйдут, кроме мамы, — тихо, но решительно произнес я, и ослушаться меня никто не посмел.

Потом мать подошла ко мне и шепнула:

— Видимо, на нее сильно подействовал мороз, она никак не придет в себя. Я слышала, что такое происходит иногда с людьми.

— Ничего, мама, я ее отогрею, — заявил я. — А ты присядь где-нибудь рядышком и смотри.

Я понимал, что Лорне здесь пока что все кажется чужим, она узнавала только меня. Я сел рядом с ней, ничего не говоря, рассчитывая, что природа все равно возьмет свое и Лорна очень скоро придет в себя. Постепенно лицо ее разрумянилось, и на глазах выступили слезы благодарности. Она взяла в руки мою громадную ладонь и прижалась ко мне всем своим хрупким телом.

Некоторое время мы сидели так молча, не шевелясь и не обращая внимания на все происходящее вокруг. Мы были счастливы, и ничто в этом мире не могло нарушить нашей гармонии. Потом мама кашлянула, давая понять, что мы здесь все-таки не одни. Лорна проворно соскочила со скамейки, чуть было не подпалив платье, когда подол его зацепился за огромное полено. Мать сделала вид, что занята шитьем, но Лорна подошла к ней, и аккуратно отложив в сторону материю, смиренно встала перед матерью на колени.

— Благослови вас Господь, моя маленькая госпожа, — произнесла мать, нагибаясь к девушке, а потом, внимательно заглянув ей в глаза, добавила: — Храни тебя Бог, дитя мое!

Так Лорна нашла путь к сердцу моей матери, самый короткий и самый надежный — это был путь сочувствия, нежности и искренней любви.

Перед тем как установились морозы, Джереми Стиклз подался на юг, чтобы собрать силы для борьбы с Дунами. Теперь же погода препятствовала его возвращению, потому что, если бы ему и удалось найти людей, невозможно было бы добраться до фермы через снеговые заносы. Честно говоря, мне теперь было уже все равно, сколько времени продлится зима, потому что у нас было достаточно и еды, и дров. Мне не очень хотелось, чтобы Стиклз возвращался со своими делами и заботами, к тому же Дуны не могли напасть на ферму, пока нас разделяли снега. Правда, они не смогли бы найти наши следы, поскольку с тех пор уже много раз снова начинался снегопад, но я был уверен, что им не составит большого труда определить, где находится их бесценная королева. Я уверен, что Марвуд де Уичехальз успел разглядеть меня и непременно уже донес о случившемся Карверу. Представляю себе, как разозлился Карвер и какие кровожадные планы он выстроил в отношении меня. Тем не менее, мне надо было усиленно работать. Я намеревался побыстрее смолотить зерно, чтобы Дунам не вздумалось сжечь скирды. Однако, пока что нашествия ждать не приходилось, потому что по такому глубокому снегу даже лесные пони не смогли бы пройти, а для того чтобы выдержать тяжелых Дунов, требовались рослые лошади. В ту зиму погибло много диких пони. Некоторых занесло снегом, другие умерли от голода.

Я смог убедить Лорну, что пока снег не стаял, ей нечего бояться. К тому же понемногу она стала верить, что все на ферме рады ей и готовы сделать все, чтобы угодить такой дорогой гостье. Для меня она была как живой весенний цветок, настолько хрупкий и нежный, что к нему боязно было прикоснуться. И это я повторял ей не меньше десяти раз. Лорна завоевала все сердца своей добротой. Мать не могла нарадоваться на нее, Энни в ней души не чаяла, а маленькая Лиззи даже немного ревновала, когда узнала, что Лорна прочитала книг не меньше, чем она сама.

Что касается Джона Фрэя и Бетти, они становились невыносимыми, как только Лорна появлялась на кухне. Их раздирало любопытство поглазеть на живую представительницу рода Дунов, тем более, что она была знатного происхождения и ко всему прочему невеста их хозяина. Но больше всего восхищала красота Лорны. Фрэй и Бетти полагали, что только ангелы могут иметь столь привлекательную внешность, и поэтому приготовление обеда обычно откладывалось или затягивалось.

Хуже всего было то, что Лорна почему-то пристрастилась к нашей кухне. Если она туда приходила, то выставить ее было уже невозможно. У нее не было особых способностей или желания научиться готовить, как у нашей Энни. Скорее наоборот, она любила, чтобы ей подавали готовую еду. Но ей нравилась эта уютная комната, теплый очаг, приятные запахи и домашняя обстановка. А может быть, ей было лестно слушать комплименты в свой адрес?

Если кто-то хотел увидеть Лорну (например, у меня это желание вообще никогда не пропадало), самым верным способом найти ее, было сразу отправиться в кухню. Она не сплетничала, не судачила о соседях, не мешала, а просто тихонько сидела в углу и словно наполняла все помещение теплом и радостью, скрашивая наш порой однообразный быт. Я видел однажды, как внезапно выглянувшее солнце раззолотило коричневые и скучные скирды пшеницы. То же самое происходило и в нашей кухне.

Но если кому-то интересно узнать, как меняются девушки в зависимости от обстановки, вам надо было увидеть мою Лорну недели через две после переезда на ферму, когда все тревоги остались уже позади. Возможно, на нее подействовало общение со мной, хотя все соседи дружно уверяли, что я тупица, поэтому не могу со всей ответственностью заявлять, будто это именно я так положительно повлиял на Лорну. Тем более, что в это время мне приходилось молотить зерно практически в одиночку, так что домой я возвращался довольно поздно.

Но если говорить о переменах, происшедших с Лорной, сравните хотя бы ночь и день, облака и солнце — и тогда у вас появится некоторое представление о том, насколько благотворно повлияла на нее новая жизнь. Моя любимая очень быстро привыкала ко всему новому. Правда, не так-то легко было ей стряхнуть с себя осадок, горечью пропитавший ее душу. Как проглядывает черная нить через ряд жемчужных бус, так все же тень тревоги не исчезала с лица Лорны, но она вскоре перестала обращать внимание и на это.

Лорна радовалась всему, как ребенок. Казалось, ее нельзя настроить на серьезный лад, она постоянно шутила и улыбалась и ни разу никого не обидела за все время пребывания у нас.

Лорна изменилась даже внешне. Может быть, здесь имело значение наше домашнее тепло, доверие друг к другу, доброжелательность, любовь к Богу и к ближнему, а может, все это вместе взятое или же сам воздух, вода и хорошее питание — не знаю. Но могу сказать наверняка, что фигура у Лорны становилась все совершеннее день ото дня, походка ее стала изящней, улучшился цвет лица. Лорна разрешала мне один поцелуй, потому что пока считалась только гостьей в нашем доме. Я мог поцеловать ее утром или вечером, перед тем как пожелать ей спокойной ночи — на мое усмотрение. Я выбрал вечернее время, чтобы иметь возможность весь день, работая на ферме, мечтать об этой минуте. Но не всегда это у меня получалось, потому что, когда утром Лорна приходила ко мне, сияющая, как звезда, и смотрела на меня своими лучистыми глазами, а губы ее при этом чуть вздрагивали — разве мог я удержаться до вечера? Энни подарила ей одно из своих платьев, которое только чуточку убрали в талии, но оно сидело на ней так великолепно, что я отчетливо видел ее тело сквозь плотную ткань. Я, конечно, не портной и не могу объяснить эту загадку, но только в этом платье я чувствовал все ее движения, ощущал ее сладкое тело, словно проводил руками по сокровенным изгибам…

Но не стану заострять ваше внимание на таких подробностях, а продолжу свой рассказ. Эти дни я хорошо помню и они мне очень дороги. Если вы думаете, что я вспоминаю о них довольно легкомысленно, поверьте — это вам только кажется. Я относился к Лорне со всей серьезностью, я любил ее всем сердцем, и только мой язык может меня иногда подводить, и тогда некоторые опрометчивые выражения вкрапливаются в мое повествование.

Хотя эта зима была самой длинной (морозы держались с середины декабря до второй недели марта), тем не менее, нам с Лорной она показалась на редкость короткой. Однако всему приходит конец, и пора была наступать весне.

Одним из признаков страшных холодов (и это заметили все) был странный завывающий звук, похожий на стон, прорезающий долины и утром, и вечером, неважно, дул ли ветер или же наступало полное затишье. Некоторое поговаривали, что это стонала в пещере у моря ведьма, проклинающая нашу местность, и что мороз не спадет, пока мы не выловим и не утопим ее. Но так как повсюду лежал глубокий снег, отыскать матушку Мелдрум среди скал казалось делом невозможным. Лично я сомневался, чтобы это она издавала подобные звуки. Что же касается самого моря, то оно промерзло настолько, что даже в начале марта дюжина моряков, имея в своем распоряжении только шесты, смогла переправиться из Кливдона в Пенарт.

Но примерно к десятому марта этот страшный звук внезапно прекратился. С ним были связаны все наши несчастья и беды. Первое время мы не верили своим ушам, но не могло же внезапно оглохнуть все население нашего прихода! Потом исчез и туман, постоянно висевший в воздухе даже в солнечные дни. Небо, наконец, начало приобретать свой прежний вид, от которого мы уже успели поотвыкнуть. Теперь оно было либо серым (в облачную погоду), либо голубым с нежно-сиреневым отливом (в ясную). И мы, выходя на улицу, задирали вверх головы, чтобы полюбоваться красотой небосвода.

Ветер сменился на южный, и полились долгожданные дожди, хотя и холодные, но все равно благодатные. Иногда дождь шел вперемежку со снегом, но, тем не менее, сердца наши наполнялись благодарностью Господу за такие перемены. Злые языки предвещали, что никакой весны в этом году не будет, а следовательно, и сева и урожая тоже. Будто бы Бог рассердился на Англию из-за дворцовых интриг и особенно католического влияния и теперь посылает свое наказание. Главным доказательством этому будто бы служил лондонский туман. По ночам в столице становилось так темно, что сосед не мог разглядеть соседа в узком переулке, и длилось это целых четыре недели. А лед на Темзе толщиной более метра расколол пополам Лондонский мост. Я не верил в это, потому что Провидение не может наказывать людей за чужие грехи. Тем более становилось непонятно, почему же раньше в Англии светило солнце, если католики несут с собой только лишь морозы и туман. И потом, неужели Провидение таким образом не может решить этот вопрос раз и навсегда, заморозив насмерть Папу Римского? Хотя ему-то, если верить нашим пророкам, суждено было как раз наоборот, гореть в огне.

Чтобы не уходить в сторону и не рассуждать о вещах, в которых я мало разбираюсь, позвольте мне лучше описать только то, что я видел собственными глазами. Ветра, конечно, я наблюдать не мог, но зато помню, как качались тяжелые ветви дубов, стараясь сбросить снежный груз. Меня поразило еще одно явление, которое ученые, возможно, смогут объяснить позже. Когда снег покрыл ветви, некоторые деревья стояли будто сгорбленные, а у других, напротив, ветви приподнялись вверх, как рога у оленей. Я не знаю, отчего это происходило, но могу поклясться, что все это наблюдал сам.

И когда пошел первый дождь, пусть даже холодный, но все же, настоящий дождь, он принес столько тепла в наши сердца, что все мы высыпали на улицу посмотреть на это чудо. Да, снег по-прежнему лежал на холмах и дыхание наше облачками клубилось в воздухе, и даже капли сразу превращались в лед, падая на землю, но мы радовались и этому. Это были не надоевшие всем «белые мухи», а самая обыкновенная вода! Мать совсем было отчаялась за эту зиму. Она говорила, что нет смысла работать на ферме, потому что всех ждет голод. Надо вырыть себе могилы в сугробах, потому что и надгробную плиту уже не поставить, и так далее и тому подобное. Теперь же она бросилась мне на грудь, расплакалась и заявила, что я самый умный человек на всем белом свете, поскольку не верил никаким пророкам, а продолжал работать, не обращая внимания на сплетни и слухи.

Потом вышла Лорна и стала восхвалять меня, потому что я предсказал перемену погоды (правда, я сделал это только лишь для того, чтобы поддержать упавший дух моих домочадцев), а затем появилась и Энни. Она улыбнулась дождю и сообщила, что скоро Уинни опять обретет все свои четыре ноги. (Как-то Джон Фрэй глупо пошутил, что в мороз человек вообще остается без ног, а у лошади их становится только две).

Ветер сменился на юго-западный, и снова пошли дожди, но нам и этого было мало. Мы выбегали во двор, и высовывая языки, как малые дети, ловили дождинки ртом. Мы заговорили о примулах и с радостью наблюдали за уцелевшими птицами и зверьем. Коровы в хлеву замычали, словно почуяв приближение весны. Лошади, которые раньше только жались друг к другу, зафыркали, заржали и нетерпеливо били копытами, словно просясь в поля на работу. В ответ заблеяли овцы, справедливо считавшие, что и они застоялись в овчарне слишком уж долго.

Утки и гуси поднялись со своих соломенных лежанок, и выстроились в ряд в поисках свежей тины. Для нас это зрелище было не менее интересным и значительным, чем для них. Они хлопали крыльями, чистили перья, вертели хвостами, а некоторые даже пытались издавать звуки, напоминающие крик петуха!

Ничего подобного Лорне не приходилось видеть. Она хотела выскочить во двор, и ее удержало лишь то, что она не успела надеть башмаки и теперь, стоя на пороге в одних шерстяных носках, протягивала к уткам руки и кричала:

— Милые мои! Милые мои! Нет, вы только посмотрите, какие они умницы! Джон, а вон тот селезень поднял одну лапку и командует всеми остальными, правда?

— А я сейчас начну командовать тобой, дорогая, — вмешался я и, взяв Лорну за руку, потащил назад в дом. — Ну-ка, иди к огню и грейся. Мне что-то совсем не нравится твой кашель.

— Нет, Джон, разреши мне постоять хоть еще минуточку. Я хочу увидеть, как уходит снег, как пробуждаются зеленые луга. А вон и наша любимая малиновка, помнишь, она же всю зиму прожила за печкой и распевала нам по утрам свои песенки. Я хочу послушать, вдруг она мне и сейчас что-нибудь пропоет?

— Ничего не получится, — коротко ответил я, продолжая увлекать возлюбленную в дом. Мне предоставился прекрасный случай и теперь я, обняв ее, вдруг поднял на руки, и Лорна, вместо того, чтобы обидеться (как я предполагал) посмотрела на меня полными любви и нежности глазами так, что у меня чуть голова не закружилась от счастья. Я усадил ее поближе к огню, и она наградила меня долгим поцелуем. Теперь я не мог просто так уйти, а уселся рядом с ней и не сводил глаз с любимой, пока на кухню не вошла Энни и не сказала, что срочно требуется мой совет.

Впрочем, в доме так привыкли говорить — «совет». На самом деле все было гораздо проще. Если нужно было со мной посоветоваться, значит, надо было просто идти работать. Раз пошла перемена погоды, то работы теперь стало невпроворот. Я это прекрасно понимал и сам. Поскольку начались дожди, нужно было следить за тем, как бы на ферме не началось наводнение, потому что все реки были еще подо льдом. Но уже создавалась угроза быть затопленными, поэтому надо было позаботиться о водостоках, посмотреть, каким путем побегут ручьи, чтобы их журчание звучало не угрозой, а колыбельной песней и самой сладкой музыкой.

Кроме того, от наводнения мог пострадать и скот. Обеспечив нашу безопасность, я принялся за животных. В наших местах все хлева, свинарники и овчарни строят чуть пониже уровня земли. Мы считаем, что так скотине будет теплее зимой и прохладнее летом. Я не стану опровергать этого, хотя имею и свое собственное мнение. Но мне кажется, что пора бы и кончать с этим древним обычаем, который, видимо, идет еще с тех времен, когда сами люди жили в пещерах и завешивали входы телячьими шкурами.

Но этим пусть занимаются ученые, а пока что мне оставалось только трудиться, чтобы не допустить никаких наводнений. Я знал одно: если после голода и мороза нашей скотине придется еще и стоять по колено в воде, то скорее всего, падут и те, кто сумел пережить зиму. Мы и так потеряли добрую половину животных, и теперь считались бедными, не говоря уж о том, что падеж скота больно отзывался в наших сердцах, поскольку мы все очень любили животных. Признаюсь, что я относился так нежно к некоторым лошадям и даже коровам, словно считал их своими кровными братьями и сестрами. Я очень тяжело переживал их смерть, и поэтому трудился всю ночь, чтобы спасти оставшихся в живых.

Во время морозов лесные олени, оставшиеся без корма и надежных убежищ, повадились ходить к нам на ферму и питаться зерном, сеном и клевером. Их приходили целые сотни, почти каждое утро. Они грелись, кормились и, казалось, вовсе не собирались возвращаться в леса. Некоторые становились совсем ручными. Они подходили к черному ходу и подолгу ждали, не выйдет ли кто-нибудь с едой и питьем. Они не сводили с двери своих огромных задумчивых глаз, а с их морд свисали длинные сосульки. Я удивлялся, почему они не догадаются растапливать снег во рту. Но мне доподлинно известно, что поскольку ручьи замерзли, а большие реки скрылись под снегом, эти милые животные больше страдали от жажды, чем от голода.

Но теперь эта опасность миновала, зато появилась другая — можно было утонуть в половодье. Поднялся сильный юго-западный ветер, дожди лили не переставая три ночи и два дня. Сначала дождь никак не влиял на снег — вода скатывалась по сугробам и замерзала, поскольку земля не успела прогреться. Мы выходили на улицу, опираясь на шесты, иначе ни один человек не мог бы пройтись по двору, не поскользнувшись. Но постепенно природа брала свое, и снег стал таять, образуя шумные пенные потоки. Они были желтовато-коричневого цвета, грязные, с кучами мусора, но больше всего меня удивили реки.

Огромные глыбы снега высотой до тридцати метров заполнили долины и русла. Но и они начинали таять под дождем и не могли устоять против мощного течения освободившихся от оков рек. Вода пробивала фантастические арки и тоннели в сугробах и неслась вперед, бурля красновато-коричневой пеной. Мне захотелось сразу же нырнуть в реку, потому что, пожалуй, больше всего на свете я люблю плавать. Но я подумал о холоде, о бревнах и камнях и самое главное — о Лорне, и тут же изменил свое решение, предоставив потоку воды нестись дальше без меня.

Пришла пора усердно трудиться на ферме после долгой холодной зимы и готовиться к нападению Дунов, которые теперь могли явиться в любой день. Правда, работы в поле было пока не слишком много. Как только снег сошел, земля оказалась настолько рыхлой и пропитанной водой, что пока ее надо было оставить в покое, иначе возникала опасность навредить себе же. Оставалась скотина, за которой надо было ухаживать, двор, домашние дела, — словом, скучать не приходилось.

Лорна не могла усидеть в доме ни минуты. Ей пришло в голову, что мы уж слишком стараемся для нее, и теперь она хотела расплатиться за гостеприимство хотя бы тяжелой работой. Тщетно пытались мы убедить ее, что именно ей и не надо трудиться. Каждый раз наши слова и уговоры только расстраивали ее до слез. Лорна посадила на огороде несколько рядов гороха, который тут же благополучно съели мыши.

Конечно, мне было приятно смотреть, как она хлопочет по дому и одновременно жалко это утонченное благородное создание. У матери сердце разрывалось от жалости. Правда, лицо ее в такие минуты румянилось, и тем не менее частенько Лорна ходила с мокрыми ногами, и мы боялись, как бы она не простудилась. Кроме того, наш огород располагался в дальнем конце двора в небольшой лощине, где мог спрятаться кто угодно, чтобы наблюдать за Лорной, а самому оставаться незамеченным. Конечно, вплотную к огороду было не подойти из-за протекающего там ручья, но с такого расстояния можно было запросто пустить пулю в любого, кто возится на грядках. Я считал, что вряд ли кто-нибудь посмеет выстрелить в Лорну, однако матушка, повидавшая на своем веку всякое, уже имела другое мнение о людях.

Вскоре, несмотря на наводнения и паводок, эсквайр Фаггус все же приехал к нам на своей знаменитой кобыле. Энни устроила ему настоящий разгром за то, что он бросил ее на целых четыре месяца. Я счел нужным выйти из комнаты, где они выясняли отношения, чтобы не перепало и мне от разбушевавшейся сестрицы. Когда страсти улеглись, мы с матушкой осторожно зашли к ним, чтобы поинтересоваться, какие новости привез с собой Том. Фаггус тут же успокоился, и мать отослала Энни готовить обед, а мы уселись слушать.

Новости действительно оказались хорошими, причем Том рассказывал обо всем с присущим ему юмором, и мы с матерью время от времени заливались смехом. Том наконец-то закончил сделку с покупкой земель у сэра Роджера Бассета в южной части наших болот в приходе Молэнд. Когда адвокаты узнали, чем промышлял Фаггус и каким образом нажил состояние, они стали чрезвычайно обходительны и отнеслись к нему наилучшим образом, хлопали по плечу, заискивали и клялись в вечной дружбе, обещая при случае любую поддержку. Таким образом все расходы по оформлению купчей легли на бедного сэра Бассета. В результате несчастный получил за триста акров земли всего сто двадцать фунтов, хотя Том заплатил пятьсот. Но с юристами спорить не приходилось, и обманутый сэр Бассет даже пожалел, что согласился на такие грабительские условия.

Правда, земля, которую приобрел Том, была совершенно пустынной и неосвоенной. Окруженная скалами, она прогревалась летом до такого состояния, что там выгорала даже трава. Хотя такие засухи у нас происходят не часто (так же, как и холодные зимы). Климат наш мягкий, на нехватку осадков жаловаться не приходится. Я помню, что однажды в июле туман продержался целых две недели, и фермеры судачили об этом даже в церкви, где, как известно, принято только молиться. Однако, мы привыкаем ко всему, и уж если Бог послал засушливое лето или суровую зиму, то нам приходится лишь смириться с этим.

Итак, на землях эсквайра Фаггуса (теперь его так называли вполне официально) располагались прекрасные пастбища, при условии, что не было недостатка воды, то есть дождей. Трава здесь росла высокая и сочная, и Том сразу сообразил, что лучшего места для разведения породистого скота ему не сыскать.

Том Фаггус умел обратить себе на пользу любые погодные условия. Будучи человеком сообразительным, он сразу смекнул, какую выгоду можно извлечь даже из морозов, когда остальные фермеры чуть не разорились из-за длительных холодов. Он обучил Уинни (надо сказать, что эта умница понимала не только слова хозяина, но даже жесты и взгляд) морозными вечерами убегать в лес и тихим ржаньем привлекать диких пони. А так как зима выдалась голодной, то лошади, заслышав призыв Уинни, как послушные овечки, шли за ней во владения Тома, где они и получали корм и надежное убежище на ночь. Вспомнив свою первую профессию кузнеца, Том подковал Уинни таким образом, чтобы она не увязала в снегу, и сшил ей нечто вроде попоны из овечьей шкуры, выкрасив ее в рыжий цвет. Таким образом, лесные дикие пони не только не боялись Уинни, а напротив, смело подходили к ней, считая ее, наверное, каким-то лошадиным ангелом. Не было дня, чтобы Уинни не приводила хотя бы с дюжину пони. Они трясли гривами, били копытами, показывая, что они вольные животные, хотя на самом деле почти падали от голода и изнеможения. Том и сам мог бы приманивать их, потому что очень похоже подражал их ржанию. Пони наедались у Фаггуса досыта и ночевали в теплых загонах, так что уходить с его земли им не было никакого смысла.

Таким образом, Тому удалось приманить около трехсот пони, и он рассказывал, что не испытывал большего наслаждения, чем наблюдать за ними. Они узнавали своего нового хозяина, но стоило приблизиться постороннему человеку, как весь табун начинал ржать, фыркать и угрожающе рыть землю копытами. Когда же подходило время кормления, пони неслись навстречу Тому, расталкивая друг друга и стараясь успеть к кормушкам первыми. Я спросил Фаггуса, где же ему удалось достать столько корма в голодную зиму, и он пояснил, что эти неприхотливые животные довольствовались соломой. Но я, разумеется, не поверил ему, так как помнил, как он обманывал меня своей «звездной пылью» еще в детстве. Впрочем, ему доставляло удовольствие превращать в тайну даже самые простые вещи. Вот тут я не мог его понять, потому что сам привык все выкладывать начистоту без утайки.

Тогда я поинтересовался, что же Том собирается делать с таким табуном пони и почему ему не пришло в голову подобным способом приручить и оленей. Относительно последнего Фаггус объяснил, что это было бы противозаконно, и у него могли возникнуть крупные неприятности, а что касается пони, то тут никаких проблем не предвиделось. Как только установится хорошая погода, он намеревался некоторых выпустить в леса, а самых красивых оставить для разведения. В Лондоне у Тома были знакомые торговцы лошадьми, которые с удовольствием раскупили бы весь его табун по десять фунтов за голову, тем более, что в те времена на пони был особый спрос. И хотя я сильно сомневался в этом, в последствии мы все убедились в правоте Фаггуса.

После этого Том сменил тему разговора и спросил, когда, по нашему мнению, ему следует назначить день свадьбы с Энни. Я посмотрел на мать, а она — на меня, словно мы ждали ответа друг от друга. Так ничего умнее и не придумав, я заявил, что нам как порядочным людям следовало бы в первую очередь спросить об этом у самой невесты. Пусть она и решает, когда сочтет нужным оставить наш дом и переселиться к Тому.

Фаггус решил немедленно пойти к Энни, чтобы с ней и обсудить этот вопрос. Я же отправился к Лорне, чтобы сообщить ей о приезде нашего кузена и выяснить, будет ли она обедать вместе с нами или же предпочитает остаться одна. Поскольку Лорна считалась нашей гостьей, мы старались во всем угождать и потакать ее капризам. Лично мне не хотелось, чтобы они обедали вместе с Томом, хотя представить их друг другу я считал своей обязанностью. Я ничего не имел против Тома, но все же, ставил его честность под сомнение. Лорна восприняла приглашение к обеду с восторгом, потому что ей непременно хотелось посмотреть на столь знаменитого человека, хотя она немного сомневалась в том, захочет ли Фаггус сидеть за столом рядом с представительницей рода Дунов, имевших далеко не лучшую репутацию в наших краях. Лорна добавила, что отказ означал бы обиду для Энни, которая была к ней так добра, тем более, что Фаггус получил официальное помилование от короля и считался теперь честным подданным.

Против этого я не смог возразить ни слова, а только снова оценил мудрость и справедливость Лорны. Позже я выяснил, что и мать была бы расстроена, если бы Лорна отказалась обедать со всеми вместе.

Лорна улыбнулась и заметила, что не может выйти к столу в своем простеньком платьице, в котором она привыкла огородничать, а должна переодеться в более достойный наряд хотя бы ради Энни. И в самом деле, когда она вышла к обеду, все на ней было подобрано со вкусом и старанием. Лорна тщательно продумала все тона и оттенки своей одежды, чтобы они одновременно и гармонировали, и констрастировали, так что, когда она появилась перед гостем, я гордился ею так, словно к нам вышла сама королева Англии.

Том Фаггус не мог отвести от нее взгляда. И когда после официального знаком-ства и поклонов он продолжал сверлить Лорну глазами, я еле сдержался, чтобы не свалить его с ног кулаком. И только памятуя, что Фаггус все же наш гость, я сдержался. Правда, тут я опять был неправ, просто мне не хотелось, чтобы Том так откровенно пялился на мою Лорну, сам же Фаггус, разумеется, не имел и в мыслях ничего плохого. Но его любопытство задело и Энни. А привлекло внимание Тома во-первых, лицо Лорны, а во-вторых, то самое стеклянное ожерелье, которое в последние минуты перед кончиной вручил ей сэр Энзор Дун.

Чтобы не обострять отношений с кузеном, я объявил, что обед готов и пригласил всех к столу, причем кричал я так громко, что про это должны были услышать все наши прихожане. Мать рассмеялась и повела всех в кухню, уступая дорогу гостю. Я помню, что обед удался на славу, причем все блюда в первую очередь подавались женщинам. С работниками дело обстояло по-другому — там первыми должны были наесться мужчины, поскольку им следовало торопиться в поле, а женщины уже потом могли оставаться за столом сколь угодно долго. Нам же не надо было никуда спешить, но, считая женщин слабым полом, мы всегда оставляли за ними право есть первыми.

И хотя наша Энни считалась весьма грациозной, а Лиззи — ученой девушкой, однако Лорна ела совсем по-другому и отличалась от них. Она никогда не набивала рот пищей и, когда клала кусочек в рот, то не жевала его, вернее, так казалось, потому что делала она это настолько аккуратно, чтобы не было заметно грубого движения челюстей. И во время еды она могла говорить о чем угодно, не сосредотачиваясь на пище, будто это было вовсе не главным во время обеда. Однажды я рассказал об этом Лиззи, когда хотел подчеркнуть ее грубоватость, и, видимо, это сильно задело сестренку. С тех пор, как мне показалось, Лиззи стала хуже относиться к Лорне, впрочем, в этом виноват я сам. И поделом мне, не надо было смеяться над сестрой по поводу ее манер за столом.

Впрочем, я очень скоро понял, что не стоит никого высмеивать, особенно в присутствии посторонних. Это не делает чести никому и равносильно кулакам, но только в словесном обличье. А потом часто оказывается, что в дураках как раз остается тот, кто попытался высмеять ближнего.

После обеда девушки ушли к себе в комнату (а обед мы устроили по высшему разряду — Бетти подавала на стол, а Гвенни следила, чтобы у всех тарелки были полными) и мы остались втроем — я, Том и матушка. И тогда эсквайр Фаггус неожиданно задал матери такой вопрос, на который она не смогла толком ответить.

— А что вам известно об этой прекрасной девушке? — поинтересовался Том.

— Только то, что мне рассказывает мой сын. Если он решил о чем-то умолчать, то из него слова и клещами не вытянуть, — улыбнулась мать.

— Неправда, обиделся я. — Мама, я рассказал тебе все, что мне известно самому. Ну, может быть, почти все, за исключением самых несущественных мелочей.

— И все, что ты мне пересказал — чистая правда, — подтвердила мать. — Я же знаю, что ты не умеешь лгать. Но как раз мелочи могут иметь очень большое значение.

Я промолчал, чтобы не заострять внимание на «мелочах» и не запутаться в собственном рассказе. Я ничего не скрывал от матери, возможно, только печальную историю о смерти сэра Алана Брэндира (если, конечно, он действительно погиб) — и то только ради спокойствия своей матушки, а еще разве что умолчал о причастности Марвуда де Уичехальза к делам Дунов и не стал распространяться об угрозах Карвера в мой адрес. Вот, пожалуй, и все, не считая действительно пустяков, о которых я просто мог и позабыть ввиду их незначительности.

— Ну что ж, — заулыбался Том, — я вижу, что вы прекрасно понимаете друг друга, как, наверное, немногие на этой земле. Ах, если бы моя мать была жива, я стал бы совсем другим человеком! — Он вздохнул и, вынув из кармана деревянную коробочку со скрученными палочками табака, протянул мне, и мы с удовольствием закурили. При этом я сначала посмотрел, как будет обращаться с этой штукой сам Торм, чтобы не опростоволоситься, поскольку больше привык к трубке.

Когда голубоватый дымок кольцами поднялся к потолку, мать только удивля-лась, где я этому мог научиться. Том признался, что лицо Лорны ему знакомо и он уже видел ее раньше, но только было это очень давно, а когда именно, Том не мог припомнить, но обещал позже все-таки напрячь память. Ошибиться он не мог, потому что таких глаз не было больше ни у кого в целом мире. Я спросил, не бывал ли Фаггус когда-нибудь в долине Дунов, но тот только отрицательно покачал головой и заверил меня, что собственная жизнь ему была намного дороже. Тогда я спросил, что может освежить его память, и Фаггус потребовал еще стакан шнапса.

Осушив его до дна, Фаггус тут же заявил, что и я и моя мать ведем себя довольно неразумно. Оставив Лорну на ферме, мы подвергаем риску не только скот, но и собственную жизнь. А стоит ли это делать даже ради такой красавицы? На это я сухо заметил, что красота Лорны — отнюдь не единственное ее достоинство, я что касается советов, то я с радостью их выслушаю, если в этом будет необходимость.

— Ну что ж, Джон Рид, — усмехнулся Фаггус, — дураки, видимо, навсегда и останутся дураками. Но, тем не менее, хочу тебя попросить вот о чем. Скажи своей глупой малышке, чтобы она не разгуливала по двору в таких украшениях, которые стоят половину вашего графства.

— Она сама стоит гораздо дороже, — гордо заявил я, — даже все богатство Англии не сравнится с моей Лорной. Что же касается материальных ценностей, то самое дорогое, что она имеет — это колечко, которое я подарил ей, когда…

— Колечко! — рассмеялся Фаггус и, как мне показалось, презрительно фыркнул. — Я на него даже внимания не обратил. А вот то, что она носит на шее, по цене превосходит и вашу ферму, и состояние вашего дядюшки Гекабека. Да на него можно купить весь Дулвертон, и еще сдачи останется.

— Странно, — опешил я, — ведь это простые стекляшки, которые она носила еще будучи девочкой.

— Ничего себе стекляшки! — усмехнулся Том. — Это бриллианты чистой воды. Поверь, мне приходилось иметь дело с настоящими драгоценностями, и не раз, но ничего подобного я еще не видывал.

— Том, ты ошибаешься, — возбужденно вскрикнула мать, раскрасневшись не меньше подвыпившего Фаггуса. — Иначе молодая госпожа сама бы знала об этом.

Мне было приятно, что мать назвала Лорну «молодой госпожой». И вовсе не потому, что она обладала редкими бриллиантами, а потому что была знатного происхождения, в отличие от самого Фаггуса, который позволил себе пренебрежительно обозвать ее «глупой малышкой». Конечно, можно было понять Фаггуса, поскольку он привык грабить людей высшего ранга и сословия, а потом и пьянствовать со своими жертвами в кабаках, но тем не менее, нам с матерью было и обидно и неприятно, что сейчас Том не выражает уважения и почтительности к Лорне, как следовало бы истинному джентльмену. Я считал, что он обязан был вести себя поскромнее, находясь в гостях.

— Поверьте мне, — высокомерно заявил Фаггус, — и вы, милая матушка, и ты, простачок Джон, что уж я-то как-нибудь отличу алмазы от стекла. Если бы мне попалась такая дама на дороге, я не побоялся бы сразиться с любой охраной, лишь бы завладеть таким сокровищем. Но увы, эти времена канули в Лету. Представляю себе, как сверкают эти бриллианты в лунном свете!

— Господин Фаггус, — строго заговорила мать, — я полагаю, сейчас не время и не место напоминать нам о ваших былых похождениях. Мне кажется, что избыток спиртного… — тут она запнулась, вспомнив, что сама подливала Тому и шнапс и вино. — Короче, я хотела бы сказать вот что. Вам удалось завоевать сердце моей дочери и получить мое согласие на брак. Но это произошло потому, что вы начали вести честную, праведную жизнь, пообещав никогда больше не заниматься грязными делами. Энни — моя старшая дочь, и я люблю ее больше всего на свете после сына Джона, и я бы не стала рисковать жизнью и репутацией моей дочери, выдав ее замуж за разбойника с большой дороги.

Произнеся такую длинную речь, мать уткнулась мне лицом в плечо и расплака-лась. Я был готов вышвырнуть Фаггуса из нашего дома и его кобылу вслед за ним, поскольку не терплю подстрекательства, хотя в принципе, побудить меня на такой поступок, довольно сложно. Но когда дело доходит до слез и огорчения моих близких, я способен буквально на все.

Ничто на свете не длится слишком долго, как в каждой своей книге уверяет мой любимый писатель великий Шекспир. И если мое путешествие в Лондон ничего не изменило относительно тех дел, ради которых я был вызван, по чистой случайности эта поездка преподнесла мне огромный подарок.

На одной узкой улочке ссорились две женщины, причем ругались они прямо из окон домов, стоящих друг напротив друга, а я, не зная, чем может закончиться их перебранка, на всякий случай ускорил шаг, чтобы побыстрее скрыться за углом. Внезапно какой-то весьма увесистый предмет свалился мне прямо на голову. В испуге поначалу я даже боялся посмотреть, что же это было такое. Но не слыша звука разбитой посуды, а только смех одной из женщин, я обернулся и увидел перед собой книгу, которой, видимо, одна дама решила высадить окно другой, но промахнулась, и заехала томом прямо мне по темени.

Я поднял книгу и зашел в тот дом, из окна которой она вылетела. Однако привратник уверил меня, что ничего подобного произойти не могло, и попросил меня помалкивать об этом случае. Я поклялся, что не скажу никому ни слова и хотел вернуть фолиант, но слуга слезно попросил меня спрятать книгу под куртку и побыстрее уходить, так как этот инцидент мог бы плохо отразиться на репутации его хозяйки. Я выполнил его просьбу, но лишь частично, поскольку не стал прятать книгу, а шел и нарочито открыто нес ее перед собой в надежде, что кто-нибудь обратит на нее внимание и захочет забрать, признав своей. И так как никто ее не востребовал, она стала моей любимой на последующие годы, доставляя мне удовольствие в минуты отдыха. И если вам нравится мой стиль повествования, то более всего я обязан этому именно той самой книге, которая написана великим писателем, обладателем высшей награды за красоту речи (как я в борьбе, к примеру).

Итак, повторю вслед за мастером слова, что ничто не длится вечно, особенно гнев женщины. Поэтому и моя мать, будучи мягкой и доброй, не стала долго сердиться на Тома Фаггуса, тем более памятуя о том, что такие люди, как Том, не скоро забывают о своих былых приключениях. Энни тоже постаралась, как могла, примирить мать и Фаггуса, уверяя, что Тому следует доверять, тем более, что он старается ради нашего же блага предупредить о возможных неприятностях и что он, конечно же, ничего дурного не имел в виду.

Так или иначе, но вскоре мать действительно остыла и, усадив Тома рядом с собой, решила больше не напоминать ему о тех днях, когда он промышлял на большой дороге. Теперь же ей самой хотелось убедиться в правоте Тома, тем более, что она была к нему несправедлива и, чтобы загладить следы размолвки, сама пошла за Лорной. Матери непременно хотелось, чтобы Фаггус поближе рассмотрел ожерелье и не оставил ей никаких сомнений, прежде чем стемнеет.

Моя возлюбленная сразу же пришла в кухню и улыбнулась, увидя меня курящим сигару (а это была уже третья за день). Я помахал ей рукой, словно хвастаясь своим умением курить такие модные вещи (это вам не трубка!), а потом мать подвела Лорну к огню, чтобы Том смог получше разглядеть ее украшение.

На ее белоснежной шее ожерелье напоминало капли росы на сверкающем свежестью гиацинте, и мне стало чуточку неприятно, что Том имеет возможность рассматривать мою Лорну с такого близкого расстояния. Словно прочитав мои мысли, Лорна отвернулась и сняв украшение, протянула его матери. Та передала ожерелье Тому, и он поспешил к окну, где было больше света.

— Только не вздумай скрыться, — пошутил я, — а то еще вспомнишь свое прошлое, особенно если окажешься прав в своем предположении.

— Джек, перестань меня казнить за то, с чем я давным-давно покончил. Я почтенный подданный, и не стоит вспоминать прошлое. Госпожа Лорна, сколько бы вы хотели за эту безделушку, если бы решились ее продать?

— Я не привыкла ничего продавать, — гордо ответила Лорна, видимо, не слишком обрадовавшись предложению Тома. — А как по-вашему, сколько может стоить такая вещь?

— Ну, скажем, пять фунтов вас бы устроило?

— Что вы! Я такие деньги от роду в руках не держала. И хотя мне очень нравится это ожерелье, я уверена, что таких денег оно, конечно же, не стоит.

— Вот это была бы сделка! Если бы не Энни, я бы смог за одну минуту сколотить себе приличное состояние! — улыбнулся Том.

— Но, сэр, я не собираюсь его продавать, даже если бы вы предложили мне и в двадцать раз больше. Мой дедушка берег это ожерелье до последней минуты своей жизни. Мне почему-то кажется, что когда-то оно принадлежало моей матери.

— Здесь двадцать пять розовых алмазов и столько же крупных бриллиантов чистой воды, равных которым не сыскать и во всем Лондоне. Цена этому ожерелью, госпожа Лорна, никак не меньше ста тысяч фунтов.

Услышав такое, Лорна вздрогнула, и глаза ее заблестели. «Ну что ж, — с грустью подумал я тогда, — у нас у всех есть недостатки, и теперь я знаю, что Лорна неравнодушна к деньгам!» Я тяжело вздохнул, поскольку такую страсть считал пороком, особенно, если речь идет о женщине. Но как я ошибался! Лорна взяла ожерелье из рук ошеломленного Фаггуса и подошла к матери.

— Дорогая матушка, — прошептала она, улыбаясь, — я думаю, вы не откажетесь принять от меня этот подарок. Я буду только счастлива хоть частично отплатить вам за все тепло и гостеприимство, потому что никакие драгоценности в мире не стоят вашего доброго ко мне отношения.

Не могу передать всей грациозности и изящества, с каким Лорна протянула матери свое ожерелье, смиренно склонив голову и больше всего опасаясь, что может оскорбить ее таким даром. Мать не знала, как следует поступить в подобном случае. Конечно, она не посмела бы принимать такой подарок, но и боялась обидеть Лорну отказом. Поэтому, как это случалось и раньше, она призвала на помощь меня. Но тронутый сердечностью моей возлюбленной, я почувствовал, что слезы застилают мне глаза и предпочел притвориться, будто ничего не слышу, а побежал во двор, сославшись на то, что в курятнике закудахтали куры и надо срочно проверить, не забрался ли туда лесной кот.

Поэтому не могу с точностью сказать, чем закончился разговор матери с Лорной. Когда я вернулся в дом, то обнаружил, что Том снова держит в руках ожерелье и читает лекцию об алмазах и прочих драгоценных камнях, в которых он, как я удостоверился, действительно неплохо разбирался. Фаггус поведал нам, что ожерелье изготовлено очень давно и по всей вероятности, лучшими мастерами, насколько он мог судить по идеальной огранке камней. Именно от этого и зависел блеск алмазов, пояснил Том, и соответственно, цена украшения. Мы немного посмеивались над его словами, удивляясь, откуда простой кузнец может знать такие подробности о бриллиантах. Но Фаггус не обиделся, а заявил, что, судя по всему, такое украшение могло принадлежать только старинному знатному роду, одному из богатейших во всей Англии. Я взглянул на Лорну и уже не сомневался, что она достойна этого ожерелья, как наследница древнего семейства лордов.

Том добавил, что бриллианты были обработаны в Амстердаме лет двести или триста назад, когда английские ювелиры еще не владели подобной техникой огранки. На золотом замочке он разглядел какие-то зашифрованные знаки, но смысл их понять так и не смог, кроме того, там была выгравирована горная дикая кошка, но что именно она символизировала, оставалось для нас загадкой. После всего этого Том заявил, что теперь-то он уж точно заслужил очередной стакан шнапса и попросил Лорну собственноручно подать ему такую награду.

Энни немного обиделась, поскольку считала, что только она имеет право подавать еду и напитки в нашем доме, и, честно говоря, я был уверен, что Лорна вежливо откажется прислуживать и велит Тому самому ухаживать за собой. Однако моя возлюбленная, не говоря ни слова, пошла за напитком, и только тогда Том, устыдившись своей просьбы, опередил ее и, поклонившись, извинился за свою дерзость. Все это время Лорна размышляла о своем ожерелье. Она прекрасно понимала, что Дуны завладели им во время очередного разбойничьего нападения, но только теперь ей показалось, что Фаггус знает нечто большее, чем то, что он успел нам поведать. И еще ее огорчал отказ матери принять ожерелье в подарок, очевидно, по той же причине, что досталось это сокровище далеко не честным путем.

Больше мы не возвращались к этой теме. Лорна перестала носить ожерелье, зная его истинную цену, но так до конца и не выяснила всю историю его происхождения. На следующее же утро Лорна пришла ко мне и попросила меня спрятать где-нибудь бриллианты и даже не говорить ей, где я буду их хранить. С последним я не смог согласиться, объяснив это тем, что раз уж она носила ожерелье на шее так долго, то теперь оно стало во сто крат дороже. Поэтому я решил, что буду носить его на груди, рядом с сердцем, и таким образом оно всегда будет поблизости. Лорна улыбнулась, поцеловала меня в лоб, заметив при этом, что, наверное, не достойна такой страстной любви.

Том Фаггус уехал на другой день, и я не держал на него зла, хотя под влиянием выпитого он иногда становился уж слишком откровенным и высказывал все, что думал, не считаясь с окружающими и не щадя их чувств. Тем не менее мы расстались, как и полагается родственникам, добрыми друзьями.

Итак, Фаггус уехал, и Энни еще не успела как следует выплакаться (а она рыдала каждый раз, когда ее любимый отправлялся к себе домой), как заявился Джереми Стиклз, грязный и облепленный глиной, уставший и изможденный, будто пережил только что весьма серьезное и опасное приключение.

— Будь они прокляты! — выкрикнул он и так топнул сапогом, что пол на кухне задрожал. — Вам еще повезло, что вы видите меня — королевского посланника — живым! Энни, дорогая моя, — обратился Стиклз к сестре, стараясь поскорее успокоиться, — помоги мне, пожалуйста, раздеться, и высуши одежду. А еще у меня не было ни крошки во рту вот уже почти целые сутки…

— Представляю, как вы изголодались, — сочувственно произнесла сестра, одновременно радуясь, что сможет теперь накормить нашего гостя, потому что больше всего на свете уважала мужчин с хорошим аппетитом. — Как хорошо, что огонь уже разведен!

Однако наша ядовитая Лиззи как назло оказалась рядом и не преминула добавить:

— Господин Стиклз, наверное, уже привык голодать. Во всяком случае, когда он возвращается, то сообщает каждый раз одно и тоже. Энни, ты должна уже к этому привыкнуть.

— Замолчи! — нахмурилась Энни, не ожидая от сестренки такой дерзости. — Как можно к такому привыкнуть? Бетти, помоги мне, пожалуйста. Что бы вы хотели, сэр, ветчину, баранину или оленину? У нас есть все, что пожелаете.

— Разумеется, оленину, — обрадовался Стиклз. — Ничего подобного мне не при-шлось отведать с тех пор, как я уехал из ваших мест, хотя она мне даже снилась по ночам. Джон, это гораздо приятней, чем спасать собственную жизнь, мчась по болотам. Я чуть не свернул себе шею, пытаясь отделаться от убийц. Трое Дунов преследовали меня, и я едва унес ноги. Джон, дорогой мой, пойди распряги моего коня, он весь в мыле. К тому же ему я обязан теперь жизнью, поэтому не забудь задать ему корма.

Джереми развалился в кресле, а я пошел во двор. Конь Стиклза действительно являл собой жуткое зрелище — весь покрытый грязью и глиной, он еле стоял на ногах. Пока я чистил и кормил его, Джереми успел расправиться с огромным куском оленины и, растянувшись возле огня, пребывал в умиротворенном состоянии духа. Он даже хотел поцеловать Энни в знак благодарности, но та, разумеется, только потупила взор и вежливо отказалась от таких нежностей. Тогда Стиклз решил рассказать подробно обо всем, что произошло с ним во время путешествия. Я буду краток в изложении его истории, поскольку она не имеет отношения к Лорне и поэтому не слишком заинтересует читателя.

Джереми возвращался на нашу ферму из городка Саутмолтона в графстве Девоншир. Дороги размыло потоками дождя, и поэтому передвигаться стало значительно труднее. В остальном никаких препятствий на пути не встречалось до самого моста в Ландакре. С Джереми ехал всего один воин, но не ополченец, а солдат королевской армии, которого Стиклз прихватил с собой еще из Экзетера. Подъехав к мосту, всадники увидели, что река сильно разлилась. Мост почти полностью погрузился в воду, так что переправиться на другой берег оказалось делом весьма затруднительным. Солдат предложил повернуть назад и отъехать на несколько миль к тому месту, где река была значительно уже. Однако Стиклз не захотел терять времени понапрасну и, приказав коню идти вперед, благополучно добрался до середины реки. Как выяснилось, глубина здесь не превышала и метра.

Стиклз обернулся, чтобы подбодрить своего подопечного, и в ту же минуту увидел, как солдат падает в бурный поток. Одновременно грянуло два выстрела, и к своему ужасу Джереми увидел на дороге, куда ему предстояло перебраться, троих разбойников. Двое уже перезаряжали ружья, а третий целился в Джереми. Решение надо было принимать моментально. Плыть назад означало подвергнуть себя и коня смертельной опасности, оставаться на месте — тем более, так как посреди реки Стиклз представлял собой прекрасную мишень для разбойников. Не мешкая ни секунды, Джереми пришпорил коня и направил его прямо на того из Дунов, который целился в королевского посланника. Если бы коню пришлось плыть, наверное, я никогда бы больше не увидел Стиклза. Но так как глубина в этом месте оказалась небольшой, лошадь поскакала на разбойника во всю прыть, поднимая вокруг фонтаны брызг. Молодой Дун вместо того, чтобы подстрелить коня и захватить Джереми, решил сразу покончить со Стиклзом. Тот же прижался к лошадиной шее, и в результате разбойник промахнулся. Возможно, его напугал и пистолет, которым отчаянно размахивал Джереми. Разогнавшись до полного галопа, Джереми начал целиться в самого старшего из Дунов, которому никак не удавалось перезарядить ружье, от чего тот злился и посылал всяческие проклятья вслед Джереми.

Джереми хотел выстрелить, но пистолет дал осечку, вероятно, потому, что порох намок в воде. Оказавшись на берегу, Джереми увидел привязанных к деревьям лошадей и понял, что опасность еще не миновала. Он достал второй пистолет и выстрелил в одну из лошадей, чтобы по крайней мере уменьшить число своих преследователей. Но отсыревший порох снова подвел его, а останавливаться, и обрезать уздечки, у него не было времени. Стиклзу ничего не оставалось, как снова пришпорить коня и благодарить Господа за то, что вес его чуть ли не вдвое меньше каждого из Дунов.

Джереми успел заметить, что хотя лошади разбойников были достаточно крепкими, все же они находились не в лучшей форме после голодной зимы, так что долго преследовать они его бы все равно не смогли бы. «Если мне удастся продержаться хотя бы мили две, то я, скорее всего, благополучно доберусь до фермы», — решил про себя Стиклз. Он оглянулся и увидел одинокую лошадь своего солдата, жалобно оглядывающуюся по сторонам в поисках хозяина. В это время Дуны уже сели в седла, и теперь несчастному Джереми оставалось надеяться лишь на выносливость и быстроту своего коня.

Кстати, Стиклз не зря верил в своего друга. Эта лошадь уже не раз выручала своего хозяина. И хотя в тот день им пришлось проскакать немалое расстояние, вода подействовала на коня освежающе и прибавила ему сил. Джереми еще сомневался, какую дорогу лучше выбрать, но потом решил скакать по кратчайшей, где можно было бы встретить подмогу.

Трое злодеев продолжали преследование, надеясь, что вязкая глинистая почва не позволит Джереми сильно опередить их. И действительно, глубокие лужи и рыхлая земля иногда заставляли коня переходить с галопа на легкую рысь, и скорее не умение, а только счастливый случай оберегал Стиклза от того, чтобы лошадь не споткнулась и не повредила ноги. Теперь Джереми молился, чтобы побыстрее на землю опустился туман (который до того дня он всегда проклинал) и он мог бы скрыться от разбойников. Но как назло воздух был чист, ни единого порыва ветра, ни кустов, ни деревьев, где можно было бы спрятаться — только долины и болота до самого горизонта. Когда же на пути возник еще один ручей, лошади Стиклза пришлось перейти на шаг, она увязла в грязи по колено, медленно продвигаясь вперед, хотя и не останавливалась. Джереми охватило отчаяние, он слышал позади победные крики Дунов, натянул уздечку и взмолился, обращаясь к коню: «Ну, приятель, выручай!» Конь напрягся изо всех сил и вырвался из трясины в несколько прыжков. Джереми пригнулся, словно чувствуя, что Дуны начнут стрелять. Две пули просвистели рядом с его головой, а конь, обезумев от страха, рванулся вперед без лишних напоминаний и приказов, оставив преследователей далеко позади. Впереди оставался еще ручей Экз, достаточно широкий и быстрый, но на этот раз конь Джереми перелетел его в один прыжок, не коснувшись копытами воды. Когда вдали показалась наша Линн, лошади Дунов стали уставать. От спасения Джереми отделяли считанные метры, и он даже привстал в стременах в надежде побыстрее увидеть заветную ферму.

Дунам уже не оставалось ничего другого, как еще раз выстрелить, но на таком расстоянии это было уже бесполезно, и пролетевшая мимо пуля просто шлепнулась о землю рядом с Джереми. Стиклз помахал Дунам шляпой, не забыв показать им нос, как это принято в Лондоне, когда требуется выразить свое презрение. Тем не менее Дуны проскакали за ним еще с милю в надежде, что конь Джереми оступится, и тогда уж они разделаются с ним. Но вокруг Линн практически нет болот, и, более ничего не опасаясь, королевский посланник благополучно добрался до дома, нагуляв прекрасный аппетит за время скачки.

— А что же случилось с тем бедным солдатом? — поинтересовалась Энни. — Он утонул? И вы даже не выяснили, погиб он или нет. Как это ужасно!

— Скорее всего, они его подстрелили. Им еще повезло, что это был простой рядовой. Но все равно негодяи поплатятся за его смерть, как если бы он был капитаном.

— Но почему же вас не ранила ни одна пуля, господин Стиклз? — вступила в разговор Лиззи. — Может быть, у вас под плащом надета кольчуга или латы?

— Нет, мои дорогие, ничего подобного в наше время уже не надевают. А вы, юная леди, наверное, начитались рыцарских романов. Правда, у меня под плащом оказалась бутылка живительной влаги, которую я прихватил из трактира для согрева в пути. В результате я весь пропах ее ароматом. Из-за этих проклятых убийц я лишился замечательного напитка!

— Вы должны еще благодарить Господа, что лишились всего-навсего вина, а не собственной жизни, — вполне резонно заметил я.

Джереми Стиклз поступил разумно, рассказав о своих приключениях только мне и таким образом пощадив наших чувствительных девушек. Уже позже, отведя меня в сторону, он заметил, что такие вещи женщинам знать не положено. Я полностью согласился с ним, потому что его рассказ мог бы напугать сестер и расстроить Лорну, о присутствии которой Джереми еще не знал. Я считаю, что женщинам вообще не следует вмешиваться в мужские дела, и, если это возможно, мужчины должны разбираться во всем сами.

Господин Стиклз еще раз пожаловался на погоду, которая опять восстала против него. Путешествие от Экзетера до Плимута заняло у него целых восемь дней, а войска уже успели переместиться из Экзетера, и таким образом королевский посланник напрасно потерял еще несколько дней. Когда же Джереми разыскал своих солдат, как конных, так и пеших, выяснилось, что по строгим приказам офицеров им запрещалось покидать южное побережье. И несмотря на их желание участвовать в разгроме известных разбойников, ни один из солдат не осмелился ослушаться приказа своего начальника. В результате Стиклзу был выделен один-единственный солдат, которого и подстрелили Дуны.

Озлобленный такими распоряжениями командиров, Джереми намеревался подать на них жалобу, правда, лично он считал, что один солдат королевской армии стоил как минимум двадцати ополченцев. Хотя во времена гражданской войны такие ополченцы сражались довольно сносно, но прошли годы, и дисциплина в их рядах упала, а новое пополнение вообще не умело драться. Каждый такой вояка имел собственное мнение по любому вопросу и готов был оспаривать свою правоту с пеной у рта, а если с ним не соглашались остальные, то он безрассудно мог выступить и в одиночку со своим личным планом нападения на противника.

Но не только это расстроило Джереми. Офицеры прекрасно понимали, сколько усилий потребуется для взятия крепости Дунов, а при такой погоде им вовсе не хотелось терять солдат понапрасну, да и собрать их было делом нелегким, поэтому они находили любые причины и отговорки, только бы отказать Стиклзу. Особенным успехом пользовалось утверждение, что леса Бэгворти находятся не в их графстве, и следовательно, они конкретно не несут ответственности за эту территорию. Люди из Сомерсета клялись, что эти леса проходят по району Девоншира, а девонширцы, в свою очередь, утверждали как раз обратное. На самом деле все усложнялось тем, что лес Бэгворти действительно находился на границе двух графств, как и приходы Оар и Брендон, разделяемые рекой Бэгворти. Таким образом, получалось, что и те, и другие одновременно и правы, и неправы.

Поразмыслив немного, Стиклз пришел к разумному заключению, что оба графства должны объединиться и приложить равные усилия, дабы покончить с разбойниками, от которых страдали в равной мере. Но тут возникли еще непредвиденные заминки, потому что девонширцы не собирались выступать против Дунов до тех пор, пока не соберутся силы из Сомерсета, а те, естественно, выразили свою полную готовность наступать, но только после того как убедятся в силе девонширской армии ополчения. В итоге королевский миссионер вернулся без людей, но с твердым обещанием представить две сотни человек, как только дороги подсохнут и станут проходимыми. И вот мы остались без подмоги, и теперь в случае нападения Дунов оставалось рассчитывать лишь на собственные силы. Тогда-то я и пожалел, что мы не задержали Тома Фаггуса еще на некоторое время, потому что его ум, сила и отвага заменили бы по меньшей мере полдюжины ополченцев.

Мне ничего не оставалось делать, как подробно рассказать господину Стиклзу все о Лорне и о ее истории, по крайней мере настолько, насколько это было известно мне самому. Джереми согласился, что одними силами фермы мы вряд ли справимся с Дунами, если уж они вздумают отнять у меня свою королеву и наследницу. Он похвалил меня и за то, что я успел смолотить все зерно и надежно припрятать его в закрома. Более того, Стиклз решил, что нам необходимо укрепить все входы в доме и выставлять в ночное время часового, а что касается меня, то я должен был поехать в Линмаут и там собрать всех принадлежавших Стиклзу солдат, которые должны были уже снова съехаться туда. Также мне вменялось в обязанность агитировать любого из соседей, если только он был в состоянии сражаться, хотя бы с помощью обыкновенных вил. И хотя в успехе последнего задания я сильно сомневался, поскольку места у нас не людные, тем не менее, получив приказ, я тут же оседлал коня и тронулся в путь в полном одиночестве, так как Джон Фрэй боялся паводка.

Зная, насколько разлились ручьи, я выбрал дорогу через холмы и, заставив лошадь переплыть Линн, поскакал по совершенно сухой дороге. Внизу, извиваясь, текли разбушевавшиеся потоки, подпитываемые талым снегом. Однако, когда я прискакал в Линмаут, то поначалу подумал, что мое путешествие было напрасным.

Восточный приток Линн несся с невероятной скоростью, крутя случайно попавшиеся бревна и выворачивая огромные куски горных пород. Казалось, ни один всадник не смог бы преодолеть столь яростную водную преграду. Волны могли запросто состязаться с морскими во время сильного шторма по высоте и силе. Небольшой деревянный мост, перекинутый через реку, был снесен еще в самом начале весны, а переправляться не было смысла, и солдаты, которых мне было поручено разыскать, скорее всего, поселились на противоположном берегу, потому что на моей стороне реки я не встретил ни единого дома.

Я проехал вдоль берега еще метров триста и встретил Уилла Уоткома, который старательно конопатил свою лодку. Хотя из-за рева воды я не смог до него докричаться, но все же жестами объяснил, что мне надо перебраться через реку. Поняв меня, Уилл позвал еще одного человека, и вдвоем они преодолели речной поток через устье. Этим вторым мужчиной оказался старший помощник самого Джереми. Узнав, зачем я прибыл, он таким же образом переправил ко мне остальных солдат вместе с оружием. Правда, с лошадьми пока что пришлось повременить. Воинов оказалось четверо, но и такая подмога решала сейчас очень многое. Обрадовавшись удаче, я тут же поскакал домой, ожидая их прихода чуть позже, поскольку им пришлось путешествовать по болотам пешком.

Дорога оказалась для них тяжелой, и я прибыл на ферму на два часа раньше моих помощников. Однако, им пришло в голову выставить свой флаг на вершине одного из холмов и таким образом по дороге захватить еще двоих часовых, так что силы наши постепенно увеличивались.

Когда я приехал домой, то нашел всех домашних в расстроенных чувствах. Женщины почти рыдали, и трудно было сразу выяснить, что же могло произойти во время моего отсутствия. Тогда я подошел к Лорне, как к самой спокойной и разумной девушке, и попросил объяснить мне истеричное состояние матери и сестер. Лорна пояснила, что во всем виновата лишь она одна. Случилось же вот что. Лорна пробралась в сад, чтобы понаблюдать за цветами. Как раз наступила пора цветения гиацинтов, они прорастали из земли, как зубы новорожденного младенца, привлекая таким образом к себе улиток. Лорна выследила одну такую обжору, отловила ее и только решила передать на съедение уткам, как внезапно обернулась, словно почувствовала на себе внимательный пристальный взгляд со стороны ручья. И тут среди кустов увидела самого Карвера Дуна.

Несмотря на то, что девушка привыкла жить в постоянном страхе (как она часто говорила мне), она тут же остолбенела от ужаса, не в силах шелохнуться. Тогда Карвер встал в полный рост и хладнокровно навел ствол ружья прямо в сердце Лорны. Она не могла бежать, а лишь стояла как вкопанная. Через несколько секунд девушка все же нашла в себе силы и, съежившись, закрыла тело руками, продолжая смотреть в лицо врагу.

Наслаждаясь животным страхом своей жертвы, Карвер медленно опустил ружье и лишь потом выстрелил в землю, обдав Лорну грязью. Услышав об этом, я в ту же ночь поклялся, что либо убью этого негодяя, либо он сотрет меня с лица земли, так как другого выхода я просто не видел. Ведь чтобы поступить так с невинным беззащитным созданием, как моя Лорна, надо было окончательно потерять человеческий облик.

Моя возлюбленная упала в траву и разрыдалась. Она не переставала дрожать все это время, думая только о том, где же в эти минуты был я сам и почему не пришел на помощь. А я был далеко, и слушая рассказ Лорны, проклинал себя за то, что позволил себе оставить ее одну на столь длительное время.

Пока Лорна плакала, лежа на лужайке, Карвер подошел ближе, и разделял их только один ручей. Он стоял совсем рядом и, поглаживая черную бороду, ждал, что она заговорит первой. Скорее всего он рассчитывал на то, что она станет благодарить его за то, что он все-таки решил пощадить ее и не застрелил в упор. Но постепенно моя возлюбленная пришла в чувство и теперь только проклинала себя за трусость и малодушие.

— На этот раз я решил тебя не трогать, — сообщил Карвер, — потому что в мои планы пока не входит убийство, а я не поддаюсь в гневе минутным желаниям. Завтра же ты сама вернешься домой и принесешь с собой все, что забрала. Кроме того, ты подробно расскажешь, как легче убить того негодяя, который выкрал тебя из долины. Иначе смерть ждет не только вас двоих, но и всех обитателей этого поганого места, — предупредил разбойник.

И хотя ружье было не заряжено, он еще раз щелкнул курком, а потом повернулся и, уже не оглядываясь, зашагал прочь через луг, будто был полноправным хозяином фермы. Нам с матерью было особенно обидно слушать это, поскольку тот луг принадлежал семье Ридов еще со времен Альфреда Великого, а один из Ридов был даже похоронен рядом с самим Альфредом.

Я ласково поговорил с Лорной, похвалив ее за мужество и восхищаясь твердостью ее духа. Ведь она не бросилась бежать наутек, а молча выслушала все, что сообщил ей Карвер. Она улыбнулась и немного успокоилась, хотя прекрасно понимала, что мое отношение было, конечно, не беспристрастным. Но я-то знал, как ценят женщины похвалу, особенно от тех, кого любят.

Ожидая налета Дунов ночью, мы с Джереми сочли нужным заготовить на всякий случай достаточное количество еды, в частности, жареной свинины, ветчины и баранины. Мы бы скорее сдались, но не позволили нашим защитникам голодать. Солдаты оказались не робкого десятка и по очереди совершали обход фермы.

Прежде чем идти спать, Лорна напомнила мне кое о чем, и я удивился, почему мне самому это не приходило в голову. Правда, как раз перед этим она совершила огромную глупость, по моему мнению. Она подошла к матери, кинулась ей в объятия и попросила разрешить ей вернуться в долину Дунов.

— Дитя мое, разве тебе плохо с нами? — удивилась мать, потому что успела привыкнуть к Лорне и считала ее своей дочерью.

— Нет, что вы, напротив, я счастлива, как никогда прежде, госпожа Рид. Только здесь я почувствовала доброту и человеческое тепло. Но я не могу допустить, чтобы из-за меня вы все подвергались опасности. Отпустите меня, слишком уж дорога цена за мое счастье.

— Милая моя, это не цена, и ничего платить мы им не будем, — спокойно ответила матушка, обнимая девушку. — Ты здесь не виновата. Джон тебе сам скажет. Ведь он неплохо разбирается в политике, а все, что происходит в наших местах, имеет политические мотивы.

Мать одновременнно и боялась, и гордилась тем, что наша ферма стала оплотом и штаб-квартирой самого королевского посланника. Ей даже казалось, что мы непременно со временем должны войти в историю и нас запомнят на века. «Такое бывало и раньше», — любила повторять она, и тогда переубедить ее становилось невозможно. Впрочем, я и не пытался это делать, понимая всю бесполезность подобных дискуссий. Я тихо стонал и уходил из дома, оставляя мать одну со своими размышлениями о будущей славе нашей маленькой семьи. Мать смутно понимала, что происходит вокруг, и только молила Бога, чтобы все обошлось для нас благополучно. Один раз она даже сказала мне, что по окончании всяческих беспорядков меня должны непременно наградить каким-нибудь орденом и я, как всегда, счел излишним разубеждать ее.

Когда Лорна, взволнованная появлением Карвера, пришла ко мне за советом, я мог только порекомендовать одно — если вдруг среди ночи раздастся подозрительный шум, Лорна должна укутаться в одеяло, закрыть глаза и постараться думать только о чем-нибудь хорошем. Я запретил ей подходить к окну, и она, твердо пообещав выполнять все мои указания, вдруг прижалась ко мне и тихо спросила:

— Джон, а мы не можем не участвовать в этой борьбе?

— Любовь моя, — с нежностью произнес я, поглаживая ее шелковистые волосы, — я сделаю все, что зависит от меня. Надеюсь, что все обойдется, но если они решат на нас напасть, я должен суметь отстоять наши жизни.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Джон, — продолжала Лорна. — Возможно, это только мои домыслы, и тем не менее, я хочу, чтобы ты знал все, о чем я думаю.

— Говори, дорогая, — насторожился я. — Кому как не тебе знать все повадки и привычки Дунов.

— Сейчас повсюду разлились реки, Джон, ты это знаешь не хуже меня. Так вот, мне кажется, что долину Дунов затопило полностью, и все дома оказались под водой.

— Ах ты хитрюга! — воскликнул я. — Как же мне самому не пришла в голову такая мысль? Конечно, ты права! Только представь, как сейчас разлилась и река Бэгворти, и все ее притоки, да плюс талый снег со всей долины… Я думаю, что там все затопило и вместо поселка образовалось огромное озеро глубиной не менее десяти метров. Какой же я глупец!

— Мне вспоминается, — рассказывала Лорна, — однажды осенью шли сильные дожди, а было это лет шесть назад… Так вот, река разлилась, и нас затопило так, что пол покрылся слоем воды в полметра, не меньше. Тогда всем пришлось на время переселяться на скалы и там ночевать. Но сейчас совсем другое дело, и по твоим словам и наблюдениям мне кажется, что в долине дела обстоят гораздо хуже, чем тогда.

— Я даже и не задумывался над этим, сокровище мое. Но я могу подтвердить, что подобных наводнений не было уже многие годы, это скажет тебе любой старик в нашей округе. Представь себе, что три месяца подряд падал снег, потом две недели шли проливные дожди… Можно только представить, что теперь творится в лощинах и долинах! Поверь мне, что твою любимую беседку, где мы любили уединяться, затопило полностью.

— Она сослужила свою службу, — тихо произнесла Лорна и покраснела, вспоминая все, что происходило внутри этого каменного убежища. — Теперь я живу здесь, и беседка мне уже ни к чему. Честно говоря, мне искренне жаль женщин, которые сейчас наверняка остались без крова, и им приходится ночевать под открытым небом или строить себе шалаши из веток. А с другой стороны, это даже к лучшему. Если их постигло такое несчастье, они не смогут снарядить большой отряд, чтобы напасть на нас, поскольку мужчины должны заниматься жилищем.

— Тут ты права, — кивнул я. — Ты настоящая умница! Наверное, по этой же причине только трое Дунов преследовали господина Стиклза. Но теперь-то мы с ними справимся, неважно сколько их осмелится прийти сюда. Зато им не удастся поджечь дом, потому что вся солома изрядно промокла и не займется, как бы они ни старались.

Женщины отправились спать пораньше, за исключением старушки Бетти и верной Гвенни. Мы разрешили им не ложиться подольше на тот случай, если понадобится их помощь. Правда, им было поставлено обязательное условие не браниться и вести себя по возможности тише. Но после того как мы обсудили с Лорной проблему наводнения, мне стало намного спокойнее. Я был убежден, что, раз в долине затоплены дома, Дуны не выделят для атаки больше десяти человек, и уж тогда мы сумеем дать им достойный отпор. Нас было восемь вооруженных людей, включая меня и Стиклза, да еще трое работников и пастор со своим церковным служкой. Эти пятеро отличались храбростью и отвагой и, попивая сидр из бочки, только и кипятились, ожидая нападения, чтобы проучить Дунов раз и навсегда. Правда, оружие их годилось только для ближнего боя. Билл Дэдс принес с собой серп, Джим Слоком — цеп, церковный служка одолжил у констебля дубинку (сам констебль участвовать не смог, так как не имел на это официального ордера), а пастор захватил камертон, которым можно было запросто проломить череп любого из Дунов. Джон Фрэй, разумеется, явился со своим знаменитым мушкетоном, заряженным мелкими камушками, так что основная опасность создавалась как раз для стреляющего из этого оружия, и мы дружно признали, что такое страшилище может запугать противника одним своим внешним видом.

Я страстно желал, чтобы именно сегодня ночью мне представилась возможность расквитаться за все с Карвером. Но я ждал не удобного случая, чтобы выстрелить в него, мне нужно было побороться с ним один на один в честном рукопашном бою. Теперь, когда я чувствовал свою мощь, я не встречал еще равных себе, с кем можно было бы померяться силой, разве только что с Карвером. Я видел, что он — достойный соперник, и это чувствовалось даже по его походке и манере держаться. А так как мне в свое время приходилось много раз встречаться с соперниками на ринге, я понимал, что теперь борьба пойдет не на жизнь, а на смерть.

Я решил не оставаться в доме, но и обходить ферму дозором тоже не хотел, а выбрал себе укромное местечко в дальнем конце двора, откуда, по моим расчетам, и должны были напасть Дуны. Я знал их привычку перед грабежом и массовым убийством обитателей дома поджигать снопы соломы и зерно, поэтому свои набеги они начинали с амбаров. И хотя пшеницу я успел смолотить и надежно спрятать, а во дворе оставалась лишь солома и пара стогов клевера, да и то довольно влажных, мне не хотелось бы, чтобы Дуны воспользовались этим и устроили из них костер.

Однажды, как рассказывали старожилы, Дунам крупно не повезло, когда они устраивали такой налет на ферму Йенуорти, недалеко от Гленторна. Им мало было наблюдать всеобщую панику на ферме, и они устроили большой костер во дворе, поджигая все, что попадалось на пути. Хозяина фермы Дуны пристрелили в первую очередь, но у того оставалось заряженное ружье, с которым тот ходил охотиться на диких уток и гусей. Вдова господина Фишера, не раздумывая, достала ружье и выставила дуло в окно. Она не слишком волновалась за свою судьбу, поскольку горячо любила мужа, и теперь ей была не мила жизнь без него. Во дворе пятеро или шестеро юных Дунов устроили дикарские пляски вокруг горящих снопов сена. Вдова разрядила ружье, и двое разбойников забились в предсмертной агонии. Один сразу свалился в горящий стог, превратившись сам в живой факел, остальным удалось скрыться. Тем не менее, ни один из них не пытался отомстить за смерть товарища, и кое-кто начал даже поговаривать, что на такой отчаянный поступок могла решиться только женщина из рода Дунов.

Однако, я недолго оставался охранять свой пост. Захватив карабин и увесистую дубинку, вскоре я почувствовал, как тяжелеют мои веки и надвигается сон. Рядом журчал ручей, а мозги постепенно затуманивались, перед глазами поплыли обрывки каких-то воспоминаний… Я прислонился головой к стогу клевера и задремал. Мне привиделась Лорна, а потом показалось, будто она лежит со мной рядом, прижимаясь нежным телом ко мне, и вокруг пахнет свежим сеном. По-видимому, в этот момент я уже спал.

Конечно, это было свинством с моей стороны, поскольку буквально за час до этого я торжественно поклялся себе, что не сомкну глаз этой ночью. Но и меня можно понять. Ведь весь день я усердно трудился на ферме, а потом проделал дальний путь в поисках солдат, и напоследок мне еще пришлось работать головой (а для меня это занятие наиболее изнурительно). И если сюда добавить сытный ужин, может быть, мой читатель не будет столь суров ко мне и простит своего неразумного Джона Рида за излишнюю самоуверенность.

Я понимал, что разбойники смогут атаковать ферму, только после того как взойдет луна. Иначе путешествовать в темноте было бы опасно из-за угрозы утонуть в половодье. Может быть, еще и поэтому я позволил себе немного расслабиться и задремал. Хотя, разумеется, мне это было непростительно, тем более, что я прекрасно знал способности своего организма. Я мог спать как сурок, и если заснул, то разбудить меня мог разве что пушечный выстрел. Кроме того, я выбрал не самое удачное место для сна, поскольку если уж Дуны решили бы поджечь сено, то я мог проснуться в объятиях пламени.

Но моя возлюбленная, разумеется, не допустила этого. Она схватила меня за руку и начала так отчаянно трясти, что я, проснувшись, тут же вцепился в свою дубинку, готовый нанести сокрушительный удар по голове врага.

— Кто там? — закричал я, стараясь побыстрее прийти в себя. — Отойди в сторону и встань смирно!

— Неужели ты будешь меня бить? — раздался в темноте самый милый моему слуху голос. — Я уверена, что после одного-единственного удара мне уже не подняться, Джон.

— Дорогая, так это ты? Что ты тут делаешь? Иди немедленно домой! Да ты еще и голову не покрыла! Ты же можешь простудиться.

— Как мне спать в доме одной, когда я каждую минуту думаю только о тебе? — пожаловалась Лорна. — А теперь самое время быть начеку. Посмотри, луна взошла, и Дуны могут прийти сюда с минуты на минуту.

Я не мог с ней не согласиться. Месяц светил настолько ярко, что освещал все вокруг. Вода блестела в долине, и спать сейчас означало бы верную погибель не только для меня, но и для всех остальных, кто доверился такому недобросовестному часовому.

— Солдат, который стережет другой конец двора, кстати, тоже заснул, — сообщила Лорна. — Меня выпустила Гвенни. Она слушает его храп вот уже два часа подряд. Мне кажется, в роли часовых нам надо ставить только женщин, мы же весь день сидим дома, так что по ночам можем дежурить. Между прочим, как ты думаешь, где сейчас находится моя верная Гвенни?

— Надеюсь, она не сбежала назад в долину Дунов? — Честно говоря, я мог сейчас предположить все, что угодно, зная отчаянный и дерзкий характер этой корнуэльской девушки.

— Нет, — успокоила меня Лорна. — Хотя такой план тоже приходил ей в голову. Но я, разумеется, запретила ей и думать об этом, тем более что в наводнение она подвергла бы опасности в первую очередь себя. Она забралась вон на то дерево возле ручья и наблюдает за долиной сверху. Гвенни почему-то считает, что там самое удобное место, чтобы переправиться через реку, и она сможет заметить Дунов на расстоянии не менее полумили. В таком случае она успеет заранее сообщить нам об их приближении.

— Какой позор! — воскликнул я. — Мужчины спят, а женщины их охраняют! Я немедленно сам заберусь на это дерево, а Гвенни пришлю к тебе. Иди скорее в постель, а я уж теперь не буду спать ни за что на свете.

— Не прогоняй меня, дорогой, — горестно вздохнула Лорна. — Нам с тобой приходилось переживать опасности и пострашнее этой. Без тебя мне будет неспокойно, поверь. Лучше я останусь тут с тобой.

— Нет, не думай об этом, — твердо произнес я. — Это невозможно. Неужели ты считаешь, я буду спокойно сражаться, зная, что в тебя может попасть пуля? Если же тебе хочется остаться со мной, то пойдем и запремся в сарае, и пусть разбойники сжигают дотла всю ферму и режут горло остальным, кроме нас с тобой.

Лорна засмеялась, сразу поняв, что я пытаюсь шутить даже в самый тревожный момент.

— В общем, ты, наверное, прав, — согласилась она. — Толку тут от меня будет маловато. Больше всего я не люблю сражений, а потом уж и неповиновения. Так и быть, видимо, придется мне идти в дом, хотя спать я, разумеется, не смогу. Но только ты мне должен пообещать кое-что, дорогой мой. Ради меня ты должен беречься и не рисковать собою понапрасну. Договорились?

— Конечно, можешь во мне не сомневаться, — тут же согласился я. — Я буду стрелять из-за стога сена, оставаясь незамеченным.

— Тогда я спокойна, — вздохнула Лорна. — Стога у нас довольно высокие. Только не вздумай карабкаться на дерево, а то еще упадешь. Это под силу только Гвенни, она если и грохнется, то ничего страшного не случится. У нее, по-моему, и костей нет.

— Да уж, до костей там действительно не добраться, — пошутил я. — К тому же мне надо наблюдать за врагами самому, а не маячить на деревьях. Так что без лишних слов иди-ка ты домой. Ведь чем больше ты будешь со мной разговаривать, тем дольше я тебя тут и продержу.

Лорна снова рассмеялась и добавив напоследок «Храни тебя Господь, любовь моя!», легкой походкой направилась к дому. Взяв в руки карабин, я еще раз поклялся не смыкать глаз, ругая себя за то, что вынудил Лорну будить меня на боевом посту.

Теперь, если сон начинал наваливаться на меня, я вставал и совершал короткий обход конюшен, а иногда подходил к дереву и окликал Гвенни, чтобы удостовериться, что пока все тихо и врага не видно. И вот, когда в очередной раз я собрался к ней, навстречу мне появилась из темноты коротенькая фигура женщины, в которой я тут же безошибочно узнал нашу верную служанку. Она неслась ко мне во весь дух, и судя по всему, со срочным известием.

— Десятеро Дунов только что переправились через реку, — доложила Гвенни, задыхаясь от быстрого бега. — Теперь они продвигаются вдоль живой изгороди и скоро будут у ворот. Если бы мне ваше ружье, молодой человек, я бы перестреляла их всех.

— Нельзя терять ни минуты, Гвенни. Беги в дом, поднимай господина Стиклза и всех его солдат, а я остаюсь здесь и слежу за двором.

Возможно, мне не надо было так рьяно охранять солому и клевер, но мне не хотелось, чтобы разбойники подожгли наш двор. Я спрятался между снопами клевера с ружьем и дубинкой наготове.

Разбойники хладнокровно въехали во двор, словно их сюда пригласили, но для начала сняли ворота с петель, поскольку им некогда было возиться с замками. Потом, распахнув двери конюшни, они выгнали оттуда наших рабочих лошадей и поставили своих. Я чуть не задохнулся от такой дерзости, поскольку к лошадям у нас на ферме всегда было особо нежное отношение. Я оглянулся и увидел, что наши солдаты уже заняли позиции у дома и теперь только ждали команды открыть огонь по противнику. Но Джереми Стиклз не отдавал приказа, ожидая, когда Дуны подойдут поближе.

— Вы двое лентяев пойдете первыми, — раздался грубый голос Карвера, — и осветите двор, чтобы веселее было резать горла этому быдлу. И еще раз повторяю — если кто-нибудь из вас дотронется до Лорны, я его прирежу собственноручно. Она принадлежит мне. Там есть еще две девицы, можете их забрать себе. И матушка, насколько мне известно, еще в расцвете лет. Теперь о главном. Мы долго терпели издевательства этих простолюдинов. Убивать всех — и мужчин и детей, а потом сжечь всю ферму дотла.

Пока он произносил эту омерзительную речь, я навел ствол ружья ему в грудь. Целясь на отблеск его металлической пряжки, я не смог бы промахнуться. И если бы я нажал на курок, Карвер Дун тут же свалился бы на землю бездыханный. И все же… Поверите ли вы мне, если я признаюсь, что не смог выстрелить! Клянусь всем святым, я просто не смог этого сделать.

Я никогда не забирал человеческую жизнь и не наносил людям серьезных ран, если не считать только синяков во время боев на ринге. Поэтому я швырнул карабин в сторону и вооружился дубинкой, более подходящей для моей цели.

Итак, двое молодых людей направились в мою сторону, держа в руках пучки конопли, облитые смолой и подожженные от фонаря Карвера. Первый из Дунов протянул свой факел к ближайшему стогу, но из-за дыма не разглядел и меня самого. Я с размаху ударил его ребром ладони по руке и тут же услышал хруст кости, как будто сломалась ветка дерева. Юноша со стоном упал на землю и начал кататься от боли, выронив факел, которым тут же опалил себе лицо. Второй воин остановился, не понимая, что происходит, и тут я выхватил у него пучок конопли и горящим концом ткнул ему прямо в глаза. Он бросился на меня, но я перехватил его руку и тут же сломал ему ключицу, после чего бросился прямо на первого Дуна, валяющегося чуть поодаль.

Эта победа вдохновила меня, и я уже собирался рвануться вперед, чтобы сразить-ся с Карвером, но вовремя сообразил, что тот, в отличие от меня, не станет церемониться, а сразу же выстрелит. А что значит человеческая сила по сравнению с пулей? И еще я вспомнил обещание, данное Лорне. Если меня убьют, то кто же станет защищать мою возлюбленную от разбойников?

Пока я так раздумывал (а на это у меня всегда уходит уйма времени) грянуло сразу шесть выстрелов, и возле дома повисло облако дыма. Это стреляли наши бравые солдаты по приказу Джереми Стиклза, останавливая Дунов, которые уже подходили ко входу, готовые на убийства и насилие. Два негодяя свалились замертво, а остальные, не ожидавшие такого приема, врассыпную бросились наутек.

Не в силах стоять более в темноте, я рванулся вперед, понимая, что Лорна сейчас, наверное, уже сходит с ума от тревоги. Тем не менее, в меня никто не выстрелил, и я, узнав Карвера, схватил его за бороду и прошипел ему прямо в лицо:

— И ты смеешь после всего этого называться человеком?

Он был настолько ошеломлен, что некоторое время не мог вымолвить и слова. Никто еще не позволял себе такого обращения с ним, тем более Карвера поразил еще и мой рост. Спохватившись, он вынул пистолет, но я и тут успел опередить его.

— Предупреждаю последний раз, — грозно произнес я, выбивая пистолет у него из рук, — не смей больше и носа совать сюда. Я с радостью бы потягался с тобой силой, да только считаю это ниже своего достоинства. Ты хуже самой паршивой свиньи, поэтому место твое — валяться в грязи. Вот и ступай туда!

С этими словами я повалил его в лужу навоза и придавил сапогом. Конечно, он был наверняка сильнее меня, но только никогда не занимался борьбой, а я знал такие приемы, что мне не стоило особого труда уложить Карвера на месте. Завидев позор своего предводителя, Дуны бросились к конюшне, один из них все же успел выстрелить, и я почувствовал, как меня обожгла пуля. Но тут на помощь уже подбежали наши солдаты, и только некоторым разбойникам удалось успеть оседлать коней. Последним взлетел в седло сам Карвер, потому что занятый раной, я оставил его в покое, чем негодяй тут же и воспользовался. Уезжая с нашей земли, он грязно выругался, но я уже не слушал его проклятий.

В результате этого нападения мы получили шесть превосходных лошадей, захватили двух пленных, которых я уложил у амбара, и убили двоих Дунов. Их похоронили на другой день без отпевания и священника на нашем кладбище (кстати, я внутренне даже немного гордился тем, что мне самому не пришлось лишать жизни этих разбойников). Лично я считаю, что это — самое тяжелое бремя, которое может испытать человек, неважно, заслужил ли тот, другой, смерти или нет.

Поначалу, разгоряченный, я хотел пуститься вслед за разбойниками, чтобы захватить еще пленных, но Стиклз остановил меня, трезво считая, что погоня не принесла бы желаемых результатов. Во-первых, неизвестно, не было ли у Дунов еще одного отряда в лесу, и во-вторых, мы не могли оставить женщин без надежной охраны. Когда Джереми все это спокойно изложил, я не мог с ним не согласиться. Тем более, что Дуны были теперь озлоблены — ведь никто никогда не давал им такого отпора с того самого времени, как они объявили себя властелинами всего Экзмура. Представляю себе, какую выволочку получили от Карвера его воины за свою беспечность и самоуверенность. С другой стороны, вера в его превосходство должна была пошатнуться, поскольку ничего подобного во время предводительства сэра Энзора не случалось. Значит, основная вина все равно ложилась на Карвера.

Трудно сейчас вспомнить, кто больше переживал за меня, увидев царапину на лице — мать, Энни или Лорна. Втроем они суетились вокруг меня и причитали, как будто я был смертельно ранен. Хуже всего было то, что пуля задела мне висок и содрала кожу с брови, поэтому прикрыть ссадину я никак не мог. Да и порох немного обжег мне лицо, так что женщины принялись хлопотать, изобретая всевозможные примочки и припарки, сопровождая лечение всхлипываниями, стонами и вздохами, так что мне стало совестно смотреть в глаза господину Стиклзу.

Все кончилось тем, что они больше не выпустили меня во двор в ту ночь, а Джереми только покачал головой и сознался, что завидует мне белой завистью, поскольку у него не было ни жены, ни сестры, ни матери, которые могли бы так любить его и заботиться о каждой царапинке. А теперь, добавил он, даже если его зверски убьют, никто об этом и не вспомнит и не поплачет на могиле. Я набрался храбрости и спросил, что же стало с его женой, поскольку помнил, что он как-то упоминал о ней. На это Джереми грустно заметил, что понятия не имеет, где в настоящее время пребывает его супруга, но что хуже всего, он посмел высказать предположение, что меня, Джона Рида, возможно, ждет подобная судьба в будущем. Мне было неприятно, что он сказал все это в присутствии Лорны. Но она только улыбнулась и посмотрела на меня любящими глязами, и я понял: пусть Джереми говорит все, что ему вздумается. Нас с Лорной это не касается.

Немного позже, когда мы остались с господином Стиклзом наедине, он разоткровенничался и посоветовал мне никогда не доверять женщинам, неважно, как бы они ни клялись в вечной любви. Джереми также поведал мне, что сам имел богатейший опыт общения с женщинами, как с дамами высшего света, так и с крестьянскими женами и дочерьми. По мнению королевского посланника, всех их можно было смело разделить на три группы. Страстные и пылкие, а в общем, непостоянные существа, холодные и безразличные (что еще хуже) и, наконец, смесь первого со вторым, причем в самом жутком варианте. Короче говоря, если женщину считать непрочитанной книгой, то Джереми никогда больше бы не рискнул даже дотронуться до обложки.

Мне было неприятно и оскорбительно слушать такую отповедь. Тем более, что и женщины могли поделить мужчин на точно такие же три группы и говорить о нас в унизительном тоне. Я же сам был уверен в противоположном и, вспоминая слова величайшего из поэтов, верил в то, что женщины существуют самые разные, милые и нежные, добрые и любящие, проницательные и разумные, смотря с какой стороны на них поглядеть. Честно говоря, я предпочитаю иметь дело с женщинами, поскольку у них сердца благородны и порывисты, а я ценю это больше трезвого расчета. Поэтому я ответил Джереми так:

— Мне кажется, господин Стиклз, что вам однажды крупно не повезло с какой-то дамой, поэтому вы и обозлились на весь женский пол.

— Ты, безусловно, прав, — вздохнул Джереми и сплюнул. — Причем эта дама была не просто посторонней женщиной, а моей женой. Я никогда не сказал ей худого слова, не ударил и не обидел ее. Ей бы и в голову не пришло, что кроме нее мне может кто-то нравиться. И вот когда мне пришлось с полком сражаться против бандитов, что ты думаешь сделала моя верная супруга? Она сбежала от меня, причем с главарем той самой банды, которую нам было приказано уничтожить! Конечно, после этого мне стало абсолютно наплевать на нее, я думаю, что и тот разбойник не слишком долго терпел эту фурию, но дело не в этом. Ты можешь представить себе, как смеялись надо мной все в полку. А потом, когда я вернулся в Лондон, мне пришлось искать себе другое место, потому что стыдно было смотреть в глаза товарищам. И я нашел другую службу. Но хватит об этом. Пойдем, Джон, в кухню и чего-нибудь перекусим.

Господин Стиклз так прозаично закончил свое повествование, что я даже подумал, что его жене, возможно, и надоел этот зануда, и поэтому она сбежала с романтиком-бандитом. Я знаю, что девяносто процентов женщин обожают приключения и жаждут страстной любви, а в мужчинах ценят рыцарство, и если любовь их начинает испаряться, как утренняя роса, им хочется чего-то нового, будоражащего кровь. Тем более, когда нельзя перенести свою любовь на детей, а таковых у Стиклза не было, да он никогда и не стремился их иметь.

Не дожидаясь никаких официальных распоряжений, Стиклз переправил наших пленников в тюрьму Тонтона. Что касается меня, то я готов был отпустить их при условии, что они пообещают навсегда покончить с разбоями и грабежами. Тем более, что захватил их именно я и таким образом наивно полагал, что имею полное право распоряжаться их дальнейшей судьбой. Но Джереми переубедил меня, пояснив, что это дело государственной важности, и я не посмел ему противоречить, хотя не совсем понял значение его слов. Например, если я побеждаю в борьбе на ринге, то все ставки моего противника автоматически переходят к победителю, так что если пленник принадлежит мне, то я и буду решать, что с ним делать дальше. В ответ на это Джереми обозвал меня невеждой, не смыслящим ничего в Конституции (что особенно меня огорчило, потому что как раз в этом мне не было равных во всем приходе!).

Так или иначе, но спорить с королевским посланцем я не стал, а только пожелал пленным благополучно добраться до тюрьмы. Джереми только усмехнулся и добавил, что если их доставят туда живыми, то уж в Тонтоне они попляшут на славу. При этом он схватил себя за горло и высунул язык, давая мне понять, как именно и где будут плясать эти несчастные. Он оказался прав, и после первого же заседания суда присяжных обоих Дунов повесили.

Бедная Лорна перед этим сделала все, чтобы отговорить Джереми от строгого наказания своих родственников. Она приходила к нему с просьбой о пощаде и даже один раз встала перед ним на колени. Но Джереми был неумолим, тем более, что теперь вся округа знала, что на нашей ферме содержатся двое пленных Дунов. Что бы сказали о Стиклзе, если бы он отпустил разбойников, которых намеревался стереть с лица земли вместе с их дьявольским гнездом? Мы с Энни наложили повязку на сломанную руку одного из разбойников, смазывали жиром ожоги обоих юношей, и я собственноручно вправил, как мог, ключицу второго несчастного. Хирурга позвать нам так и не удалось, потому что раньше приехала вооруженная охрана и забрала с собой обоих пленников. Слава о нашей ночной схватке поползла по округе и теперь мы не только не боялись очередного нападения, но и подумывали, не пора ли бы и самим навестить Дунов в их логове. Правда, мне не хотелось воспользоваться их беспомощностью, пока долина была залита водой, и многие поддерживали меня, но по другой причине — просто никому не хотелось сражаться, стоя при этом по колено в грязи. И после короткого совещания решено было выждать, пока вода спадет, и долина немного подсохнет.

Теперь моей главной задачей было как можно скорее жениться на Лорне, если, конечно, она против этого не возражала, и усердно трудиться на ферме с тем, чтобы прокормить семью. Это было уже не так сложно, поскольку Энни в ближайшее время должна была переселиться к Тому, и я знал, что рано или поздно кто-нибудь обратит внимание и на нашу Лиззи, которая тоже становилась все привлекательнее. К тому же в следующем году мы ожидали хорошего урожая зерна после такой снежной зимы. Я часто вспоминал нашу старинную поговорку:

И хотя за зиму погибло много скотины, денег при этом мы не потеряли, потому что цена на скот возросла в несколько раз. Правда, мы поначалу переживали, что нас ждет бедность и голод, но в конце концов выяснилось, что мы не только не обнищали, но наоборот, даже сумели поправить свои дела. Мы воспряли духом, хотя искренне жалели соседей, для которых морозы действительно обернулись настоящим бедствием. Семейство Сноу потеряло всех овец и почти полностью свое стадо коров, а несчастныому Джасперу Кебби пришлось заложить свою ферму, и если бы не наша помощь, его могли отправить в долговую тюрьму.

Мать по-прежнему считала, что Лорна еще слишком молода для замужества, но я видел, как округляются ее формы и улучшается фигура (хотя прежде я считал, что это невозможно по той простой причине, что Лорна для меня была идеальной во всем). Но теперь она становилась более женственной и, разумеется, желанной. Другой проблемой оставалось вероисповедание. Так как в нашей семье исповедывалась протестантская вера со времен королевы Елизаветы, девушку следовало сначала бы обратить в нашу веру и научить ненавидеть католиков. Лорна и понятия не имела о таких тонкостях. Она призналась, что искренне любит меня, но по этой причине не собирается обращать меня в какую-то другую веру, и справедливо недоумевала, с какой стати ей надо что-то менять, если я и без того безумно в нее влюблен. Я тоже не одобрял планов матери, считая, что мы оба верим в Господа, неважно, звучит ли все это по-английски или по латыни. Кроме того, Лорна не слишком разбиралась в оттенках религий, поскольку Дуны, хоть и грабили дома, им даже в голову не приходило своровать для себя часовню или церковь.

Как только снег растаял, Лорна пришла в нашу маленькую церковь на службу пастора Боудена. Позже она рассказывала, что там ей очень понравилось и она даже вспомнила, что примерно в такую же церквушку ходила еще в детстве вместе с тетушкой Сабиной. Она даже прослезилась во время службы, хотя наш пастор никогда не отличался ни красивым голосом, ни силой убеждения в своих проповедях.

— По-моему, он достойный человек, — заявила Лорна во время службы, отчего матери пришлось кашлянуть, потому что мы не привыкли разговаривать в церкви. — Мне он нравится, но, кажется, он неправильно носит одежду. Я бы немного подправила ее, будь на то моя воля.

Все те, кто мог передвигаться самостоятельно или нанять повозку, прибыли в то воскресенье в нашу церковь. Люди приехали даже из Линмаута, разодевшись в свои лучшие наряды, чтобы только поглазеть на живую представительницу рода Дунов. И все это благодаря длинному языку Джона Фрэя, который не преминул сообщить всем и вся, что Лорна Дун будет присутствовать на службе.

Однако саму Лорну это ничуть не обеспокоило, поскольку она отличалась завидной выдержкой и к тому же не могла себе представить, что такая толпа собралась именно из-за нее. Однако, когда пастор перешел к псалмам, она заметила на себе любопытные взгляды, и тогда просто опустила с бархатной шляпки черную вуаль, оставляя прихожанам любоваться ее алыми губками и белоснежным подбородком. Я взял ее за руку и она сжала мою ладонь. Мы стояли рядом, и не было нам никакого дела до посторонних.

Что касается пастора Боудена, то он всегда точно не знал, как следует проводить службу и надеялся на своего помощника. Я представляю себе состояние несчастного Боудена. Он никогда не отличался точностью, а теперь растерялся и вовсе. Ведь перед ним стояла Лорна Дун, женщина необыкновенной красоты и знатного происхождения, настоящая леди. Она была обручена со мной, а меня уже считали чуть ли не эсквайром, пусть и неофициально. И, кроме всего этого, Лорна принадлежала к католикам, а католическая вера считалась почему-то у наших пасторов верховной. Бедный Боуден твердо уверовал в то, что уж Лорна-то наверняка знает, как должна проходить служба, и теперь старался по ее и моему выражению лица определить, не напутал ли он чего в очередной раз.

Моя мать, взволнованная этими «смотринами» в церкви, попросила Руфь Гекабек подыскать какую-нибудь уникальную шляпку, и кузина постаралась на славу. Это была замечательная шляпа с пером, подобного которому не видывал никто во всем Экзмуре. Птица, которой когда-то принадлежало это перо, называлась то ли «фламинго», то ли «пламинго». По-моему, все-таки, «пламинго» от слова «пламя», потому что оно буквально сияло красноватым отливом и вызвало у прихожан такое восхищение, что многие во время проповеди уже не могли думать ни о чем другом.

Бедная мама не ожидала такой бурной реакции соседей, поэтому, как только мы вернулись домой, она схватила шляпу и засунула ее подальше в шкаф, чтобы больше и не вспоминать о ней. Лорне это показалось довольно странным, и она стояла на лестнице, растерянная и обеспокоенная таким поведением миссис Рид, и только беспомощно улыбалась Энни и Лиззи.

— Не знаю, что случилось с мамой, милая Лорна, наверное, она просто неважно себя чувствует, — попыталась приободрить мою возлюбленную Энни. — А если ее что-то и огорчает, то это, скорее всего, наш Джон. Она всегда переживает, когда он что-то делает не так.

— Я попросил бы тебя держать свое мнение при себе, — грубо заметил я. — Тем более, что сейчас ты абсолютно неправа. Лорна, милая, пойдем со мной.

— Вот именно, дорогая, иди-ка ты лучше с ним, — съязвила Лиззи. — Тем более, что кроме тебя он теперь и знать никого не желает. Правда, в отсутствии вкуса его упрекнуть никак нельзя.

— Ах ты, маленькая ревнючка! — взорвался я и снова обратился к Лорне. — Пойдем отсюда. Не слушай их, махни на все рукой, и ладно.

Мой ангел последовал за мной, но махать рукой, разумеется, Лорна не стала.

Эти мелочи только еще раз подчеркивают тот факт, что никто не мог оставаться равнодушным, увидев мою возлюбленную. И, как полагается у женщин, это часто заканчивалось вспышками ревности. Больше всех страдала сама Лорна, потому что никак не могла спрятать, ни своего очарования, ни доброты и дружелюбия по отношению к моим родным.

Помнится, я уже говорил о том, что Руфь Гекабек обещала навестить нас на Рождество, при условии, если на это даст согласие ее дедушка. Это было бы весьма кстати, поскольку она уезжала от нас отнюдь не в веселом расположении духа и, возможно, до сих пор держала обиду на мать и Энни. Матушка же, будучи женщиной отходчивой, сама переживала это. Ей вовсе не хотелось ссориться с внучкой дядюшки. «Наш долг — забывать и прощать, — часто поучала она нас. — Даже если наша Руфь была немного не сдержана, не стоит обижаться на девушку с такими большими деньгами. Разумеется, она постоянно слышит одни комплименты в свой адрес, и ей было несколько непривычно узнать о себе правду от таких простых людей как мы. Правда, она не сумела сдержаться и наговорила нам кучу глупостей. Но нам не надо ссориться с ней и пора уж простить ей тот приступ раздражительности.»

Руфь действительно оказалась нам полезной хотя бы в покупке ярких перьев для шляпки Лорны. И теперь, когда угроза нападения Дунов миновала, а моя рана затянулась, мать попросила меня поехать к Гекабекам, окончательно помириться с кузиной и заодно расплатиться за очаровательную шляпку. Я бы мог отправиться только для того, чтобы выяснить, сколько же могут стоить такие перья. Я даже поспорил с Энни по этому поводу, и, кроме всего прочего, мне хотелось присмотреть для Лорны что-нибудь еще эдакое в магазине дядюшки Рубена. Конечно, красный цвет был уж чересчур вызывающим, и мне помнилось, что королевским оттенком всегда считался пурпурный, а так как Лорна по праву могла носить королевские одеяния, я решил пошуровать по запасам дяди Бена и отыскать такие же перья, но только пурпурные, если в природе, конечно, существовала птица такого цвета.

Разумеется, я не стал никому об этом докладывать, а полностью положился на вкус самой Руфи. Итак, весенним утром, когда воздух наполнял аромат цветов и свежей травы, я выехал в Дулвертон, не забыв захватить ружье и достаточный запас провизии.

А в это время начала всходить пшеница, но, мне кажется, что далеко не всем будет интересно слышать об этом. Я думаю, что многие, читая эту книгу после моей смерти (потому что при жизни ее никто и не откроет), воскликнут: «Ну при чем тут пшеница? Сколько можно? Мы же — простые люди и нам интересно то, что происходит между людьми, а не в полях!» Возможно, в этом есть доля истины, но, если рассказывать только о поступках людей, то не стоит говорить и об одежде, а для меня природа важнее любой одежды, и понимая ее, можно понять и человеческую душу.

И я скажу вам откровенно, хотя мне далеко до таких мастеров, как Шекспир, что человеку приятно обняться с природой, прислониться к ней, как припадает младенец к материнской груди, и впитывать, как молоко, ее чистоту и любовь.

Итак, я ехал и, любуясь природой, вспоминал Шекспира (который прожил всего пятьдесят два года на земле, но покорил более пятидесяти тысяч людей). Я должен был торопиться, но этого сделать не мог. Время от времени я останавливался в восхищении перед красотой весеннего леса и поэтому прибыл к дому дядюшки Гекабека лишь в два часа пополудни. Я принялся долбить в дверь. Не зная ничего о городских привычках встречать гостей, но памятуя об алчности своего дяди, я захватил достаточно еды, которую приготовила для меня Энни и завернула в салфетки Лорна, а поэтому относительно угощения был абсолютно спокоен.

Дверь открыла сама Руфь и, увидев меня, почему-то покраснела. Я похвалил ее румяные щечки, и она бросила на меня благодарный взгляд. Кстати, ее глаза всегда привлекали мое внимание. Я до сих пор не забуду, как она сверкала очами в тот вечер на ферме, убежденная в своей правоте. Мне нравятся упорные женщины, готовые настоять на своем. И если бы не любовь к Лорне, кто знает, чем бы закончились наши отношения с моей маленькой кузиной? Может быть, природа и здесь бы выиграла ради сохранения равновесия. Недаром ведь говорят, что великаны любят гномов.

— Позвольте мне, госпожа Руфь, приветствовать вас от имени и по поручению всей нашей семьи, — торжественно произнес я и привычным жестом (как всегда поступал с Лорной) обнял кузину за талию. И вовсе не потому, что хотел полюбезничать с ней, а чисто из-за братской любви и еще потому, что видел, как это делают джентльмены в Лондоне. Я хотел вдобавок и поцеловать ее, но лицо моей кузины так запылало, что я сразу понял свою оплошность. Я только помнил, что мать велела мне угождать Руфи во всем, но на этот раз, видимо, перестарался.

Руфь еще ничего не знала о Лорне. Она сразу же провела меня на кухню, и, когда я решил снять сапоги, она начала протестовать, уверяя меня, что ей будет потом только приятно вымыть за мной полы. Она засуетилась, расчищая место на столе от кастрюль и сковородок, хотя мне и без того ее кухня показалась весьма уютной. Кузина все делала быстро и проворно, а я стоял рядом и восхищался ею, а еще мысленно ругал себя за то, что, не желая того, мог и обидеть это невинное создание. Два раза я пытался рассказать Руфи, что произошло у нас на ферме, как на нас напали враги и как мы с честью защищали королеву разбойников, но кузина так ничего и не поняла, постоянно путая Лорну с Гвенни. В конце концов я выяснил, что больше всего ее интересует, как поживает Салли Сноу.

Ну что мне оставалось ей сказать? Я пытался объяснить все с самого начала, но Руфь была из тех девушек, которые доверяют не чужим словам, а своим собственным глазам. А так как пока она была занята уборкой кухни, глаза ее не смотрели в мою сторону, и продолжать свой рассказ я счел делом бесполезным.

Тогда я сам стал расспрашивать Руфь, как поживает дядюшка Бен и почему о нем так давно ничего не слышно. Кузина с огорчением поведала, что мало что может сообщить мне, потому что дед за последние полгода стал просто невыносим. Он уезжал из дома, когда хотел, будь то день или ночь, причем не говорил куда именно и когда вернется. Своей одеждой он уже удивил всех приказчиков, а бродяг на дорогах мог и распугать. Он давно не носил дорогих костюмов и плащей, а наряжался в лохмотья, и, видимо, задумал что-то очень нехорошее. Упомянув об этом, Руфь даже всплакнула.

— Он сам приближает собственную смерть, кузен Рид, — пожаловалась девушка (кстати, она называла меня именно так, никогда не произнося «Джон»). — Его ничего не радует — ни еда ни напитки. Ему даже стало противно пересчитывать деньги, а ведь раньше на это уходили все выходные дни! Единственным развлечением осталась трубка. Он может подолгу сидеть в кресле, курить и рассматривать какие-то коричневые камушки, которые достает из карманов. Он совсем забросил свое дело, и, если бы не я и его главный помощник, торговля бы вообще остановилась.

— А что же станет с тобой, милая Руфь, если со стариком действительно что-то случится? — заволновался я.

— Понятия не имею, — просто ответила девушка. — Но я не хочу даже думать об этом. Я считаю, что дедушка в первую очередь должен об этом позаботиться сам.

— Я думаю, что ты и сама позаботишься о себе, — шутливо ответил я, хотя не имел на это никакого права. — Милая кузина, я думаю, любой юноша счел бы за честь составить тебе пару. Ты ведь завидная невеста и одинокой не останешься.

— Все не так просто. И хотя дедушка иногда грозит оставить меня без приданого, я много раз повторяла ему, что меня пугает как раз не бедность, а сознание того, что я являюсь единственной наследницей всего его богатства. Но он не хочет этого даже понять. Представляешь себе, кузен Рид, он и слышать об этом не хочет!

— Ничего странного, — признался я, — ведь он знает цену деньгам. Я думаю, что понять тебя можно лишь заглянув в твои прекрасные глаза, дорогая моя.

Теперь я хочу подчеркнуть, что имел в виду только то, что произнес, и ничего более. Я мог бы повторить свои слова и в присутствии Лорны, поскольку никакого тайного смысла я в них не вкладывал. Меня всегда привлекали глаза кузины — честные и выразительные. Кстати, я рассказывал о Руфи и Лорне и говорил ей, что у моей кузины чудесные глаза, мягкие и добрые. Но почему-то сейчас девушка потупила взор и отвернулась, ничего мне не ответив.

— Я, пожалуй, пойду и проверю коня, — медленно произнес я, — а то ваш маленький работник, взяв его за уздечку, очень удивился, почему у него не растет во лбу рог. Он смотрел на него с таким благоговением, что, я думаю, наверняка расстелил перед ним скатерть и пытается накормить самыми изысканными яствами.

— Да, он у нас совсем еще несмышленыш! — рассмеялась Руфь. — Но как ты так быстро разбираешься в людях? И еще смеешь утверждать, что медленно соображаешь! Этот мальчуган своей глупостью иногда выводит меня из себя. Вероятно, тебе придется самому разобраться с конем. Но только возвращайся побыстрее, я даю тебе на все полчаса. А то ведь я знаю — стоит тебе оказаться среди лошадей и коров — считай, для людей ты пропал.

Дядюшка Рубен к обеду не вернулся. Руфь пояснила, что он никогда не просит его ждать. Поэтому компанию за столом нам мог составить только помощник дядюшки Бена, симпатичный господин лет пятидесяти по имени Томас Кокрэм. Видимо, у него имелись свои виды на Руфь, потому что он недовольно оглядел меня и презрительно фыркнул. Наверное, я снова оказался неправ, потому что встретив такую неприязнь по отношению к себе, я стал нарочно ухаживать за кузиной. Руфи это нравилось, Томасу — наоборот.

— Милая кузина, — пропел я, чтобы еще позлить господина Кокрэма — уж очень противно он прищуривался, поглядывая на меня, — мы все соскучились без тебя на ферме. Помнишь, как ты утром спешила в курятник за свежими яйцами? А как вы с Лиззи прятались на сеновале, и я полдня тратил, чтобы вас там отыскать? Да, господин Кокрэм, вот что надо молоденьким девушкам. Отдыхать и развлекаться, а не торговать сукном и отсчитывать сдачу, а потом еще составлять отчеты, постоянно слюня карандаш, отчего, кстати, зубы могут почернеть раньше времени. Да и вам бы, господин Кокрэм, не мешало приехать к нам в гости. Скушали бы пару яичек и, глядишь, помолодели бы лет на десять. Энни с удовольствием готовит для гостей. Вам бы еще парного молочка и баранины, и тогда вы еще и подросли бы на пару футов. — Тут я расправил грудь, показывая, каким могучим телосложением можно обладать, если только правильно питаться и дышать свежим деревенским воздухом. Руфь поморщилась, наверное, не одобряя моих выпадов. Но я счел, что этого наглеца нужно поставить на место. Надо же! Старик стариком, а позарился на мою любимую кузину!

Однако, я зря переживал. Моя умница-кузина смогла запросто отделаться от господина Кокрэма, как только поняла, что его присутствие при нашей беседе будет лишним. Она даже не предложила ему вина на десерт, а только сладким голосом напомнила, что нужно проверить какие-то накладные, прежде чем вернется дедушка, а для этого требовалось перелопатить три огромных папки с документами. Томас Кокрэм вздохнул и отправился выполнять приказ маленькой хозяйки, напоследок зачем-то мне подмигнув. Но дверь за ним тут же захлопнулась, и мы снова остались вдвоем. Руфь сразу же перешла к делу.

— Ты сегодня проделал слишком долгий путь, кузен Рид, — начала она. — И столько же придется проехать обратно. Что обо мне подумает тетушка Рид, если я не угощу тебя нашим знаменитым вином? Все ключи от погребов в моем распоряжении, а у деда есть такие редкие сорта вин, каких не сыщешь во всей западной Англии. Правда, я знаю это только понаслышке. Что касается лично меня, то я не отличу сидра от самого изысканного вина. Что ты предпочитаешь — портвейн или херес?

— Милая кузина, я и сам плохо разбираюсь в винах, — признался я, — но слово «портвейн» как-то более приятно для слуха, нежели «херес». Давай попробуем вашего портвейна.

Маленькая кузина пошла в погреб и вернулась с черной бутылкой, покрытой пылью и паутиной. Я хотел встряхнуть ее или, по крайней мере, протереть пыль, но Руфь воспротивилась, и я полностью доверился ей, так как плохо понимал, что надо делать со старинными винами и как принято их разливать. И правильно поступил, потому что, когда Руфь наполнила стаканы, вино заиграло розовыми искорками, и по кухне разнесся легкий аромат фиалок. Я радовался, как ребенок, и Руфь чуть не расхохоталась, глядя на меня. Мы забыли о времени, и хотя кузина не рискнула выпить второй бокал, она то и дело подливала мне вина, так что мой стакан не пустовал.

— Ну это же капля для твоего организма, кузен Рид, — оправдывалась она, постепенно спаивая меня. Сама Руфь уже раскраснелась, как майский цветок. — Я помню, ты сам говорил, что вино не действует на твою голову, так что ничего страшного. Пей, сколько захочешь.

— Это верно, — кивнул я. — А ты, оказывается, хитрющая девчонка, раз помнишь такие мелочи!

— Я помню каждое твое слово, кузен Рид, потому что голос у тебя такой низкий, а говоришь ты очень мало. Я думаю, что дедушка придет еще очень нескоро. Но ты не можешь мне отказывать сегодня. Я помню гостеприимство тетушки Рид, и теперь должна отплатить тебе тем же. Никаких возражений! Мы должны откупорить еще одну бутылочку.

— Ну, что с тобой поделать, — вздохнул я. — Раз должны, значит, должны. Я не могу тебе противоречить, тем более, что я в гостях. Кстати, сколько тебе исполнится этим летом?

— Уже восемнадцать, милый Джон, — улыбнулась Руфь, забирая со стола пустую бутылку, и мне стало приятно, что она назвала меня Джоном. Я даже снова захотел поцеловать ее, но, тут же вспомнил о Лорне, разозлился на себя за минутную слабость и развалился в кресле, ожидая следующей порции вина.

— А ты помнишь, как мы танцевали на празднике урожая? — спросил я, наблюдая, как моя кузина справляется с пробкой. — Ведь ты меня сперва боялась, потому что я такой большой…

— Да, пожалуй, даже чересчур, кузен Рид. Мне показалось, что ты можешь съесть меня целиком. Но потом я поняла, что на самом деле ты добрый и вполне безобидный юноша.

— Значит, ты придешь потанцевать и на мою свадьбу?

Услышав эти слова, Руфь чуть не выронила бутылку, но вовремя опомнилась и как можно аккуратнее наполнила мой стакан. Потом она бросилась к окну за тряпкой, чтобы протереть со стола несколько пролитых капель и только убедившись, что все вокруг по-прежнему безупречно чисто, обратилась ко мне:

— Ты меня о чем-то спросил, кузен Рид?

— Это не так важно, Руфь. Просто мы все тебя очень любим и хотим, чтобы ты пришла на свадьбу. Я скоро женюсь. Ты приедешь помочь?

— Конечно, кузен Рид, только… Только дедушка, наверное, не отпустит меня, ведь все дела сейчас практически веду я одна. — Она отошла к окну и тяжело задышала. Я видел, как вздымается ее грудь. Кузина долго смотрела в окно, словно ожидая кого-то.

Я сидел в кресле и не знал, что теперь сказать. Я почувствовал себя неловко. С Лорной ничего подобного я не испытывал. Даже когда мы молчали, мне было просто приятно находиться рядом с ней. Сейчас же я был явно не в своей тарелке, а пауза затягивалась. И тогда мне пришло в голову, что лучше и честнее будет рассказать ей все с самого начала, как есть, чтобы расставить все точки над «i». Руфь не стала даже спрашивать меня, как зовут невесту. Возможно, она думала, что это Салли Сноу, а может быть, просто не хотела ничего говорить, боясь, что голос может задрожать и таким образом она выдаст свое волнение.

— Подойди поближе, Руфь и выслушай меня внимательно, — попросил я.

— Не надо, — возразила девушка, но тут же спохватилась и добавила: — то есть я буду рада узнать все, что ты захочешь мне рассказать. Конечно, мне это будет очень приятно… Но я лучше постою здесь, у окошка, что-то я неважно себя чувствую, мне надо подышать свежим воздухом. К тому же отсюда хорошо видно вход в дом. Если придет дедушка, я его разгляжу издалека. Он так добр ко мне. Что бы я без него делала?..

И тогда я рассказал ей обо всем. Как я полюбил Лорну много лет тому назад, поведал ей обо всех опасностях и тревогах, которые мы пережили с моей возлюбленной, как теперь новые препятствия мешают нам, как противится мать нашему союзу только лишь из-за религиозных соображений. Потом я рассказал, как одинока и несчастна была моя Лорна всю свою жизнь, и как стала самой счастливой, когда я увез ее из дома. Я вспоминал разные мелочи, о которых уже говорил раньше. Руфь не поворачивала ко мне головы и не вымолвила ни слова, но я понял, что на глазах ее выступили слезы, и душа ее плачет. Когда я замолчал, она, так и не глядя мне в глаза, тихо спросила:

— А она любит тебя, кузен Рид? Я имею в виду, всем сердцем, всей душой — любит ли она тебя так, как ты ее?

— Конечно, — не раздумывая, ответил я. — Неужели ты считаешь, что это невозможно?

Руфь молчала. Она подошла ко мне сзади и поцеловала меня в макушку моей глупой головы.

— Надеюсь, что ты будешь счастлив с ней… то есть, начав совершенно новую жизнь, я хотела сказать, — прошептала девушка. — Ты достоин счастья. А я совсем забыла свои обязанности хозяйки! Да как я могла! Прости меня, я все время думала о дедушке и даже не заметила, что у тебя пустой стакан. Налей себе еще вина, а я сейчас вернусь. С этими словами она неспеша вышла из кухни.

Когда она вновь появилась, я бы и не подумал, что она плакала. Руфь выглядела спокойной и решительной. Только румянец сошел с ее щек, а руки до сих пор дрожали, и мне пришлось самому за собой ухаживать. Я так и не дождался дядюшки Рубена, а Руфь, которая поначалу обещала погостить у нас не меньше двух недель, теперь вообще засомневалась, что ей удастся вырваться из города. Наверное, она была права, и я не стал настаивать, хотя мне очень хотелось, чтобы она познакомилась с Лорной. Может быть, тогда она быстрее излечилась бы от своей привязанности ко мне как к мужчине.

Что касается меня, то, обдумав свое поведение, я пришел к выводу, что со своей стороны я никогда не оказывал кузине особых знаков внимания, я не искал ее общества, не заигрывал с ней и вообще был так занят своей Лорной, что не так-то уж часто и вспоминал о Руфи. Да и сама кузина считала меня просто грубым крестьянином. Только мать и Энни почему-то вообразили, что Руфь мечтает обо мне. Наверное, они и внушили этой крохе, что я по уши влюблен в нее и таким образом зачем-то напрасно обнадежили несчастную девушку в отношении меня. Правда, они обе упорно отрицали это, но кто же станет верить женщине на слово, когда речь идет о сватовстве?

Я возвращался домой и с нежностью думал о Руфи. Виноватым я себя не считал, хотя, как выяснилось позже, мне надо было мчаться во весь опор, поскольку в это время на ферме происходили довольно странные события. Как только на закате я вошел в дом, ко мне подскочила Лиззи и, указывая на комнату матери, заговорщицки прошептала:

— Ты пока туда не ходи. Мне сначала нужно с тобой переговорить.

— Именем Моисея требую объяснений, — произнес я, вспомнив какую-то фразу еще со времен учебы. — Кажется, мне никогда не будет покоя в этом доме. Что случилось на этот раз?

— Мы тут ни при чем, — испугалась Лиззи. — Может быть, ты и сам ничего не поймешь. Короче, дело касается госпожи Лорны Дун.

— Тогда что же ты молчишь? — рассердился я. — Я готов тебя выслушать, если только ты не собираешься мне сказать, что она меня разлюбила или что-то в этом роде.

— Ну что ты, не волнуйся. Я уверена, ничего подобного ты не услышишь до конца своих дней. Как раз наоборот, она уже надоела всем, повторяя, как любит тебя.

— Да благословит Господь ее сердце! О нашей любви можно говорить бесконечно.

— Не сомневаюсь, — сухо ответила Лиззи. — Особенно с сестрами. Однако сейчас не лучшее время для шуток. Послушай, Джон, ты знаешь человека, толстого и невысокого, как наша Гвенни, но только еще толще с длинными седыми волосами, почти белыми. Он такой лохматый, наверное, никогда не причесывается. Впрочем, такие космы, наверное, и не расчешешь.

— Тогда иди к нему и предложи свои услуги. Впрочем, мне кажется, по твоему описанию я начинаю догадываться, кто это такой. Кстати, где моя Лорна?

— Твоя Лорна плачет на пару с Энни. Вдвоем у них получается довольно миленький хор. Лорна знает этого человека. Тот хочет с ней поговорить, а она отпирается и не желает выходить из комнаты до твоего приезда.

— Ну надо же! Самые простые вещи ты объясняешь за полчаса. Неужели нельзя было сразу так и сказать? Я думаю, ты никогда себе не найдешь жениха. И не надо со мной разговаривать, как с малым ребенком. Я сейчас же иду и улаживаю все дела. А ты играй в свои куклы — это тебе как раз по возрасту.

Услышав такое, Лиззи расплакалась, и я понял, что зря обидел сестренку, ведь она никогда не желала мне зла. Тогда я подхватил ее на руки и сразу извинился.

Я был уверен, что наш гость, не кто иной, как сам господин Советник, которого я опасался даже больше, чем его сына Карвера. Я прекрасно понимал, что ничего хорошего ни мне, ни Лорне от этого визита ждать не приходится, поэтому, собравшись с духом, заставил Лорну выйти ко мне, и мы вдвоем зашли в комнату матери.

Мать стояла у двери, растерянная, и время от времени раскланивалась перед Советником, слушая его разглагольствования по поводу положения в стране и прав подданных. Узнав, что она является хозяйкой фермы, наш гость счел нужным посвятить ее во все тонкости обязанностей землевладельцев. Милая матушка была очарована таким красноречием и не смела его ни остановить, ни прервать. Советник тряс своей гривой, возмущаясь чем-то и доказывая свою правоту.

Мы подошли к нему вплотную, но старик, притворившись, что не замечает меня, сразу бросился к Лорне, протягивая к ней руки.

— Милое дитя, дражайшая племянница, как прекрасно ты выглядишь! Госпожа Рид, это делает вам честь. Вот что значит гостеприимство! Никогда бы не подумал, что наша королева может так расцвести. Конечно, в такой доброй семье не могло произойти по-другому. Дорогая Лорна, поцелуй же скорее своего дядю, я разрешаю тебе это.

— Возможно, вы и разрешаете, — сухо заметила Лорна, — но только вы накурились табаку, и таким образом наши желания не совпадают.

— Ты, как всегда, права, дитя мое. Какое острое у тебя чутье! Впрочем, наш род славился этим издавна. Твой дед имел удивительное обоняние. Его смерть была для нас большой потерей, госпожа Рид, равно как и для всей округи. Как сказал один из великих поэтов, по-моему, Мильтон, — «Других таких нам не сыскать вовек».

— Позвольте мне поправить вас, милостивый господин, — вмешался в разговор я. — Мильтон никогда бы не написал такой строки. Она принадлежит Шекспиру.

— Позор на мою седую голову! — воскликнул Советник. — А это, по всей вероятности, ваш сын, известный борец Джон Рид? Оказывается, он еще силен в поэзии и дружен с музами! Как все изменилось с тех пор, когда я сам был молодым, госпожа Рид! Кроме, разумеется, женской красоты, которая никогда не увядает. — С этими словами старый негодяй поклонился матери, а та покраснела и снова сделала книксен. Надо отдать Советнику должное — в тот вечер матушка действительно выглядела на редкость привлекательно.

— Ну что ж, хотя я и ошибся, цитируя поэта (надо обязательно будет перечитать все его книги еще раз), думаю, теперь уж не промахнусь, если замечу, что этот юный оруженосец и эсквайр слишком красив для нашей маленькой леди. Ну и что же? Лично я никогда не заострял внимания на разнице сословий, если речь идет об искренней любви. Тут никакие титулы не играют роли. Возможно, раньше, когда я сам был молод, моему самолюбию льстили дворянские титулы и звания, но только не теперь. Я стал мудрее, и сейчас меня больше занимают проблемы политики и экономики. Вы следите за моей мыслью, госпожа Рид?

— Я стараюсь, но кажется, у меня это не получается… — растерялась мать.

— Ничего страшного, госпожа. Я постараюсь говорить более понятно, хотя ваш сын наверняка успел уловить то, что я подразумевал…

— Конечно, сэр, — торопливо ответила мать. — Но только это не моя наследственность, все идет от нашего отца. Он был очень сообразительным и таким же добрым…

— Я ни секунды не сомневался, госпожа Рид. И это делает честь вам обоим. Но вернемся к нашим баранам — я думаю, вы оцените и это выражение, — теперь я считаюсь законным опекуном этой юной леди, хотя и не имею формальных бумаг. Ее отец был старшим сыном сэра Энзора Дуна, а я — второй по старшинству сын. Но так же, как юные девушки не могут наследовать титул «баронет», то я по праву считаюсь не просто Советником, а «сэром Советником». Ваши понятия о генеалогии не расходится с моими, госпожа Рид?

— Я снова не уверена, что поняла вас правильно, — осторожно начала мать. — И довольно плохо разбираюсь в чинах и званиях. Но не вижу ничего предосудительного в том, чтобы вас называли сэром.

— Прекрасно, госпожа Рид! Я могу считать это вашим согласием на свой титул, геральдическое собрание должно принять ваше замечание во внимание. Что касается верного охранника нашей Лорны, то, со своей стороны, я даю полное согласие на ее брак с вашим сыном, мадам.

— О как вы добры к нам, сударь! Я всегда считала, что ученые люди — самые чистосердечные.

— Мадам, мне очень лестно слышать похвалу от вас. Только представьте, какая чудесная пара получится из этих влюбленных голубков! И если такой воин вольется в наш род…

— О нет, сэр, только не это! — встрепенулась мать. — Даже не думайте! Он воспитывался честным мальчиком, и…

— Ну что ж, тогда давайте подумаем о другом. Среди Дунов еще не было ни крестьян, ни фермеров. Но, может быть, он сумеет переступить через свои предрассудки, и слиться с нами?

— Ни в коем случае, сэр! Этого не произойдет никогда. Он не своровал ни одного яблока в чужом саду, даже когда соседские мальчишки подстрекали его на это.

— Ах вот как… — Советник снова замотал косматой головой. — Тогда, конечно, перевоспитывать его нет смысла. Я знавал таких людей — они остаются при своем мнении до конца. И если ему вбили в голову какие-то правила, его не изменить ничем. Толку от такого человека маловато.

— Что вы, сэр, от Джона много толку! У него столько силы, что он справляется с такой работой, которая не по плечу и троим! Вы бы только видели его в поле…

— Сударыня, я имел в виду совсем другое. Не силу мышц, а силу духа. Величайшая способность человека — это мыслить. И еще любить. Что касается последнего, то я уверен, — Лорна меня понимает. Только вот почему она до сих пор не подойдет ко мне и не поблагодарит своего дядюшку?

Услышав это, моя возлюбленная подошла вплотную к Советнику и смело взглянула ему в глаза.

— За что же я обязана вас благодарить, дядя?

— Дорогая племянница, я, по-моему, все уже ясно изложил. За то, что я устранил все препятствия на вашем пути. Я имею в виду тебя и предмет твоей страсти.

— Я была бы благодарна вам, если бы только считала, что вы сделали это из любви ко мне. Но я уверена, что это не так и, более того, вы задумали что-то очень плохое, что сейчас, разумеется, пытаетесь тщательно скрыть.

— Но разве мое согласие, — возразил Советник, — не является доказательством моей любви к тебе? Я ведь искренне и от всей души пожелал вам счастья. Разве моя рекомендация не является свидетельством моего чистосердечия и расположения к вам обоим? Ведь я явно дал понять, что не имею ничего против вашего брака. Теперь вы, молодые люди (Ах, молодость! Мы ценим ее только тогда, когда она проходит!) можете со спокойной душой начать совместную жизнь без помех и препятствий. Я уверен, при взаимной любви вы добьетесь гармонии во всем.

— Я не понимаю вас. Неужели нельзя выражаться более ясно и сразу сказать, зачем вы пришли сюда?

— Милое дитя, я делаю это умышленно, чтобы подольше подержать тебя в сладком неведении. Любопытство — один из основных женских инстинктов, и тем более будет интересно его удовлетворить, если я немного помучаю тебя. Ну что ж, теперь, наверное, пришла пора сказать то, что я хотел. Дело в том, что твой отец убил отца Джона, а его отец убил твоего.

Сказав это, Советник развалился в кресле и прикрыл глаза от пламени наших свечей. Он был из тех людей, которые больше любили наблюдать за другими и не выносили, когда смотрели на них. Лорна кинулась ко мне, а мать растерянно глядела на нас обоих.

Поняв, что обязан заговорить первым, я обнял Лорну за талию и мы вместе подошли к Советнику. Я чувствовал, что ноги у моей любимой подкашиваются, и она крепче ухватила меня за руку.

— Итак, сэр Советник Дун, — начал я, ощущая влажную ладонь возлюбленной, — вам прекрасно известно, что сэр Энзор Дун уже одобрил наш брак. Не могу точно передать все это словами, но его согласие мы получили.

— Согласие на что именно? — ухмыльнулся старик. — На обоюдное убийство?

— Нет, сэр, даже если такое и произошло, в чем я, по правде говоря, сильно сомневаюсь. Согласие и одобрение на нашу любовь, и ваш рассказ не пошатнет и не разрушит ее, как бы вы ни старались. Я уверен, что Лорна согласна со мной.

Моя возлюбленная лишь плотнее прижалась ко мне, словно говоря: «Конечно, дорогой, я всегда и во всем буду с тобой согласна». Но я не стал больше ничего добавлять, помня, что излишек слов и очень долгая речь могут только все испортить.

Мать удивленно смотрела на нас, а Советник, гневно сверкая глазами, пытался придумать что-то оскорбительное для нас обоих.

— Как ты можешь говорить после всего услышанного, — закричал старик, простирая руки, — что сможешь любить ее и дальше? Ведь ты, насколько я понимаю, не привык к насилию, а тем более к убийствам!

— С тех пор, ваша милость, — спокойно отвечал я, — как Дуны пожаловали на нашу ферму, меня не удивляет никакое насилие. Кстати, до вашего переезда в наши края самым большим несчастьем считалась кража овцы или отобранный кошелек. И, между прочим, этих воришек уже давным-давно всех перевешали, причем, не без участия и поддержки церкви. Но как только хозяевами Экзмура стали Дуны, тут уж нам пришлось попривыкнуть и к преступлениям пострашнее.

— Презренный плут! — выпалил Советник, и глаза его снова гневно сверкнули. — И ты считаешь, что я буду терпеть оскорбления от простолюдина? Ты покрываешь нас позором и еще смеешь говорить о священниках! Да мы могли бы иметь и свою собственную церковь, если бы сочли это необходимым. Тьфу! И я еще распинаюсь перед этим крестьянином, словно он равен мне!..

— Если вы меня выслушаете, то я постараюсь высказать свое мнение, — нарочито тихо произнес я, чтобы угомонить разбушевавшегося Советника. Я заметил, как разволновалась Лорна, и теперь счел своим долгом утихомирить старика. — Так вот, если, как вы уверяете, наши отцы так сильно ненавидели друг друга и дело дошло до убийства, то нам тем более следует быть мудрее. Раз уж они не смогли прийти ко взаимному согласию, то это сделаем мы — их дети, доказав таким образом превосходство любви над ненавистью.

— О Джон, как ты благоразумен! — не выдержала мать. — Представляю, каким мудрецом ты станешь, когда доживешь до благородных седин.

— Современные молодые люди ничего не смыслят в жизни, — заворчал Советник. — Лорна Дун, отойди от этого наследника отцеубийцы и поведай мне своим ласкающим слух голосом, неужели же и ты считаешь смерть отца пустяком, на который можно смотреть сквозь пальцы?

— Вы знаете не хуже меня, — заговорила Лорна, не отпуская моей руки, — что хотя я и выросла среди разбойников, но могу отличить добро от зла. Поэтому на меня ваши слова подействовали достаточно сильно, хотя как раз именно вы и произнесли их весьма небрежно. Но, дядюшка, позвольте мне усомниться в вашей честности. Я не верю ни единому вашему слову. В нашей счастливой долине, где мне привелось прожить много лет, девяносто процентов всего сказанного — гнусная ложь. Вы же сами любили повторять, что правда и ложь — это две стороны одной медали, главное, под каким соусом все это подать. Так вот, повторяю: я вам не верю. И даже если вам каким-то образом удастся предоставить доказательства, я знаю одно. Если мой Джон от меня не откажется, я останусь с ним и буду принадлежать лишь ему одному.

Произнеся эту речь, Лорна буквально повисла у меня на руках, измученная переживаниями. У нее больше не оставалось сил для борьбы с дядей.

— Вы старый злодей! — закричала мать, размахивая кулаками, пока я обнимал мою возлюбленную и шептал ей на ухо нежные слова, чтобы она поскорее успокоилась. — Какой толк в вашей образованности и учености, если вы приходите в чужой дом с тем, чтобы рассорить всех и каждого? Прочь отсюда! Вы умеете только оскорблять, не подумав, как потом будете оправдываться! Не понимаю, зачем вас вообще держат в качестве Советника, раз вы не умеете дать ни одного полезного и умного совета!

Я понимал, что мать зашла уже слишком далеко, но я и сам был готов взорваться в любую минуту. Лорна припала к моей груди, и я ощущал, как во мне закипает благородный гнев. Старик, очевидно, тоже понял, что немного перестарался, и отошел на всякий случай к двери, пытаясь держаться прямо и не показывать страха.

— Милое мое дитя, любимая моя, — продолжала мать, обращаясь теперь к Лорне, — крошка, поверь мне, ни слова правды не сказал твой дядя. Он наглый лжец, а если что-то из этого и случилось, то Джон все равно никогда тебя не бросит. Вы были созданы Богом друг для друга. Мы всегда будем вместе. Ты только посмотри сама — вот Джон, а вот и я. А Советник пусть катится ко всем чертям!

Я удивился, как это мать могла так бесстрашно нападать на дворянина, но мое уважение к ней от этого только возросло. В этот момент в комнату ворвались Энни и Лиззи. Каким-то шестым чувством они поняли, что их присутствие тут необходимо. Видимо, это дано только женщинам. Советник, осознав, что он тут лишний, жестом попросил меня выйти вслед за ним, и я был только рад оставить женщин одних, тем более, что Лорна сейчас нуждалась в их поддержке.

— Вот этого я даже не ожидал, — вздохнул Советник, заходя в кухню. Я тут же предложил ему стаканчик шнапса и сигару Тома Фаггуса, и он продолжал: — Иногда не знаешь, что ты такого сказал, как женщина ни с того ни с сего вдруг начинает ругаться и буквально свирепеет. Скорее можно посадить хищную птицу в клетку и наблюдать за ней, и ни один волосок не упадет с твоей головы, нежели ожидать, что женщина станет разумно реагировать на твои слова. — Сказав это, он стал внимательно изучать кольца голубоватого сигарного дыма, словно ища ответа у них.

— Не знаю, что и ответить, сэр, — повторил я свою ни к чему не обязывающую фразу. Тем более, что раз уж сам Советник считался нашим гостем, то я обязан был обращаться с ним соответственно. — Видите ли, я не привык иметь дело с женщинами, не считая, конечно, матери и сестер.

— Даже их ты до конца не поймешь никогда, сынок, — заметил Советник, осушив стакан одним глотком. — Иначе ты умел бы разбираться во всех женщинах, а это невозможно.

Он пронзил пальцем колечко дыма и загадочно посмотрел на меня, но я так и не понял его жеста и не стал настаивать на объяснениях.

— Теперь я хочу сказать вот еще что, — не спеша произнес Советник после второго стакана шнапса, дожевывая кусок ветчины и поглядывая в угол кухни, где коптились свиные окорока. — Вы, в общем-то, замечательные и удивительные люди. Ведь после всего, что я тут сдуру наговорил, вы могли бы отдать меня на растерзание своим солдатам или по крайней мере вытолкать за дверь. Но нет! Ваше благородство не позволило сделать этого, и вот теперь ты, Джон Рид, потчуешь меня шнапсом и прекраснейшей ветчиной.

— Ну что вы, ваша милость, — смутился я. — Это обязанность любого хозяина. Позвольте, я налью вам еще стакан. К нам редко заходят люди вашего сословия. Мне только жаль, что Энни сегодня была слишком уж возбуждена вашим визитом, а старая Бетти куда-то запропастилась, поэтому и закуски на столе маловато.

— Ничего страшного, сынок, — сказал Советник, выпрямляясь перед камином, словно показывая, что он еще трезв и способен держаться на ногах. — Мы действительно намеревались совершить на вас еще один набег сегодня ночью, но ты разрушил все мои планы. Ты покорил меня, и не своим ростом и силой, а душевной прямотой. Ты принял меня как равного себе, ты усадил меня за стол и начал угощать, а потом еще предложил отличную сигару. Давненько я не пробовал такого табака! Уж сколько лет мне не приходилось так чудесно проводить вечер, поверь!

— Ваша милость, — заговорил я, еще более смущаясь от похвалы. — У нас так принято. И мы не сможем спать спокойно, если только не будем уверены, что сделали для гостя все возможное и смогли ему угодить. А в нашей семье это считается святым долгом.

— В таком случае, Джон, ты можешь ложиться спать с чистой совестью, хотя, признаюсь, мне не так-то и просто угодить. Я человек капризный, но сегодня ты, очевидно, превзошел самого себя. И хотя семейство ваше не знатного происхождения, ты, Джон — настоящий джентльмен, могу тебя уверить. Правда, мой отец, сэр Энзор, был еще большим джентльменом по сравнению со мной, а вот моему сыну до меня, к сожалению, далековато. Поколения вырождаются. По-моему, есть какая-то латинская поговорка на эту тему. Ты не помнишь, ты ведь когда-то учился латыни?

— Это верно, — согласился я, — но только очень давно, и все успел перезабыть.

— Ну и черт с ним, — отмахнулся опьяневший Советник. — От латыни умнее все равно не станешь. — И он снова встряхнул убеленной сединами головой.

В ту ночь достопочтеннейший Советник, не рискуя путешестовать в одиночку и будучи в подвыпившем состоянии, остался ночевать у нас, заняв самую лучшую кровать. Я довел его до спальни, постелил постель, и он сразу же захрапел, а утром снова принялся благодарить меня за гостеприимство.

Я так и не смог тогда понять, то ли он действительно изменил свое отношение к нам и, наконец осознал, что мы люди мирные и дружелюбные, либо же искусно притворялся, опасаясь возбудить мои подозрения. Правда, мне показалось несколько странным, что он уж слишком быстро опьянел, хотя при его комплекции такая доза была бы слишком малой, к тому же он успевал обильно закусывать. Кроме всего прочего, меня насторожили и слова Лорны. Она рассказала, что проснулась среди ночи от непонятного шума. Ей почудилось, что кто-то вошел к ней в комнату и возился около шкафа. Однако, когда она села в кровати, шорох прекратился. Вспомнив, что в доме полно мышей, Лорна успокоилась и снова заснула.

После завтрака освеженный сном Советник отправился вместе с Энни в нашу маленькую маслобойню, чтобы посмотреть, как ей удается приготавливать такие вкусные сливки, которых за завтраком Советник откушал целую миску. По дороге они разговорились, и Энни весьма положительно стала отзываться о Советнике, поскольку он презирал тех людей, кто плохо думал о ее любимом Томе Фаггусе.

— Ваша милость, я постараюсь вам объяснить все по-простому, — начала Энни, быстро раздвигая кастрюли, и руки ее запорхали над столом, словно бабочки. — Сюда все приносят теплое, а здесь мы студим молоко. Я же вам уже показывала, как оно нагревается на кухне. Самое главное — это поддерживать правильную температуру. Молоко должно лишь чуточку подогреваться, чтобы появились маленькие пузырьки, а пена загустела, а потом сливки сбиваются в сгустки, плотные, крепкие, как мои руки. — И она в шутку показала Советнику свои маленькие кулачки.

— А ты никогда не слышала, — осведомился Советник, заинтересовавшийся процессом изготовления сливок, — что если над кастрюлей аккуратно провести бусами, хотя бы стеклянными, то сливки будут тверже в три раза, да и получаются они и вкуснее, и быстрее.

— Нет, сэр, никогда в жизни, — простодушно ответила Энни и заморгала своими огромными глазами. — Какой вы счастливый, что читаете книги и узнаете столько всего полезного! Давайте попробуем прямо сейчас. Я схожу и принесу свои коралловые бусы. Но только вы должны мне поклясться, что это не колдовство.

— Конечно же нет, — улыбнулся старик. — Я и сам тебе помогу. Не бойся, ничего дурного я не желаю. Но только кораллы не подойдут, дитя мое, и никакие цветные бусы тоже. Дело в том, что камни должны быть прозрачными, пусть даже это будут обычные стекляшки. И чем они ярче, тем лучше.

— Тогда я знаю, что нам поможет! — радостно воскликнула Энни. — Ярче не сыскать во всей округе. И причем совершенно прозрачные, только при свечах они начинают переливаться. Это ожерелье, которое носит наша Лорна. По-моему, это простое стекло, хотя они и называют его драгоценным. Я думаю, Лорна нам не откажет. Я сейчас принесу его.

— Моя дорогая, я уверен, что самое яркое во всем Экзмуре — это твои прекрасные глаза. Но только помни, Энни, ты никому не должна говорить, зачем тебе понадобилось ожерелье, и тем более, что именно я просил его одолжить. В противном случае у нас просто ничего не выйдет. Ты лучше молча возьми его, а потом так же незаметно и вернешь. Ты ведь знаешь, где оно хранится?

— Конечно. Раньше оно всегда было у Джона, но теперь Лорна держит его в своей комнате, а надевает редко, только когда приходят гости. Джон говорил, что это очень ценная и старинная вещь и даже упоминал какое-то название, но только я не запомнила. Да и какая разница? Ведь мы его не испортим, если только проведем им над кастрюлей со сливками, верно?

— Даже наоборот. Помни, дитя мое, что ни одно благородное дело не остается без награды. Ведь это ожерелье поможет нам приготовить вкусные сливки, значит, добро пойдет на пользу и этим бусам — они начнут сверкать еще ярче. Ну, беги скорей.

Энни рассказывала, что Советник так торжественно произнес эти слова и показался ей настолько доброжелательным и благородным, что она чуть не кинулась ему на шею, чтобы расцеловать, но только не осмелилась, а повернулась и тут же умчалась за ожерельем моей Лорны.

Буквально за пару дней до этого (по счастливой или несчастливой случайности — не будем делать поспешных выводов) Лорна решила, что ожерелье лучше хранить в доме. Узнав его истинную цену, она стала опасаться за меня, поскольку драгоценные бриллианты всегда находились у меня на груди. Моя возлюбленная не слишком доверяла Фаггусу, и чтобы у того не возникли планы похитить ее безделушку, она положила бусы в шкаф в своей комнате. Я не стал возражать против этого, считая, что, раз так Лорне будет спокойнее, то пусть они лежат в ящике шкафа. К тому же и с меня снималась всяческая ответственность за их сохранность.

Энни без труда отыскала ожерелье в маленьком тайничке, который сама же и показала Лорне, и уже через минуту вбежала на маслобойню, радостно помахивая ожерельем перед лицом Советника, чтобы он сам мог полюбоваться красотой камней и убедиться, насколько Энни была права.

— Э, да эту старинную безделицу я хорошо знаю, — презрительно фыркнул Совет-ник. — Но раз ничего другого сейчас под рукой нет, сгодятся и эти бусы. Дай-ка их мне. Проводить надо трижды. Смотри! Кринклер, кренклер, трава и клевер! Эй, а чего это ты так перепугалась, дитя мое?

— Господин, это же самое настоящее колдовство! Я точно это знаю, потому что слова, которые вы произносите, складываются в стихи. Что теперь скажет матушка? Как же я теперь попаду в рай? Ой, я вижу, как уже поднимаются сливки!

— Разумеется, и ничего страшного в этом нет. Но только смотреть на это нельзя, иначе доброе волшебство не подействует. Тогда в кастрюлю заберется черт и утопит всех коров в вашем стаде.

— Как это ужасно! Но зачем вы заставили меня совершить такой грех? Что же теперь делать? — перепугалась Энни. — Ой, кажется, сюда уже идет ведьма!

В этот момент дверь заскрипела, и в проеме появилась метла. Разумеется, за метлу держалась наша Бетти. Но ошеломленная Энни тут же вытолкала ее назад, закрыла дверь на засов и в страхе взглянула на Советника, не смея его, однако, ни в чем упрекать, тем более что глаза его сверкали, он насупил брови и грозно смотрел на нее, испепеляя взглядом. Энни потом клялась, что страшнее человека она не видывала, и если бы не знала Советника, то подумала бы, что ей явился сам дьявол во плоти. Хотел ли старик действительно напугать Энни или специально нахмурился, чтобы не расхохотаться от ее глупости, теперь сказать трудно.

— Главное, — загадочно прошептал он. — О том, что здесь происходило — ни слова ни одной живой душе. Помни: сюда нельзя будет входить целых три часа. За это время волшебство свершится, и все молоко до последней капли в этой кастрюле превратится в сливки. Ты потом сама будешь благодарить меня за то, что я открыл тебе такую тайну, ведь с ее помощью ты сможешь быстро разбогатеть. Теперь положи эти бусы под кастрюлю и не трогай их ровно один день и одну ночь. Ничего не бойся — если только будешь выполнять то, о чем я тебя предупредил, все должно получиться.

— Я все сделаю, как вы скажете, только вы вспомните, может, нужно еще что-то, а вы сейчас позабыли?

— Ах да! Ступай к себе в комнату и ни с кем по пути не разговаривай. Запрись ровно на три часа и читай молитвы задом наперед.

Бедная Энни только и ждала момента, когда ей будет разрешено умчаться прочь из этого страшного места. На прощание Советник поцеловал ее в лоб и попросил не плакать, поскольку тогда ее прелестные глазки потеряли бы свое очарование. Девушка заперлась в своей спальне и просидела там три часа, что же касается чтения молитв, то за все это время она не смогла произнести задом наперед и трех слов.

В это время Советник отправился домой. Перед отъездом он так вежливо попрощался с матерью, раскланившись с ней, как положено по старинным обычаям, что едва дверь за ним закрылась, матушка тут же уселась в кресло, в котором еще вчера старик читал ей нотации, и закрыла глаза, будто это могло помочь ей стать такой же обходительной и благородной. Так просидела она целый час, начисто забыв о том, что пора подумать и об обеде.

— Как же вы к нему суровы! — жаловалась мать, вспоминая Советника. — И как несправедливы! Разве можно плохо судить о человеке, если он обладает такими хорошими манерами? И почему никогда Лорна не рассказывала нам о своем милом дядюшке? Лиззи, ты заметила, как переливались его серебристые волосы? А как он ухаживает за своими руками! Да у него каждый ноготок отполирован, словно желудь. И как почтительно он склонил голову в знак уважения передо мной! Лиззи, ты же столько читала книг о благородных джентльменах, но никто из них не сравнится с бесподобным сэром Советником!

— Ты бы вышла за него замуж, матушка, — сердито бросил я, входя в комнату. — Он бы оценил твое восхищение. Кстати, этот несравненный лорд украл у нас сто тысяч фунтов.

— Джон, — нахмурилась мать. — Ты не в своем уме. — И все же я заметил, как она побледнела, ибо женщины сразу понимают, что им хотят сказать, особенно в завуалиро-ванной форме.

— Разумеется, у меня в голове все померкло от благородства сэра Советника, — продолжал я. — Он зачем-то прихватил с собой ожерелье Лорны, цена которого, как тебе известно, равняется полусотне таких ферм, как наша.

Наступила тишина. Мать смотрела на Лиззи, не в силах повернуться ко мне лицом. Лиззи молча глядела на меня, а я готов был разнести весь дом от досады. Я даже не столько переживал из-за ожерелья и нашей семейной тупости, а думал о том, как станет расстраиваться Лорна из-за потери своего любимого украшения, а еще меня возмутило предательство Советника. Ведь своим поступком он наплевал нам всем в душу. Вот она — плата за гостеприимство!

Но Лорна не стала ни ругаться, ни устраивать истерики. Она просто тихо подо-шла ко мне, положила руку на плечо и заглянула в глаза. Казалось, ей было и больно, и неловко обсуждать со мной этот вопрос. Она вздохнула и опустила глаза. Наверное, в этот момент, кипящий от ярости, я больше напоминал черта.

— Милый Джон, не сердись, а то я подумаю, что мои бриллианты были тебе дороже меня самой, — чуть слышно произнесла она.

Я отвел ее в сторону и хотел объяснить, как это все получилось, но тут же понял, что возможно, только теперь передо мной открывается вся глубина ее души. Лорна не дала мне вымолвить и слова, а только кивком указала на мать и заметила:

— Молчи. Вот кому ты должен сейчас помочь. Для нее это действительно серьез-ный удар.

И она была, несомненно, права. И хотя теперь я ничего не смог бы сделать, мы подошли к матери вместе, чтобы успокоить ее. Я смирился с потерей, и пыл мой понемногу угас.

Лорна взяла в руки ладони матери и заговорила первой:

— Милая матушка, если вы будете волноваться, то я тоже начну беспокоиться. А волноваться всегда вредно. Это убивает людей. Так меня всегда учили.

Мать прильнула к Лорне и заплакала. Слезы капали моей возлюбленной на грудь, и в конце концов ревнивая Лззи принесла им два носовых платка. Что касается меня, то к обеду я был уже по-прежнему хладнокровен и спокоен, даже почти равнодушен. По крайней мере, никто теперь не переживал, что в нашем доме находится такое дорогое украшение. А может быть, оно носило в себе проклятье? Во всяком случае, сейчас никто бы не мог уже сказать, что я полюбил Лорну из-за ее богатства. И Дуны скорее всего, теперь потеряли интерес к девушке, потому что бриллиантами завладел отец их нового предводителя.

Но горе Энни нельзя было передать. Эта глупышка, ничего не подозревая, была на все сто процентов уверена, что ожерелье по-прежнему находится под кастрюлей. Она привела меня в маслобойню и, гордясь собой, попросила приподнять кастрюлю, одновременно рассказывая что-то о чудесном заклинании. Мне пришлось послушаться ее. Я снял крышку и увидел готовящиеся сливки, ничем не отличающиеся от тех, что были разлиты по другим горшкам. Под кастрюлей, разумеется, ничего не обнаружилось.

Несчастная Энни, шатаясь, еле дошла до стенки, чтобы не упасть. Лицо ее стало белее извести. Моя возлюбленная, которая считала Энни своей сестрой, тут же подскочила к ней и поддержала, ругая все алмазы на свете. Я не стану больше рассказывать о том, как переживала сестра эту пропажу, потому что все происходило на моих глазах, и вынести это было очень трудно. Я только посоветовал ей в следующий раз, если уж так понадобится обратиться к колдунье, разыскать матушку Мелдрум. Та, по крайней мере, ничего не воровала и считалась все же нашей местной законной ведьмой.

В тот же вечер прибыл Джереми Стиклз (я уверен, что Советник знал о его отсутствии) с оружием и солдатами, готовый нанести решительный удар по гнезду Дунов. Если бы не плохая погода, мы уже давно разгромили бы этих разбойников. Сами Дуны тоже знали об этом и, я полагаю, готовились дать отпор и оказать достойное сопротивле-ние.

Странно было видеть, как все крестьяне, которые еще год назад боялись произне-сти имя «Дун» вслух, теперь дружно начали точить мотыги и вилы и божиться на первом же кресте, что убьют по крайней мере по десятку Дунов каждый. Ведь раньше их можно было скорее подбить на разгром церкви во время службы, нежели на поход против этих негодяев. Особенно обострилась жажда мести, после того как по округе разнеслась весть о нападении на нашу ферму.

Джереми Стиклз рассмеялся, узнав, что Энни теперь владеет тайной околдовыва-ния сливок, но одновременно и расстроился, узнав о пропаже дорогого алмазного ожерелья.

— Сын мой, — вздохнул он, — эта потеря тяжелая, но не такая страшная, как если бы ты лишился своей фермы.

— В отношении цены наша ферма ничто по сравнению с теми бриллиантами, — сокрушался я. — Даже если мы все будем работать не покладая рук до конца своих дней, нам не заработать и десятой доли того, что стоило то ожерелье.

— У меня сердце кровью обливается, когда я слышу такое. Представляю, как сокрушается твоя матушка. Кстати о ферме, Джон, сколько лет вы владеете этими землями?

— Лет шестьсот по крайней мере, — с важностью ответил я, распираемый гордо-стью. — Еще со времен Альфреда Великого. Так, по крайней мере, все говорят. Во всяком случае, один из Ридов был рядом с королем в те времена, когда тому приходилось скрываться. Мы всегда оставались преданными королю и короне. Так что с этих земель нас никто не вправе выгнать, а тем более, обвинить в измене.

— Сынок, — ласково обратился ко мне Джереми. — В наше время может произойти все что угодно. Однако ты постарайся думать только о хорошем, забудь о зле, а главное, попытайся выглядеть веселым и жизнерадостным перед матерью. Возможно, все и обойдется.

— Джереми, да как же я смогу спокойно спать и есть, когда ты не договариваешь о чем-то главном? Я должен узнать всю правду. Ведь каждая пядь этой земли издавна считалась нашей собственностью!

— Ну хорошо, — кивнул Джереми и оглянулся, чтобы убедиться, что двери закрыты и нас никто не подслушивает. — Я бы тебе ничего не стал говорить, но только ты сам поведал мне все о тех бриллиантах, так что теперь обещай, что ничего никому пересказывать не станешь.

— Даю слово чести, — тут же поклялся я.

— Этого вполне достаточно. Никаких торжественных заверений мне от тебя не требуется. Я знаю тебя уже достаточно хорошо и не сомневаюсь, что тебе можно доверить любую тайну. То, что я хочу рассказать, с одной стороны, тебя немного напугает, а с другой — порадует. Я чувствую, что старый негодяй сильно огорчил тебя перед тем, как украсть алмазы. Ты можешь мне сейчас ничего не отвечать, но я знаю все. Возможно, то, что он тебе сказал, расстроило тебя еще сильнее, чем пропажа драгоценностей.

— Все это почти так, Джереми, да только я ему ни на грош не поверил. А в общем, ты прав, мне сразу стало как-то не по себе. Представь себе, каково мне целовать Лорну и вспоминать, что ее отец убил моего!

— А ты попробуй думать совсем о другом, — посоветовал Стиклз. — Тебе не приходило в голову, что она, целуя и обнимая тебя, Джон, думает о своем отце? Какие мы все однобокие, что ли. Надо встать на место другого человека. Может, тогда ты лучше поймешь свою Лорну?

— Джереми, я пытался и так и эдак. Я не знаю, что мне делать. Я хотел даже поколотить Советника, да только смысла в этом никакого не нашел. Но ты, наверное, и сам знаешь, что женщины переносят такое намного легче нас, мужчин.

— Потому что натура у них шире, сынок, а любовь более искренна. Хотя умом их Господь, конечно, обделил. Но если я освобожу тебя от этого бремени, как ты воспримешь другое известие?

— Я постараюсь вынести все, что услышу от вас, с достоинством.

— Другого ответа я и не ожидал, — кивнул Джереми и начал свое повествование.

— Видишь ли, мой мальчик, — начал Стиклз, затягиваясь трубкой и поудобнее устраиваясь, так как рассказ его обещал быть довольно длинным, — когда-то мне в обязанности вменялось исследовать вашу местность и узнать буквально все о ее жителях. Сама ваша округа немного странновата, и люди здесь совсем не похожи на лондонцев. Вот, например, совершит какой-нибудь человек поступок, так ваша первая мысль наверняка будет: «Хорошо он поступил или плохо?», а уже потом вы задумаетесь над тем, законно или нет его деяние. Вот в этом и заключается ваша главная ошибка, потому что нормальные люди сразу начнут разбираться, как смотрит закон на тот или иной поступок. Если положительно, то других вопросов уже не возникает. Тут ты можешь мне поверить на слово.

Больше я не стану на этом заострять твое внимание. Могу только повторить, что здесь кроется ваша ошибка, поскольку вы согласны считать добрыми и справедливыми даже тех людей, которых никогда и в глаза не видали. И это объясняет, почему вы так долго терпели Дунов. Если бы вы уважали законы, то не позволили бы им грабить себя в течение долгих лет, но вы смотрели на это как на пустяк и закрывали глаза на все их злодейства.

— Ничего подобного! — возмутился я, задетый таким отношением к своим землякам. — Что же ты сам, Стиклз, тогда не искоренил их род, раз уж являешься представителем законной власти? Ты у нас тут уже почти год ошиваешься, но решился действовать только тогда, когда Дуны начали на тебя охотиться.

— Сынок, — улыбнулся Джереми. — Твой вопрос лишь еще раз подтверждает справедливость моих слов. Но если ты хочешь выслушать мой рассказ, я попрошу больше меня не перебивать. Если ты не узнаешь мою историю сегодня, возможно, мне потом не скоро представится такой шанс. Посуди сам: на днях сюда явятся красные и желтые мундиры, и мне придется заниматься этими увальнями. Тогда уж будет не до тебя. Так вот. Случилось это месяцев шесть или семь тому назад, еще до того, как начались морозы… При одном упоминании о них у меня кости ныть начинают! Я ехал из Дулвертона в Уотчет…

— Из Дулвертона в Уотчет! — выкрикнул я. — Что-то я смутно начинаю вспоми-нать…

— Джон, успокойся, — начал сердиться Джереми. — Еще слово — и я замолчу… Я здорово устал в тот день, меня разозлили люди в Дулвертоне. Я попытался выяснить кое-что относительно твоего родственника дядюшки Бена, но все, с кем мне пришлось поговорить, как один утверждали, что господин Гекабек богобоязненный и почтенный человек, и было бы неплохо остальным брать с него пример, в частности, и мне самому. Наверное, я повел себя неправильно, расспрашивая о нем местных жителей, ведь, как известно, у вас на западе земляки считаются чуть ли не святыми, и говорить о них можно только хорошее. Я сразу понял, что своими вопросами лишь испортил все дело, поскольку горожане тут же мчались к твоему дяде и любезно сообщали, что его персоной заинтересовался королевский чиновник.

— Ну вот, — снова не выдержал я, — теперь-то ты не станешь отрицать, что мы не такие уж тупые ослы, какими тебе хочется нас представить!

— Я ехал из Дулвертона, — продолжал Джереми, не обращая внимания на мои слова, и я прикусил язык, вспомнив, что обещал больше его не перебивать, — а день клонился к вечеру, и я вымотался, как собака. Дорога (если ее вообще можно так назвать) свернула с холмов к морю, и я услышал, как волны бьются о дамбы. Моя лошадь начала испуганно шарахаться в стороны, не привыкшая к такому реву воды, а пенистые волны, разбиваясь, обдавали нас брызгами. Чтобы успокоить коня, проваливавшегося копытами в песок, я остановил его и, поглаживая по шее, огляделся.

Уотчет еще не показался на горизонте, а мне оставалось проехать еще, наверное, пару миль. Поднимался сильный ветер, начинался прилив. Я осмотрел прибрежные скалы (они там намного выше, чем у вас, Джон!) и внезапно среди них на песке обнаружил небольшой домик, манящий к себе светом и теплом.

Джон, ты, наверное, успел заметить, что я не привык к роскоши и согласен терпеть и голод и непогоду. Мой отец, наоборот, всегда заботился о собственном теле и брился по два раза в день. Я стараюсь по мере возможности поддерживать себя в форме, но не каждый раз это получается. Однако, уютный домик на фоне бушующего моря показался мне настолько гостеприимным, что я не мог отвести от него глаз. Я не люблю домов, где много окон. Так как большую часть времени я провожу в дороге, то, заходя в дом, я хочу первым делом почувствовать разницу и тепло домашнего очага. Много света и воздуха хороши для тех, кому этого добра не хватает, и если человек начинает о них вспоминать в разговоре — это верный признак того, что ему действительно пора собираться в поход. Так чаще происходит с городскими жителями, которые мало что видят, кроме собственных квартир и кабинетов. Но Джон, ты ведь сам прекрасно знаешь, что если конь скакал весь день, и солнце слепило ему глаза, то ему лучше всего отдохнуть в темной конюшне, чтобы не мешал даже лунный свет.

Увидев, что в маленькой гостинице всего четыре окошка, я тут же прикинул, что выспаться в ней будет для меня настоящим наслаждением. Итак, я повернул коня, и тот, поняв мои намерения, чуть не галопом рванулся по песчаному берегу в сторону домика. Я постучался в дверь, и вскоре внутри послышались шаги. Отворился тяжелый засов, и передо мной в дверях возникла женщина, очевидно, сама хозяйка гостиницы. Она была смуглая, вероятно, южанка, но тем не менее довольно приятной внешности. Женщина молчала, ожидая, что первым заговорю я, хотя у англичан это не принято.

— Можно у вас переночевать? — поинтересовался я, вежливо приподнимая шляпу. Я не стал раскланиваться, поняв, что здесь не самое подходящее место для официального представления. — Видите ли, мой конь весь день скакал по болотам и сильно устал. Да и я, кстати говоря, не в лучшем состоянии. К тому же мы ничего не ели почти сутки.

— Конечно, сэр, добро пожаловать. Здесь вы прекрасно отдохнете. Но что касается еды, то вряд ли я смогу предложить вам изысканные блюда. Видите ли, сегодня рыбаки не стали даже забрасывать сети из-за сильного шторма. У нас есть английская любимая пища — я никак не могу запомнить ее названия — в общем, это соленое мясо свиньи.

— Бекон! — обрадовался я. — Что может быть лучше? Только добавьте к нему полдюжины яиц и пару кружек свежего эля. У меня уже слюнки потекли, мадам. Но пока я не вошел в дом, ваше гостеприимство смахивает на издевательство над голодным путником!

— Хорошо-хорошо, — лучезарно улыбнулась хозяйка. — Вы, наверное, не местный, раз умеете еще и шутить!

— А еще я умею кушать, да так, что эта моя способность затмевает даже чувство юмора. Впрочем, скоро вы в этом сами убедитесь.

Женщина рассмеялась и так повела плечами, как это умеют делать только иностранки, а потом позвала молоденькую девушку и приказала ей отвести мою лошадь на конюшню. Но я предпочел накормить коня сам, а юной помощнице посоветовал поскорее заняться сковородкой и кастрюлями.

Я не знаю, что именно расположило хозяйку ко мне — то ли мои шутки и непосредственность, или воспитание и знание обычаев, а может, просто хороший аппетит, — решай сам, Джон. Короче говоря, моя очаровательная хозяйка через некоторое время уже души во мне не чаяла. Под словом «очаровательная» я имею в виду душевное тепло, а не внешние данные, которые преходящи и к тому же обманчивы. Женщина эта, возможно, и была красавицей, но годы уже взяли свое. Правда, сама она винила во всем английский климат, на что я коротко ответил: «Вы правы, мадам, если совершаются какие-то перемены, мы всегда ссылаемся на погоду».

Не стану описывать, какие шутки и комплименты я отпускал во время ужина (кстати, я всегда быстрее находил общий язык с иностранками, чем с нашими английскими Пэгги и Молли). Я не был настойчив, но мое любопытство взяло верх, и я захотел узнать, как же получилось, что эта довольно образованная женщина, ненавидящая тупость и крестьянский быт, вынуждена прозябать в такой глуши и целыми днями слушать либо шум морского прибоя, либо глупую болтовню своего мужа-гончара, промышляющего в Уотчете. И что за странный знак висит у них над гостиницей, на котором изображена омерзительная кошка, сидящая на дереве?

Впрочем, как только моя хозяйка узнала, кто я такой, и что по званию почти королевский офицер, она сама начала все рассказывать. Оказалось, что она давно искала человека, которому можно довериться, и который бы был представителем власти, чтобы помочь ей в восстановлении справедливости. Но местные судьи не желали выслушивать ее, мотивируя это тем, что она просто выжила из ума, да еще к тому же и иностранка.

Состроив кислую гримасу, хозяйка гостиницы призналась, что по своей воле никогда бы не согласилась жить в такой ужасной стране, где полгода стоит туман, а вторую половину льют дожди. Именно такая погода и стояла в ту самую роковую ночь, когда случилось несчастье и ей пришлось застрять здесь навсегда. Потом она начала долго и подробно описывать все события, происшедшие с ней, а я постараюсь быть кратким и расскажу лишь основное.

Хозяйка оказалась итальянкой, рожденной в горах Апулеи. В юности ее обманул любовник, и она отправилась искать счастья в Рим. Звали ее Бенита, а фамилия была такой сложной, что я ее не запомнил. Будучи девушкой шустрой и сообразительной, она вскоре устроилась работать в гостинице и стала преуспевать так, что даже отсылала деньги родителям. Так бы она и жила дальше, а потом, глядишь, и вышла бы замуж за итальянца на своей солнечной родине, но на несчастье ей подвернулась богатая английская семья, мечтающая увидеть своими глазами Папу Римского. Может, и не только это занесло их в Италию. Насколько объяснила мне Бенита, я понял, что англичане были ярыми католиками и, натворив что-то в Англии, теперь путешествовали по Италии. В Англии у них произошла какая-то семейная ссора, связанная вроде бы с разделом земли и имущества, и сестра одного дворянина, скончавшегося совсем недавно, вышла замуж за другого лорда, с которым они делили поместья.

Но Бенита сразу поняла, что это были богатые, достойные уважения люди, и когда ей предложили место гувернантки при детях, она с радостью согласилась, не подозревая, чем все это может закончиться. Девушка любила детей, и крошки-англичане ей так понравились, что она до сих пор не может их позабыть.

Итак, в недобрый час она приняла предложение дворянина, отослала отцу большую сумму денег и понадеялась на удачу. Правда, еще перед отъездом, Бенита начала сомневаться в правильности своего решения, потому что лавровый лист, брошенный в огонь, не затрещал, а козий рог согнулся не в ту сторону, что не предвещало ничего хорошего. Но, повздыхав, Бенита все же решила не обращать внимания на приметы, а собрала свои скудные пожитки и отправилась в путь.

Поначалу все шло хорошо. Милорд пребывал в прекрасном настроении и ехал верхом рядом с каретой. Иногда он отъезжал довольно далеко вперед, не имея при себе никакого оружия, любуясь природой и наслаждаясь свежим воздухом. Бенита вспоминала, что он был восхитительной внешности и радовался всему, как ребенок. Он никогда не грустил, а если иногда ему и приходилось печалиться, то разве что по поводу своей бедности.

Тут Бенита всплакнула, и я понял, что она действительно уважала и любила своего нового хозяина.

Итак, они проехали всю северную Италию и юг Франции. Они нанимали экипа-жи, повозки, иногда передвигались верхом на мулах, а порой даже просто пешком. Но всегда семейство удивляло девушку своей жизнерадостностью и весельем. Дети смеялись, резвились и понемногу подрастали (особенно старшая девочка), и Бенита уже забыла о плохих приметах и почти что решила больше в них не верить, как вдруг все изменилось.

Однажды милорд, как всегда улыбающийся и задорный, совсем непохожий на надменного англичанина, поехал на коне вперед, чтобы полюбоваться величественным видом французских Пиренеев. Он поцеловал руку супруге и ускакал на своем коне. Милорд не стал ничего говорить, потому что так любил жену, что они понимали друг друга без слов. Итак, лошадь понеслась вперед, и очень скоро он скрылся за поворотом.

Карета остановилась, ожидая главу семейства, но он так и не появился. Через неделю его изуродованное тело было предано земле на маленьком кладбище.

Полгода миледи не могла прийти в себя. Ей казалось, что все это — только сон, от которого она должна была очнуться. Она не надевала траур, не плакала и не разрешала плакать остальным. Она просто не поверила в случившееся и надеялась, что Господь в скором времени все расставит по местам. Протестантам, по мнению Бениты, этого понять не дано, так как вера их — ничто по сравнению с католической. Миледи молилась и ждала чуда.

Наступила осень, выпал снег, кладбище стало совсем белым, и госпоже посоветовали уезжать. Многие боялись, что страшная судьба может постигнуть и ее. И вот в конце октября, когда голодные волки начали наведываться в овчарни, семейство тронулось в обратный путь.

Они прибыли в Девоншир лет десять или одиннадцать назад и остановились на несколько дней в Экзетере, где наняли экипаж до Уотчета, что в северной части Сомерсета, не позаботившись об охране. У госпожи в этих местах было большое поместье, и она решила, что милорд обязательно приедет именно туда, особенно, когда узнает, что у них должен родиться ребенок. Итак, все вместе, включая двух лакеев и служанок, рано утром они поехали дальше, с тем чтобы прибыть на место еще засветло. Но дорога оказалась размытой, лошади увязали в грязи, и в довершение всего у кареты сломалась ось. Пришлось остановиться в Дулвертоне, и таким образом потерять еще три часа. Было бы разумнее остаться на ночь в гостинице, но миледи и слышать об этом не хотела. Ей непременно надо было попасть домой, поскольку, по ее словам, ее там ожидал супруг. И она, конечно, не могла испытывать его терпение после столь долгой разлуки.

Дело было в декабре, в это время темнеет рано, но госпожа велела запрячь лошадей и, усадив с собой детей и Бениту, приказала трогаться. Лакеи и вторая служанка путешествовали верхом. И хотя у каждого лакея был мушкетон и они для храбрости выпили эля, тем не менее ехать было страшно. В Дулвертоне они наслышались рассказов о каких-то разбойниках, которые держат в ужасе всю округу. Но миледи заявила, что, хотя никогда не имела дела с грабителями, тем не менее их не боится, потому что на истинную леди они напасть не осмелятся.

Карета тронулась по грязи сквозь туман, иногда проваливаясь в глубокие колеи, с очень маленькой скоростью. Когда стемнело, они выехали к морю, откуда шла уже прямая дорога до Уотчета (кстати, в том самом месте, где я и остановил коня). Младший сын миледи, увидев бурные волны, привстал в карете и радостно захлопал в ладоши. Вот тут-то их и настиг злой рок.

Хотя сумерки уже сгустились, серебристая вода еще давала отблеск, в котором на берегу возникла группа всадников, готовых тотчас рвануться вперед к карете. Кучер бросился бежать к морю, лакеи побросали мушкетоны, и только миледи не испугалась, а, прикрыв собой сына, молча встала во весь рост. Лошади, не зная, куда идти дальше, забрели в море настолько, что колеса экипажа оказались под водой.

Но волны не успели захлестнуть карету, поскольку всадники уже окружили ее. Разбойники схватили лошадей под уздцы и попытались вывести из воды, чтобы карета не перевернулась, и в этот момент миледи воскликнула: «Я знаю этого человека! Это наш старинный враг». Бенита, быстро оценив ситуацию, поняла, что все драгоценности сейчас пропадут, поэтому, схватив из сумки самое дорогое бриллиантовое ожерелье, надела его на шею девочки и спрятала ребенка под длинным плащом в надежде, что злодеи этого не заметят и ребенка удастся спасти. Но тут карету накрыла огромная волна, экипаж перевернулся, а сама Бенита, хлебнув морской воды, потеряла сознание.

Что было дальше, хозяйка гостиницы, разумеется, не помнила. Она была сильно напугана и к тому же ударилась головой о дверцу кареты. Она даже показывала небольшой шрам на лбу, оставшийся с той поры. Когда она пришла в чувство, то увидела, что лежит на песке, разбойников рядом не оказалось, только один из лакеев промывал ей рану морской водой. Бенита вскочила, оттолкнув лакея, и бросилась к госпоже, которая сидела поодаль у камней, прижав к себе мертвого сына, иногда пристально глядя в его пустые глаза, и постоянно озиралась, словно искала кого-то.

Лакеи зажгли факелы, но тем не менее никто не осмелился подойти к хозяйке, заговорить с ней или чем-нибудь помочь. Слуги подталкивали друг друга, но никто так и не рискнул сейчас обратиться к миледи. Она просидела у камней всю ночь с мертвым сыном на руках. Миледи не плакала, потому что в глазах ее уже не было слез, и лишь под утро итальянка решилась подойти к ней и тихо произнесла: «Такова воля Господа».

«И всегда была такой», — только и произнесла несчастная мать, а потом кинулась на шею Бените и разрыдалась. Лакеи не знали, что делать, и молча отступили, оставив женщин одних. Только какой-то моряк, случайно оказавшийся на берегу, рыдал, как малый ребенок, и долго еще не мог успокоиться…

Перед самым рассветом миледи скончалась. Вечером ее увезли в город, но похоронили не в семейном склепе. Так получилось, что всеми любимая знатная дама лежит теперь на скромном кладбище Уотчета. Справа спит вечным сном ее сын и наследник, а во чреве — еще один младенец, которому так и не суждено было родиться.

— Жуткая история, — подытожил Джереми, заканчивая рассказ. — Плесни-ка мне еще стаканчик шнапса, мальчик мой. Как страшно выслушивать такие рассказы! Ведь приходится сочувствовать и переживать… А в то же время у нас и без того хватает забот и волнений. Но вот что я тебе скажу. В подобных случаях прекрасно помогает джин, особенно, если человек слишком чувствителен. После того, как наплачешься, надо восстановить силы. А ты что-то загрустил, Джон, налей и себе тоже.

И хотя Джереми старался держаться молодцом и даже пошутил по поводу того самого моряка, который не в силах был смотреть на разыгравшуюся трагедию, я-то знал, что он только пытался казаться суровым и хладнокровным. На самом деле и у него, и у меня глаза были на мокром месте. Может быть, поэтому мы и не смотрели друг на друга.

— А как звали миледи? — поинтересовался я. — И что случилось с ее дочерью? И почему же итальянка осталась в тех местах?

— Ну вот! — весело выкрикнул Джереми, радуясь, что его печальная история подошла к концу, и теперь можно было немного расслабиться. — Как мы говорили в школе, когда надо было выяснить подробности какого-нибудь события — «кто ударил кого? сколько раз? а потом что? об стенку или нет?..» Но я попробую все же удовлетворить твое любопытство, начиная с последнего вопроса. Бенита не уехала из Англии, потому что просто не могла этого сделать. Дуны (если это были, конечно, именно они) — забрали из кареты все до последнего пенса. Деньги за работу Бенита, разумеется, так и не получила. Дело находилось в Верховном суде, но для этого тоже требовалась немалая сумма…

— Представляю себе! — присвистнул я, вспомнив Лондон и свои собственные мучения.

— Поэтому несчастная итальянка перестала и мечтать о родине. Она осела в Экзмуре, вышла замуж за гончара, который, кстати, изготовляет довольно неплохую посуду, и у них родилось трое детей. Так они и живут у моря, кстати, ты сам можешь туда съездить навестить их, если тебя мой рассказ заинтересовал.

— Я все понял, Джереми, хотя ты говоришь очень быстро. Я предпочитаю стиль Джона Фрэя, тот после каждого предложения делает паузу, чтобы слушатели могли переварить и осмыслить то, что он сказал. Но ты не ответил на другой вопрос. Что же стало с девочкой?

— Да ты действительно болван! — рассердился Джереми. — Уж лучше тебя об этом никто не знает.

— Если б я знал, то не стал бы и спрашивать. Джереми, не мучай меня. Мне это очень важно, неужели ты настолько глуп, что не понимаешь?

— Вся глупость, отпущенная на Англию, досталась тебе одному. Так что соревноваться с тобой я даже не посмею.

— Ну, хорошо, пусть так. Я сдаюсь заранее. Говори же.

— Если сдаешься, то по правилам, твоя ставка переходит ко мне, так что можешь налить мне сразу два стакана. Но то, что я скажу, тебя должно обрадовать, несмотря на твое поражение. Только не вздумай возгордиться. Та самая маленькая девочка, дочь миледи, и есть твоя возлюбленная Лорна Дун.

Конечно, на самом деле я не такой уж глупый, каким меня старался представить Джереми. Но я привык строить из себя дурачка, чтобы другие люди чувствовали свое превосходство и кое-чему обучали меня. Когда мне начинают что-то втолковывать, я думаю про себя: «Э, братец, да ты еще тупее!» Но вслух я этого никогда не произнесу, чтобы не обидеть человека (как мужчину, так и женщину), особенно когда ко мне относятся с добротой и чистосердечием. Но если мне пытаются доказать свое превосходство (я не говорю о Джереми — этот господин достоин всяческого уважения), то тут, конечно, я начинаю возмущаться и негодовать.

Рассказ Джереми оставил в моей душе неизгладимый след. Я и сердился на Дунов, и всем сердцем жалел погибших, и, если поначалу я сомневался в достоверности его слов, то, еще раз все тщательно обдумав, твердо поверил в то, что моя Лорна и есть та самая девочка, о которой мне поведал Джереми. Потом я представил себе, как отреагирует сама Лорна на этот рассказ, когда узнает о страшной смерти матери и брата, и сам испугался. Поэтому все шутки в мой адрес со стороны Стиклза меня ничуть не обидели — я их практически не слушал.

Как только Джереми начал описывать карету и тех, кто в ней ехал, а потом рассказал о погоде и упомянул маршрут из Дулвертона до Уотчета, я сразу вспомнил все. Я как наяву снова увидел и ту девушку-итальянку, с которой встретился у водокачки, и экипаж с благородной дамой, маленьким мальчиком в красивой шляпе с белым пером, и наконец, я вспомнил темноволосую девочку, взгляд которой и тогда был незабываем и отличался глубиной и искренностью.

А когда речь пошла о бриллиантовом ожерелье и исчезнувшей дочери миледи, мне представилась другая картина. Перед мысленным взором пронеслась разбойничья тропа Дунов, красный отблеск сигнального огня, болота и вереница всадников. Я припомнил, что у одного из разбойников на седле лежал ребенок. Это поразило меня еще тогда, когда я, не сдержавшись, закричал, чуть не погубив этим себя и Фрэя. Потом, когда мы приехали с Джоном на ферму, я узнал, что отца убили, и спрятался, чтобы мать не видела моих слез. Анализируя все это, я пришел к выводу, что по странному стечению обстоятельств и волею судьбы один и тот же день оказался самым трагическим в моей жизни и жизни Лорны.

Королевский посланник по каким-то неведомым мне причинам решил пока не сообщать мне фамилию матери Лорны, но так как теперь я все мог узнать сам, я не стал настаивать. Возможно, я просто боялся услышать эту фамилию, поскольку считал, что чем известнее и стариннее род Лорны, тем меньше шансов у простого Джона Рида получить ее в жены. Нет, конечно, сама она была не против нашего брака и никогда бы от меня не отказалась, но тут могли вмешаться посторонние люди, ее настоящие родственники, и к тому же, я сам чувствовал бы себя уже не столь уверенно. Именно это последнее и пугало меня больше всего.

Джереми пришел к выводу (а так как он сам все разузнал, то и имел право требовать этого), что ни слова из его рассказа нельзя передавать ни Лорне, ни матери. «Держи язык за зубами! — посоветовал Стиклз. — Всей информацией ты обязан мне, значит, она строго конфиденциальна, не вздумай проболтаться. Слава Господу, что мне он дал мозги. Других, к примеру, наделил и фермами, и деньгами, и умением выращивать скот. Каждый должен действовать в соответствии со своими талантами. Твой дар — ферма, мой дар — ум. В конце концов, я более богат, чем ты, Джон».

— Нет, Джереми, в таком случае ты проиграл. Ведь ты добровольно раскрыл мне все, что узнал, и я теперь владею твоей информацией полностью.

— Как раз наоборот. Если мы теперь вдвоем знаем то, что я тебе рассказал, я смогу тебя использовать как захочу.

— Да, но и я смогу потребовать за это свою половину, — не отступал я.

— И ты ее, несомненно, получишь, — улыбнулся Стиклз. — Если нам удастся обвести вокруг пальца слуг закона, то я готов с тобой поделиться как раз пополам. Тебе достанется красота, любовь, нежность и все такое прочее, а я, сынок, заберу денежки.

Я умел ценить шутки и поэтому только расхохотался, откинувшись на спинку стула, хотя за этим смехом стояли слезы.

— Но послушай, Джереми, а что если я откажусь? Когда ты начал рассказывать историю, ни о каком партнерстве речи не было.

— Ну и что? — не растерялся Стиклз. — Я же знаю широту твоей натуры. Ты настолько благороден, что не станешь претендовать на деньги, как какой-нибудь адвокатишка. Мне даже не надо твоих заверений. Мало того, я уверен, что ты будешь хранить тайну, как и обещал. Поэтому я еще раз хочу выпить за твое здоровье и, поверить, что ты ничего не станешь предпринимать сам, пока я не разрешу тебе. По твоим глазам видно, что ты никогда не изменишь своему слову, и этот взгляд стоит тысячи клятв.

— Тут ты прав, — признался я. — По крайней мере, в отношении сегодняшнего разговора. Хотя, возможно, ты довольно опрометчиво предложил мне сделку. Но представь себе, что нас двоих застрелят, при первой же атаке на долину Дунов (теперь я, разумеется, пойду вместе с тобой до конца). Тогда, выходит, Лорна так ничего и не узнает?

— Что значит «застрелят двоих»? — удивился Стиклз. — Бог ты мой, сынок, да как у тебя только язык повернулся! Это мы обязаны их перестрелять. Нет, мы поступим вот как. Впереди пойдут желтые мундиры. Думаю, лучше наступать со стороны Сомерсета. Я буду производить разведку с холма, как и полагается генералу, а ты встанешь за деревом, если, конечно, найдется такой дуб, за которым ты сможешь спрятаться. А ты говоришь — нас застрелят! Да у нас с тобой будет полным-полно пушечного мяса!

Я засмеялся, потому что прекрасно понимал, что Джереми обладает достаточной храбростью, а ни один трус не стал бы говорить такое.

— Но раз уж ты об этом подумал, — продолжал Стиклз, — то нам следует подстраховаться и на этот случай. Я все изложу письменно и оставлю приказ, чтобы эту бумагу открыли и прочитали в том случае, если… Ну, больше не будем о грустном. После шнапса надо бы выкурить по сигаре, а потом пора и встречать наши желтые мундиры.

Его «желтые мундиры», как он называл ополченцев из Сомерсета, уже шли по «Лондонской дороге». Эту тропинку через болота так окрестили мать и сестры в тот день, когда я уезжал в столицу. У сомерсетских вояк была одна положительная черта: при полном отсутствии дисциплины они и не претендовали на то, что умеют повиноваться. Напротив, они только посмеивались над теми, кто слушается командиров во всем и всегда. С другой стороны, солдаты Стиклза смотрели на них с уважением, потому что эти местные ребята прекрасно ориентировались в наших краях и переправлялись через любые топи и трясины там, где солдаты регулярной армии запросто бы утонули.

Итак, «желтые мундиры» приближались, распевая такую песенку, что если бы я осмелился передать ее слова, читатель бы отшвырнул в сторону мою книгу, заявив: «Нет, этот человек не мог так страстно любить Лорну!» Прослушав пару куплетов, я пришел к заключению, что у пьяниц в харчевне песни намного приличнее.

Приблизившись к воротам и закончив свой гимн, ополченцы отсалютовали королевскому посланнику. Они стояли как попало, не соблюдая строя, отпихивая друг друга локтями, что, по их мнению, было признаком высшего порядка и символизировало воинственность духа.

— А где же офицеры? — удивился господин Стиклз. — Что-то я не вижу среди вас офицеров. — Ополченцы молчали и глупо улыбаясь, переглядывались. — Что стало с офицерами? — начинал раздражаться Джереми.

— Сэр, — начал один коренастый паренек, которого вытолкали вперед, видимо, по причине умения вести переговоры. — Мы их послали куда подальше, сэр. Мы так и сказали, что идем к королевскому посланнику, и на кой черт нам они вообще нужны? Вот так.

— Вы хотите мне сказать, — растерялся Джереми, не зная, как реагировать на это — то ли ругаться, то ли истерично хохотать, — что ваши офицеры повернулись и ушли восвояси, отправив вас сюда одних?

— А чего? — вполне справедливо удивился коротышка. — Мы их послали, они и пошли. Им-то какая разница?

— Ну-ну, — только и смог вымолвить несчастный Джереми и повернулся ко мне. — Неплохое начало, Джон. Итак, у нас в наличии полсотни сапожников, штукатуров, портных и лудильщиков, а командовать ими некому, не считая меня. Я думаю, что ни один из них не попадет с первого раза в твою любимую амбарную дверь. Дуны по крайней мере от смеха должны разбежаться.

Правда, когда через час прибыли девонширцы, настроение у Джереми чуточку приподнялось. Эти пришли под строгим руководством своих офицеров и были готовы сразиться не только с Дунами, но и при случае с желтыми мундирами (если понадобится). По их виду становилось ясно, что каждый без труда одолеет троих сомерсетцев хотя бы для того, чтобы подтвердить превосходство красных над желтыми.

— Неужели вы хотите сказать, господин Стиклз, — начал я, с удивлением оглядывая всю эту пеструю толпу, — что моя мать, вдова и хозяйка этой маленькой фермы, сможет содержать такое количество ртов, пока мы не разгромим долину Дунов?

— Ни в коем случае, сынок! — воскликнул Джереми и приложил палец к губам. — Что же я, по-твоему, совсем ничего не соображаю? Цены на овец у вас будут как в самые голодные времена, а на хлеб — как минувшей зимой. Пусть Энни выставляет счет каждый день, а по ночам я буду его удваивать. Можешь не сомневаться, Джон, что эта весна принесет вам прибыли втрое больше, чем осенний урожай. Если уж тебя так долго мурыжили в городе, то мы наверстаем свое в деревне. Так что можешь начинать выписывать счета.

Это, конечно, несколько противоречило моим понятиям о честности, но так как все счета выписывались от имени матери, я счел необходимым прежде посоветоваться с ней.

Милая матушка резонно заметила, что, раз король платит своим людям в два раза меньше, чем положено, то пусть все так и остается. А вторую половину мы будем отдавать сами, как бы подтверждая этим свою преданность Его Величеству, и она процитировала мне старинную поговорку:

Таким образом, проблема была решена. И спорить с матерью было бесполезно, тем более, что она сама уже гордилась тем, что помогает королю. Тогда я велел Энни снижать цены на треть по сравнению с рыночными, и таким образом, и мать не обидеть, и самим немного выиграть. Она пообещала следовать моим указаниям, но при этом ее глаза как-то странно заблестели, совсем как у Тома Фаггуса. Мне всегда казалось, что денежные дела женщины понимают по-своему, какими бы хорошими наши дамы ни были во всех других отношениях.

Всего ополченцев прибыло сто двадцать человек. Они расположились в амбарах и на скирдах соломы. Кроме того, у Джереми насчитывалось пятнадцать солдат регулярной армии. Можете себе представить, какой переполох все это вызвало в округе. Соседи сбегались смотреть, как тренируются по утрам наши вояки, и как раз от этих зевак было больше всего шума и беспорядка. Офицеры из Девоншира тоже доставляли немало хлопот, и мы с Джереми уже жалели, что красные мундиры не отослали и их куда подальше, как поступили их сомерсетские братья. Этих офицеров было невозможно выставить из дома, тем более, что все они происходили из приличных семей, и поступить с ними грубо мы не имели права. Если учесть, что в доме находились три симпатичные девушки (кстати, Лиззи хорошела день ото дня), то можно понять, в каком настроении пребывала моя матушка, проклиная этих офицеров каждое утро. Я не мог сомкнуть глаз по ночам, когда эти ухажеры начинали свистеть под окнами. Однако, когда я выбегал во двор с твердым намерением дать в глаз очередному кавалеру, то, разумеется, никого там уже не находил.

Поэтому, как только Джереми отдал приказ о наступлении, все наше семейство вздохнуло с облегчением. Переживал только господин Сноу, поскольку Стиклз покупал у него продукты по бешеным ценам.

Итак, в боевом расположении духа мы вышли за ворота. Ополченцы не переставали хвастаться друг перед другом своими подвигами, и дело дошло чуть не до тумаков. Однако, между камнями уже появился щитолистник, поэтому было что прикладывать к ссадинам и кровоподтекам. Провожать нас явился весь церковный хор, распевающий самые воинственные псалмы для поддержания бодрого настроения. Впереди шагал сам пастор Боуден, будто вел нас на войну с католиками, и даже обещал проводить почти до самой долины Дунов, разумеется до той границы, куда может долететь вражеская пуля. Мы шли вперед в сопровождении местных ребятишек, а я удивлялся, где же сейчас пребывает мой дядюшка Бен. Ведь именно он мечтал о пушках, а у нас их сейчас имелось целых три. Видимо, дядюшка зарылся в свою нору основательно, раз уж сам Стиклз не смог его отыскать. Вспомнив о дяде, я представил себе Руфь, и сердце у меня заныло само по себе.

Лошади тянули пушки, поставленные на волокуши, и постоянно оглядывались, не понимая, что это за новый вид плуга изобрели люди. Верные животные всегда старались угодить человеку и выполнить любую его прихоть, хотя как раз-то человеку труднее всего угодить. Тем не менее кони трудились на славу, и пушки плавно передвигались вверх по холмам, при этом лошадей даже не приходилось ни хлестать, ни подгонять голосом. В соответствии с конституцией (хотя это и не очень мудро) было решено, что ополченцы будут действовать только на территории своего графства. Поэтому, когда мы очутились на вершине холма, вперед двинулись девонширцы. Они шли по тропе Дунов с пушкой, намереваясь напасть с запада, в том месте, где меня ночью окликнул часовой и принял за Карвера. В это время желтые мундиры оставались на восточной стороне, там, откуда когда-то мы вместе с дядюшкой Рубеном проводили первую разведку. Именно здесь я и скатился на своих снегоступах в долину. Однако, сомерсетцы не должны были показываться врагу, а наоборот, предполагалось, что они скроются в лесу вместе с пушкой, пока не появятся их девонширские братья с противоположной стороны.

Третья пушка оставалась у солдат регулярной армии. К ним мы добавили по десять ополченцев от каждого графства, так что в результате в этой группе насчитывалось тридцать пять человек. Этим вменялось напасть непосредственно через ворота, пока Дуны начнут обороняться от ополченцев на западе и востоке. Именно с этой группой и пошли мы с Джереми, поскольку лучше меня эти места никто не знал. Итак, если я достаточно понятно все изложил, поражение Дунов казалось неизбежным, так как мы должны были нанести одновременно три удара, а наше войско насчитывало сто тридцать пять человек (по пятьдесят с каждой стороны и тридцать пять в центре). Я, конечно, не учитываю девонширских офицеров.

Такая тактика показалась мне весьма удачной, и я не мог не восхищаться искусным планированием нападения «полковника Стиклза», как его все стали теперь называть. Джереми, конечно, был польщен, однако, он сильно сомневался в военных способностях наших удальцов. Мы могли взять только количеством, а что касается меткости в стрельбе, то тут приходилось надеяться только на солдат самого Стиклза. Дуны же, напротив, славились своим искусством попадать точно в цель. Джереми спросил меня, выступлю ли я под огнем противника. Я уверил его, что в меня уже пытались стрелять, и один раз даже ранили, и что мне это не слишком понравилось. На это Джереми, улыбнувшись, заметил, что, раз я имею такой опыт, то могу считаться «понюхавшим порох». Такое трудно пережить лишь первый раз, потом все выстрелы считаются как испытание судьбы.

Теперь я хочу рассказать, что произошло в тот день. Дело в том, что я сам присутствовал при этом нападении, и могу все изложить с полной правдивостью, а то многие начинают перевирать факты, и в результате получается полная неразбериха. Причем пересказывают эту историю обычно те, кого тогда еще и на свете не было, а их отцы сосали материнскую грудь. Правда, я могу с точностью описать только то, что видел сам, поскольку я не мог быть одновременно во всех трех местах, где мы должны были нанести удар. Но то, что довелось увидеть мне, не станет ни оспаривать, ни искажать никто.

Итак, нас было тридцать пять человек. Мы залегли чуть поодаль от главных ворот. Мы зарядили пушку, но при нашем умении пользоваться ею, чувствовали себя довольно неуютно, поскольку пушка могла взорваться, так здорово мы ее зарядили. Хотя мы не хотели, чтобы крестьяне принимали участие в битве, тем не менее, вокруг нас собралось множество наблюдателей. Некоторые согласились подержать лошадей, но вся их отвага разом куда-то улетучилась. Если раньше они рвались в бой, то теперь довольствовались положением праздных зевак, не отказываясь потом, однако, поприветствовать победителя громкими криками.

Наконец мы услышали выстрелы и поняли, что красные и желтые мундиры начали палить по ненавистным Дунам, (по крайней мере, мы так предполагали), поэтому, смело выступив вперед, мы были уверены, что стража от ворот ушла и спустилась в долину. Теперь оставалось подкатить пушку к арке. Казалось, возле входа в долину действительно никого нет, потому что кроме мелькающих вдали цветных одежд наших ополченцев, ничего подозрительного мы не увидели. Это прибавило нам храбрости и мы, дружно крикнув «ура!» в предвкушении легкой победы бросились вперед.

И в тот же момент раздался пронзительный свист, и нам навстречу полетел смертоносный свинец, выпущенный из дюжины дуновских карабинов. Несколько солдат упали, остальные, как и полагается британцам, побежали дальше, в их числе я и Джереми. Лошади остались немного позади вместе с пушкой.

— Вперед, ребята! — выкрикнул Стиклз. — Еще немного, и мы их победим! — Он увидел, что враг спрятался наверху среди густого кустарника.

Приказ Джереми возымел свое действие, и уже через мгновение мы подходили к противнику, пока те перезаряжали ружья. И тут раздался страшный грохот позади нас, послышались крики солдат, скрежет металла и ржанье обезумевших лошадей. Я оглянулся и увидел, что тот самый дуб, который нависал над арками у входа, свалился как раз в самую гущу нашего небольшого отряда. Пушка оказалась как раз под стволом, который придавил двоих воинов и сломал хребет одной из лошадей. Другая лошадь безуспешно пыталась встать, но ей, видимо, серьезно покалечило ноги.

Я не мог спокойно смотреть на это зрелище, потому что прекрасно знал и любил этих лошадей. Велев следовать за мной, я кинулся вниз. Пятеро или шестеро солдат во главе со Стиклзом рванулись по моим стопам, и тут же картечь засвистела вокруг нас. Я увидел, что Дуны уже выкатили к воротам свою пушку и после первого удачного выстрела готовились ко второму. Я бросился вперед и ударом кулака свалил одного из врагов. Второй успел убежать. Видимо, рассудок полностью покинул меня, и оставалась только сила. Я схватил пушку врагов обеими руками и всадил ее с размаху дулом в дубовую дверь так, что она застряла там, словно перекладина в лесах строителей.

Но я напрасно оглядывался. Никто не последовал за мной. В проходе было темно и пустынно. Только где-то чуть поодаль раздавались тихие стоны, леденящие кровь. Я кинулся назад, надеясь разыскать Джереми и опасаясь, что уже может быть слишком поздно.

Он лежал у входа с тремя другими солдатами. Картечь миновала только меня. Двое бойцов были мертвы и тела их уже начали остывать, а Джереми и еще один солдат время от времени стонали. Я бросился к ним, и уже не мог даже думать о сражении.

Имея столько раненных и убитых, мы замешкались у входа в долину, словно ожидая, что вот сейчас появится кто-то, кто начнет нами командовать. Я так переживал за Джереми, что не отходил от него ни на шаг. Правда, я плохо знал, что надо делать в таких случаях, и только, придерживал его голову, чтобы как-то остановить кровь. Он смотрел на меня жалобно, словно молодой теленок на мясника.

В бороде его я заметил два зуба, губы были разорваны и сильно кровоточили, видимо, несколько картечин попали ему в лицо. Я положил его голову себе на грудь и начал тихонько поглаживать по волосам, как это делают женщины, успокаивая детей. Но он стал дергаться, и я догадался, что ему сейчас требуется холод.

Мы оставались на местах, теперь уже в безопасности, потому что стрелять в нас никто не мог, а дубовую дверь я заклинил пушкой самих Дунов. В этот момент к нам подбежал мальчишка, который, кстати, не имел к нам никакого отношения, а пришел сюда поглазеть на бой, и во весь голос закричал:

— Я так и знал! Так вам всем и надо! Желтые и красные дерутся друг с другом, а Дуны смотрят на них и понемногу отстреливают. Господин Рид, не ходите туда, а то ваши же, вас и прибьют!

Те из нас, кто остался в живых, начали недоуменно переглядываться. Я чувствовал себя полным идиотом. Мы до сих пор лелеяли слабую надежду, что этот день принесет нам победу, и, если уж нам не удалось атаковать главные ворота, то основные силы должны были с двух сторон окружить Дунов и истребить до последнего. У меня в голове не укладывалось, зачем девонширцы и сомерсетцы, придя сюда с единой целью, вместо этого начали драться между собой.

Поняв, что на этом наша война закончилась, мы погрузили Стиклза и еще двоих раненных на волокушу, где раньше стояла наша пушка, (саму пушку, исковерканную бревном, мы утопили в реке), пристрелили смертельно раненных лошадей, чтобы освободить их от мучений, и поплелись в обратный путь. Мы осознавали свое полное поражение, хотя в том нашей вины и не было. Женщины вполне с нами согласились и радовались только тому, что мы вернулись живыми.

Так как мы потерпели крах, я не буду долго останавливаться на тех событиях, а хочу еще раз сказать о причине нашего провала. Вся беда заключалась в ревности и ненависти между желтыми и красными мундирами. Лично я себя отношу больше к Сомерсету, хотя родился на границе двух графств. Одна сторона начала рассказывать по-своему, другая, естественно, совсем по-другому. Сложив их истории вместе, я более или менее составил себе представление о том, что же произошло в действительности.

Девонширцам (в красных мундирах) пришлось очень долго идти через холмы, чтобы занять свои позиции на западном склоне горы у долины Дунов. Полагая, что если желтые мундиры начнут стрелять первыми, то и всю славу присвоят себе, девонширцы, не долго думая, откатили пушку на довольно приличное расстояние, и кое-как прицелясь вроде бы в долину, пальнули. Судьбе было угодно, чтобы долина Дунов от этого выстрела почти не пострадала, если не считать нескольких разбитых горшков. Основной удар пришелся как раз на желтых, основавшихся на восточной стороне горы. В результате одного ополченца убило и двоих ранило.

Вместо того, чтобы дождаться своих девонширских братьев с извинениями, сомерсетцы тут же направили ствол своей пушки уже на конкретного врага — красных, и тоже выстрелили. При этом, увидев, как четверо девонширцев упали, они победно заорали, словно попали в Дунов. Что было дальше, думаю, не имеет смысла пересказывать. И те, и другие, начисто позабыв о разбойниках, занялись уничтожением друг друга.

Дунам в конце концов надоело слушать свист ядер и пуль у себя над головой. Они отозвали часовых и, используя тайный проход Гвенни (о котором мы в суматохе даже не позаботились), напали с тыла на сомерсетцев, и уложили сразу четверых, стоявших возле пушки. Пока остальные в страхе ретировались, Дуны завладели пушкой и откатили ее к себе в долину. Итак, из трех пушек у нас осталась лишь одна, принадлежавшая девонширцам, и они с такой гордостью везли ее домой, будто выиграли сражение.

Таков печальный конец нашего храброго выступления. Каждый пытался обвинить во всем собратьев. Ополченцы отчаянно спорили и ругались, но потом все же пришли к единому выводу. Оказывается, неудача была предрешена заранее. Все дело в том, что пастор Боуден шел провожать нас в шляпе и без сутаны!

Двое девонширских офицеров (капитаны Пайк и Даллан), которые теперь командовали оставшимися в живых, приказали всем возвращаться по домам, не забыв похвалить их за отвагу, проявленную с обеих сторон, верность королю и Конституции. Это последнее слово всегда мирило воинов, потому что его никто не понимал, но звучало оно достаточно солидно. Итак, девонширцы отправились к себе, поскольку было пора уже сеять бобы, а сомерсетцы остались у нас еще на пару дней, чтобы успеть перемыть косточки своим братьям в красных мундирах.

Для меня весь поход обернулся настоящей трагедией. И даже не столько из-за поражения (хотя это тоже далеко не радовало), но в основном из-за потерь — убитых и раненых. «Конечно, у нас и без того хватает врагов, — размышлял я тогда вечером, — но одно дело, когда смерть приходит сама, и совсем другое — когда ты лежишь на соломе и стонешь, а вокруг тебя суетятся люди, которых ты совсем не хочешь видеть. И никто тебе не может помочь, и остается только молиться Создателю и надеяться на лучшее». Раненные солдаты не спали и не давали отдохнуть остальным своими стенаниями.

Джереми Стиклз ворочался в кровати и бился в судорогах, вцепившись окровавленными губами в белье. Он смотрел на нас умоляющими глазами, словно хотел сказать: «Идиоты! Дайте мне спокойно умереть, может быть, я хоть на том свете отдохну от вас!» Но мы не отходили от него, особенно женщины. Они по очереди ухаживали за раненным, всем своим видом показывая, что как раз умереть они ему не позволят. А потом мы специально в его присутствии говорили о его храбрости, и о том, что он наверняка одержал бы победу, если бы не эта дурацкая рана, но что у нас еще все впереди, потому что он скоро поправится.

Постепенно Джереми приободрился, и наши разговоры подняли ему настроение. Однажды Энни подошла к нему и, поправив подушки и простыни, поцеловала его в лоб. Растрогавшись, Джереми возвел руки к небу, словно показывая, что будет молиться за нее всю оставшуюся жизнь. И с тех пор дела его быстро пошли на поправку, хотя, конечно, он уже никогда не смог бы стать таким, как раньше, и навсегда лишился громкого голоса.

Некоторое время (как я говорил ранее) личность господина Стиклза не вызывала большой симпатии в нашей округе. Больше всего жители противились тому, что именно на их территории квартировали солдаты Стиклза. Они объясняли это тем, что у них хватало и других проблем (например, осудить и повесить овцекрада). Поэтому и Западная Линн, и Восточная, и даже Вулхэнгер ополчились против королевского посланника. Однако, потом все встали на его сторону, но не из-за того что поняли, с кем имеют дело — ибо Джереми был человеком обходительным и справедливым, — а лишь тогда, когда он уверил их, что все награбленное Дунами будет разделено между прилегающими поместьями. Правда, я считал, что дуновское добро должно принадлежать тем, кто в свое время пострадал от них, в частности, людям более взрослым или даже совсем старым. Но Джереми знал, что в любом случае то, что смогут унести солдаты, они, разумеется, унесут, а остальное по закону достанется королю.

Стиклз ничего не скрывал от владельцев поместий, так что теперь они только радовались его поражению, но посылали в знак приличия к нам своих управляющих. Эсквайры, казалось, были довольны тем, что Джереми никого не смог принять по причине своей болезни.

Рана Джереми была сейчас совсем некстати. Без согласия Стиклза я не мог ничего объяснить ни матери, ни Лорне, а ей я в первую очередь хотел поведать о том, что она не принадлежит к позорному роду Дунов, и что вовсе не ее отец убил моего, и мой, соответственно, не мог никак обидеть ее семью. И мне было трудно молчать об этом, потому что я видел, как обостряются отношения матери и Лорны. Хотя слова Советника и встретили отпор с нашей стороны, все же ему удалось посеять семена сомнения в душах женщин. И при сложившихся обстоятельствах, кто знает, какие всходы могли дать эти семена, если подует ветер перемен.

Итак, мать и Лорна постепенно стали отдаляться друг от друга, и все это происходило на моих глазах, а я оставался беспомощным. Мать перестала восхищаться глазами моей возлюбленной, ее грацией и манерами, а та, в свою очередь, уже не обращала внимания на прямоту и доброту моей матушки. Самое печальное, что ни одна не отважилась первой начать разговор по душам, чтобы выяснить причину таких изменений. Трещина в отношениях росла и становилась с каждым днем все глубже.

Болезнь Стиклза оставила солдат без командира. Теперь их было только десятеро, но мы настолько привыкли к ним, что старались угождать им во всем. Что касается еды, то Энни узнавала заранее, чего бы им хотелось отведать за обедом. И все, что они заказывали, она доставала и готовила — будь то форель или жареная оленина, ветчина или лосось из Линмаута или даже трюфели из леса. От еды не отказывались и раненые. Только несчастный Джереми, раненый так неудачно, мог есть лишь жидкую, перемятую в пюре пищу. Как-то солдатам захотелось попробовать маринованных гольцов (я сдуру рассказал им про это кушанье), и мне пришлось вооружиться острогой и вспомнить мальчишескую забаву. Однако, мне повезло, и я наловил их столько, что солдаты едва справились с таким количеством рыбы. Никто не мог пожаловаться на нас, как бы ни придирался.

Мы прекрасно сознавали, что если солдаты уйдут (а они могли это сделать по приказу капрала), то все, чем мы владеем, включая и наши драгоценные жизни, осталось бы во власти ожесточившихся врагов. Дуны сейчас до того рассвирепели, что не было с ними сладу во всей округе. Люди говорили, что они озлобились как раз после того, как победили войско в полтысячи солдат (хотя против них не сражалось даже и тридцати человек!) К воротам Дунов доставляли столько подношений, что разбойники не успевали все съедать. Девонширцы и сомерсетцы, наконец, помирились и теперь любили друг друга, как родные. Может быть, это всеобщее перемирие и уважение на некоторое время притушило страсти, и никто пока что не нарушал наш покой.

Но была и еще одна причина, из-за которой я сокрушался о проклятой ране и болезни Стиклза, ведь именно сейчас его помощь была нужна больше всего. Как-то днем у наших ворот появилось двое мужчин, одетых только в рубашки, без плащей и курток. Они пришли пешком, и оба имели довольно усталые и измученные лица. Опасаясь набега Дунов и не доверяя этим разбойникам ни в чем, мы прежде решили выяснить личности этих господ, прежде чем отворить ворота и пустить их в дом.

Вскоре, однако, мы убедились, что, если эти двое и не слишком честные джентльмены, то, во всяком случае, не имеют к Дунам никакого отношения. Поэтому мы проводили их на кухню, хорошенько накормили и приготовились слушать, зачем же они к нам пожаловали. Они с удовольствием принялись рассказывать о цели своего визита, а мы молча внимали, стараясь не перебивать.

Эти двое служили в Верховном суде, и всячески отстаивая справедливость, вершили правосудие, осуждая зло. Они занимались старыми делами и выслеживали свою добычу очень долго. Иногда на это уходили годы, но наши гости, казалось, никуда не торопились, если речь шла о справедливости. Они напоминали неуклюжих охотничьих собак, которых стали привозить из Испании, — те берут свою жертву измором. В этой связи наших обычных адвокатов можно сравнить лишь с борзыми собаками, которые в один момент нагоняют дичь, если она, конечно, не успеет ускользнуть раньше, чем ее заметят. Я считаю, что, если уж человеку предстоит делать выбор, то лучше отдаться во власть быстрых и ловких адвокатов, чем терпеть тягомотину, устраиваемую людьми из Верховного суда правосудия.

И вот в один прекрасный день в Верховном суде всплыло дело Лорны, и ее судьбой заинтересовались чиновники — в основном тем, что можно из этого дела извлечь полезного. Возможно, это имело какое-то отношение к гибели молодого родственника Лорны, и его друзья решили распутать эту историю, а может быть, тут сыграл роль сам Советник, ибо эту хитрую лису так никто и не смог понять до конца. Возможно же, сама итальянка, ободренная визитом Джереми, решила еще раз испытать судьбу — точно не знаю. Так или иначе, Верховный суд заинтересовался Лорной, особенно, когда было выяснено, насколько она богата.

Дуны, не лишенные чувства юмора (что присуще всем представителям их рода) приняли судебных исполнителей (ибо именно такую должность и занимали наши гости) и, аккуратно выпроводив их из долины, велели заниматься своими обязанностями в другом месте. Растерявшиеся чиновники не знали, как вести себя дальше, и тогда Дуны не долго думая раздели их чуть не догола и, порекомендовав обратиться к нам, вытолкали за ворота. Несчастным ничего не оставалось делать, как пешком отправиться в сторону фермы Ридов. Поначалу они боялись идти, думая, что и здесь их ожидает нечто подобное, поскольку сами очутились в наших краях впервые и не совсем четко представляли себе отношение местных жителей к представителям законной власти.

Однако, после сытного обеда, отогревшись у огня, наши гости немного осмелели и показали свои бумаги. Документов было два. Один адресовался так называемой Лорне Дун и предписывал ей явиться, согласно закону, в Верховный суд в сопровождении аккредитованных чиновников. Вторая бумага предназначалась для «подданного, который в настоящее время является опекуном Лорны Дун». Этот второй документ был составлен в резких тонах, где этому опекуну грозили наказанием и предостерегали от непослушания, если он (или она) вздумает препятствовать судебным исполнителям в их делах.

Мать встревожилась, увидев обе бумаги, и тогда я, рассказав все Джереми, получил его согласие на то, чтобы разъяснить все наши предположения несчастной матушке. Джереми кивнул мне, и по его глазам я понял, что пора открыться. Я выложил матери все то, что знал, относительно родителей Лорны. Она расплакалась и благодарила Господа за то, наш отец все же не имел отношения к убийству отца Лорны. Но вопрос оставался открытым — как же реагировать на оба эти документа. Мы снова пожалели о том, что господин Стиклз, прекрасно знающий все, что касалось судебных дел, никак не может сейчас прийти нам на помощь и что-либо посоветовать. Тогда я сказал: «Хотя мы имеем дело с разбойниками, но давайте сами не становиться таковыми».

Мать согласилась со мной, и тогда я предложил без дальнейших проволочек сообщить все самой Лорне и ознакомить ее с судебными бумагами.

— Тогда, сынок, ты должен сделать это сам, — улыбнувшись, произнесла мать. Я вздохнул, взял коричневый пергамент, и отправился на поиски возлюбленной.

Лорну я нашел в ее любимом местечке — в нашем маленьком саду, за которым она так любила ухаживать. Увидев, как тщательно она следит за цветами и какое получает от этого удовольствие, я выстроил вокруг сада забор, чтобы оградить его от леса. Кстати, даже здесь Лорна дала мне один совет, и я снова понял, насколько была сильна в ней любовь к прекрасному. Я хотел оставить ручей за оградой, но Лорна предложила сделать так, чтобы поток пересекал сад, и таким образом она могла бы наслаждаться спокойным течением воды. Только потом я понял, как она была права, ибо нет ничего приятнее в жаркий день, чем уединиться возле хрустально чистой воды, рассматривая цветы и думая о чем-нибудь. Своими белоснежными руками и частично с помощью грубых рук Гвенни, Лорна превратила наш сад в настоящий райский уголок. Все здесь существовало в полной гармонии с природой. И тщательно продуманные оттенки цветов, и высота стеблей, и густота кустарников и деревьев, и даже ветер, казалось, дует именно так, чтобы в нужный момент доносить прекрасный аромат. Все дышало красотой и умиротворением.

Итак, испытывая сейчас самые разнообразные чувства, я пошел к Лорне по шелковистой траве, а она рассматривала алые розы и, заметив меня, подняла свои очаровательные глаза. И даже в тот момент я понял, что она сейчас находится в каком-то своем мире, хотя глаза ее были полны любви ко мне.

— Дорогая, — осторожно начал я. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь ли ты сегодня выслушать жестокую историю, которая однако, после того, как просохнут твои слезы, сделает тебя счастливей?

— Я не понимаю тебя, — встрепенулась Лорна и задрожала. Она только успела оправиться после всех переживаний по поводу нашего поражения, и не знала, что и подумать теперь. — Что случилось? Ты пришел сказать мне что-то ужасное? Неужели ты разлюбил меня?

— Ни в коем случае, — ответил я. — К тому же, не вижу, как это могло бы тебя осчастливить. Лорна, не расстраивай меня так. Если у тебя мелькнула такая мысль, значит, ты могла это предположить! Ты гораздо выше меня по происхождению, и я, простой крестьянин, не имею права требовать от тебя взаимности. Может быть, когда ты выслушаешь меня, ты отвернешься и только бросишь вслед что-то наподобие: «Джон Рид, пошел вон! Наши дороги разошлись раз и навсегда!»

— Да что ты! — изумилась моя возлюбленная, приподнимая брови. — Ты глупенький и ревнивый, Джон. Как ты мог такое сказать? А ты знаешь, что когда я смотрю на цветы, я повторяю только одну фразу: «Джон я люблю тебя, люблю!»

Говоря это, она повисла у меня на руке, как маленькая девочка, и, прильнув губами к самому моему уху, зашептала снова:

— Джон, я люблю тебя!

Услышав это, я хотел уже обнять ее и поцеловать, но, тут же вспомнил, кто она такая и, откашлявшись, отстранил ее от себя, чем привел в полное замешательство.

— Госпожа Лорна, — заговорил я, стараясь казаться сдержанным, потому что страсть моя разгоралась все сильнее, и я уже не мог сдерживаться, обуреваемый желанием прижаться к ее белоснежному телу. — Госпожа Лорна, не забывайтесь. Вы должны вести себя соответственно своему титулу. И не смотрите на меня с жалостью и сочувствием.

— Похоже, ты действительно сошел с ума, так теперь мне и положено смотреть на тебя с жалостью, — засмеялась Лорна, не понимая, что я вовсе не шучу. — Перестань надо мной издеваться. А то я подумаю, что надоела тут всем, и вы мечтаете вернуть меня назад в мир страха и насилия. — Я заметил, что на глазах ее выступили слезы, однако Лорна не позволила себе расплакаться.

— Дорогая, любовь моя! — выкрикнул я, сраженный этими слезами. — Ничто в мире не заставит меня отказаться от тебя!

— Тогда что может меня заставить сделать то же самое? Если мы любим друг друга, для нас не будет существовать преград.

Я не стал спорить, а просто поцеловал ее, и мне было все равно, будь она графиня, герцогиня или сама королева Англии. Она была моей, и моей останется навеки. И я знал, что Лорна в эту минуту думала о том же, хотя мы не произнесли ни слова.

— Ну что ж, Лорна, — наконец решился я. — Пойдем в твою цветочную беседку, и выслушай меня внимательно. Я поведаю тебе весьма трогательную историю. — Моя возлюбленная снова повисла у меня на руке, готовая следовать со мной хоть на край света.

— Никакая история меня уже не в состоянии тронуть, — улыбнулась Лорна, а потом вдруг сразу погрустнела. — Если, конечно, это не касается тебя или моей матери.

— Эта история о твоей матери, родная. Ты сможешь ее выслушать? — Я остановил-ся, удивившись, почему она не стала вспоминать отца.

— Да, конечно. Правда, я ее совсем не помню, но если ты будешь говорить о ней плохо, я не вынесу этого.

— Нет, милая моя, ни один человек не мог бы сказать о ней плохого слова. Но только история эта действительно очень печальна. Лорна, ты родилась под плохой звездой.

— Ну что ж, пусть будет так, зато я сама чиста перед Богом, — быстро ответила Лорна. — Даже если ты скажешь, что я не принадлежу к роду Дунов, мое отношение к тебе ничуть не изменится. В любом случае я буду всегда любить тебя.

— Да, Лорна, ты угадала. Твоя настоящая фамилия вовсе не Дун. Это я могу сказать наверняка, хотя пока твоей истинной фамилии я еще не знаю.

— А отец… Мой отец и твой… как же так…

— Наши отцы никогда не встречались и не знали друг друга. Твой отец погиб в Пиренейских горах, а твоя мать стала жертвой Дунов. Они были причиной ее смерти, а тебя попросту украли.

Все это, сказанное на одном дыхании, было чересчур жестоким для нежной девичьей души, и лишь такая тупая скотина, как я, не могла этого предвидеть. Лорна опустилась на дубовую скамейку, склонила голову и побледнела. Только по вздымающейся груди можно было определить, что она жива. Но не прошло и минуты, как она сжала мою ладонь, и я понял, что она хочет узнать все до конца.

Ни один цветок ни на солнце, ни в тени, ни на рассвете, ни в лучах заката, не может сравниться красотой с лицом юной девушки, переживающей страсть и волнения. Так менялось прекрасное лицо моей Лорны, когда она, лишь иногда вздыхая, молча слушала мое долгое повествование. И только по тому, как время от времени она тревожно сжимала мою ладонь, я понимал, что именно она испытывает в эти минуты.

Когда рассказ подошел к концу, моя возлюбленная отвернулась и пролила немало слез, оплакивая печальную судьбу своих родителей. К моему удивлению, она не озлобилась, и я не услышал от нее ни одного гневного слова. Казалось, она приняла это все как данность.

— Лорна, милая, — спустя пару минут проговорил я, потому что мужчины, как известно, более нетерпеливы, нежели женщины, — неужели ты не хочешь узнать свою настоящую фамилию?

— Какое это имеет значение, Джон? — горестно ответила она, и я понял, что не стоило сейчас волновать ее из-за таких пустяков. — Мне уже все равно, раз моих родителей и брата нет в живых. Род наш прекратил свое существование.

— Бедная моя крошка! — вот и все, что я мог сказать, искренне жалея ее, и тогда Лорна кинулась ко мне в объятия и снова разрыдалась. Мне показалось, что с этого мгновения она стала любить меня еще сильнее.

— Дорогой мой, кроме тебя, у меня нет никого на всем белом свете! — плакала Лорна. — И мне никто больше не нужен, лишь бы только ты оставался всегда со мной.

Глаза ее припухли от слез, но она не прятала их, а напротив, старалась смотреть только на меня.

— Я не могу поверить, — шептал я, словно боясь проснуться, — что ты можешь любить меня настолько, что ради меня готова забыть обо всем на свете.

— Но ведь ты можешь ради меня бросить все — и ферму, и сестер, и мать, и дом — все, включая собственную жизнь, Джон.

— Конечно, — не раздумывая, ответил я. — И ты это знаешь сама.

— Знаю, — кивнула Лорна, и в голосе ее прозвучала грустная нотка. — И именно сила твоей любви заставила меня любить тебя точно так же. Я страшусь этого, Богу не угодно, чтобы человек был настолько эгоистичен.

Она произнесла это достаточно серьезно, и теперь, рассматривая эту гордую девушку, я понял, что испытываю к ней подчас не только любовь, но и благоговение.

— Дорогая, — начал я, — я хочу, чтобы ты прижалась ко мне еще теснее. Мне надо быть уверенным в твоей любви. Не пугай меня такими словами. Господь никогда не разлучит нас.

— Значит, ты не хочешь со мной расставаться? — обрадовалась Лорна и прильнула к моей груди. — Я знала, я всегда знала это. Но только мне никогда не становилось страшно, а лишь очень одиноко. Однако, пока я помню, в душе остается надежда.

— Что ты помнишь? — вздрогнул я, опасаясь, что она может сказать что-то не совсем приятное. Полюбив Лорну, я стал чрезвычайно суеверным, словно боялся спугнуть наше счастье.

— Я помню, что все равно на небесах ты станешь моим навсегда. Когда мне становится грустно, я всегда думаю только об этом, и печаль отступает.

И хотя глаза ее светились от счастья, мне почему-то стало немного не по себе. Мне нужна была вполне реальная жена здесь, на земле, свой дом, а со временем, и дети, если Бог их нам пошлет. И тогда я стану для них настоящим отцом, таким, каким был мой собственный. Да и вообще я сомневался, что в раю мне будет лучше. Там вряд ли есть плуги и скот, разве только туда переправляют жертвенных быков…

Поэтому я сказал следующее:

— Милая Лорна, поцелуй лучше меня и перестань говорить всякие глупости. — И моя любимая действительно поцеловала меня, не смея ослушаться.

— Какая ты сладкая, — произнес я, закрывая глаза и вспоминая ее нежные мягкие губы. — Неужели ты считаешь, что я был бы доволен, если бы мы расстались?

— Откуда мне знать, Джон, чему бы ты стал радоваться?

— Тебе и только тебе. Ты прекрасно все понимаешь сама. Мое счастье заключено всего в двух слогах: Лор-на.

— Ну, а если у меня, предположим, имелись бы большие деньги, титул и все такое прочее, вы бы, сэр, не осмелились и думать обо мне?

Она гордо вскинула подбородок, изображая из себя неприступную леди, а потом пригнулась, делая вид, что входит в карету. Я устыдился, что позволил себе так плохо о ней подумать. Ведь теперь Лорна знала о себе все, но она не перестала любить меня, не зазналась, не отстранилась…

— Что с тобой? — не удержался я.

Увидев, что я переживаю, Лорна забыла про свою воображаемую карету и бросилась ко мне, как самая обыкновенная сельская девчонка.

— Ты невероятно глуп, ты неисправимо глуп, Джон, — закричала она и, обняв меня за шею, поцеловала в лоб. — Да, ты часто повторял, что до тебя все доходит очень медленно. Но не настолько же! Неужели ты до сих пор не можешь понять, кто я такая?

— Нет, Лорна, и видимо, не пойму этого никогда. Я прекрасно понимаю свою мать, и, по крайней мере, старшую сестру тоже. Я запросто понимаю все, что думают или могут думать сестрицы Сноу, но тебя понять просто невозможно. Правда, любовь моя от этого только крепнет.

— Ну, в таком случае, и не старайся меня понимать, если получается подобный результат. Он меня вполне устраивает. И все же я считаю себя самой обыкновенной девушкой. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Дай мне свою руку. Ну как ты мог подумать, что я тебя брошу? Теперь я знаю, что они хотят от меня в Лондоне. Они будут показывать меня, как величайшую редкость, раз даже ты меня не понимаешь!

Уже потом, когда Лорна стала самой богатой, благородной и красивейшей женщиной в Лондоне, я часто вспоминал этот день, мысленно повторял все ее слова и представлял движения, думая, что же она имела в виду и что хотела доказать. Но тогда я не мог не верить ее чистым преданным глазам, хотя смутно осознавал, что мне придется пережить еще очень многое. И все же я гордился ею и не стеснялся показать это.

Но между реальностью и фантазией лежит большая пропасть. Одно мы видим собственными глазами, а другое лишь представляем в уме. Факты частенько не зависят от нас, зато наши фантазии существуют всего-навсего за счет наших тайных желаний и страхов. Надежда, например, — не что иное как желание, вооруженное телескопом. Она увеличивает дальние предметы, не замечая при этом ближних. Мы открываем лишь один глаз, чтобы увидеть то, что нам нужно, а второй в это время закрыт, и все остальные предметы как бы перестают для нас существовать. И если надежду можно рассматривать как мечту о будущем, то страх перед будущим — это религия.

Прав я в этом или нет — судите сами. Но думаю, что не ошибусь, если замечу, что надежда способна преодолевать огромные расстояния, по крайней мере, так происходит у молодых людей. Итак, я надеялся, что Лорна вскоре выяснит, что родители ее были достойными и благородными людьми, она унаследует по праву дворянский титул и какое-нибудь родовое имение, но, несмотря на все это, будет по-прежнему любить меня и только меня. Я привел ее в дом, и она тут же бросилась в объятия матери. Они разревелись, и я оставил их вдвоем, тем более, что на шум прибежала Энни, готовая, как всегда, присоединиться к плачущим.

Господин Стиклз все еще болел, и речь возвращалась к нему очень медленно, а поскольку он больше пока ничего не мог мне рассказать, я решил сам поехать в Уотчет, где можно было нанять повозку. Кстати, в наших местах мы пока что пользовались волокушами, и многие соседи, особенно пожилого возраста, считали, что колесо (хотя о нем и говорится в Библии) — дьяволово изобретение.

Джереми, вместо того, чтобы выздоравливать, почему-то начал чувствовать себя хуже, несмотря на нашу заботу и внимание, да еще домашнее питание вместо микстур и горьких лекарств, которыми бы его наверняка пичкали доктора. Но в том была не наша вина, а его собственная. Он довел себя до лихорадки, когда, благодаря болтливости и легкомыслию Лиззи, ему удалось выяснить, что сержант Блоксхэм решил послать в Лондон подробный доклад о том, что произошло у долины Дунов. Он не преминул сообщить о тяжелой продолжительной болезни Стиклза и требовал, чтобы начальство прислало батальон регулярной армии с настоящим командиром.

Этот самый сержант, будучи старшим среди оставшихся в живых солдат и в общем, человеком в какой-то мере достойным, отличался, помимо всего прочего, карьеризмом, алчностью и стремлением идти по головам собственных товарищей. В данном случае прекрасным шансом выслужиться стала для него беспомощность больного Джереми. Тогда, подгоняемый желанием послужить государству и лишний раз подчеркнуть свою образованность, он три ночи просидел при свете фонаря у конюшни, сочиняя этот доклад. В результате у него получилось действительно настоящее произведение искусства. По крайней мере, так уверяли те трое, кому он прочитал свою стряпню, взяв клятву о молчании (у каждого в отдельности, разумеется). Возможно, все это и сошло бы ему с рук, да вот только автор немного оплошал и не смог удержаться от того, чтобы не похвастаться своим творчеством перед женщинами. Каким бы великолепным писателем он ни казался, тут вышла промашка. Услышав, что наша Лиззи — весьма начитанная девушка и знает толк в литературе (кстати, об этом она сама любила распространяться), сержант не мог устоять перед соблазном и решил прочитать свои пасквили моей младшей сестренке, дабы услышать мнение сведущего человека.

Лиззи уселась на полено во дворе и согласилась выслушать Блоксхэма, но лишь при условии, что рядом больше никого не будет, а он сам не станет ее перебивать, когда она начнет высказывать все, что думает о его писанине. Кое-где она посоветовала вставить пару слов, но в основном рекомендовала повычеркивать чуть ли не половину, поскольку сержант явно перестарался и загрузил свое повествование так, что в некоторых местах его становилось невозможно понять. В конце концов Лиззи объявила, что письмо ей очень понравилось, что оно такое элегантное, скромное и одновременно пылкое, и сержант в порыве страсти сломал трубку и в тот же вечер безумно влюбился в свою «цензоршу».

Это послание вывело меня из себя. Я вообще не люблю, когда люди ведут себя недостойно и переворачивают все с ног на голову. Если вы считаете, что по команде «смирно» я буду стоять навытяжку сколь угодно долго, не осмеливаясь повести глазами вправо или влево, значит, вы не сумели меня понять. Нет, для начала я должен убедиться в обоснованности этой команды. И разумеется, все будет зависеть еще и от того, кто именно мне скомандует… Но вернемся к моей истории.

Итак, то самое грандиозное послание было переправлено в Лондон вместе с судебными исполнителями, которых мы перед отъездом немного откормили и приодели. По правде говоря, им не мешало бы пожить у нас еще хотя бы недельку, чтобы прийти в норму. Гости остались нами весьма довольны и с удовольствием приняли в дар несколько моих новых рубашек. Они уверяли, что дело наше не срочное, и ничего страшного не произойдет, если они задержатся еще на некоторое время. Оба судебных исполнителя с удовольствием рыбачили. Но то ли оттого, что они были лондонцами и не умели это делать, то ли у них вообще в жизни ничего не получалось, но ни одной рыбки выловить они так и не смогли. Однако, уже через три дня их отпуску пришел конец. Сержант закончил редактировать свое послание и не мог ждать более, поскольку серьезно опасался гнева Стиклза и, чтобы не быть уничтоженным собственным командиром, отправил наших дорогих гостей назад в столицу.

Но так как они выполнили свое поручение — то есть вручили документы по назначению, — то уезжали от нас со спокойной душой. Энни на прощанье собрала им в дорогу большую корзину с гостинцами, а я одолжил лошадей до самого Дунстера, где они их оставили, и наняли других уже до Лондона. А так как гостили они у нас не слишком долго, то мы не успели к ним привязаться, а потому не очень-то переживали расставание. Тем более, что сейчас все внимание было приковано к Джереми.

А Стиклз находился на грани между жизнью и смертью, что длилось уже две недели. Если бы картечь прошла через рот прямо, то тогда уж Стиклзу пригодился бы лишь пастор Боуден, а не врач. Но свинец прошел под углом, нанеся лишь проникающее ранение, так что оставалась надежда на выздоровление. Видимо, пороховой заряд был все же не слишком силен, в результате чего свинец, попавший в Джереми, частично застрял в кожаном воротнике его куртки.

И теперь патина от этой картечи оставалась внутри плоти Джереми (по крайней мере, так считали мы сами, поскольку мне удалось поговорить об этом с одним человеком, сведущим в медицине). Потому нашей главной задачей было вычистить эту дрянь, хотя на самом деле надо было, наверное, оставить все как есть, и рана зарубцевалась бы сама.

Я долго уговаривал Джереми, чтобы он побыстрее выздоравливал, иначе сержант мог бы восторжествовать над ним. Нельзя было Стиклзу мириться с таким позором и унижением. Дело кончилось тем, что я собственноручно так отходил этого сержанта за своего друга, что Джереми, узнав про это, почти готов был простить Блоксхэма, и стал сам стараться помогать нам и не перечил ни в чем. После этого случая и лихорадка и воспаление очень быстро пошли на убыль.

Итак, не зная, что случится в дальнейшем и как скоро за Лорной могут приехать из Лондона, чтобы отдать ее в руки адвокатов (сама она призналась, что это было равносильно возвращению в лапы разбойников), я, как уже говорил, решил сам поехать в Уотчет. Воспользовавшись тем, что к нам прибыли погостить солдаты с одного из постов Джереми, я мог оставить ферму, не опасаясь налета Дунов. Итак, я отправился в путь, предварительно плотно позавтракав и без всяких дурных предчувствий и опасений.

Меж тем по округе поползли слухи, что меня побаиваются уже и сами Дуны. Во-первых, они видели, как я расправился с их пушкой у ворот, а во-вторых, они были поражены тем, что в такую огромную мишень, как я, тем не менее, не попала ни одна пуля. В результате сложилось мнение, что я заколдован против пуль и картечи. Однако я знал, что сам Карвер Дун не слишком верит таким россказням, и вот именно с ним мне хотелось встретиться более всего. Хотя я немного сам его побаивался, но морально уже был почти готов к поединку.

В пути я продолжал размышлять над историей Лорны. Сколько теперь прояснилось из того, что до этой поры казалось таинственным и непонятным! Например, согласие, вернее, безразличие сэра Энзора на брак его внучки с простолюдином. Нам с Лорной было странно воспринимать все это, ведь сэр Энзор гордился своим благородным происхождением и вряд ли допустил бы эту свадьбу. Теперь же, когда стало ясно, что Лорна не только не происходила из рода Дунов, а наоборот, была дочерью их врага, равнодушие сэра Энзора легко объяснялось. Если это вовсе не его внучка, то его как раз должно было обрадовать ее унижение. А то, что истинный отец Лорны враждовал с Дунами, я понял из рассказа Джереми, когда он говорил о том, как кричала миледи, завидев главаря разбойничьей банды. Становилось понятным и то, что Дунам было выгодно похитить девочку, а когда она подрастет, тщательно скрывать от нее ее настоящую фамилию. Лорна стала для разбойников как бы козырным тузом, и если бы один из них женился на ней прежде, чем она научилась отличать добро от зла, они завладели бы таким состоянием, благодаря которому можно было бы получить королевское помилование для всего рода Дунов. Но я узнал Лорну лучше, чем все они вместе взятые, а она — меня, и если моя возлюбленная иногда что-то недоговаривала, то делала это только из-за врожденной скромности и застенчивости. Уже позже она рассказывала, что ее руки и сердца добивались чуть ли не все молодые люди в долине, и если бы их было не так уж много, кто знает, может быть, молоденькая наивная девушка и поверила бы кому-нибудь из этих негодяев…

Но шли годы, Лорна расцвела, и стало понятно, что второй такой красавицы не сыщешь на всем белом свете. Тогда Карвер решил, что не потерпит больше никаких кавалеров рядом с их наследницей, и с тех пор к девушке никто более не осмеливался подходить. И это тоже объясняло одну вещь, которую я считал противной человеческой натуре, но раньше побаивался расспрашивать об этом саму Лорну. Мне казалось странным, что ни один из своры негодяев так и не тронул эту девушку, хотя насилие среди Дунов считалось обычным делом.

Теперь же все открылось. Если бы какое-нибудь грубое действие было соверше-но против Лорны, Дуны лишились бы права требовать возвращения им земель и поместий, принадлежащих по закону девушке. И поэтому старики внимательно следили, чтобы молодые люди не обижали Лорну.

Я не буду больше останавливаться на разных мелочах, которые приходили мне в голову во время пути. Конечно, не все еще оставалось понятным, и мои раздумья были весьма туманны, как свет в закопченной масляной лампе. Но вот, наконец, мои рассуждения были прерваны — я увидел заветный домик, к которому добирался столь долго.

Я постучался в дверь, облепленную мокрым песком, который нанес сюда ветер с моря, но очень долго мне никто не открывал. Не желая казаться грубым и нетерпеливым, я принялся ждать, одновременно любуясь пенистыми волнами отлива и вдыхая свежий морской воздух. Однако очень скоро это занятие мне наскучило, и я снова постучался, уже более решительно. На этот раз внутри раздался женский голос:

— Кто там?

— Тот самый мальчик, с которым вы встречались у водокачки, — ответил я. — Около гостиницы в Дулвертоне. Мальчик, который живет в приходе Оар. Вы тогда еще обещали разыскать меня.

— Да-да, я помню. Чудный мальчик с белоснежной кожей. Много лет мне хотелось еще раз увидеться с тобой!

Я услышал, что женщина отпирает замки, но только дверь распахнулась, как хозяйка в страхе попятилась, не ожидая увидеть перед собой великана вместо мальчика.

— Не может быть! Зачем вы издевались надо мной? Кто вы?

— Я не только именно тот мальчуган, который накачивал для вас воду, пока у бокала не образовалось облачко. Я пришел еще и затем, чтобы рассказать вам кое-что о вашей девочке.

— Ну что ж, входи, маленький огромный мальчик, — улыбнулась хозяйка, и глаза ее заблестели. Я прошел в комнату. Конечно, итальянка сильно изменилась за эти годы. Грация и стройная фигура исчезли (хотя в том нежном возрасте я не слишком обращал внимание на женские формы, просто меня удивила ее легкая походка), и теперь ее очарование перешло к детям. И все же лицо итальянки оставалось приятным и располагающим. Мы немного постояли молча, узнавая друг друга. Нет, ошибки тут быть не могло.

— Что ты будешь есть? — поинтересовалась хозяйка, удивляясь размерам моего рта. — Ведь это первый вопрос, который принято задавать в ваших варварских краях.

— Постепенно я перейду и к этому, — сухо ответил я, недовольный тем, что она так плохо отзывается о моих земляках. — Но начал бы я с пары кружек доброго эля, чтобы разговориться.

— Хорошо. Две кружки пива! — крикнула она служанке, очевидно, старшей дочери. — Впрочем, я и сама могла бы догадаться. Вас, англичан, не поймешь. Пиво, пиво… Как вы можете пить пиво весь день? Да еще в таких количествах!

— Ну что вы, — возразил я, — разве ж это много? И вовсе не весь день, мадам, вы уж извините. Кружечку за завтраком, пару в полдень, ну, и еще парочку в обед. Потом перерыв до полдника. За ужином, конечно, можно позволить себе расслабиться и выпить кружек восемь. Или даже десять. Я думаю, в этом никто себе не откажет.

— Наверное, ты прав, — поморщилась хозяйка. — Только мне этого не понять. Как вы любите говорить — «помогает делу», и этой фразой готовы оправдать что угодно.

— И сейчас поможет! — уверенно произнес я, потому что пиво было моим любимым напитком. — Я уверен, вот увидите. Думаю, все мужское население меня поддержит.

— Ну, хорошо, — улыбнулась итальянка. — Раз уж от пива ты вырос такой большой, придется мне и детей к нему приучать. Самой-то мне, наверное, уже поздновато начинать. Но уж очень неприятный у него запах!

Я рассказываю все это лишь для того, чтобы вы поняли, какие занудливые и противные могут быть иностранцы. Сами они могут сколько угодно хлебать своего вина, называя его то кларет, то бордо, то еще Бог весть как, да только толку от него мало. Сплошная кислятина, как испорченный сидр, процеженный через грязную тряпку. Впрочем, так им и надо. Видимо, Господь решил их таким образом за что-то наказать и лишил удовольствия наслаждаться пивом. Но ладно, если бы они его пили у себя на родине и помалкивали. Так нет же! Они везут эту дрянь сюда (исключение составляют только португальские вина, разумеется) и ставят цену в десять раз дороже нашего домашнего эля! Вот ведь времена настали!

Хозяйку звали Бенита Одам (она взяла фамилию своего мужа-гончара Джона Одама). Она провела меня в небольшую комнату, где стоял стол и два стула, и уселась на трехногий табурет, внимательно изучая меня все это время. Бенита имела на это право, и я, будучи на этот раз одетым, уже ничуть не смущался. Я не стану повторять, что именно она сказала по поводу моей внешности, потому что такая похвала больше подошла бы борову в базарный день. Но произнесено это было с такой гордостью, словно этот боров принадлежал ей. Потом она поинтересовалась, прошли ли синяки на моей груди и спине с той поры.

Я не хотел говорить о себе (хотя в другое время это, возможно, доставило бы мне большое удовольствие), а сразу перешел к событиям той самой ужасной ночи, когда Бенита подъехала с госпожой и детьми к морю. Поначалу итальянка была немногословной — уж очень больно было ей вспоминать об этой трагедии. Но я постепенно разговорил ее, описывая внешность и мальчика, и девочки. Сердце ее растаяло, и я уже не сердился на нее. Она повторила все то, что говорила господину Стиклзу, но только гораздо подробнее, поскольку я сам видел и ее хозяйку, и обоих детей. И так как она почувствовала, что я заинтересовался девочкой, она более тщательно описывала все то, что было с ней связано.

— А вы бы сейчас ее узнали? — неожиданно спросил я, растроганный ее рассказами о пятилетней красавице. — Ведь теперь она взрослая девушка. Вы считаете, что узнали бы ее?

— Думаю, да, — кивнула Бенита. — Хотя трудно говорить, не видя человека. Но глаза ее забыть невозможно. Я наверняка узнала бы ее. Бедное дитя! Потом прошел слух, что ее сожрали людоеды. Что за чудовища живут в этой стране! Все время им подавай мясо, мясо, мясо…

И она воздела руки к небу, а потом схватилась за голову, словно поражаясь нашим людоедским замашкам. Ведь Бенита была уверена, что ее маленькую леди съели заживо. Я чуть было не расхохотался, несмотря на всю трагичность этой истории. Хотя до сих пор ходят легенды, что как-то раз после долгой драки в Порлоке Дуны отняли маленького ребенка у какого-то крестьянина и съели его. Но это настоящая чепуха. Хотя Дуны действительно очень кровожадны, но вкусы у них изысканные, а вовсе не извращенные. Однако я пока что не стал заострять на этом внимание моей хозяйки.

— Маленькую девочку никто не съел, — просто заметил я. — а теперь она выросла и превратилась в высокую стройную девушку необыкновенной красоты. Если я остановлюсь у вас переночевать после поездки в Уотчет, то вы согласились бы завтра поехать со мной в Оар и встретиться с ней?

— Конечно, хотя я немного побаиваюсь. Мне страшновато путешествовать по вашей стране. Посмотри, какая я стала пышная и аппетитная. Тут на целое племя людоедов хватит!

Она повернулась, чтобы я мог убедиться в правоте ее слов. Действительно, мяса тут хватило бы надолго, и я почти забыл о хороших манерах и хотел ущипнуть ее, раз уж она считает нас людоедами, но вовремя спохватился. В конце концов Бенита твердо пообещала поехать со мной утром, но только при условии, что ее будет сопровождать на всякий случай муж. Поняв, что несчастный Джон Одам находится полностью под каблуком дородной Бениты, и таким образом от его решения ничего не зависит, я отправился в Уотчет чтобы найти могилу матери Лорны, а заодно, нанять повозку.

Относительно повозки никаких помех не предвиделось, я очень быстро обо всем договорился. Что же касается могилы, то тут, как мне казалось, вообще никаких сложностей быть не могло. Как же я ошибался! Я знал, что отец Лорны был граф Дюгаль (Бенита с гордостью произнесла его имя, словно спрашивая меня: «А ты сам-то кто такой, что интересуешься столь известными личностями?») и теперь наивно полагал, что любой местный житель покажет мне, где покоится прах графини Дюгаль.

Все оказалось не так-то просто. Дело в том, что сам граф Дюгаль никогда не жил в окрестностях Уотчета, и имя его никому ни о чем не говорило. Правда, ему принадлежала одна ферма, вернее, переходила по наследству после смерти последнего из рода Фитц-Пэйнов. И сам граф был не против такого наследства, но только не успел оформить свое право на владение недвижимостью, а уехал путешествовать за границу. Узнав о смерти графа, богатый джентльмен и очередной наследник Джон Джонс, умолчав о подробностях всей истории семейства, переоформил документы на себя и таким образом стал полновластным хозяином этой фермы. И хотя у нас не принято, чтобы такую знатную богатую леди грабили и убивали, то уж похоронить-то ее следовало с почестями, и об этом должно было быть известно. Однако, и тут все было досконально продумано. В результате ее похоронили так, будто это была неизвестная иностранка, путешествующая по Англии с целью поправить здоровье в морском климате. Так как сама леди Дюгаль уже ничего не могла сказать в свою защиту, а слуги были действительно вывезены из Италии, и, кроме того, на леди был совсем не английский кружевной воротничок, то все дружно признали, что она самая заурядная иностранка. Правда, в свите была одна служанка-англичанка и один лакей, но их либо успел подкупить Джон Джонс, либо они скрылись, прихватив кое-что из багажа покойной хозяйки. Итак, бедная графиня Дюгаль была похоронена с двумя младенцами в могиле без надгробного камня, и только несчастная Бенита проливала слезы, сокрушаясь по поводу безвременной кончины миледи. Действительно, создавалось впечатление, что все семейство Лорны родилось под несчастливой звездой.

Но, несмотря на все это, мне стоило только взять с собой Бениту и подробно расспросить ее о могиле, как я без труда отыскал бы ее. Но я не догадался сделать этого, а теперь только удивлялся тупости местных жителей. Увидев меня, уже никто не сомневался, что я прибыл в их городок с единственной целью — участвовать в бою. По их мнению, я годился только для того, чтобы сражаться на ринге. К тому же я сделал большую глупость, что начал справляться у горожан о могиле сам, вместо того, чтобы подослать какого-нибудь совершенно незнакомого человека. Я уже говорил, что моя личность стала известной за сорок миль от родного прихода, и девять человек из десяти легко узнавали меня на улице. Наверное, еще и потому, что люди в те времена очень уважали борьбу, и чемпионы становились для них настоящими кумирами. Искусство борьбы действительно заслуживает уважения, оно требует наличия, как ума, так и физической силы. Настоящий борец умерен в еде, достаточно трезв и скромен, и при этом очень важно, чтобы у него был добрый нрав. Я встречался с людьми гораздо сильнее меня (когда только начинал увлекаться борьбой), но они проигрывали именно из-за того, что теряли рассудок во время боя или же их подводила выдержка. Кстати, это очень честный вид спорта, но если кто из борцов увлекается едой, спиртным и не слишком целомудрен — так каждый человек имеет право на личную жизнь.

Но вернемся к рассказу. Получилось так, что все горожане Уотчета с удовольствием смотрели на живого Джона Рида вместо того, чтобы как-то помочь ему найти то, что он искал вот уже который час в этом захудалом городишке. Меня водили по всем пивным вместо того, чтобы просто указать, где у них находится кладбище. В меня влили двадцать кружек пива вместо того, чтобы подвести к одной-единственной могиле.

— Ты ведь родом из Сомерсета, Джон Рид! — в восхищении кричали горожане. — Значит, ты совсем наш. Ты ведь и родился в Сомерсете, и живешь здесь.

И так без конца. Я, конечно, был весьма благодарен своим землякам за их отношение, но очень скоро все это меня утомило, и я поспешил было в гостиницу, но, вспомнив, что на ужин не предвидится ничего, кроме одинокой утки, я отдался во власть своих поклонников и с удовольствием отобедал за их счет.

Но как мне было показаться перед Лорной? Ведь я не выполнил самого главного из того, что пообещал. Не мог же я объяснить ей, что моя известность не позволила мне отбиться от моих почитателей, и вместо того, чтобы найти могилу ее матери, я сидел в харчевне и напивался пивом. И еще мне было неудобно говорить, что в Уотчете каждый ребенок знал, кто такой Джон Рид, но зато ни один человек не помнил графа Дюгаля. И все же это была горькая правда, и об этом я намекнул госпоже Одам тем же вечером. Но она была так занята приготовлением утки, что даже не поняла, что же так сильно меня расстроило. Правда, господин Одам всячески старался показать свое уважение ко мне. Он так пялился на меня весь вечер, что от напряжения у него даже брюки лопнули. Как борцу мне было интересно, каким образом развиваются мышцы ног у человека, занятого весь день вращением гончарного круга. Сам я никогда ничем подобным не занимался (хотя в Экзетере есть один гончар), и мне стало любопытно, на что же похож этот однообразный механический труд. И после знакомства с Одамом я понял, что занятие это неблагодарное, поскольку мышцы развиваются только в одном-единственном месте.

Узнав от Бениты Одам подробное описание того места, где покоилась ее бывшая хозяйка, я поспешил в Уотчет на следующее же утро перед самым рассветом, когда все горожане еще спали. Лишь солнце взошло, я уже прибыл на кладбище.

В его самом дальнем углу, заросшая травой и мхом, как раз и находилась могила той, чья несчастная жизнь столь печально оборвалась. На небольшом холмике лежал булыжник, на котором чьей-то неумелой рукой (как мне кажется — супруга Бениты) были выбиты две буквы: Л.Д. Последняя (как считали) представительница великого рода была захоронена словно самая обыкновенная крестьянка.

Я сорвал пучок травы с этой могилы для Лорны, а также веточку ивы, росшей неподалеку, и вернулся в гостиницу «Лесной кот» к Бените. Путь от Уотчета до Оара слишком далек, и если в ту роковую ночь Дуны проделали его довольно быстро, то сейчас нам предстояло ехать на повозке, имея в распоряжении всего одну лошадь. Поэтому мы отправились рано утром. Нас было трое, да еще пришлось захватить малыша, которого нельзя было оставлять без родителей. Жена крестьянина, у которого я одолжил повозку, любезно согласилась присмотреть за гостиницей и старшими детьми на время отсутствия хозяев, при условии, что ей разрешат пользоваться всеми ключами от погребов.

На ферму мы добрались уже в сумерки. Бенита была рада перемене обстановки и с удовольствием осматривала окрестности.

Первым, кто встретил нас у ворот, была Лорна, одетая в белое платье. Ее шелковистые волосы струились по плечам, и вся ее легкая фигура дышала тихой красотой. Обрадованная Лорна кинулась к нам, но, завидев Бениту, остановилась как вкопанная. Старая итальянка мгновенно узнала ее и с криком «О, эти глаза!», выпрыгнула из повозки, несмотря на свое грузное тело. В глазах Лорны мелькнуло недоверие, которое было смешано с узнаванием. Но когда Бенита, проговорив что-то на своем певучем языке, подбросила кверху клочок сена, Лорна бросилась, приговаривая: «Нита, Нита», на грудь старой няньки.

Теперь происхождение моей возлюбленной не оставляло сомнений. «Мудрая» Энни лишила нас бриллиантового ожерелья, но оставалось еще кольцо, которое, по простоте душевной, Лорна отдала мне. Бените была известна древняя история кольца с изображением лесного кота — родовым гербом Лорнов.

Благородный шотландский род, к которому по материнской линии принадлежала Лорна, неукротимые и гордые воины, не боялись противопоставлять себя самому королю Шотландии, но в постоянных междоусобицах кланов этот род почти угас. Род же Дунов (по материнской линии) владел землями совместно с последним графом Лорном.

Дочь графа стала супругой уже известного вам сэра Энзора Дуна. Но этот союз не стал преградой для взаимных притязаний и ненависти двух славных родов. Генеалогия и геральдика для меня — темный лес, тропинки в котором пусть отыскивают адвокаты и историки. Погоня за деньгами и титулами всегда была главным камнем преткновения между знатными господами, какими бы благородными целями они ни прикрывались.

Вот поэтому Лорна, единственная прямая наследница огромного состояния рода, была желанной добычей для Дунов, которые хотели вновь соединить оба клана, выдав девушку за одного из них. Этот брак послужил бы восстановлению рода Дунов, утративших былое благородство и величие, так как они превратили себя в заурядных разбойников. К тому же это было бы прекрасным завершением старинной вражды и окончательным посрамлением рода Лорнов.

Кстати, обладая столь огромным состоянием, можно сделать так, что король и двор закроют глаза на несколько странное для дворян занятие — грабежи и разбой. Забвение любому преступлению определяется лишь суммой денег, тем более что Дуны избегали убивать представителей знати, а что касается матери и брата Лорны — то об этом не было известно.

Справедливость для всех разная. Бедняка, укравшего овцу, чтобы накормить голодных ребятишек, ждет виселица, а титулованному бандиту и насильнику ничто не грозит.

Сейчас все мысли нашей семьи были связаны со скорой свадьбой Энни и эсквайра Фаггуса. Мы опять хотели отложить ее, поскольку ни моя мать, ни я сам не одобряли этот брак, так как боялись, что (не дай Бог!) Том опять встанет на опасный путь.

К тому же, у Фаггуса была и еще одна отрицательная черта. И было бы до слез обидно, если бы наша прелестная, хозяйственная Энни (за которой мы давали приданое в пятьсот фунтов) вышла замуж за пьяницу. Когда мы намекали ей на пристрастие Тома к спиртному, она лишь презрительно фыркала и заявляла, что пьяным его никто в округе не видел. По ее мнению, он вообще пил очень мало, если учесть, сколько ему приходится находиться в дороге, и какая у него сейчас тяжелая работа на ферме. И если бы на то была ее воля, Энни не стала бы его потчевать всяческой ерундой, а поила бы только лечебными бальзамами, от которых, как известно, проходит и кашель, и любая простуда.

Но Том не страдал простудой, и поэтому нам с матерью оставалось лишь переглянуться и пожать плечами. Обиженная Энни уходила к себе в комнату, а мать только махала рукой, приговаривая: «Ничего страшного, немного поплачет, зато задумается.» Оставшись одни, мы с матерью снова и снова пережевывали одно и то же, не зная, как помочь Тому и избавить его от пагубного пристрастия к вину. Но в итоге пришли к выводу, что женитьба влияет на людей по-разному, и нам надо только молиться, чтобы на Томе это сказалось положительно. К тому же, мы рассчитывали и на нашу Энни, которая должна была относиться к своему жениху построже и не потакать его вредным привычкам.

Но, как видно, наши частые упреки только ускорили свадьбу. В одно прекрасное утро Том Фаггус, войдя в дом, сразу начал говорить, причем таким тоном, словно он снова вышел на большую дорогу, но под прицелом держал сейчас не путников, а меня и матушку.

— Больше я ждать не буду! — закричал он. — Или да, или я забираю невесту без вашего согласия. Я люблю Энни, а она любит меня. Мы в любом случае будем вместе, нравится вам это или нет. Сколько мне еще ездить туда-сюда через эти проклятые холмы? Я бросаю все дела, а в награду получаю только тихие вздохи или, как знак исключительного расположения, поцелуй и обязательное: «Том, подожди еще немножко, надо уговорить маму». Вы, Риды, славитесь своей откровенностью и прямотой. Вот давайте и разберемся окончательно в этом деле прямо сейчас.

Я вопросительно посмотрел на мать. Один ее взгляд — и Том в ту же секунду вылетел бы у меня в окно. Но она взяла меня за руку, чтобы я не вздумал поступить опрометчиво, и заговорила сама:

— Ты пришел к нам жаловаться, Том? Я не могу отрицать, что мы могли тебя в чем-то и обидеть. Ну что ж, если тебе так хочется, то давай говорить в открытую. Ни я, ни мой сын с самого начала не ликовали от счастья, когда узнали о вашем с Энни намерении пожениться. Не из-за того, что ты раньше вел нечестный образ жизни, а из страха перед будущим. Будь терпеливым и выслушай меня до конца. Нет, теперь мы не думаем, что ты возьмешься за старое, ты достаточно умен и владеешь приличным состоянием. Но мы опасаемся того, что ты начнешь пить и таким образом очень скоро промотаешь все свои деньги. У нас полно примеров в округе, и мы прекрасно знаем, что в итоге происходит с женами горьких пьяниц. Конечно, трудно все это говорить тебе, тем более, что ты у нас в гостях, и …

Мать запнулась, не зная, что сказать еще.

— Короче, все, что относится к спиртным напиткам, в том числе и пиво, и сидр, — прорычал я, — к этому ты должен относиться с исключительной аккуратностью и осторожностью, что ли…. Мам, давай уж, договаривай сама. Предложи ему сейчас что-нибудь выпить, и он не откажется.

— Да, в том числе и пиво, и сидр, — повторила мать. — Ты же знаешь, что начав, остановиться уже трудно, а тебе только и успевают подливать. Но ты же наш гость, и наша обязанность угостить тебя. Что будешь пить?

Наверное, у Тома было слишком миролюбивое настроение в тот день. Если бы мне сказали такое, я отшвырнул бы стакан в сторону и никогда бы не выпил больше и капли в этом доме. Но господин Фаггус только улыбнулся и ответил:

— Разумеется, милая мама, раз уж я ваш гость, то с удовольствием что-нибудь выпью.

И он сам смешал себе джин с лимонным соком и горячей водой, правда, только половину стакана.

— Почему же так мало? — удивилась мать, протягивая ему бутылку. — Не стесняйся, Том, наливай еще.

— Вот именно, — поддержал я мать. — А то ты слишком сильно разбавил джин. Одна вода получится.

— Если и есть в ваших краях трезвенник, то он сейчас стоит перед вами, — гордо заметил Фаггус. — Так как насчет свадьбы? Я предлагаю в конце следующей недели. Вас это устроит? Обычно по выходным вы устраиваете большую стирку, значит, на этот раз мы ее перенесем.

— Действительно, Том! Я об этом даже не подумала. Да и Джону, наверное, не пришло бы такое в голову.

— Вот уж действительно, — согласился я. — Когда придет наша с Лорной очередь, я уж меньше всего буду заботиться о том, чем в этот день занимается Бетти Максуорти.

Короче говоря, Фаггус на этот раз одержал верх, и мы тут же послали за господином Сноу. Он обсуждал с матерью разные мелочи, а его дочки должны были сшить для Энни подвенечный наряд.

Когда подошел день свадьбы, началась такая суматоха, какой не было в нашем приходе со времени венчания моих родителей. Энни славилась своей красотой и добротой на всю округу, и отовсюду ей присылали подарки. Их набралось такое количество, что впору было открывать свой магазин. Господин Стиклз, который к этому времени уже вставал с постели и своим выздоровлением был обязан не только Господу Богу, но еще и нашей Энни, подарил ей роскошную Библию с серебряными застежками, при виде которой наш пастор аж затрясся. Ради этой Библии Стиклзу даже пришлось командировать одного из своих подопечных в Тонтон. Даже солдаты, которые уважали Энни за прекрасную еду, которую она всегда готовила сама, сложились (отдав каждый не меньше своего недельного жалованья) и преподнесли ей огромный серебряный кубок, который больше понравился, по всей вероятности, жениху. Одним словом, все, кто знал Энни, считали своим долгом подарить ей что-нибудь стоящее.

Потом ко мне подошла Лорна и, со слезами на глазах (она всегда казалась мне ребенком, даже теперь, когда жила с нами, и ей не приходилось ничего бояться) взяла мои ладони в руки и молча посмотрела на меня, словно хотела о чем-то попросить, но стеснялась.

— Что случилось, дорогая? — взволновался я, заметив, что она нервничает. Любой пустяк мог расстроить ее.

— Джон, я не знаю, как начать… Джон, ты бы не мог мне одолжить денег? — робко спросила она.

— Все, что у меня есть — в твоем распоряжении, — тут же отозвался я. — Сколько тебе нужно, сердце мое?

— Я кое-что подсчитала и думаю, что никак не меньше десяти фунтов.

Она подняла глаза, и я прочитал в них ужас. Лорна сама перепугалась, что попросила у меня такую большую сумму. Но я тут же отвернулся.

— Десять фунтов! — повторил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал спокойно и уверенно. — Что же ты будешь делать с этими деньгами, дитя мое?

— Это касается только меня, — быстро заговорила Лорна. — Когда леди просит деньги в долг, джентльмен не должен спрашивать, зачем они ей нужны.

— Что ж, возможно, ты права, — медленно протянул я. — Я дам тебе десять фунтов, дам и двадцать. Но все же мне хотелось бы узнать, как ты ими собралась распорядиться.

— Нет, Джон, этого я не могу тебе сказать. Жаль, что я вообще обратилась к тебе с этой просьбой. Прости меня. — Она закрыла лицо руками и собиралась выбежать из комнаты.

— Да, да, дорогая! — закричал я, стараясь остановить ее. — Конечно, я давно уже понял, зачем тебе деньги. Ты хочешь сделать Энни свадебный подарок. А ведь она украла у тебя сто тысяч фунтов, и все равно ты хочешь сделать ей приятное. Конечно, я дам тебе деньги, поскольку не могу отказать. Лорна, твое сердце — самое доброе во всем мире. Ты знаешь, ведь у тебя есть титул, ты — настоящая леди Лорна. А мы — простые крестьяне, но ты не обращаешь на это внимания. Тебе сейчас хорошо с нами, но ты имеешь право даже не разговаривать с такими, как мы. Придет время, и ты станешь смотреть на нас с презрением. Ты ведь уедешь отсюда…

— Пожалуйста, Джон, не говори больше так. Ты знаешь, что никогда я не позволю себе так обращаться с тобой.

— Это неизбежно, — грустно произнес я. И тогда Лорна поклялась, что никогда не оставит меня. Она говорила, что никакие ее звания и титулы не помешают нашей любви, и мы в тот же миг забыли о них.

— А что бы мне ей купить? Я, честно говоря, сама еще не знаю, — призналась Лорна. — Она была так добра ко мне все это время. Я буду скучать без нее. А ты, Джон, до сих пор веришь в то, что когда-нибудь я стану богатой?

— Без сомнения. Богаче самого французского короля. Как ты думаешь, стал бы тебя вызывать к себе сам лорд-канцлер, если бы ты была бедной?

— Ну, раз ты так уверен, и я действительно скоро разбогатею, тогда, Джон, милый, может быть, ты одолжишь мне двадцать фунтов? Богатой леди не пристало дарить на свадьбу подарок в десять фунтов.

С этим я не мог не согласиться, но только мы договорились, что подарок куплю я сам. Я знал, что Лорна ничего не смыслит в ценах, и поэтому надуть ее в этом деле ничего не стоило, тем более, что обман был выгоден для всей нашей семьи. Итак, на другой день я отправился в Дулвертон, но как только об этом стало известно, меня буквально засыпали поручениями, которые я с трудом удерживал в памяти. Но что самое ужасное, наши девушки-доярки то и дело подбегали ко мне (а когда я тронулся в путь, то две даже бросились вслед за моим конем) и каждый раз вспоминали еще что-то, что я должен был привезти им из Дулвертона в качестве свадебных подарков, и это было то «самое-самое», без которого Энни, по их словам, не могла бы прожить и дня.

Для моей матери было весьма существенно присутствие на свадьбе дядюшки Гекабека. И если бы мне удалось заманить его к нам, то мать разрешила бы не тратить время на покупку всяких мелочей, которыми меня замучили наши юные работницы. К счастью, она это сказала мне, когда они были заняты доением, и я могу представить себе, какой скандал девушки устроили, когда она попыталась все им разумно объяснить. Однако я спас матушку, громко заявив, что по мере возможности постараюсь выполнить все поручения, если, конечно, не забуду хотя бы большую их часть.

Дядюшки Рубена дома не оказалось, но Руфь, которая встретила меня на этот раз довольно прохладно, обещала, что он вернется днем и попросила подождать. За это время я успел пройтись по лавкам, вспоминая наказы доярок и пользуясь на всякий случай записками, где излагалось, что именно я должен приобрести. Когда я подходил снова к дому дяди, он как раз только что прибыл откуда-то и скорее удивился, нежели обрадовался моему появлению. Но если он был просто удивлен, то я по-настоящему шокирован, поскольку сразу даже не узнал его, настолько изменился дядя со времени нашей последней встречи. Из здорового, плотного, коренастого мужчины, розовощекого и пышущего здоровьем, он превратился в иссохшего морщинистого и трясущегося старика. Если раньше он следил за волосами и даже завивал локоны, то сейчас со лба его свисали сальные жиденькие пряди. Но самая страшная перемена произошла с его глазами. Раньше они сверкали жизнью и энергией и смеялись или просто насмехались над окружающими. Эти глаза говорили, что дядя не знает покоя, что он всегда в заботах и трудах. Они, правда, не утратили своей яркости, но зато приобрели нездоровый блеск, и теперь в них просвечивала тоска, печаль и изможденность. Если раньше дядя с удовольствием подшучивал над людьми, то теперь, казалось, он замкнулся в себе, будто чего-то опасался. Никто его больше не интересовал и создавалось впечатление, будто он потерял всяческий вкус к жизни и человечеству в целом.

«Что же могло произойти с ним? — размышлял я. — Может быть, он влез в долги, прокутил состояние или просто сильно напился и никак не может протрезветь?»

— Ну заходи в дом, Джон Рид, — предложил дядюшка. — Мне надо с тобой поговорить. Здесь очень холодно и к тому же слишком светло. Пойдем в дом, мальчик мой.

Я последовал за ним в комнату, которая сильно отличалась от той, где мы пировали с Руфью в прошлый раз. Она была отделена от магазина досчатой перегородкой, обтянутой холстом, но запахи проникали и сюда. В комнате стоял стол, пара стульев и длинноногая табуретка.

— Присаживайся на табурет, — приказал дядюшка Рубен. — Для твоего роста это будет в самый раз. Подожди минутку, не торопись. Я сейчас.

Он выскользнул в другую дверь, и я услышал, как он дал распоряжение приказчикам и помощнику заканчивать работу. Дядя распустил всех по домам и сам запер магазин. Разумеется, приказчики с радостью повиновались и разбежались. Меня это несколько удивило, потому что на улице было еще достаточно светло.

Однако, меня это не касалось. Я сидел и, ожидая возвращения дядюшки, думал о том, заходит ли в эту грязную конуру Руфь. И если да, то почему она до сих пор не навела тут порядок. Если бы сюда заглянула Энни, она тут же принялась бы подметать полы, мыть окна, вытирать пыль и отскребать грязь по углам, чтобы превратить это логово в приличную светлую комнатку. Причем делала бы она это молча, без ругани и упреков. Обычно чистоплотные женщины постоянно бранятся, делая уборку, а это гораздо хуже, чем пыль и грязь, и вообще любой беспорядок в доме.

Дядя Бен вернулся, пошатываясь, но не от того, что успел пропустить рюмочку, а после долгой езды в седле и еще, наверное, от усталости.

— Я сам, я сам, Джон, — запротестовал он, когда я хотел поддержать его. — Я понимаю, тебе это место кажется жутким и мрачным, но поверь мне, именно здесь было создано мое состояние.

— Я не сомневаюсь в этом, сэр, — как можно бодрее произнес я. — И я уверен, оно будет только увеличиваться, и пусть так будет всегда!

— Мальчик мой, ты желаешь моей смерти? — Дядя подошел ко мне вплотную и уставился на меня блеклыми глазами. — Многие этого ждут не дождутся. А ты, Джон?

— Ну вот еще, — огорчился я. — Не городите ерунды. Вы же прекрасно знаете, как мы все к вам относимся. Как раз наоборот, я хочу, чтобы вы жили подольше, ну хотя бы ради… — И тут я запнулся.

— Ради чего, Джон? Знаю, что уж точно не ради себя самого. Так ради чего же, Джон?

— Ради Руфи! — выпалил я. — Если вам так уж приспичило знать мое мнение. Что станет с ней, если вас не будет?

— Но если бы ты знал, что у меня много золота, что я знаю способ, как добыть золото, причем такое количество, которое не смогли награбить и пираты на испанских галеонах… И если бы я рассказал тебе об этом, ты бы узнал мой секрет, и никто кроме тебя не владел бы этим секретом, тогда, Джон Рид, ты наверняка желал бы моей смерти. — Дядюшка уставился на меня так, словно боялся прозевать, не дрогнет ли хотя бы один мускул на моем лице.

— Нет, дядя Бен, вот как раз тут-то вы и ошиблись. Даже если бы вы владели всем золотом, какое мне только могло присниться, я не стал бы отбирать у вас и дня вашей бесценной жизни.

Наконец дядя отвел от меня свой пристальный взгляд, но не стал при этом говорить, поверил он мне или нет. Потом он уселся на стул и уперся подбородком в письменный стол, как будто такая проверка собственного племянника отняла у него массу сил, и теперь он был не в состоянии даже держать голову.

— Могло присниться, ты говоришь? Но это вовсе не сон! — пробормотал дядя и закрыл глаза, словно что-то обдумывая.

— Милый дядюшка, — ласково заговорил я. — Вы сегодня проделали, судя по всему, слишком долгий путь. Позвольте, я принесу вам стакан доброго вина. Кузина Руфь знает, где оно у вас хранится.

— А почему ты решил, что я был очень далеко отсюда? — встрепенулся дядя и подозрительно посмотрел на меня. — И, при чем тут кузина Руфь? Почему ты ее так называешь?

— А как же мне ее еще называть, если ее имя — Руфь?

— Ну ладно. Но только ты плохо себя повел по отношению к моей внучке. Она тебя любит, а ты ее — нет.

Это меня настолько удивило (не сам факт, конечно, а то, что дядюшка обо всем знал), что я молча уставился на него и выглядел в тот момент, наверное, как самый настоящий дурак.

— Как же тебе не стыдно, молодой человек! — закричал дядюшка. — Ты не только глупец, но ты еще и тщеславный щеголь. Какая девушка тебе нужна? Разве моя Руфь не нравится тебе? Подумаешь, вымахал идиот! А ты знаешь, что люди, покрупнее тебя женились на миниатюрных женщинах? А что касается ее сердца и души — то тут все, как говорится, высшего качества. Каждый сантиметр Руфи стоит твоих двух метров!

Мне всегда было обидно и неприятно, когда люди начинали подчеркивать мой огромный рост. Тогда мне казалось, что этим они хотят как бы представить себя беззащитными, а меня — в образе этакого великана, способного на любую жестокость, поскольку я, по их мнению, обладал большой физической силой, а, следовательно, недостатком ума. Только ради Руфи я и промолчал. Но дядя воспринял это по-своему и очень обиделся, не услышав ответа.

— Что ж, видимо, ты хочешь, чтобы я продолжал, — злобно прошипел он. — Ты жаждешь, чтобы я говорил тебе, как страстно любит тебя Руфь, чтобы потешить твое тщеславие. Да, тебя вознесли до небес эти ослы. Я думаю, ни одна девушка теперь не откажется иметь такого знаменитого мужа-борца. Надеюсь, что все же ты не только ростом вышел, но и глубиной души. Но если так, то до такой глубины тебе даже не подняться никогда.

Это было уже слишком. Я многое мог простить этому седовласому старцу (тем более родственнику), если только это не касалось моей любви к Лорне. Поэтому, не произнеся ни слова, я встал, поклонился и вышел из комнаты.

Но женщины, которые являются причиной всех бед, также лучше всех умеют и утихомирить беду (как умеют успокоить капризного ребенка). Когда я вошел в конюшню за лошадью, нагруженной мешками с безделушками, я увидел, что Руфь держит коня под уздцы, и от ее слез начинает ржаветь упряжь.

— Прощай, дорогая, — сказал я, но она отвернулась. — Может быть, тебя подсадить, и мы прокатимся вместе?

— Кузен Рид, как ты можешь еще и шутить! — обиделась Руфь, поворачиваясь ко мне. — Впрочем, наверное, ты прав, как всегда. Но ты даже себе представить не можешь, сколько печали и слез ты оставишь, уехав сейчас.

— Почему, милая Руфь? Ведь я как раз и уезжаю оттого, что не хочу больше надоедать своим присутствием.

— Во-первых, дедушка будет очень переживать и сердиться на себя за то, что сумел все-таки тебя обидеть. А он сейчас настолько ослаб, что постоянно казнит себя за любые промашки. Он начнет раскаиваться, я знаю. Но кроме этого, я сама первая буду ругать его, чтобы он побыстрее понял, что поступил неправильно, а потом начну ругать себя за то, что ругала его. Потом он поймет, что я ругала его из-за тебя, и вдруг из-за этого он начнет тебя ненавидеть, Джон? Его становится очень трудно понять, он стал похож на базарную бабу.

Я понимал, что Руфь говорит искренне, ведь никто, кроме нее, не мог сейчас лучше описать все то, что должно было произойти в ближайшее время. «Да, в этой девушке определенно есть что-то этакое, — подумал я тогда, — что отличает ее от других. Что именно, я пока не могу сказать, но этот дар встречается слишком редко.»

В результате коня снова отправили на конюшню и задали корм, а мой гнев растворился, будто и не было его вовсе. По своему опыту могу сказать, что есть по крайней мере две вещи, которые быстро прогоняют из сердца и гнев, и злобу. Первое — это смотреть, как едят наши любимые создания, как они довольно вылизывают все до последней крошки, как радостно отфыркиваются, как с благодарностью смотрят на нас. Второе — это заниматься садом, особенно весной, когда природа пробуждается. Тогда настроение улучшается само по себе, и перестаешь думать о невзгодах жизни. Если есть третье успокаивающее средство, равное по силе первым двум, так это — покуривать хороший табачок, глядя на луну ночью. А если все это происходит на берегу моря, то результат я гарантирую.

Господин Гекабек не особенно обрадовался моему возвращению, он только проворчал что-то вроде: «Еще бы! Не такой уж ты дурак, чтобы вот так просто уйти.» Я сразу же извинился перед ним за то, что, возможно, обидел дядю против собственной воли, и он ответил, что, слава Богу, я попросил прощения хоть за одно из многочисленных оскорблений. Я ничего не стал отвечать, как и положено, когда имеешь дело с сердитыми и капризными людьми. Дядюшка взбодрился и послал Руфь за бутылкой вина. Она благодарно улыбнулась, оценив мою выдержку и одарила меня таким взглядом, что я понял: она должна принести самое лучшее вино.

Но у меня оставалось не так много времени (хотя дни становились длинными), поэтому мы начали наливать стакан за стаканом в довольно быстром темпе. Может быть, именно это и подействовало на дядюшку, а может, он и сам хотел рассказать мне обо всем, но только язык его постепенно развязался. После четвертого стакана он пододвинул свой стул поближе ко мне и отослал Руфь по каким-то пустяковым делам, лишь бы отделаться от нее. Я расстроился, потому что комната без нее сразу же опустела.

— Ну что ж, Джек, давай поговорим начистоту, — начал дядя. — Ты здоров и молод, а я предлагаю тебе хорошую и послушную жену. Хотя не всегда она будет тебя слушаться, слишком уж ты вспыльчив. Но даже сварливая и обидчивая женщина смогла бы ужиться с тобой, Джек. Но других тебе не надо. Если можешь, женись на малютке. Если нет, лучше вообще не женись. Эх, парень, в Дулвертоне ведь есть для тебя невеста!

— Допустим. А вдруг я ей не понравлюсь?

— Понравишься, можешь не сомневаться. Кстати, эта крошка, оказывается, уже и раньше была в моем погребе, в который ей без моего помощника строго-настрого было запрещено забираться. Но это мне даже и приятно, Джон, забудем про такие мелочи. Ведь когда я умру, какой-нибудь негодяй все равно заполучит Руфь и мои подвалы. И мне сейчас уже обидно, ведь мало кто сможет оценить вкус хорошего вина.

Подумав об этом, старик вздохнул, ожидая, что я тоже вздохну, но ведь это, не в пример зевку, не заразно. Видимо, сама природа позаботилась о том, чтобы мы чаще спали, чем горевали.

— Ну и что ж теперь, — рявкнул я, набравшись духу (потому что знаю — в любую минуту могу освободить от депрессии любого), — поднимем бокалы за ваше здоровье и здоровье маленькой Руфи. Я хочу, чтобы вы прожили так долго, что могли бы сбивать паутины с бутылок вина в вашем драгоценном подвале.

После этого тоста я взял свой стакан, поскольку тот был сделан из тончайшего стекла, и дядя оценил мое движение.

— Ну что ж, Джон, — промолвил дядюшка Рубен, положив свою морщинистую руку на мое колено, поняв, что никто в этом мире не заставит меня изменить свое решение. — Я знаю, что все-таки моя внучка Руфь тебе очень и очень нравится. Только теперь молчи и не перебивай меня. Я буду говорить.

— Она мне действительно нравится, — ответил я, и, чтобы поставить все точки над «i», добавил, — но я не люблю ее.

— Хорошо, только большой разницы я тут не вижу. Как говорится «стерпится — слюбится». Тем более, что у девушки очень много денег.

— Так если у нее много денег, почему же…

— Джон, умоляю тебя — больше ни слова. Я уже не хочу, чтобы ты был помолвлен с маленькой Руфью. Кстати, я и тебя не обвиняю (хотя и очень разочарован) в том, что ты сам не настаиваешь на женитьбе. Но будет ли она тебе принадлежать или нет (а в твоем положении выбирать не приходится), так и быть, я открою тебе свой секрет. Помимо тебя, у меня нет никаких мужчин-родственников, поэтому мне нужна твоя сила в моем «предприятии».

— Я с удовольствием помогу вам, сэр, — вежливо ответил я, подумав, однако, не скрывается ли здесь подвох. — Если все это производится честным образом и не противоречит закону.

Старик рассмеялся, да так, что глаза его покраснели и заслезились.

— Ты пошел тем же путем, что и мерзавец Стиклз, подозревая меня в неверности Его Величеству. Он будто бы слышал звук металла возле Линмаута! Да, мы-то, молодцы, сумели их всех обмануть. Мы все продумали. Никакого восстания не будет. Правда, работенка у нас тяжелая, и один раз мы даже посчитали, что именно ты за нами подглядываешь. А теперь скажи честно, кто (как ты думаешь) находится на самом дне всего этого «восстания»?

— Может быть, матушка Меллдрум? — спросил я, начиная сердиться. — Или сам старый черт?

— Да не черт его зовут, а сам старый Рубен.

Сказав это, дядя встал в полный рост и расправил плечи.

— Мне кажется, что все же господин Стиклз был прав, — заорал я. — Вы и в самом деле мятежник.

— Да, Джон, он был прав. Неужели он не раскусил бы такого старого дурня, как я? Но, Джон, я хотел бы, чтобы ты лично посмотрел на наш мятеж. Теперь я доверяю тебе полностью. Никакой клятвы мне не нужно. Только пообещай, что будешь молчать. И самое главное — ничего не рассказывай свой матушке.

— Даю слово, — сказал я, хотя никогда никому ничего и не обещал. Но слова дяди меня настолько поразили, что у меня не оставалось выбора. Ни о чем другом я уже не мог думать.

— Выпей еще бокал, сынок, — произнес дядюшка, и у него зарозовели щеки так, что он буквально помолодел лет на десять. — Я хочу, чтобы ты стал моим компаньоном. Ты же здоров как две лошади. Ну иди и смотри, как мы восстаем, и это превратит тебя, мальчика, в мужчину.

— А куда мне прийти, чтобы стать таким, как вы обещаете?

— Мы встретимся с тобой у Ведьминой Трясины, — сказал он, потерев морщини-стый лоб. — Я верю тебе, мой мальчик, но хотелось бы увидеться часов… в десять утра.

Зная, что господин Гекабек человек слова и более всего ценит это качество в других, я приложил все силы, чтобы вовремя оказаться у Ведьминой Трясины. Хотя само это название не может вызвать добрых чувств, я, тем не менее, любил эти места за их живописность. Отправляясь в дорогу, я зарядил свой карабин дюжиной пуль, отлитых из свинца с церковного порога, который, как известно, может помочь против нечистой силы.

Многие отрицают существование колдовства, другие боятся признаться в неверии, хотя такое отношение к проискам дьявола угрожает самой религии. Если вы не верите в колдовство, значит, не верите Библии. Судите сами: и в Новом, и в Ветхом завете есть упоминания о шабашах, жертвоприношениях и иных непотребствах, присущих дьяволу. С другой стороны, там же говорится о покаянии, постах и молитвах. Это говорит о том, что и Бог, и дьявол достойны почтения. Добро и Зло в этом мире неотделимы друг от друга.

Путь мой пролегал через места, проходя которые, я невольно думал о враге рода человеческого. Некоторые участки дороги были столь мрачны, что вызывали трепет и ужас.

Я встал пораньше, так как будучи один и без лошади, предпочел обогнуть опасные участки дороги. Связанный словом, данным дядюшке, я не обмолвился ни с кем о цели своего путешествия. По описаниям Джона Фрэя я без труда вышел к месту встречи с господином Гекабеком. Подножье обрыва было окружено черной жижей с зарослями тростника, и я предпочел бы оставаться на сухом месте, но желание проникнуть в тайну дядюшки (если таковая имела место) было сильнее страха перед ведьмами и трясиной. Проверив шомполом заряд карабина, я двинулся вперед, готовый пристрелить любого приспешника дьявола (кроме матушки Мелдрум, разумеется). С виду зловещее место оказалось абсолютно пустынным и не лишенным своеобразного очарования. По краям тропинки, нависая над ней, как раскидистые деревья, возвышались резные листья папоротников. Рядом пробегал говорливый ручей, журчанием своим располагавший к размышлениям.

Благополучно миновав черную грязь, я вышел к условленному месту. Найдя его пустым, я устроился в небольшом гроте и, поглядывая вокруг, вспоминал старинные легенды, связанные с черной трясиной.

Как повествует одно из преданий, давным-давно в Экзмуре жил могущественный злой волшебник. С помощью заклинаний он выстроил себе огромный мрачный замок на высоком утесе. Стены его сходились в форме паутины, и ни одно живое существо, ни человек ни зверь, не могли пройти незамеченными. Желая заманить путника, поймать в пищу быка или оленя, волшебнику достаточно было сесть перед одним из окон и уставиться на жертву своим паучьим взглядом. При этом он держал в руках книгу заклинаний, чары которой притягивали кого угодно и с любого расстояния.

Экзмур всегда пользовался хорошей репутацией, но из-за происков злого колдуна начал приобретать совсем нехорошую славу. Охотиться, выращивать скот или даже воровать там было бессмысленно, так как книга заклинаний все равно притягивала к себе любую добычу или плоды домашнего труда. Это длилось долгие годы, и никакие молитвы не помогали, до тех пор пока в Экзмуре не появился странник, пришедший с юго-востока.

Этот пилигрим оказался могучим добрым волшебником, который вступил в поединок с властителем восьмиугольного замка. Как это и положено среди волшебников, поединок этот представлял из себя словесную дуэль, состоящую из вопросов и ответов. Добрый странник ответил на все вопросы колдуна, а в свою очередь задал лишь один: «Кому из людей со дня творения ты сделал добро, ответь!» Злодей думал долго и с каждой минутой его замок все глубже оседал в землю, а когда, наконец, он воскликнул: «Себе!!!», замок с грохотом провалился в преисподнюю. Дух доброго волшебника вознесся к небесам, а на том месте, где было найдено его тело, воздвигли часовню. Вот и конец легенды, но надо же такому было случиться, что у этой же часовни ныне покоится прах Сабины — тетушки моей Лорны, а также сэра Энзора Дуна.

Я вспоминал старые легенды и настолько проникся духом древности, что невольно вздрогнул, увидев с другой стороны черной трясины всадника. Он появился неожиданно, словно вырос из-под земли, и этим несколько напугал меня. Однако, по белым волосам я тут же определил, что это был не кто иной как сам дядя Гекабек. Я поднялся во весь рост и закричал ему, да так, что мне показалось, будто задрожали камни. Дядюшка не ответил на мое приветствие, но помахал рукой, подзывая к себе. Осторожно пробираясь между камышами и тростником, стараясь избегать топких мест, я наконец предстал перед дядей.

— Ты трус! Ты напуган, — сходу начал отчитывать меня господин Гекабек, как только мы пожали друг другу руки, — а мне требуется молодой человек, наделенный храбростью и силой. И при этом он должен уметь молчать. После того как мне рассказали, что произошло в долине Дунов, я был почти уверен в твоей смелости.

— Можете в ней и не сомневаться, — обиделся я. — Но только подайте мне живого врага, а не ведьм и колдунов.

— Тихо, глупец! — зашипел на меня дядя. — Самый большой колдун здесь тот, кто дурачит всех вокруг! Джон Рид, возьми моего коня и привяжи понадежней. Да аккуратней, остерегайся топи. Неплохое местечко я выбрал, верно? Здесь небезопасно, и те двое, которые первыми хотели устроить тут шахту, так и остались в болоте.

Дядюшка вцепился в гриву лошади и слез с нее так медленно, как это делают люди, страдающие подагрой (как я, например, сейчас). Я предложил ему руку, но дядя лишь отмахнулся.

— Теперь иди за мной, — приказал старик, когда я управился с конем. — Не спеши, следуй точно шаг в шаг. Тут можно оступиться, и тогда уж…

Не говоря больше ничего, дядя Рубен повел меня через болота ко входу в шахту, надежно замаскированному ветвями деревьев. Сперва я подумал, что это колодец, только кому может потребоваться вода в местах, где ее и так полным-полно? Вокруг входа в шахту я увидел много мусора, и мне тут же припомнились серебряные копи Корнуола.

— Вот, посмотри, сюда мы положили ствол дерева, — пояснил дядя, — да только один раз напугали какого-то молодца, который решил шпионить за нами. Представляю, что мог подумать этот чудак! Сначала мы решили, что тут не обошлось без тебя, но, как видно, ошиблись.

— Конечно! — снова обиделся я. — Я никогда бы не стал шпионить за собственным гостем. Но вы-то, дядюшка, как вы могли даже подумать такое обо мне?

— Мысли в голову могут прийти самые разные, — проскрипел господин Гекабек и хитровато прищурился. — Ты еще слишком молод, а я живу на этом свете уже восьмой десяток лет. Ну что ж, добро пожаловать к колдуну. Или ты снова испугался и передумал?

— Почему я должен бояться идти туда, куда и вы? — произнес я.

Повинуясь жесту дяди, я поднял огромный, окантованный железными полосами короб, и перенес его к отверстию шахты. Шахта была накрыта крестовиной из мощных брусьев со шкивом посредине, через который была пропущена толстая веревка. К ней с помощью кольца и крепился короб. Я опустил его в отверстие, где он плавно закачался под крестовиной.

— Первым спускаюсь я, — заявил дядя. — Ты слишком тяжел и неизвестно, выдержит ли веревка нас двоих. Потом бадья поднимется наверх и ты последуешь за мной, если у тебя хватит духу.

Дядя пронзительно свистнул и снизу вскоре раздался ответ. Он уселся в бадью, веревка побежала по шкиву, и дядюшка исчез, прежде чем я осознал происходящее.

Пока дядя спускался, я стоял, глядя в голубое небо, и мне ужасно захотелось удрать отсюда и не лезть в темноту шахты. Однако я устыдился своих мыслей, решив, что коли старик-дядя отваживается на это, то мне, молодому здоровенному парню, просто стыдно отступать. К тому времени, когда появилась бадья, я уже собрался с духом и, прочитав короткую молитву, шагнул вперед.

Зубы мои стучали, но сила рук не подвела. Я уцепился за грязную веревку и очень осторожно залез в короб. Разумеется, я был тут в полной безопасности, как яйцо в стакане, но, тем не менее, мне хотелось, чтобы это предприятие закончилось побыстрее.

Небо отдалялось, и я опускался в темноту. На дне шахты бадья с рывком и грохотом остановилась, и если бы ее не удерживала веревка, наверняка бы перевернулась. Единственным освещением тут были два факела, один из которых держал в руке сам господин Гекабек, а второй — коренастый мужчина, квадратное лицо которого показалось мне почему-то знакомым.

— Добро пожаловать в мир золота, Джон Рид, — важно произнес дядя. — Большего труса эта шахта еще не видывала, верно, Карфакс?

— Ничего, — проговорил незнакомец. — Первый раз всегда страшновато.

— Пусть Господь заберет мою душу, если я еще когда-нибудь отдалюсь от него на такое расстояние, — улыбнулся я.

Однако дядюшка Гекабек не оценил моего юмора, зато он чуть не расхохотался, когда я больно ударился ногой о стенку люльки, пытаясь выбраться из нее. Карфакс же, напротив, был серьезен и смотрел на меня с некоторой подозрительностью, как на незваного гостя.

Потерев ушибленное место, я решил осмотреться. Сейчас я чувствовал себя, как попавшаяся в горшок мышь, и мне ничего не оставалось делать, как только оглядываться по сторонам. Глазам моим открылась штольня, стены которой носили следы кайла. Дальний конец ее постепенно терялся в непроглядной темноте. Я стоял растерянный, ожидая, пока кто-нибудь не заговорит первым.

— Кажется, ты разочарован, Джон? — спросил, освещенный факелом дядя. — А ты что же, представлял, что тут стены и пол из чистого золота?

— Точно! — рассмеялся Карфакс.

— Вы ошибаетесь, — рассердился я. — Но, по правде говоря, мне хотелось бы увидеть что-нибудь более интересное, нежели грязь и темень.

— Тогда пойдем, мой мальчик, мы покажем тебе и кое-что другое. Нам потребуется твоя сила, поскольку никому из нас не справиться.

С этими словами дядя Бен повел меня по узкому проходу. По пути я заметил, что пол галереи, в отличие от стен и потолка, был из сланца. Наконец мы остановились у огромного камня, размерами с дубовый комод моей матушки. Рядом с ним валялись несколько кирок, которые были затуплены, а некоторые и поломаны.

— Ах ты паршивец! — в сердцах крикнул дядюшка и пнул камень ногой. — Но теперь-то тебе конец. Ну что ж, Джон, покажи свою силу, дай ему как следует. Возьми самую большую кирку и разбей нам этого разбойника пополам. Вот уже две недели мы бьемся над ним, да все без толку.

— Постараюсь, — сказал я, скидывая плащ и куртку, словно готовясь к схватке с противником-борцом. — Хотя и не уверен, что даже у меня это получится.

— Этот сможет, — кивнул в мою сторону Карфакс. — У нас в Корнуоле на шахтах такому бы цены не было.

— Боже мой! — воскликнул я. — Приходилось мне встречаться с вашими земляками. Только условимся: если я расколю эту махину, то потребую и своей доли.

— А ты небось думаешь, что золото оттуда посыпится, как из рога изобилия? — усмехнулся дядюшка. — Так ты приступишь наконец или нет?

Я попросил посветить мне и принялся осматривать камень, который хоть местами и поблескивал при пламени факелов, показался мне более подходящим для мощения дорог.

Я занес кирку над головой и изо всех сил опустил прямо в центр глыбы. Эхо от удара пошло гулять по галереям, и вскоре все шахтеры сбежались посмотреть, что тут происходит.

Камень не поддался. Второй удар тоже не принес видимых результатов, что вызвало неудовольствие дядюшки Рубена и улыбки на лицах шахтеров.

— Инструмент у вас легковат, — выкрикнул я. — Дайте что-нибудь побольше и веревку подлиннее.

Мне предложили на выбор несколько. Я взял самое большое кайло и две маленьких кирки. Я связал все это вместе, так чтобы кайло с длинной ручкой оказалось посредине. Так мне было легче разместить на нем мои огромные кисти. Со стороны послышалось одобрительное перешептывание. Взяв сотворенное мной орудие, я вернулся к булыжнику, посмотрел на него, взмахнул нелепым инструментом и обрушил на камень страшный удар. С хрустом и скрежетом тот раскололся пополам, и в разломе блеснули прожилки желтого металла.

— Ну, что скажешь, Саймон Карфакс? — победно произнес дядюшка Гекабек. — Найдется такой богатырь в вашем Корнуоле?

— Даже покрупнее, — улыбнулся Карфакс. — Ну что, ребята, везите его теперь в дробилку.

Мне было приятно, что я все же смог помочь, поскольку этот камень был слишком тяжелым, и его трудно было целиком укатить в дробилку. Теперь же шахтеры без особого труда могли справиться с двумя половинками.

— За твою службу, мой мальчик, — начал дядя Бен, когда шахтеры скрылись в темноте, — я открою тебе еще одну тайну. Правда, это можно делать только один раз в день, а сейчас не время.

Ничего не поняв из слов старика, я, тем не менее, послушно поплелся за ним, вздыхая про себя и мечтая о небе и солнце. Он провел меня узким проходом к большому залу, где я увидел некое чудовище, напоминавшее кофейную мельницу, но только в тысячу раз больше и с лебедкой.

— Пусть ребята засыпят камни, — приказал Гекабек Карфаксу. — Я хочу, чтобы Джон кое-что понял.

— В такое время! — возмутился тот. — Чтобы нас опять выслеживали?

Однако он не стал больше спорить, а высыпал в машину сверху целую корзину крупных камней, а потом десять шахтеров встали к колесу лебедки и начали ее вращать, как это делают матросы. При этом раздался такой страшный скрежет, какой не может произвести ни одно живое существо. В ужасе я бросился к выходу из шахты, чтобы дать ушам передышку.

— Хватит, хватит! — закричал дядюшка Бен, когда я уже почти оглох. — Мы перемелем наши камушки вечером, когда дьявол придет на работу. Ну что ж, — обратился он ко мне. — Теперь, Джон, я думаю, ты не станешь больше пугаться страшных звуков перед сумерками?

Я не мог не поразиться их находчивости. Ведь если невозможно было предотвратить этот ужасный звук, работать лучше всего было по вечерам. В это время поблизости уже нет народа, да и кто отважится прийти сюда после захода солнца?

Хотя в Экзмуре ходили слухи, что в наших местах есть золото в больших количествах, а некоторые старатели находили такие крупные самородки, что и убивали за них друг друга, я считал дело дядюшки не только опасным, но и неприятным занятием. Тем более, что сам господин Гекабек признался, что он и два его партнера пока что вложили денег в эту шахту больше, чем добыли золота. Тем не менее, дядюшка искренне верил в то, что дела его поправятся уже в ближайшем будущем и затраты окупятся сторицей. Он убеждал меня, чтобы я трудился на его шахте, при этом не возбуждая никаких подозрений у матери. Я спросил его, как же им так долго удавалось скрываться, и дядя ответил, что для этого было много возможностей: и дикость этого места, и то, что они работали в основном по ночам, и тот факт, что о болоте ходят страшные легенды. Кроме того, поползли слухи о возможном восстании против короля, и к тому же совсем близко обосновались Дуны. Кому придет в голову являться на Ведьмину Трясину без крайней необходимости?

Правда, однажды все дело чуть было не провалилось. Королевский посланник Стиклз, видимо, услышавший рассказ Джона Фрэя, с полдюжиной всадников, все же наведался в их места. Если бы он явился один, то, кто знает, возможно, и открыл бы дядюшкин секрет. Но с тех пор как их выследил Джон Фрэй, Гекабек взял за правило каждый день на вершине холма поблизости шахты выставлять охранника, а уж семеро всадников никак не могли ускользнуть от его взгляда. Этот сторож заметил опасность еще издалека, быстро спустился с холма и сообщил о ней своим приятелям. Карфакс и другие шахтеры быстро убрали все следы своей деятельности, а вход в шахту замаскировали ветками и кустами вереска. После этого все спустились под землю, и лишь один Саймон спрятался между скал, чтобы наблюдать за действиями Стиклза и его помощников.

Вереница всадников продвигалась вперед довольно уверенно, но, когда они подъехали к трясине, они засомневались, стоит ли путешествовать дальше. В таких топях лошадь могла провалиться в любой момент. Впрочем, тут было опасно пройти и пешему, не знающему точного пути. Тем не менее Стиклз решил спешиться и велел остальным сделать то же самое. Они вели лошадей в поводу, и у каждого на боку висел моток веревки на тот случай, если все же кто-то увязнет и его придется вытягивать. В конце концов Джереми послал на разведку двоих помощников, но те вскоре вернулись, сообщив, что ничего, кроме болота, в этих местах нет. Дело закончилось тем, что вся компания вернулась назад, объявив Джона Фрэя выдумщиком и вруном.

Тем не менее, я решительно отказался участвовать в столь прибыльном деле, да и спускаться каждый раз в этой не слишком надежной люльке мне не представлялось делом достойным доброго фермера. Но Лорне я, разумеется, рассказал обо всем, поскольку был уверен в ней и знал, что моя возлюбленная, в отличие от большинства женщин, умеет хранить тайну. Я поведал ей и о моем путешествии под землю, и о страшных звуках, которые слышны в наших местах, пока на шахте перемалывают камни, и когда закончил свой рассказ, Лорне захотелось побольше узнать о Карфаксе.

— Это скорее всего отец Гвенни! — воскликнула она. — Тот самый человек, который скрылся под землей, и больше она его никогда не видела. Но представляешь, сколько горя будет, если выяснится, что он действительно бросил ее нарочно! Я не верю в это, Джон, а ты?

— Ну… — протянул я. — В общем, мне трудно судить, но на свете слишком много злых людей. Кто знает?

Я не хотел плохо думать о Саймоне, но и делать поспешных выводов тоже не стал.

Однако я решил разобраться в этом, но попросил Лорну ничего не говорить своей служанке, пока я не выясню все поподробнее. Для этого мне пришлось еще раз прийти туда, где шахтеры так же безмятежно перемалывали камни, как аптекарь смешивает порошки.

Охранник сразу же узнал меня и, так как я запомнился ему благодаря своей силе, он почему-то решил, что именно я и стану хозяином шахты после того, как дядюшка Гекабек пресытится золотом. Поэтому мне было немедленно разрешено спуститься вниз.

Не знаю, что хорошего может быть под землей. Мне становится тошно от одних запахов, и я предпочитаю Божий свет пламени факела. Однако, не исключено, что некоторые люди даже находят в этом какое-то удовольствие — видимо, те, кто, как червь, привык копаться под землей. Однако даже черви выползают на свет после дождя. Эти же люди оставались под землей все время.

Ведь самое прекрасное, что мы видим — это небеса, и даже земля и море без небес — что бы они собой представляли?

Разве мы смотрим на землю с надеждой? Да, но только чтобы отыскать себе пищу. А на море? Только чтобы не утонуть в нем. И лишь на небо мы смотрим, исполненные надежды на прекрасное будущее, или предаемся воспоминаниям, и тогда душа наша просветляется.

Поэтому мне не слишком хотелось снова залезать в бадью. Но, так как теперь цель моя была благородной, я вздохнул и начал спускаться. Небо превратилось в голубую заплату, а потом пропало вовсе, и я снова очутился в подземелье. Внизу меня встретил сам Карфакс, так как он и был главным у шахтеров, и довольно грубо поинтересовался целью моего прихода.

— Мне надо поговорить с вами, — резко произнес я, поскольку этот бородач был всего лишь слугой у моего дядюшки, но не счел нужным проявить вежливость.

— Ну и пошли тогда, — бесцеремонно проворчал он и повел меня в маленькую комнатку, где переодевались рабочие.

— Саймон Карфакс, — начал я, желая сбить с него спесь, — вы, как мне кажется, человек довольно невоспитанный и не заслуживаете моего внимания.

— Тогда не стоило труда и беспокоиться, — заметил тот.

— Я бы и не стал ради вас. Это только лишь из-за вашей дочери, которую вы бросили на голодную смерть.

Бородач уставился на меня своими бесцветными из-за вечного пребывания под землей глазами и закричал:

— Это ложь! У меня нет ни дочери ни сына, и никогда я никого не обрекал на голодную смерть. Я не знаю, чего вы добиваетесь, но связываться с вами у меня нет ни малейшего желания. — При этом он вертел в руках кирку, словно намереваясь оглоушить меня ею прямо на месте.

— Возможно, я и ошибаюсь, — произнес я уже несколько мягче, заметив, как на лбу его выступили капли пота. — Если это так, то прошу меня извинить. Но разве вы не привозили с собой маленькую девочку по имени Гвенни, которая была вашей дочерью?

— Да, и моим последним ребенком. Ради нее я отдал бы и эту шахту, и все золото мира.

— Вам не потребуется для этого ни шахты, ни золота, — продолжал я. — И вы ее увидите, если только сможете доказать, что не бросали ее.

— Бросать? Чтобы я бросил свою Гвенни?! — выкрикнул он так громко, что я уже не сомневался в его правдивости. — Они мне сказали, что она умерла и ее похоронили, и тогда я сам чуть не умер от горя. Ну, если эти негодяи меня обманули, то Всемогущий взорвет эту шахту!

— Несомненно, — кивнул я, — потому что ваша дочь цела и невредима и сейчас живет с нами. Пойдемте со мной, если вы хотите ее увидеть.

— Готовь бадью! — крикнул Карфакс, а потом прислонился к стене, и я увидел, как тяжело вздымается его грудь, словно у борца на ринге. Мне нечего было добавить, и я молча стоял рядом.

Мы пошли по болотам на ферму и за всю дорогу не проронили ни слова. Я был благодарен за это Саймону, потому что люблю и ценю тишину. Конечно, его дочь была далеко не красавицей, но видно, отец гордился ею.

Я проводил его в коровник и дал ему сетку пасечника, чтобы сразу не напугать Гвенни. Саймон прислушивался к тому, что происходит снаружи, и внутренне приготовился к встрече. Не могу сказать, что именно он ощущал в тот момент, поскольку сам не испытывал в своей жизни ничего подобного. Я пошел на кухню и сразу же столкнулся нос к носу с Гвенни, которая, как обычно, бранилась с Бетти.

— Пойдем-ка со мной, Гвенни, — позвал я девушку, — для тебя есть послание от самого Господа Бога.

— Не надо так говорить, — вздохнула Гвенни. — Господь давно забыл обо мне.

— Глупенькая, пойдем, я тебе говорю. И сама увидишь, кто у нас там в коровнике.

Гвенни все поняла. Она мгновенно догадалась, о чем идет речь, и хотя никогда не проявляла эмоций, теперь сердце ее дрогнуло, и она с трудом подыскивала слова.

— Джон… ты всегда был ко мне добр… Неужели… неужели ты меня обманываешь?

Я только молча продолжал смотреть на нее, и тогда девушка, приподняв юбку, чтобы не запачкать ее на грязном дворе, поспешила за мной. Я распахнул дверь коровника и впустил Гвенни, а потом снова захлопнул ее, чтобы отец и дочь смогли оставаться наедине сколь угодно долго.

А пока я пошел к милой Лорне и рассказал ей обо всем. Она так радовалась, словно сама нашла собственного отца. Но больше всего Лорна гордилась тем, что я сделал, повторяя, что именно благодаря мне произошла эта встреча. Как и всегда, мой труд был вознагражден.

И хотя я желал всем только добра, мой поступок серьезно испортил дела на шахте дядюшки Бена. Карфакс пришел в ярость, когда выяснилось, как подло обманули его товарищи. Мне же он еще раз рассказал все подробно и поклялся, что отныне будет моим верным другом и рабом навеки.

Произошло же вот что. Карфакс оставил Гвенни спящей и сытой со своей шляпой, намереваясь вернуться через час, чтобы договориться с кем-нибудь из местных жителей о жилье и, позаботиться о том, чтобы за дочкой присматривали. Но именно этого с самого начала и не хотели шахтеры, которые пригласили его из Корнуола как прекрасного специалиста. Ведь главным в их деле теперь становилась конспирация. О каких тайнах могла идти речь, если бы у Карфакса где-то в соседней деревне жила родная дочь? Устроив якобы праздник по случаю прибытия такого известного шахтера, они напоили его и продержали под землей три дня и три ночи. Когда же он приходил в себя и спрашивал о Гвенни, они дружно уверяли его, что с ней все в порядке, она пристроена в хорошую семью и целыми днями играет с деревенскими ребятишками. Не желая показываться перед дочерью пьяным, но успокоившись, он, тем не менее, снова прикладывался к бутылке и пил за здоровье своей малютки.

Однако, на четвертые сутки Саймон наконец протрезвел и почуял неладное. Он вышел из шахты и бросился на поиски пропавшей дочери. Голова его трещала и он, будучи человеком вспыльчивым, сначала посылал в адрес девочки угрозы, но потом перепугался, а вскоре и вовсе отчаялся и просто зарыдал. Он постоянно проклинал себя, и это стало надоедать рабочим. Они сговорились и убедили его в том, что Гвенни, решив навестить отца, подошла ко входу в шахту и так низко наклонилась, что не удержалась и, упав на самое дно, разбилась насмерть.

— А ты был настолько пьян, — сообщили Саймону, — что мы не решились тебя тревожить. Мы сами похоронили ее подальше отсюда в лощине. Но теперь ее нет, забудь об этом и прими еще стаканчик.

Но Карфакс отказался. Он сказал, что вино погубило его жену и последнего из пяти ребятишек, и если так будет продолжаться дальше, то он погубит и свою душу. И с тех пор он больше никогда не прикасался к спиртному. Более того, когда Саймона выбрали главным, он запретил рабочим приносить вино в шахту и пить во время работы. Может быть, строгая дисциплина на шахте и явилась причиной того, что о ней никто не знал.

Сам я никогда не мечтал стать шахтером; что же касается погони за золотом, то состояние, к которому эта страсть привела дядю Бена, было удручающим. Лично я предпочитаю пахать землю и выращивать зерно, а потом собирать плоды своего труда, нежели копаться под землей, как какой-то крот, отыскивая желтый дьявольский металл. И ничто не сможет отвлечь меня от любимой работы, ну разве что вызов на поединок борцов.

А теперь я хочу уточнить еще кое-что для читателя. Родился я в Сомерсете, но по происхождению девонширец. И так как оба графства не хотели признавать, что именно на их территории находится долина Дунов, теперь они с такой же страстью отстаивали свои права на меня, причем каждый с пеной у рта доказывал, будто соседнее графство нагло претендует на то, что знаменитый Джон Рид принадлежит ему.

Не буду подробно рассказывать о своих успехах на ринге, поскольку все те победы не имеют никакого отношения к Лорне, тем более, что читатель может подумать, будто я хочу просто похвастаться. Поэтому я даже вычеркнул несколько страниц из рукописи, а оставил лишь то, что мне роднее и ближе.

Но все же хочу вкратце рассказать об одном поединке, который имеет отношение к дальнейшим событиям, описываемым здесь.

В Корнуоле объявился некий гигант, для которого даже, по слухам, не нашлось весов на рынке, чтобы измерить его точный вес. Итак, его почитатели (поскольку сам борец был человеком скромным) прислали мне вызов и предложили встречу в Бодмине первого августа. В случае отказа я должен был вернуть свой пояс чемпиона через посыльного.

Поначалу я даже немного оробел, так как в письме подробно описывались размеры его груди, плеч и голеней. Промерив себя, я убедился, что мой предполагаемый соперник несколько превосходит меня мощью. Однако ни мать, ни Лорна не верили в то, что на свете найдется человек, способный меня побороть. И так как самоуверенные корнуэльцы оплачивали все расходы, а победителю даже назначили приз в сто фунтов, я решил поехать на бой.

Что получилось в результате, знает теперь любой девонширец, поэтому нет смысла останавливаться на подробностях. Действительно, мой соперник оказался весьма внушительных размеров. Но, используя все свое искусство, я выбрал момент и обхватил его сзади обеими руками, как кузнец захватывает клещами болванку. Мне показалось, что у него вообще нет костей, потому что он сразу обмяк в моих руках. Я испугался и тут же отпустил его. Корнуэлец повалился на землю и только улыбался, а я не знал, как и извиняться перед ним.

Об этом бое ходили легенды, но мне было неудобно, поскольку вся схватка оказалась до смешного короткой и особой моей заслуги в победе не было. Я люблю честный долгий настоящий бой, вот тогда можно действительно наслаждаться заслуженной победой. Тем не менее я получил обещанные сто фунтов и твердо решил потратить все деньги на подарки матери и Лорне.

Энни вышла замуж и уехала задолго до того, как меня вызвали на поединок. Свадьба прошла довольно спокойно, и я не буду рассказывать о ней, потому что этот брак доставил мне много горестей.

Я старался думать, что Энни живется хорошо, и желал ей всяческого счастья, однако, когда я вернулся домой, самый большой удар ожидал меня самого. В Оар я пришел пешком, поскольку хотел сэкономить немного денег для нашей с Лорной свадьбы. О ее наследстве — большом или очень — я не хотел и слышать. И, если моя возлюбленная не имела бы в дальнейшем ничего против, все ее деньги мы отдали бы на благотворительность, как поступил почтенный господин Питер Блюндель, за что ему благодарны люди вот уже многие годы. Мы неоднократно обсуждали с ней этот вопрос, и каждый раз соглашались с тем, что это был бы самый благоразумный выход.

Я вошел в кухню с мешочком золотых гиней, где меня тут же встретила счастливая матушка. Она была рада, что я снова с ней живой и здоровый, потому что она так боялась корнуэльского великана, что он даже начал сниться ей по ночам. Лиззи тоже обрадовалась моему возвращению и была со мной довольно приветлива, особенно когда я начал высыпать в горшок золотые монеты. Но по их лицам и поведению я сразу догадался, что тут что-то произошло.

— А где Лорна? — спросил я наконец. — Пусть она придет сюда и посмотрит на эти деньги. Она столько еще в жизни не видела.

— Увы! — вздохнула мать. — Теперь она увидит гораздо больше золота. Боюсь даже, что больше, чем надо. А встретитесь ли вы снова, Джон, теперь целиком и полностью будет зависеть от нее.

— Я ничего не понимаю! — взволновался я. — Неужели вы тут успели перессориться? Почему Лорна не идет сюда? Имею я право наконец все узнать или нет?!

— Джон, не нервничай и не торопись, — тихо ответила мать, потому что она всегда ревновала меня к Лорне. — Ты вернулся домой, мать тебя встретила, а кто может заменить тебе родную мать? А вдруг меня бы не было уже в живых?

Мать отвернулась и заплакала, представив себе, что же будет, когда ее действительно не станет.

— Ну хорошо, — прорычал я, выходя из себя, — Лиззи, хоть ты-то можешь мне объяснить, где Лорна?

— Леди Лорна Дюгаль, — торжественно произнесла сестра и так скривила губы, как будто ей было неприятно даже произносить это имя, — уехала в Лондон, братец Джон, и, скорее всего, не вернется. Так что нам придется привыкать обходиться без нее.

— Ты, дрянь паршивая! — выкрикнул я, а потом добавил еще пару таких слов, которые не рискнул написать в книге, чтобы не шокировать читателя, но Лиззи ведь сама спровоцировала меня на это. — Моя Лорна уехала! Моя Лорна уехала и даже не попрощалась со мной. Это все из-за вашей злости и ненависти! Вы ее довели!

— Ошибаешься, — невозмутимо продолжала Лиззи. Как это мы, простолюдины, можем ненавидеть или любить людей столь высокого звания? Но леди Лорна Дюгаль не могла остаться, зато она плакала так, что разбила бы своими страданиями десяток сердец. Если сердца, конечно, бьются.

— Лиззи, миленькая, — бросился я к сестренке. — Ты моя самая хорошая! Расскажи все, расскажи, что она говорила. Мне важно каждое слово.

Лиззи фыркнула, но я уже не обращал на это внимания.

— На это много времени не уйдет, — ответила она, не удивившись резкой перемене моего тона. — Леди говорила очень мало, в основном с матерью и Гвенни, которую, кстати, забрала с собой. Но она оставила письмо, как она выразилась, для «бедного Джона». Ты бы видел, как она смотрелась в тех нарядах, которые ей привезли!

— Так где письмо, ты, мегера?! Ох, был бы у тебя муж…

«Уж он бы вытряхнул из тебя не только это письмо, но и всю душу за такое поведение», — хотел добавить я, но промолчал, а Лиззи, видимо, не поняла, что именно я имел в виду, и даже была немного довольна, что ее брат желает сестре побыстрее выйти замуж.

— Письмо находится в комоде у изголовья кровати леди Лорны, — спокойно отвечала Лиззи. — Там, где она раньше хранила свое бриллиантовое ожерелье, которое украли благодаря нам.

Не говоря больше ни слова, я рванулся наверх в спальню Лорны с такой скоростью, что дом затрясся, выдернул ящик комода и достал послание. Письмо было простым, нежным и добрым. Я не могу передавать его содержание полностью, но только в одном месте оно звучало так: «Моя единственная любовь, пойми меня правильно. Я уезжаю, не простившись, поскольку не могу уговорить прибывших за мной подождать твоего возвращения, ибо оно может затянуться надолго. Мой старый дядя, известный лорд, ждет меня в Дунстере, поскольку боится слишком долго оставаться в Экзмуре. Теперь я, всегда беззащитная, как дочь разбойника, буду жить под его покровительством. Дядю назначили моим опекуном, и я не имею права его оставить до достижения двадцати одного года. Мне кажется, что это очень несправедливо и жестоко.

Я не хочу терять свободы ни из-за поместий, ни из-за золота. Я бы отказалась от всего, лишь бы меня отпустили. Я даже вставала на колени перед этими людьми. Я убеждала их, что мне не нужны ни титулы, ни владения, ни деньги. Я говорила, что хочу остаться здесь, где впервые ощутила себя счастливой. Но они только смеялись, называя меня „ребенком“, и объяснили, что этот вопрос надо обсуждать лишь с лордом канцлером. Они должны выполнить приказ, а господин Стиклз как королевский посланник призван содействовать им. И хотя мне было очень больно, что тебя нет со мной в эти минуты, с другой стороны все это к лучшему, иначе ты бы вступил с ними в бой. Я знаю, ты бы никогда не позволил им забрать меня отсюда».

Здесь моя возлюбленная заплакала, я заметил это по сморщенной бумаге. А дальше шли такие теплые слова, что передавать их читателю я не имею права. В конце она написала строки, которые, я думаю, будут понятны любому, кто искренне любил и верит в настоящую любовь: «Об одном ты должен помнить всегда — потому что я не хочу, чтобы ты терял покой, пусть даже я сама его потеряю — никакие различия в титулах, состоянии, как и ни в чем другом, не заставят меня отказаться от тебя. Мы прошли вместе множество трудностей, мы пережили столько опасностей, но никогда между нами не было и тени сомнения в искренности любви и преданности. И так будет всегда. Мы доверяли друг другу, что бы ни происходило. И хотя кое-кто может сказать тебе, будто я фальшива и неискренна, верь только собственному сердцу, а остальное отбрось. Я всегда буду твоей, твоей Лорной Дюгаль».

Некоторые люди не могут понять, что слезы иногда льются от радости. Впрочем, радость иногда так часто переплетается в нашей жизни с печалью… Но в тот момент из моих глаз полились слезы, капая на письмо Лорны.

«Все кончено, даже не сомневайся!» — твердил мне мой разум.

«Поверь, все еще будет хорошо!» — отвечало мое сердце.

Кое-кто может обвинить нас в раболепстве, но в наших местах очень уважают титулы. Нам нравится упоминать о знатных особах, а иногда и прихвастнуть личным знакомством с некоторыми из них. И хотя многие (из-за недостатка образованности) и не знают, кто такой герцог такой-то или герцогиня такая-то, ни в коем случае стараются не выдать своего невежества. Они только кивнут понимающе и заметят: «Ну как же! Я знаю его не хуже, чем родного брата собственной супруги. Он женился на младшей дочери лорда…ну, неважно какого (я запамятовал), и сделал таким образом неплохую партию.» А в это время все соседи смотрят на него с нескрываемым уважением и даже завистью. Я сам, не очень интересуясь подробностями жизни дворян, волей-неволей узнавал о них больше, чем им бы того хотелось.

Я вспомнил это сейчас только потому, что хочу поведать вам, как у нас принято именовать (или давать титулы?..) лошадям. Именно наши кони заслуживают того, чтобы им присваивали соответствующие клички, поскольку они не наследуют их, а зараба-тывают. Весельчак, например, получил свое прозвище вовсе не потому, что он веселый или улыбается. Просто он добродушный и покладистый коняга. В то время наш славный труженик был уже в летах, но оставался по-прежнему бодрым и, стоило его выпустить из конюшни, как он начинал ржать и заигрывать.

Совсем другой характер был у Строптивого — эту лошадь все называли грубой и сердитой, а некоторые даже и злопамятной. Строптивый был коварен — он мог запросто обмануть любого седока. Притворившись покорным и безобидным, он некоторое время шел шагом, а когда наездник, уверовав в себя, пытался пришпорить его, вот тут-то и начиналось самое главное. Строптивый неожиданно взбрыкивал так, что всадник оказывался на земле после удачного перелета через шею коня. Тогда тот с видом победителя подходил к седоку и с удовольствием кусал его в спину.

Сейчас, оставшись совсем один, я загрустил. Мне не с кем было даже поговорить по душам, и я подружился со Строптивым. Почему-то так получилось, что между нами сразу же возникла взаимная симпатия. После нескольких дней общения я уже и думать не мог о другом коне. Строптивый же не позволял никому кататься на себе, за исключением меня. Этот конь привязался ко мне, как собака, и стал необычайно ревнив: когда я ехал верхом, он не позволял никому подходить ко мне, а в противном случае норовил укусить.

Тем летом сбор урожая стал для нас тяжким трудом. Еще год назад мы убирали зерно с радостью и весельем, теперь же старались больше помалкивать и только делать свое дело, но все же продолжали усердно трудиться. К тому же меня работа в поле всегда отвлекала от грустных мыслей. Я жал хлеб до темноты, а потом, при лунном свете, бесцельно бродил по двору или лежал в кровати один на один со своими тяжкими думами. Без Энни и чудесных глаз Лорны дом настолько опустел, что у меня даже не было желания уединиться в кухне, чтобы выкурить трубочку.

Лиззи, конечно, считалась девочкой образованной, но на свою беду, она славилась еще и вздорным ревнивым характером. Она с самого начала недолюбливала Лорну, поскольку считала, что ее — Лиззи — никто не может превзойти ни в начитанности, ни в воспитании, ни даже в одежде. Могу сказать, что Дуны всегда старались одеть Лорну как можно красивее и изысканнее. К тому же у моей возлюбленной был прекрасный вкус. Неприязнь к Лорне со стороны Лиззи основывалась, в частности, и на том, что моя возлюбленная принадлежала к роду Дунов (а сама эта фамилия была ненавистна сестренке). Когда же выяснилось настоящее происхождение Лорны, этот холодок не исчез, как я того ожидал. Напротив, Лиззи замкнулась в себе и почти не общалась с девушкой. Она почему-то стала весьма прохладно отзываться и обо всех аристократах в целом. Видимо, большую роль в этом сыграли исторические книги, которыми Лиззи зачитывалась. Она искренне считала, что любой из них при случае последует худшим примерам своих собратьев.

Мне казалось странным, как можно рассуждать о подобных вещах, ни капли в них не разбираясь, а тем более излагать свои фантазии матери. Со мной же сестра вообще не считалась, так как полагала меня тупицей, хотя я, со своей стороны, пользовался любой возможностью подчеркнуть мое хорошее к ней отношение. Это не могло не привести к тому, что я сам начал косо смотреть на сестру, а это еще более увеличивало напряженность в семье.

Но самым непонятным и невыносимым для меня стало то, что мать — добрейшая женщина, которая могла бы как-то сгладить возникшие трения, и пальцем не пошевелила, чтобы восстановить мир в семье. Это угнетало меня и вызывало по временам приступы раздражительности, которых раньше и быть не могло.

Капитан Стиклз (единственный достойный человек, с которым я мог бы поделиться своим горем) уехал на юг Англии, а Джон Фрэй, хоть и женатый, был глуп как пробка, и говорить с ним на такие деликатные темы я считал делом бессмысленным. Поэтому, как только урожай был убран, на следующий же день, оседлав Строптивого, я отправился к Энни — своей любимой сестре, лелея надежду, что она поймет меня и утешит.

Конь летел как стрела, так что уже через три часа я смог прижать раскрасневшуюся от радости Энни к своей груди.

— Милая моя малютка! — выкрикнул я. — Выкладывай сразу же, как у тебя дела с Томом. Не обижает ли?

— Ты что, — изумилась сестра, — как ты мог даже произнести такие слова? Он самый чудесный, добрый и благородный из всех мужчин, Джон, даже лучше тебя! Но только не вздумай ревновать — я говорю правду. Каждый из нас хорош по-своему, не обижайся. Но мой Том превосходит всех именно своим благородством. — И она посмотрела на меня с таким видом, будто открыла это только что.

— Чертовски рад слышать это, — промолвил я, тронутый чистотой ее души. — Тогда твоя обязанность — следить за тем, чтобы он всегда оставался таким. А теперь, будь добра, откупорь бутылочку виски.

— Хорошо, — почти шепотом Энни, поскольку тема выпивки была ей неприятна, однако она была настолько добра, что не отказала мне. — А как поживает милая Лорна? Я не видела тебя уже тысячу лет. Кстати, мне кажется, что и она в этом чуточку виновата.

— Зато именно ей я и обязан сегодняшнему визиту. — Я увидел, как заволновалась сестра и поспешил объясниться. — Наверное, все женщины одинаковы. Да и мать тоже обижена на меня, а что касается Лиззи… — Тут я запнулся, испугавшись, что сейчас ляпну что-то совсем грубое в адрес нашей младшей сестренки.

— Что случилось? Неужели Лорна уехала? — всполошилась Энни и попала в точку, как это частенько получается у женщин благодаря их врожденной интуиции.

— Уехала. Я никогда больше ее не увижу. Ну и поделом мне. Значит, не надо было и домогаться любви столь знатной особы.

Энни огорчилась и повела меня в дом. Несмотря на свое мрачное настроение, я не мог не отметить красоты и изящества обстановки во всех комнатах. В Экзмуре мы мало обращаем внимания на такие вещи. Для нас самое главное, чтобы в доме было тепло, изобилие еды и мягкие постели. Однако эсквайр Фаггус многое повидал на своем веку и отличался изысканным вкусом. Он объездил много городов, и даже тогда, когда был простым кузнецом, своим искусством смог поразить очень многих (правда, из-за зависти это чуть не сгубило его, зато впоследствии он стал известен даже в самом Лондоне!)

— Ничего себе! — ахнул я, озираясь в недоумении, — на нашей ферме, как ты помнишь, такого не было. Да кстати, и дядя Рубен не смог бы похвастаться подобными вещами. Я надеюсь, все это Том приобрел на честно заработанные деньги?

— Неужели ты считаешь, что я стала бы садиться в кресло, если бы не была в этом уверена? — вызывающе произнесла сестра и в подтверждение своих слов действительно тут же уселась в самое огромное. — А тем более ложиться в кровать, если она досталась нечестным путем? Милый Джон, все очень просто. Некоторые люди умеют проявлять ум, ловкость и зарабатывать большие деньги, и в этом их обвинять нельзя.

— При чем тут кровать, и не собираешься ли ты улечься в нее среди бела дня, Энни? В кроватях, насколько мне известно, спят по ночам, а сейчас тебе надо находиться на маслобойне, а не в постели.

— Я не расплачусь, Джон, но от твоих слов у меня слезы подступают к горлу, — обиделась Энни и тут же всхлипнула. — Ты всегда был такой противный… Я хотела сказать, иногда. Нет, ты не отличаешься благородством, как мой Том. Я не видела тебя вот уже два месяца, а ты приехал и сразу начал на меня ворчать.

— Успокойся, крошка, — сказал я, поскольку слезы сестры всегда служили нам лучшим примирением. — Я мог бы перессориться со всем светом, но только не с тобой. Ты всю жизнь была добра ко мне, и я готов простить даже твое тщеславие. Вся мебель у вас действительно чертовски хороша, и ты имеешь право отдыхать на кровати хоть по десять раз в день. Я в ваши дела вмешиваться не стану. Скорее всего твой муженек расплатился за эти вещи деньгами, вырученными от продажи пони, которых он своровал из нашего Экзмура. Мне трудно понять, что означает слово «благородство» в твоем понимании, дорогая, но раз моя сестра полюбила такого человека, то и я не позволю себе его обижать. Жаль, что мать не видит этой комнаты, она бы себе наверняка шею свернула, рассматривая вашу роскошь.

— Это все ерунда, — успокоилась Энни и даже наградила меня поцелуем за такую доброту, — очень скоро у нас будут кресла куда лучше этих, с позолоченными подлокотниками, обитые самым дорогим плюшем. Как только король окончательно расплатится с Томом…

Мне стало искренне жаль Его Величество. Казалось, что он задолжал уже всему королевству. Мало кто мог сказать, что король его ни в чем не обидел. Многие называли его неблагодарным. Возможно, это было и так в каком-то смысле. Но попробуйте понять человека, у которого не так-то много средств, а долгов хоть куда…

— Не беспокойся за кресло, — сказал я, услышав, как под моей тяжестью оно угрожающе заскрипело, поскольку ножки у того были не толще моего пальца, — и за меня тоже. Даже если я грохнусь на пол, то не сильно введу вас в расходы. Я видел сотни таких кресел в Лондоне. Они стоят гроши и предназначены для того, чтобы их сбывали деревенщине. Ну, таким, как мы с тобой. Правда, если с ними обращаться очень аккуратно, они, пожалуй, прослужат вам с полгода, не меньше. А теперь, родная, давай отвлечемся от мебели. Я хочу, чтобы ты все-таки меня выслушала.

Энни прекрасно понимала, когда я шучу. Теперь же мне это было просто необходимо, чтобы как-то развеселить ее и успокоиться самому. Энни ничуть не обиделась и провела меня в другую комнату. Там стояли самые обыкновенные стулья, на один из которых я с удовольствием и уселся. Сестра тут же устроилась у меня на коленях и ласково чмокнула в щеку.

— Ты сам на себя не похож, Джон. Ты ведь раньше был не таким. Я даже щеки твои не узнаю. Придется мне вернуться домой, раз моего брата кто-то обижает. Мы всегда были и будем вместе, Джон, и ты это знаешь сам.

— Родная моя! — воскликнул я. — Ты единственная, кто понимает меня правильно. Лорна меня превозносит, а остальные стараются унизить.

— Но только не мать!

— Нет, конечно нет, матушка меня ценит, и в этом не может быть сомнений, но она считает, что я — ее собственность, и требует все только для себя. Как раз она-то и заставляет меня сердиться больше остальных. Она считает, что не только моя жизнь, но и голова, и сердце принадлежат лишь ей одной, и я не имею никакого права полюбить кого-то другого.

Стряхнув таким образом с себя напряжение, я рассказал Энни всю историю Лорны, не скрывая и того, что мне вряд ли будет суждено встретиться со своей возлюбленной. Услышав это, сестра возмутилась, что я так плохо мог подумать о Лорне. А потом добавила (к моему удивлению и возмущению), что не даст мне ни единого совета, покуда не услышит мнение своего ненаглядного Тома по этому поводу.

«Ненаглядный Том», разумеется, кумекал в таких делах куда лучше моего. Но мне казалось неуместным, чтобы в моих отношениях с леди Лорной Дюгаль главное суждение было предоставлено Тому Фаггусу. Однако я не стал огорчать сестру, и поэтому, когда Том пришел к обеду, я повторил свою историю и ему.

Этот человек отличался тем, что удивить его было невозможно ни при каких обстоятельствах. Знания его в любом вопросе были чрезвычайно глубоки, а милосердие безгранично. Сейчас же он заявил, что давно подозревал такой исход событий, но если ему предоставят возможность рассказать то, что знает он лично, то он прольет свет на историю происхождения Лорны и таким образом найдет выход из создавшегося положения.

Однако сведения эти были весьма туманными. Том поведал нам, что он как-то раз остановил карету, в которой путешествовала мать Лорны по пути в Бэмптон (за день до того, как я сам столкнулся с ними в пути). Увидев, что в карете присутствуют только женщины, Том чрезвычайно расстроился (еще бы! он даже не подозревал о бриллиантовом ожерелье), но, будучи истинным рыцарем, позволил карете проехать дальше. Единственное, что он потребовал в знак своей любезности — так это бутылку виски, которую несчастная графиня тут же выдала нашему Тому. Он откупорил ее зубами и сразу выпил за здравие всех путниц.

— Это была настоящая леди. Кому судить как не мне! — вздохнул Том. — Я-то сумею оценить истинную леди древнего рода.

Энни была удивлена, услышав такие слова, ибо никогда не претендовала на звание дворянки. Она изумленно приподняла брови и вдруг выпалила:

— Да, Том, мне кажется, что многие из них тебя тоже оценивали правильно.

Тут Тома понесло, и он начал хвастаться своими похождениями с дамами. Я уже скрипел зубами, готовый осадить его в любую секунду ибо (как заметил читатель) больше всего на свете не терплю бахвальства. Наконец я не выдержал и сказал, обращаясь к эсквайру Фаггусу:

— Оставь в покое свою разбойничью биографию. Ты женился на дочери честного человека, а такие разговоры ей слушать неприятно. Если уж ты считаешь, что имел право грабить людей, то и я имею право ограбить тебя. Вот я сейчас привяжу тебя к твоему же собственному камину, заберу твоих лошадей со всем барахлом впридачу и буду прав. И чем же я буду хуже тебя? Ну-ка признайся, с какой стати вот эти все роскошные кресла принадлежат тебе по законному праву? Тоже мне ловкач. Ты не путай преступления с честным фермерством. Придется бросить что-то одно — не гонись за двумя зайцами, Том Фаггус.

Эта речь утомила меня больше, чем десять раундов на ринге (впрочем, я говорил правду, поэтому увлекся и закончил ее весьма сурово). Том молчал и слушал, хотя мог прервать меня в любой момент, поскольку всегда отличался быстрым умом. Он прислонился к камину, как будто я действительно успел прикрутить его веревками, и остолбенел, а потом приложил ладонь к сердцу, и Энни тут же подбежала к дражайшему супругу, бросив в мою сторону далеко не теплый взгляд.

— Спасибо тебе, Джон, — произнес наконец Том и протянул мне дрожащую руку. — Ведь ни один человек в мире не посмел бы разговаривать со мной в таком тоне. И тем не менее каждое твое слово — истина. Если бы ты даже не совершил прежде в жизни ни одного хорошего поступка, то ты сделал это именно сегодня и сейчас.

Фаггус отвернулся, а Энни, уводя его в спальню, снова посмотрела на меня так, будто осуждала за убийство матери. Я же переживал за то, что, конечно, слишком резко поговорил с Томом, и поэтому, не произнеся ни слова, а оставив им лишь краткую записку на обложке Библии, ускакал домой.

Однако так грубо я разговаривал с Томом только ради самой Энни. Мы прекрасно знали — что девушка не выдержит, если узнает, что ее супруг принялся за прежнее. И тут надо было именно не льстить ему и хлопать в ладоши, восхищаясь его благородством, а поставить вопрос ребром и ясно указать на все возможные последствия.

Конечно, они рассердились на меня за то, что я так быстро уехал, причем перед самым обедом. Но я знал — пройдет немного времени, Фаггусы успокоятся и сами явятся к нам, а Энни еще расскажет матери о моем безобразном поведении и начнет ее жалеть.

Тем не менее, душа моя жаждала утешения. Сейчас мне так нужно было выговориться, что я, немного поразмыслив, повернул Строптивого и поскакал в Дулвертон. Конечно, это несколько удлиняло путь, но что такое каких-то лишних десяток миль для молодого резвого коня, даже если учитывать мой огромный вес. К тому же я и не собирался так скоро уезжать от сестры, а поэтому у меня оставалась уйма времени и к тому же вырисовывалась перспектива вкусно пообедать.

Руфь я встретил прямо на улице. В руках она несла корзину, видимо, возвращаясь домой с рынка.

— Кузина Руфь, а ты успела подрасти, — выкрикнул я. — Если я, конечно, не ошибаюсь и ты действительно Руфь. Ты стала намного выше и выглядишь прекрасно.

Девушка зарделась и улыбнулась, польщенная моим комплиментом. Она хотела подойти ко мне, чтобы поздороваться за руку, но я жестом показал ей, что этого делать не стоит, поскольку прекрасно знал дикий нрав своего коня. Но она не поняла моего предупреждения и лишь только протянула ладонь, как Строптивый, изогнув шею, укусил ее в левую руку, да так, что девушка закричала от боли. Я увидел злость в глазах коня и с такой силой ударил его, что с тех пор Строптивый потерял зрение на один глаз. Тем не менее челюсти он не разомкнул. Я снова ударил его, на этот раз по голове, он разжал зубы, а я изловчился и, приподняв Руфь, положил ее поперек седла. Обезумевший конь помчался вперед галопом. Я увидел, насколько перепугана девушка, и еще сильнее пришпорил его, чтобы побыстрее добраться до дома. Перед этим я успел крикнуть столпившимся зевакам, чтобы они прислали врача в дом господина Гекабека.

Как только рука Руфи оказалась свободной, я жестоко наказал злобную лошадь. Я решил хорошенько проучить Строптивого. Уздечка могла бы выдержать и слона, но я натягивал ее так, что чуть не свернул ему челюсть, одновременно пропарывая бока шпорами. Иногда на меня находит такая ярость, что я становлюсь опаснее любой лошади, и поэтому, когда мы домчались до дома дяди, взмыленный конь дрожал, бессильно опустив шею. Я тут же соскочил с него и, взяв Руфь на руки, понес ее в комнату.

Кузина начала постепенно приходить в себя. Ее милые щечки покраснели, а ветер беспощадно растрепал длинные локоны, и если кто-нибудь хочет представить себе симпатичнейшую девушку, так это была Руфь именно в данный момент. Пока мы ехали, ее каштановые волосы закрывали ей лицо, а теперь она откинула их назад, и я не смог удержаться и поцеловал ее. Я считал, что имею на это право, поскольку спас девушку и к тому же был ее родственником. Однако сделал это я весьма осторожно, чтобы не обидеть ее.

— Милая, — начал я, — мой конь сильно укусил тебя. Покажи мне руку.

Руфь не раздумывая засучила рукав, но скорее для того, чтобы самой осмотреть рану, нежели показать ее мне. Кузина была одета в темно-синее штапельное платье, и теперь ее распухшая рука показалась мне белоснежнее, чем прежде. Локоть ее был настолько круглым, что, вспомнив нашу поговорку:

можно было назвать Руфь добрейшим существом. Но чуть повыше этого милого локотка виднелась рваная рана и следы от зубов Строптивого. Мне стало так жалко бедную Руфь, что я поднес ее руку к губам, чтобы остановить кровь и заодно высосать яд. Я слышал и от матери и от других, что это довольно мудрый способ. Но Руфь отдернула руку так, словно я хотел не высосать яд, а напротив, заразить ее. Я знаю, что укус лошади очень опасен, особенно, когда у нее гнилые зубы. Он страшней, чем, например, укус собаки или даже кошки.

Но я был так обеспокоен, что не успел рассказать об этом способе Руфи, и она могла неправильно истолковать мой поцелуй. Но зная о всей опасности, я не стал обращать внимания на ее детские чувства.

— Не будь дурочкой, кузина Руфь, — рассердился я и крепко ухватил ее за руку, чтобы девушка не смогла вырваться, — в твою кровь сейчас впитывается яд. Ты что же, думаешь, я от этого большое удовольствие получаю?

Руфь раскраснелась так, что мне и самому стало совестно. Однако я принялся за дело, чтобы не допустить заражения. Ее рука безвольно повисла, а я следил за тем, чтобы тщательнее обработать рану. К тому времени, когда явился немного подвыпивший доктор, края раны были уже чистыми.

— Так, ну тут все ясно, — с ходу начал эскулап. — Укус лошади, как мне сказали. Это очень опасно, рану придется прижечь. Салли, надо раскалить вот эту железяку на огне, если, конечно, у вас горит камин в такую погоду.

— Простите, сэр, — начал я, увидев, что Руфь уже теряет сознание от его страшных слов, — но мне кажется, что никакого прижигания не потребуется. Я уже успел сам отсосать весь яд. Посмотрите, рана совершенно чистая.

— Черт меня побери, а ведь ты прав! А новая кожа скоро нарастет. Джон Рид, с твоими способностями надо было становиться врачом. А помнишь, я помогал тебе справляться с латинской грамматикой? Ну да ладно, меня уже ждут перекинуться в карты. Холодные примочки, и тогда заживет побыстрее. Джон Рид, а помнишь, тогда в школе, я хотел с тобой подраться, и ты меня поколотил? Ты что же, совсем все позабыл? Впрочем, меня теперь трудно узнать — я слишком много принимаю спиртного. Так надо — у меня печень слабая. Значит, выполняйте все, что я велел, а завтра утром я приду, проведаю больную.

Вот что стало с одним из самых умных и подающих надежды учеников Тивертона. В свое время он сочинял стихи на латинском быстрее, чем я успевал писать диктанты по-английски, и любое задание было ему по плечу. Мы все считали, что он поедет учиться в Оксфорд и сделается известным на всю страну, а теперь он шатался по кабакам и играл в карты, причем ставкой там всегда была выпивка.

Вскоре вернулся и сам дядюшка Гекабек. Он бросил на меня сердитый взгляд и поначалу даже не пожелал разговаривать. И не только потому, что я отказался батрачить на него в золотой шахте, но также из-за того, что я, оказывается, рассорил Карфакса с другими работягами из-за Гвенни. Однако, когда он увидел Руфь и узнал, что она была обязана своим спасением «кузену Риду», старик смягчился и даже прослезился, ибо больше всех на свете он любил свою внучку.

Я не мог больше задерживаться, потому что конь мой был не в состоянии путешествовать и мне пришлось идти домой пешком. Ни одна из лошадей дядюшки меня не устраивала. И хотя было еще светло, но кузина Руфь отпустила меня, потому что не хотела волновать мою матушку моим столь длительным отсутствием.

Я вкратце рассказал Руфи о своем посещении Энни, о ее новой красивой мебели и совершенно необыкновенном комоде. Девушка даже немного повеселела, хотя рука ее продолжала ныть. Впереди этого комода лежали два вырезанных из дерева дракона, а зеркало искажало все так, что даже красавица Энни представлялась в нем уродкой. Поначалу мне не хотелось даже подходить к этому комоду без своего посоха. Когда же сестра приоткрыла дверцы, я увидел, как мне показалось, женский белоснежный скелет в окружении двух дам. Энни рассмеялась и объяснила, что на этих манекенах она держит свои лучшие платья, дабы они не потеряли форму, но потом призналась, что и сама поначалу пугалась такого изобретения.

Приподняв Руфи настроение рассказами о платьях Энни, подробно описав все фасоны и ткани, я поведал кузине и о своих тревогах и переживаниях. Я старался казаться спокойным, как мог, и объяснил ей, что Лорна уехала и, наверное, теперь мне никогда ее больше не увидеть, а поэтому придется постараться как можно скорее забыть о своей возлюбленной. Сначала я не хотел вдаваться в подробности, но, увидев на лице Руфи искреннее участие, не смог сдержаться.

— Ты не должен так говорить, Джон, — тихо произнесла Руфь, отворачиваясь. — Ни одна женщина не должна считать себя выше мужчины, если он чист, смел и нежен. И если у нее действительно большое сердце, она никогда не бросит тебя, несмотря на все свои знатность и богатство.

Последние слова Руфь произнесла с грустью, возможно, потому, что сама не только не обладала ни благородным происхождением, ни несметными богатствами, но никогда и не стремилась к этому. Но мне было важно знать мнение одной девушки о другой, и поэтому я не стал задавать больше никаких вопросов. Меня интересовало только одно: что делать дальше, и тогда я, глядя прямо в печальные глаза кузины, набрался храбрости и выпалил:

— Милая Руфь, скажи пожалуйста, что ты мне теперь посоветуешь?

— А совет мой таков, — начала кузина, даже не вздрогнув и смело подняла на меня свои темные глаза. — Поступай именно так, как настоящий мужчина, который верит в свою любовь. Если она не может послать тебе весточку, а тем более вернуться, следуй за ней, разыщи ее. Докажи ей свои искренние чувства, и тогда она смягчится и поверит в тебя.

— Ей и не надо быть еще мягче со мной, — запротестовал я. — Я ведь никогда не сердил ее. Я всегда думал только о ней одной. Никто не сравнится с Лорной.

— Тогда сделай так, чтобы она узнала об этом и сейчас. А больше я пока ничего не могу тебе посоветовать… Ты знаешь, у меня очень болит рука, хотя ты был добр ко мне и помог, как сумел. Я бы сейчас сделала себе примочку и легла в постель, кузен Рид, только не считай меня неблагодарной. Жаль, что тебе придется идти пешком. А ведь этого могло и не случиться. Передавай привет Лиззи. Ой, как все закружилось перед глазами!..

И она потеряла сознание, упав в руки Салли, которая подоспела как раз вовремя. Бедная Руфь мучилась от сильной боли все то время, пока разговаривала со мной. Я пообещал навестить кузину и забрать Строптивого, как только управлюсь со сбором урожая, потом пошел на конюшню и дал указания, как вести себя с лошадью, и только после этого отправился домой.

Итак, я шел по болотам, и последний участок пути мне пришлось шагать при свете звезд. Я начал рассуждать, как же их много на небе, и как же Господь Бог успевает следить за каждой из них. Впрочем, я плохо разбираюсь в таких делах, поэтому не буду заострять ваше внимание на моих глупых догадках.

Но зато необходимо поведать вам, как обрадовалась моя мать, завидев меня. Ведь она почти отчаялась, устав ждать своего сына, и решила, что я все-таки отправился в Лондон, вопреки ее желанию. Если же она отчаялась, зачем тогда ждала? Впрочем, как написал один мой однокашник еще во время нашей учебы:

А сон матери был прекрасен, и она сразу проснулась, услышав мои шаги еще издали. Ведь по ночам звуки слышны на огромном расстоянии. Она тут же приободрилась и даже немного поругала своего непутевого сына. Но когда я обнял ее и сказал, что у нее в волосах появилась уже целая прядь седых волос, а потом нежно провел ладонью по этой пряди, ни о каких упреках уже не могло быть и речи. Она прижалась ко мне, и хотя мы стояли молча, я понял, что все у нас с ней будет хорошо.

Даже Лиззи вела себя на редкость тихо, приготавливая мне ужин (который, кстати, был лишь жалкой пародией на то, что умела стряпать Энни). Лиззи прекрасно понимала, что искусство готовить еду Господом ей отпущено не было, однако старалась изо всех сил, и тогда у нее что-то получалось. В каждом деле надо проявлять не только умение, но как бы вложить и частичку своей души.

Последующие три дня Лиззи подавала мне самые лучшие блюда, которые ей удавались. Но дело даже не только в том, что именно приготовить, а также и как подать на стол. А это получалось только у Энни. Иногда я тяжело вздыхал за столом, вспоминая Лорну, но мать и Лиззи считали, что это лишь оттого, что мне не понравился ужин. Мать стояла рядом и иногда, печально качая головой, произносила: «Ну ничем тебе не угодить», а ядовитая Лиззи тут же добавляла: «Естественно, ему надо, чтобы Лорна ему все готовила!» Я не сердился на них, просто мне хотелось, чтобы они не укоряли меня за мою привередливость, а дали спокойно поесть, выкурить трубку и остаться наедине со своими мечтами о Лорне.

Тем не менее время шло, мы собрали урожай, и пастор его благословил. После трудной зимы, а также учитывая и то, что зерна получилось не так-то уж и много, цены на него значительно поднялись. Кстати, девяносто процентов англичан считают, что после холодной зимы будет и дождливое лето, и только этим объясняют возрастание цен. Что касается лично меня, то я думаю как раз наоборот, исходя из собственного опыта. Однако, я слишком разговорился на эту тему, и, если какой-нибудь фермер прочтет эти строки, он наверняка решит, что все это я написал специально, чтобы разорить его семью.

Вся округа удивлялась, почему до сих пор Дуны не предприняли ни одной попытки напасть на нашу ферму и покончить с нами раз и навсегда. Капитан Стиклз отправился на юг со своими солдатами, оставив лишь несколько часовых в Линмауте. На ферме пребывал лишь сержант Блоксхэм да три солдата, и Дунам было бы несложно расправиться с нами.

Сержанту так понравилось писать (хотя первый донос не принес ничего хорошего, а только обозлил Стиклза), что теперь он еженедельно сочинял рапорты и при каждом удобном случае переправлял их в столицу с посыльными. И хотя мы не слишком жаловали сержанта (так как он не был королевским посланником), но относились к нему достойно, и поэтому в своих писаниях он сообщал о нас, как о подданных, верных своему королю. К тому же Лиззи сочиняла за сержанта большую часть посланий и доводила их до такого совершенства, что ими мог бы гордиться и маститый писатель. Правда, это обходилось нам в дополнительные расходы, так как сержант любил слушать критику Лиззи, а в это время он потреблял огромное количество эля, а иногда и более крепких напитков. Правда, мать не одобряла, что Лиззи проводит так много времени с сержантом и требовала, чтобы при чтении докладов присутствовала и Бетти, но, с другой стороны, она была польщена, что творения ее младшей дочери читает сам король и надеялась, что это войдет каким-то образом в историю. Впрочем, она была в чем-то права, но получилось совсем не так, как нам бы хотелось. Через год эти послания все же сыграли свою роль, когда нас обвинили в укрывательстве на ферме мятежников.

А причиной того, что Дуны на нас не нападали, было лишь то, что они готови-лись отразить более серьезную атаку на их крепость, поскольку были уверены, что их сопротивление королевским войскам без внимания не останется. И, хотя всевозможные конфликты в правительстве, происшедшие тем летом, только отложили дело, было решено наконец свершить правосудие над этими злодеями и разбойниками, и уже подготавливались соответствующие распоряжения, когда внезапная смерть короля Карла Второго внесла сумятицу во все дела и посеяла в народе самую настоящую панику.

Впервые мы услышали об этом в церкви на воскресной службе восьмого февраля 1685 года от Сэма Фрэя, кузена нашего Джона, который специально приехал из Порлока, чтобы сообщить нам эту весть. Он ворвался в церковь как раз перед хоралом, грязный и измученный после долгой езды, чем привлек всеобщее внимание. Он молча выслушал наше пение (а наш хор в самом деле был достоин этого — лично я басил как самый настоящий бык) и, когда пастор Боуден с гордостью оглядел своих менестрелей и уже собирался произнести молитву за Его Величество, Сэм Фрэй выскочил вперед и закричал так, чтобы услышали все:

— Я запрещаю эту молитву!

— Что? — изумился пастор, поднимаясь с колен. — Среди наших прихожан смутьян появился? — Пастор страдал слабым зрением и не сразу узнал Сэма Фрэя.

— Нет, — спокойно ответил тот, ничуть не смущаясь, что на него смотрят буквально все, — я не мятежник, я просто ненавижу убийства и католиков. И сейчас надо читать молитву для усопших, потому что…

— Постой, — перебил его пастор, узнавая кузена Фрэя, — Сэм, ты что же, хочешь сказать, что Его Величество умер?

— Мертвее не бывает. Отравлен католиками. — И Сэм потер руки, довольный произведенным эффектом.

— Ты не забыл, где находишься? — продолжал допрос пастор Боуден. — Сэм, ведь король — глава церкви. Когда же он покинул ее?

— Позавчера. В двенадцать часов.

— Не может быть, — выдохнул священник. — Вести до нас так быстро не доходят. И все же подождем еще немного, а теперь давайте помолимся за Его Величество.

И он продолжал вести службу как положено, но никто не выкрикнул «аминь», боясь быть уличенным в тайном союзе с католиками. И тем не менее, после основного текста пастор рассказал нам о многочисленных благодеяниях Его Величества, подчеркивая его набожность, преданность Господу и самоотречение, а потом добавил, что если его прихожане не хотят присоединиться к молитве, то пусть они по крайней мере, вернувшись домой, помолятся о том, что король вовсе не умер, как полагают его враги.

Когда служба закончилась, мы хоронили и воскрешали короля раз пятьдесят, болтая на церковном дворе, а Сэм Фрэй встал на могильную плиту и оттуда рассказал все, что ему самому удалось узнать. Но ничего нового он нам не поведал. Все были разочарованы и предпочли ему не поверить, пока Сэм не припомнил, что Его Величество умер в страшных муках и на груди у него проступили синие пятна, а на спине черные в форме креста, что только подтверждает, что его отравили именно католики. Когда же Сэм еще немного призвал на помощь свою память (или воображение), то получил столько приглашений на обед, что и не знал, кому же отдать свое предпочтение, но в конце концов выбрал нас.

Горюя о смерти короля, поскольку это была, несомненно, великая потеря, я все же решил сразу после обеда сам поехать в Порлок и там выяснить, насколько все это верно. К тому же можно было предположить, что Сэм Фрэй унаследовал природный дар нашего Джона Фрэя, известного всей округе враля и дурака. В Порлоке я выяснил, что весть о смерти короля была правдой. Особенно горевали женщины, так как все уважали и любили Его Величество, а мужчины судачили о том, что же произойдет в ближайшем будущем.

Я вполне разделял их чувства, так как семья Ридов испокон века давала нашему приходу церковных старост. Наконец-то меня выбрали, и я со всей фермерской обстоятельностью пытался разобраться в том, что успел наворотить Николас Сноу, занимая этот пост. К тому же, смерть короля могла повлечь за собой такие перемены, такие волнения, такую неразбериху, что страшно было себе представить. Помимо всего прочего, заботы об урожае тоже нельзя было сбрасывать со счетов, поскольку в этой кутерьме любая нечисть вроде Дунов, могла поднять голову, и тогда неизвестно, какая судьба постигла бы неубранные стога и скирды. Но больше всего меня заботила судьба Лорны, так как она была католичкой. От нее не было никаких вестей. И в спокойные-то времена получить новости было проблемой, а теперь стало вообще невозможно. Единственным выходом было отправить посыльного, но со временем до меня дошли слухи, что леди Лорна Дюгаль была милостиво принята при дворе.

Я возвращался домой. Прошел год, но как же нынешняя весна отличалась от весны прошедшей! Если год назад мое сердце переполняли чувства любви и красоты, то нынешней весной на душе у меня стояла холодная хмурая осень.

Солнце опускалось в серо-багровую дымку над морем, закат был угрюм и неприветлив, что вполне соответствовало моему настроению. Зимой, когда вокруг лежали непроходимые снега, когда ветер завывал, как шотландская волынка, когда от холода гибли животные и деревья, мне было легче, ведь рядом была моя Лорна…

В душе я понимал, что Лорна предпочла блеск двора простой фермерской жизни, но смириться с этим не мог.

За время дороги я многое передумал, но так ни к чему и не пришел. Я приехал домой и привез весть, что король, Его Величество Карл Второй почил в бозе, что вызвало слезы и стенания всей фермы, а моя мать стала обдумывать, как лучше подготовиться к трауру.

На это отводилось двое суток, но, чтобы утереть нос семейке Сноу, мать и Лиззи всю ночь что-то шили, кроили, не забывая при этом оплакивать короля, постоянно что-то примеряли, подшивали и в конце концов довели меня своей суетой до того, что я не выдержал и сказал:

— Черт побери, воскрес бы он, что ли, а то житья в доме нет. Тут и так на душе кошки скребут, а он помирать вздумал!

Мать уронила ножницы, и она и Лиззи так уставились на меня, что я счел за благо удалиться, сказав на прощанье:

— Да, жаль будет, если столько дорогой материи пропадет зря. Ну да не беда, авось еще кто-нибудь помрет.

Женщины отправились спать, видимо, убежденные моими словами, но на следующее утро вестник из города объявил о кончине Карла Второго официально, так что получилось — Сноу с дочурками утерли нам нос, в чем Лиззи и Бетти, естественно, обвинили меня.

По окончании траура, длившегося три месяца, по стране поползли странные и противоречивые слухи. Ощущалась какая-то напряженность, нервозность, что отразилось и на нашей ферме. Мы слышали о боях в Шотландии, о покупке кораблей на Континенте и вновь на нашем побережье заработал маяк, охраняемый, на этот раз, солдатами.

Мы получили достоверные сведения, что новый король Яков присутствовал на заупокойной мессе в Вестминстере в присутствии всего духовенства и лондонского гарнизона. Яков, как его частенько называли в народе, потому что не любили, удостоился благословения самого Папы Римского, но во всей стране происходило что-то странное, весьма напоминавшее затишье перед бурей…

Но это касалось страны, а что до нас, Ридов, все шло по-прежнему: скот, заботы об урожае, да просто домашние дела занимали все наше время до тех пор, пока не случилось важное событие — наша Энни родила сына.

Фаггусы назвали чудесного голубоглазого мальчика Джоном в мою честь (что было, конечно же, очень приятно) и к тому же выбрали меня в крестные отцы моего племянника. Я искренне полюбил малыша, часто думал о нем, и когда вечерами у камина я курил трубку, мать или Лиззи вдруг спрашивали: «А ну-ка, Джон, только быстро, о чем размечтался?» — на что я неизменно отвечал: «Разумеется, о маленьком тезке».

Однажды в июне я отправился в Брендон, славившийся своими замечательными подковами. У кузницы нас собралось с дюжину, и мы неторопливо обсуждали наши сельские дела, как вдруг увидели запыленного всадника, который размахивал знаменем. Заметив нас, он закричал:

— Монмут и протестантская вера! Да здравствует Монмут и долой католиков! Монмут — старший сын короля Карла! Долой убийц-отравителей! Долой черного узурпатора!

— Что разорался, малыш? — спросил я насколько мог мягче, чтобы не напугать его.

— А может быть, ты сам католик? Так прочти вот это.

Он протянул мне свиток, который пышно назвал «Декларация». Я прочел и поняв, что в нем сплошное вранье, швырнул его в горн и пару раз качнул мехи, чтобы пламя лучше разгорелось. Никто не посмел меня остановить, так как сила моя была всем известна, и к тому же последнее время я пребывал в таком мрачном настроении, что даже слово поперек мне боялись сказать.

Пробурчав что-то, всадник отъехал и остановился у трактира, так никого из нас и не завербовав. Некоторое время спустя мы подошли туда не потому, что нам приглянулся этот горлопан, а лишь для того, чтобы узнать последние новости. Возле входа уже красовалось привезенное всадником знамя, а сам он что-то горячо объяснял кучке зевак.

— А вот и сам Джон Рид, — сказала хозяйка трактира, радуясь такому наплыву посетителей. — Он недавно из Лондона, и если он подтвердит ваши слова, я готова им поверить. Правда ли, что Герцог уже высадился в Англии? — И с этими словами она сдула пену с кружки пива и долила ее доверху.

— Правда, к сожалению, — ответил я, принимая кружку. — И очень плохая правда, так как это приведет к смерти очень многих людей, но, клянусь, ни наши, ни из Брендона не пострадают, госпожа Пагсли, если только послушаются меня.

Я был уверен в своих словах, так как знал, какое уважение испытывают ко мне не только в нашем приходе, но и в окрестностях, потому что за мной утвердилась слава хоть и медлительного, но надежного и уверенного в себе человека.

Слухи, доходившие до нас, были противоречивы. Одни утверждали, что Герцог уже одержал ряд побед, и вся западная Англия встала на его сторону, а те города, которые он еще не захватил, мечтают отдаться ему, как невеста жениху. Говорили, что даже народное ополчение его поддерживает. А другие рассказывали, что Герцог просто самозванец, в чем он сам признался, а заодно и католик. Никаких побед он не одерживал и уже выслан за пределы Англии.

Я с нетерпением ждал полковника Стиклза (он действительно был полковником, воевал в колониальной армии короля, но был разжалован до капитана, когда в его услугах и опыте перестали нуждаться), так как только он, честный и благородный человек, мог либо подтвердить эти слухи, либо опровергнуть их. Поговорить мне было не с кем, так как сержант Блоксхэм уехал, оставив Лиззи свое сердце и целую кучу неотправленных пасквилей. С ним уехали и все солдаты, получившие приказ немедленно присоединиться к королевской армии. Ферма осталась без защиты, и в случае нападения Дунов или других врагов нам приходилось рассчитывать только на себя.

Происходившие события я обдумывал молча, чего нельзя сказать о маме и Лиззи. Они обсуждали обстановку целыми днями в зависимости от того, какие слухи являлись в данный момент преобладающими. Они строили свои версии, высказывали догадки и напоминали мне двух ненормальных гадалок. Раньше наша ферма была источником всех новостей вплоть до Линмаута, откуда тоже приезжали узнать, что в мире новенького. Теперь же мы не могли никому ничего сказать, и нам самим оставалось лишь пребывать в неведении. Однако наша репутация была настолько высока, что люди, уходя, прикладыва-ли палец к губам и говорили: «Наверняка они что-то знают, но не имеют права рассказывать. Вы же помните, что Джон Рид был в Лондоне? Ну вот…»

Бог видит, я не хотел этого, но и разуверить этих людей я не мог, так была велика их вера в то, что Рид, да еще вернувшийся из столицы, что-то знает. «Конечно, он хранит это в секрете».

Однажды в июле я вернулся с поля где-то около полудня, чтобы перекусить и принести работникам сидра. Мы косили траву, а в том году лето выдалось дождливое, и косить было довольно трудно. Почти каждый день шли ливни, но заготавливать сено все равно приходилось.

Во дворе я увидел небольшую повозку с железными рессорами. Это делается для того, чтобы путешественников не так сильно трясло на дорогах, но я знал, что подобное приспособление мог позволить себе разве что какой-нибудь лорд или баронет. Поэтому появление такого экипажа меня несколько удивило. Я сразу прошел на кухню и пригладил волосы, ожидая встретить какую-нибудь важную особу, но навстречу мне вышла сама Энни с крестником на руках, встревоженная и заплаканная. Поначалу она никак не могла разговориться. Но постепенно она успокоилась и, выслушав массу комплиментов в свой адрес и особенно в адрес малыша, раскраснелась и наконец защебетала, будто вовсе и не уезжала от нас.

— Как мне тут хорошо! Я так люблю эту кухню! Крошка, ты только сам посмотри, открой глазки пошире! Что у нас там в углу? Это ступка с пестиком. Ее, наверное, без меня совсем забыли. А вон моя любимая сковородка. Бедняжка, ее скорее всего, плохо чистят. А эта книга что здесь делает? Ей не место на кухне. Ах, Лиззи, Лиззи!

— Ну, насчет этого можешь мне даже не жаловаться. Лиззи нам с тобой уже не изменить, а вот с сестрой поссоришься, — улыбнулся я. — К тому же она считает себя отменной хозяйкой.

— Она? — презрительно фыркнула Энни. — Хотя, Джон, ты прав. Мне не стоит теперь обращать внимания на такие вещи. Правда, больно до слез видеть, что все здесь приходит в беспорядок, после того как я уехала. Зато она знает всех древних Карфагенских королей по именам.

— В Карфагене не было королей, Энни. Они назывались… ну, как-то по-другому, я уже и не помню, по-моему…

— Какая разница, как они там назывались, — перебила меня Энни. — В любом случае они не будут ни готовить еду, ни подавать на стол… Послушай, Джон, со мной стряслась беда. Вся эта болтовня только так, для вида, как ты уже догадался.

— Только не плачь, не плачь, сестренка, — предупредил я, а Энни склонилась над ребенком и начала его убаюкивать, а потом все же разрыдалась, и мне показалось, что оба их сердца слились в одно. — Ты знаешь, Энни, я точно не помню, кто мне говорил, но малышу вредно, когда его постоянно качают на руках и при этом плачут.

— Я и сама это знаю, — ответила Энни и попыталась улыбнуться. — А как же мне не плакать, когда со мной случилось такое несчастье?

— Так расскажи мне, в чем дело. Любое твое горе меня, конечно, сильно расстро-ит, но давай подумаем вместе, как можно с этим справиться.

— Тогда слушай. Том уехал вместе с мятежниками, Джон, и ты должен, ты должен поехать за ним.

Я был тронут слезами Энни и сильно переживал случившееся, однако сразу же дал ей понять, что, к сожалению, не могу оставить мать и Лиззи одних во власти безжалостных Дунов.

— Это единственная причина, из-за которой ты не сможешь поехать, Джон? — всхлипывая, спросила сестра.

— Подожди, — остановил я ее, собираясь с мыслями, — мне надо еще все продумать, у меня множество самых разных дел.

— Значит, ты никогда не любил Лорну! Теперь я понимаю, почему ты так легко от нее отказался. Джон, ты никого не любишь, кроме своей пшеницы и овса!

— Сестрица, если я не твержу одно и то же и не надоедаю своими умилительными тирадами, это еще ни о чем не говорит. Откуда тебе знать про мои чувства? Что значит твоя любовь к Тому Фаггусу? Что значит твоя любовь к малышу (пусть даже самому лучшему на свете) по сравнению с тем, что происходит в душе у меня? Моя любовь настолько велика, что словами ее выразить невозможно. Да, я не трезвоню о своих чувствах и не собираюсь рассказывать о них ни первому встречному, ни даже тебе. И поэтому вы, глупцы, решили, что я… — Тут я запнулся, потому что понял, что и так наговорил много лишнего.

— Прости меня, Джон. Прости меня, пожалуйста. Я действительно самая настоя-щая дура!

— Я поеду искать твоего мужа, — объявил я, чтобы сменить тему разговора, потому что и перед Энни я не хотел открывать душу, — но только с тем условием, что ты сама обеспечишь безопасность фермы и всех, кто тут живет, от Дунов на то время, пока меня не будет. Даже ради Тома я не могу оставлять людей беззащитными. Кстати, пшеница и овес, которые, как ты сказала, являются моей единственной любовью, могут запросто превратиться в золу и пепел. Пусть даже так. Но я не допущу, чтобы хоть один волосок упал с головы матери и Лиззи, хотя свою сестренку ты и недолюбливаешь.

— Джон, ты, наверное, самый жесткий и одновременно самый мягкий мужчина во всем мире. Ты никогда не поймешь, что мы, женщины, — совершенно другие существа. Мы можем говорить какие угодно обидные слова, ничего при этом на самом деле не имея в виду. Джон, я тебя умоляю, найди Тома и верни его домой, а потом ругай меня, как хочешь, а я встану на колени и буду на тебя молиться.

— Я не могу ничего обещать, — уже несколько тише проговорил я, ругая себя за вспыльчивость, — но постараюсь сделать все, что в моих силах, если только мать будет здесь в безопасности.

Энни задумалась, нахмурила лоб, словно составляя какой-то сложнейший план, взглянула на маленького Джона и наконец произнесла, обращаясь к нему:

— Пожалуй, я рискну, крошка, ради нашего папочки. Да, душа моя, ради папочки.

Я спросил, что она намерена предпринять, но Энни не ответила. Она только наполнила мне кувшин сидром, принесла бекон и продолжала ходить по кухне из угла в угол, словно никогда и не покидала нашу ферму. Разве только теперь на ней не было ее любимого фартука. Потом она произнесла:

— Ступай к своим косцам, но не забудь поцеловать крестника.

Я привык слушаться ее, особенно в таких мелочах, поэтому чмокнул малыша в щечку, забрал все то, что приготовила мне Энни и вернулся в поле.

Когда я вернулся домой, было уже темно. Дождь хлестал как из ведра. Я промок насквозь, и сапоги у меня хлюпали, как испорченная водокачка, поэтому я обрадовался, завидев на кухне суетящуюся Энни вместо чопорной Лиззи с ее вечной книгой вместо тарелок. Мать сидела в углу, и вишневые оборки ее платья сверкали в пламени свечей. Она смотрела на Энни и предавалась воспоминаниям: сначала о своем детстве, потом о детстве Энни, стараясь, однако, не обижать и Лиззи. Но та ничуть не ревновала, поскольку на самом деле любила старшую сестру (особенно с тех пор, как Энни от нас уехала). Любознательная Лиззи возилась с малышом и время от времени задавала самые разные вопросы, поэтому Энни на некоторое время освободилась от постоянных забот о крошке и могла спокойно подавать на стол (как это всегда раньше и бывало).

Когда мать и Лиззи ушли из кухни, Энни задержалась и, подойдя ко мне, заявила:

— Ну что ж, Джон, завтра поутру ты должен отправиться в путь, чтобы доставить мне моего мятежника, как и обещал.

— Давай кое-что уточним, — поморщился я, не слишком обрадованный такой перспективой. — Я обещал поехать только в том случае, если ты обеспечишь полную безопасность от Дунов.

— Правильно. И вот тебе доказательство. — С этими словами она торжественно вручила мне какую-то бумагу. Глаза Энни победно сверкали, и было от чего. Ибо передо мной лежал официальный документ, подтверждающий, что Дуны добровольно обещают не наносить никакого вреда ни людям, ни скоту, ни имущесту на нашей ферме во время отсутствия Джона Рида, отлучившегося по делам особой важности. Бумага была подписана не только самим Советником, но и многими Дунами. Не знаю, стояла ли там подпись Карвера, но, в любом случае, он не стал бы подписываться именно словом «Карвер». К тому же Лорна никогда не говорила мне, были ли Дуны крещеными.

После того как я прочитал документ, я уже не мог отказать Энни. Заручившись еще раз моим честным словом уехать на следующее же утро, Энни рассказала мне, как ей удалось заполучить эту драгоценную бумагу. Это был одновременно и рискованный и умнейший поступок. Никогда не мог бы подумать, что моя сестра на такое способна! Но ничто не может встать на пути женщины, если речь идет о любви.

Первое, что сделала Энни — она изменила свою внешность и стала настоящей уродиной. Хотя это оказалось не так-то просто, но сестра наслышалась много от своего муженька о том, как надо становиться неузнаваемым. Она ничуть не переживала от того, что будет выглядеть страхолюдиной. Ведь если она потеряет Тома, то жизнь ее просто утратит смысл. Оставив малыша на попечение Бетти (и Бетти так нежно начала его ласкать и убаюкивать, словно на нашей ферме никогда не было детей), она уехала на своей повозке. При этом лошадью правил тот же крестьянин, который и привез ее к нам из Молланда.

Повозка остановилась неподалеку от ворот Дунов (Энни знала, где находится это место, по нашим рассказам). Девушка велела ждать ее, сколько бы времени она ни отстутствовала. Затем в своем грязном старушечьем плаще она отправилась к воротам. Стражники приняли ее за нищенку, поскольку Энни вымазала лицо до неузнаваемости и прикрыла голову капюшоном. Скрипучим голосом девушка сообщила, что у нее есть важные сведения для самого Советника и потребовала, чтобы ее немедленно проводили к нему. Ее провели без лишних слов и без повязки на глазах, так как Энни нацепила очки и притворилась почти слепой.

Господин Советник оказался у себя в доме, и, когда стражники ушли, она сбросила с себя свое старушечье одеяние, сняла очки и распустила длинные волосы, представ в своем настоящем облике прекрасной юной девушки. Советник откинулся в кресле и захохотал, а Энни подошла к нему и, нагнувшись, поцеловала в лоб.

— Почтеннейший господин Советник, — начала она, — я пришла, чтобы просить вас об одной услуге.

— Я уже все понял по твоему поведению, — снова рассмеялся старик. — Но только для этого я, пожалуй, уже не гожусь. Мне стряхнуть бы лет двадцать…

— Видите ли, господин Советник, — перебила его Энни. — Вы мне кое-что должны, если помните.

— Разумеется, дорогуша. В другой раз я мог бы и рассердиться за такие слова, но раз уж я должник такой прелестницы…

— Тогда припомните, пожалуйста, как вы ночевали у нас, как мы принимали вас, а утром хотели проводить, но только вы отказались.

— Мне провожатых в то утро не надо было. Я уже ничего не боялся, потому что мое сердце согревало кое-что, что я спрятал под плащом. Мы же с тобой вместе заколдовывали сливки. Ха! Милое дитя, и тебя это так расстроило?

— Боюсь, что да, — серьезно произнесла Энни. — С тех пор в моей жизни пошла сплошная полоса неудач. — И Энни притворилась, что вот-вот заплачет, прекрасно зная, что Советник этого терпеть не может.

— Ну, теперь, я надеюсь, все пойдет по-другому. Ты ведь вышла замуж за достойного разбойника. Впрочем, могла бы сделать партию и с кем-нибудь из Дунов. Ты ведь великолепно готовишь, а мы умеем это ценить.

— Мой муж тоже умеет, — гордо ответила Энни. — Но сейчас я хотела бы знать — вы мне поможете?

Советник ответил, что постарается, лишь бы запросы ее были умеренные, и тогда девушка изложила ему суть дела. Старик подумал и решил, что раз Лорна уехала, ожерелье он уже своровал сам, а главного врага, то есть меня, на ферме не будет, то и нет смысла на нас нападать. Советник быстро согласился подписать документ, тем более, что он не знал, что мы лишились своих защитников, зато был прекрасно осведомлен, что большинство самих Дунов подались к мятежникам. Как я позднее выяснил, Дуны наплевали на все религиозные предрассудки и полностью встали на сторону Монмута. Кое-как сдерживаемые королевскими солдатами, молодые головорезы увидели в восстании прекрасную возможность порезвиться и, не долго думая, покинули насиженное место.

Энни же посчитала, что Советник подписал бумагу из-за особой благосклонности к ней, и будучи истинным джентльменом, даже выделил ей охранника, чтобы девушка могла беспрепятственно пройти к воротам. Там, очаровательно улыбнувшись страже, она проворковала: «Ну что ж, господа, старая карга желает вам приятно провести вечер», и с этими словами направилась к своей повозке.

Так что теперь мне не оставалось ничего другого как собираться в путь, хотя задача была поставлена почти невозможная. Ради меня Энни обманула Дунов, а я уже успел пообещать помощь сестре. Вздохнув, я горько произнес:

— Ну что ж, я не Лорна, раз дал слово — сдержу.

— Я ничего плохого про Лорну не сказала, — рассердилась Энни. — Я уверена в ней так же, как в тебе и в себе самой.

И этими словами сестра покорила меня.

Но когда мать узнала о том, что мне предстоит, она только открыла рот и не знала, что сказать. Как же так — уехать за этим беглецом Фаггусом, рвануться в самую гущу мятежников и гоняться за ним по всей стране? Мать привыкла к моим шуткам, поэтому сначала не приняла ничего всерьез. Но мало-помалу я объяснил ей всю необходимость такого путешествия, сообщив также, что теперь за косьбой будет следить Джон Фрэй.

Мать набросилась на Энни и начала обвинять ее во всех наших несчастьях. Ведь сначала она вышла замуж за человека весьма сомнительной репутации, потом он якобы исправился, но, как видно, это была неправда. Теперь же она подставляет собственного брата и посылает на верную смерть и так далее и тому подобное. Но я тихо подошел к матери и обнял ее за плечи. Тогда она замолчала, а я подумал, что, если им придется оставаться тут без меня, то пусть хотя бы не будет ссор и упреков.

Утром я вышел из дома, не прощаясь. Мать и Энни так переругались вечером, что теперь крепко спали, и мне не хотелось их будить, а тем более выслушивать их напутственные слова. Я оседлал Строптивого, поскольку этот конь, хоть и одноглазый, стоил десятка других лошадей, только надо было знать, как с ним справляться. С собой у меня было достаточно бекона и пороха, вот с этим запасом я и отправился на поиски беглеца.

Я не хочу выставлять себя героем. Меня мало волновала собственная судьба. Но если я погибну, мать и Энни останутся одни, и некому будет управлять фермой. Правда, возможно, Лорна стала бы оплакивать мою смерть, но что толку? Ведь если меня убьют, никто не найдет, где покоится мое бренное тело. Впрочем, я захватил еще чайник, полтора фунта табака, две старых и одну новую трубку, кое-что из одежды, кусок оленины и четыре буханки хлеба, и, как уже говорил, свиной окорок, не считая разных мелочей, которые могли пригодиться во время путешествия.

Конь весело мчался вперед, а я был рад переменам, ведь мне так наскучила работа, от результатов которой я перестал получать удовольствие, да одинокие вечера, заполненные пустыми размышлениями. Смогу ли я найти Лорну после этой кампании, хотя и кампанией это дело нельзя назвать — ведь я ехал не сражаться с врагом, а всего-навсего вернуть домой взбалмошного беглеца.

Единственное, что меня тревожило, так это то, что я не знал, где мне предстояло искать Фаггуса. Дело в том, что армия Монмута перемещалась с места на место, а сведения об этом поступали самые противоречивые. Впрочем, примерное направление было известно, и путь мой лежал через Дулвертон. Мне пришло в голову навестить дядюшку, чтобы в городе узнать подробнее о передвижении Монмута и внимательно изучить все карты, какие только были в доме у господина Гекабека. Поэтому на перекрестке я решительно свернул в сторону Дулвертона, втайне надеясь еще позавтракать у дяди и повидаться с Руфью. Уж она-то должна была меня немного приободрить. Кстати, кузина хорошела день ото дня, и лицо ее не выглядело таким детски-наивным, как в самый первый раз, когда мы встретились. К тому же я хотел справиться и о здоровье дядюшки (последнее время он стал весьма раздражительным в связи с неудачами на своей шахте) и поинтересоваться, как заживает рука у кузины. Дело в том, что лошадиные укусы в самом деле заживают очень долго, а так как я сам был ее первым доктором, то теперь Руфь с удовольствием показывала мне свою руку, изящно изгибая ее в локотке и поднося к самым моим глазам для лучшего рассмотрения. Но теперь на месте укуса я видел всего три небольших шрамика, не более, чем следы от зубцов вилки, которые, как я надеялся, со временем должны были и вовсе исчезнуть. После официального осмотра я в шутку добавлял, как говорят в детстве: «Давай, я тебя сюда поцелую — и сразу все пройдет».

Услышав о моем предприятии, Руфь очень расстроилась. Она чуть не расплакалась, жалея мою мать, а потом принялась рассказывать мне о всяческих опасностях, подстерегающих человека не только на поле боя, но и потом, когда начнутся казни ни в чем не повинных людей. Кузина поведала и о том, как жертва попадает в плен, а потом ее продают в рабство, да еще туда, где беспощадно палит солнце, и еще о многом. Но я спокойно ответил, что знаю обо всем этом не хуже ее самой и постараюсь, разумеется, всех таких кошмаров избежать. Я хочу только выполнить обещание, данное Энни, и не более того. И еще попросил подбодрить меня и сказать хоть несколько теплых слов вместо этих устрашающих рассказов. Тут она сразу повеселела и начала так беспечно щебетать, как будто ей было все равно — убьют меня или нет, так что я даже больше расстроился, чем обрадовался перемене ее настроения.

— Езжай и зарабатывай шпоры, кузен Рид, — произнесла она. — Ты достаточно силен и справишься с любым делом. Кстати, на чьей ты стороне, отважный воин?

— Разве я не говорил тебе сто раз, что я не собираюсь ни с кем воевать? — обиделся я, потому что такой тон мне не очень понравился.

— А, ну значит, ты будешь выжидать, как говорится, откуда ветер подует. Эх, Джон Рид!..

— Ничего подобного! — возмутился я. — Разумеется, я на стороне короля.

— Но воевать за него ты не собираешься. Только кричать, пить за его здоровье и так далее.

— Я не узнаю тебя сегодня, кузина, ты стала еще хуже, чем Лиззи. Вроде бы, ты ничего плохого и не сказала, но я все равно это почувствовал.

— Нет, не надо так обо мне думать. Как раз наоборот, когда я говорю плохо, я вовсе не это имею в виду.

— Все равно, ты на себя не похожа, и я даже не знаю, чем смог так рассердить тебя.

— Ничем, ты никогда и не сердил меня, кузен Рид.

— Ну что ж, тогда давай прощаться. Кто знает, может, уж и не свидимся.

— Обязательно свидимся, и не раз, — уверила Руфь. — Только не старайся казаться несчастным. Ну, улыбнись мне.

— Хорошо, а ты передавай привет дядюшке Бену. Надеюсь, у него все будет в порядке.

— Об этом можешь не беспокоиться… Что с тобой, кузен Рид, ты так торопил меня за завтраком, а сейчас медлишь? Почему ты не уезжаешь?

— Я жду, что ты поцелуешь меня, милая Руфь. Ведь это может быть на самом деле прощальный поцелуй.

— Только и всего? Тогда принеси табурет и я постараюсь, как смогу.

— Я прошу тебя, не сердись на меня, Руфь. Кстати, раньше ты всегда обходилась без табурета.

— Да, но с тех пор ты вырос и стал знаменитостью. Где уж мне до тебя дотянуться! Так что езжай и зарабатывай шпоры.

Я так и не понял, что она имела в виду. У меня уже были самые лучшие шпоры, которые я достал у известнейшего во всей округе мастера. К тому же Строптивый в них и не нуждался. Он и без того всегда мчался быстрее ветра.

Из Дулвертона я поскакал дальше. Конь был хорошо накормлен, и я с радостью продолжал свой путь. Меня несколько удивило поведение Руфи. Я-то надеялся на более нежное расставание. Но от женщины можно ожидать чего угодно и, немного поразмыслив, я сказал себе так: «Джон Рид, ты в свое время тоже сильно расстроил эту девушку, вот тебе и отдача!» А потом я забыл и об этом и смело направился к болотам.

Не буду долго описывать свое путешествие, чтобы не утомлять читателя. Меня посылали из одного города в другой, от одного селения к другому. Мне надоело спрашивать, в какую сторону движется Герцог со своим войском. Толком никто так ответить и не смог, так что временами, мне кажется, лучше я бы вовсе и не спрашивал никого, а ехал наугад, может быть, мне повезло бы и больше. Куда меня только не заносило! Но нигде никого я так и не увидел. По-моему, я успел перебывать во всех мало-мальски достойных внимания местах, пока, наконец, через несколько дней не очутился близ Бриджуотера.

Усталые, мы с конем были рады попасть в этот город, так как за деньги здесь можно было достать все.

Бриджуотер был занят войсками Герцога. Более разношерстной толпы представить себе невозможно, ибо наряду с настоящими солдатами здесь были и такие, кто не знал, с какой стороны держать ружье, а о дисциплине имел самое отдаленное представление. Поиски Фаггуса пока ни к чему не привели, и я слонялся среди этих «воинов», которые разглагольствовали о том, что сегодня, наконец-то, покажут проклятым католикам, — до тех пор, пока ноги не стали подкашиваться и я отправился в гостиницу на отдых.

Усталый, я тут же уснул, а город за окнами продолжал бурлить. Я спал как убитый несколько часов и проснулся только от того, что кто-то немилосердно тормошил меня, иногда даже дергая за волосы. С трудом разлепив глаза, я увидел хозяйку, стоявшую надо мной со свечой в руке.

— Оставьте меня в покое, хозяйка, — проворчал я. — Я заплатил за свою кровать и могу спать на ней хоть до скончания века.

— Неужели вы, такой здоровый и сильный, не примете участия в бою, звуки которого уже доносятся сюда? — спросила хозяйка, продолжая отчаянно трясти меня. — Такой мужчина мог бы справиться и с пушкой.

— Черт возьми, лучше я справлюсь с кроватью. А заодно, хозяюшка, я — за короля Якова.

— Ах, так вы католик! Знай я об этом — не стала бы вас будить, — продолжала брюзжать хозяйка на каком-то малопонятном диалекте. — Да ни одна девушка из Сомерсета не захочет иметь с вами дело.

Я был готов вышвырнуть эту мегеру за дверь, но уже достаточно проснулся для того, чтобы услышать отдаленные звуки пушечной пальбы, бой барабанов и звуки труб. Это вернуло меня к действительности. «Господи, — подумал я. — Ведь где-то там может находиться и Том, которого мне нужно вытащить из этой заварухи.» Долг перед Энни, которая могла остаться вдовой, перед крестником, который мог потерять отца, заставил меня одеться и погнал на улицу.

Я вошел на конюшню за Строптивым. Тот храпел, еще ничего не подозревая. Проснувшийся слуга взял с меня деньги, но напомнил, что если человека будят среди ночи, то обязаны платить в четыре раза больше, по крайней мере, по его словам, так поступают все благородные люди. Но так как я не выглядел благородным, то вручил ему двойную плату. По виду слуги я понял, что он рад был отделаться от Строптивого, который сильно мешал ему своим храпом.

Я направил коня к болотам, и хотя в небе светила полная луна, мне пришлось ехать, ориентируясь в основном на звук орудий. Поднимался туман. Вообще-то я не боюсь туманов, но это касается лишь тех случаев, когда находишься в знакомой местности. А тут дело осложнялось еще и тем, что небольшие озерца мелкой воды в тумане лишь поблескивали, не давая представления об их истинных размерах.

В таком тумане даже дикая утка, родившаяся здесь, не смогла бы найти свое гнездо, а что касается меня и Строптивого, мы, не будучи местными, положительно терялись, в какую сторону лучше ехать.

Но постепенно мы с конем все-таки приблизились к цели своего путешествия настолько, что услышали шум битвы, во всех ее леденящих кровь проявлениях. Звуки выстрелов, вопли убивающих и убиваемых, стоны раненых — все это до сих пор отдается в моих ушах. Мертвенный свет луны, густые испарения и туман, казалось, пропитались запахами крови, смерти и ненависти.

Видно еще ничего не было, были слышны только звуки. Строптивый пробирался сквозь камыши, минуя бесчисленные заливчики, заросли кустов, как вдруг из темноты донеслось ржание. Мой конь радостно ответил на него, и в тумане проступил силуэт лошади, как видно, потерявшей всадника. Навострив уши, она повернулась в нашу сторону. Я попытался подозвать ее свистом, а Строптивый даже дружелюбно зафыркал, но лошадь, видимо, радуясь избавлению от кровавого кошмара, звякнув стременами, стала удаляться, помахивая хвостом. Мне пришла в голову мысль, что лошадь эта наверняка знает дороги, и я не ошибся. Потихоньку последовав за ней, мы выбрались к маленькому хутору, который назывался, как я узнал впоследствии, Зеландией, так как со всех сторон был окружен водой.

Здесь совсем недавно (некоторые костры еще дымились) располагались лагерем королевские войска, но теперь хуторок опустел и вокруг не было видно ни души. На мое счастье, я случайно встретил местного юношу, который замысловатыми тропинками вывел меня незамеченным прямо в тыл армии Герцога. Было уже раннее утро, туман постепенно поднимался и первые, еще робкие лучи солнца озарили ужасную картину.

Лучше бы я этого никогда не видел! До сих пор в минуты одиночества или печали она встает перед моим мысленным взором. Счастлив был тот, кому довелось сразу погибнуть, а не захлебываться в вонючей болотной жиже, смешанной с кровью и выдранными внутренностями. Изуродованные тела, подергивающиеся в конвульсиях, оторванные руки, ноги и головы, и надо всем этим грохот боя, крики ярости и агонии, пороховой дым, розовеющий не то от крови, не то в лучах восходящего солнца. Трупы, горы трупов, где мертвецы застыли в самых причудливых позах: кто раскинув руки, как на распятии, кто сложив их, словно в последней молитве. Самое же жалкое зрелище представляли не закаленные в боях воины, а те, чьи руки владели лишь мотыгой или садовыми ножницами, ведь битва и даже смерть в ней не были их ремеслом. Оторванные от привычного труда, брошенные в мельницу беспощадной схватки, растерянные, что читалось даже в их мертвых глазах, они полегли, так и не поняв до конца, что же их сюда привело. Тот, кто видел то, что видел я, невольно задумывался: а стоило ли вообще появляться на этот свет?

Битва закончилась, но резня продолжалась. Навстречу мне попалась группа уцелевших мятежников, бежавших от неминуемой гибели. Они были в ужасном состоянии. Окликнув меня, они умоляли не стрелять и помочь им выбраться. Самый здоровый, видно, главный, с трудом подошел ко мне, протягивая руки. Я подал ему флягу с бренди, и он без сил опустился на землю. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что жить ему осталось немного. Подкрепившись, он обратился ко мне с просьбой:

— Передай моей жене, что в нашем саду, в дупле старой яблони, я спрятал золотую гинею. Пусть разделит ее на наших шестерых детей.

Я только собрался ответить, как вдруг почувствовал прикосновение к плечу. Резко обернувшись, я увидел лошадь, которая показалась мне странно знакомой. И тут, к великому своему удивлению, я узнал Уинни, любимицу Тома Фаггуса. Она нетерпеливо встряхивала головой и рыла копытом землю, а когда я попытался схватить ее за уздечку, отпрянула и вновь уставилась на меня, все так же потряхивая гривой, как бы приглашая за собой.

Я спешился, но Уинни, не подпуская меня к себе, отходила, и я понял, что должен следовать за ней.

Я попрощался с умирающим, пообещав ему добавить и от себя гинею для его детей, предварительно узнав, где искать его жену. Простился я также с другими мятежниками и, препоручив их воле Божьей, вскочил на Строптивого и устремился следом за Уинни. Умная лошадь радостно заржала, как бы оповещая своего хозяина, что к нему идет помощь — именно та, которую он ожидает.

Вдруг рядом с Уинни ударило ядро и, пропахав борозду в болотистой почве, исчезло в трясине. Снаряд прошел, едва не задев задней ноги лошади, обдав ее грязью. Я испугался больше, чем кобыла. Встретить смерть в бою — еще куда ни шло, а вот так… В долине Дунов я видел врага перед собой, поэтому и страха почти не было, а тут кругом одни мертвецы и вдруг ниоткуда прилетает смерть. Я съежился в седле, прижавшись к шее Строптивого, но взглянув на Уинни, вышагивающую с гордо поднятой головой, устыдился минутной слабости и выпрямился в седле.

Солнце стояло уже высоко. Туман рассеялся, вокруг поблескивали озерки и болотца, ивы склоняли свои ветви над водой, пейзаж казался мирным и безмятежным. Но, обернувшись, я заметил изуродованные стволы, расщепленные ядрами, а бесчисленные ручейки и канавы, казалось, были наполнены кровью. С того места, куда меня увлекала Уинни, я увидел, как королевская конница догоняет группы беглецов-повстанцев и безжалостно уничтожает их. Издали было видно, как на ярком солнце сверкают вздымающиеся сабли и мечи, когда всадники настигали очередную жертву. От бессилия я сжимал кулаки. Остановить всадников я не мог, как не мог и спасти обреченных. Изредка поблизости падало ядро, и я был рад поскорее убраться восвояси. Бросив последний взгляд на ужасные болота, я устремился за лошадью Фаггуса.

Уинни — это преданное существо, которое я любил как свою собственную лошадь — привела меня к небольшому черному сараю без дверей и тихо заржала, ожидая услышать ответ хозяина. Так ничего и не дождавшись, она осторожно прошла внутрь. Я слез со Строптивого и последовал за кобылой. И там я увидел, как она нежно обнюхивает тело Тома Фаггуса. Мне показалось, что Том уже умер, поэтому я отвернулся и чуть не заплакал. Но лошадь, видимо, не верила и не хотела верить в смерть хозяина. Она продолжала трогать его губами в надежде пробудить, и через некоторое время посмотрела на меня, как бы пытаясь сказать «все в порядке».

Не сразу я осмелел и подошел ближе, поскольку не привык к смерти и боялся ее. Я приподнял Тома, он застонал и тогда я увидел, что он серьезно ранен. Похоже, в него попал заряд из мушкета и вырвал кусок мяса с правого бока. Я как мог перевязал его, разорвав свою рубашку на куски, чтобы остановить кровь, пока я не найду врача. Потом я смешал немного бренди с водой и дал ему выпить. Том жадно прильнул губами к фляге и кивком попросил налить еще немного. Так как я не был уверен, стоит ли давать спиртное раненым, на этот раз я предложил ему простой воды, решив, что в таком состоянии он вряд ли определит разницу. Но я недооценил Фаггуса. Он замотал головой и нахмурился. Даже опасно раненый, находясь на грани жизни и смерти, Том отказывался от чистой воды. Пришлось покориться и выполнить желание умирающего.

Как ни странно, Фаггусу полегчало, щеки его порозовели, он взглянул на Уинни и улыбнулся, узнав своего верного друга. Я помог ему сесть, и он начал озираться по сторонам, как будто очнулся после кошмарного сна и все еще не верил, что самое страшное позади. Наконец он собрался с силами и чуть слышно проговорил:

— Уинни не ранена?

— Цела и невредима, — тут же ответил я.

— Значит, и со мной все в порядке, — подытожил Том. — Джон, помоги мне вскарабкаться на нее. Мы с ней друг без друга и умирать не будем.

Я был поражен его просьбой. Впрочем, Том и раньше удивлял меня своим легкомыслием, но сейчас я не знал, как поступить. Мне трудно было даже представить себе, как полуживой человек, истекающий кровью и обессилевший, сможет удержаться в седле. Путешествовать в его положении было самоубийством. Он снова и снова просил меня усадить его на Уинни и в конце концов пригрозил, что если я этого не сделаю, он сорвет все мои повязки, которые я с таким трудом наложил.

Я еще колебался, но тут мимо нас проскакала целая группа всадников, сметающая все на своем пути. Только небольшая живая изгородь возле сарая скрывала нас от их налитых кровью обезумевших глаз.

— Пора, — прошептал Том. — Только Уинни может меня спасти. Иначе конец. Мы с ней умрем вместе.

Поняв, что спорить с кузеном невозможно, я решил выполнить его просьбу, немного успокоенный тем, что решимость Тома все же поддерживала в нем жизнь. Я помог ему усесться в седле, вставил его ноги в стремена и посоветовал пригнуться к шее лошади, чтобы рана не сильно кровоточила. Оказавшись в седле, Том преобразился, глаза его заблестели, он будто окреп, ощущая под собой Уинни, готовую лететь вперед как на крыльях, лишь бы спасти хозяина.

— Благослови тебя Господь, Джон, теперь все будет хорошо, — прошептал Том. — Мою Уинни никто не догонит. Береги себя.

Он причмокнул губами, и кобыла понеслась вперед, как птица.

«Ну что ж, — рассуждал я, глядя на Строптивого, равнодушно жующего пучок травы неподалеку, — я сделал доброе дело, и надо благодарить Господа, что все обошлось. Это, конечно, хорошо. Но вот как теперь выбираться отсюда, когда вокруг снуют как ненормальные эти солдаты, а в наличии у меня только одна, падающая от усталости лошадь? Джон Рид как всегда остается в дураках. Теперь я в лучшем случае буду смотреть на небо из окошка тюрьмы. Что обо мне подумает Лорна?»

Находясь в таком невеселом настроении, я решил выждать некоторое время и не трогаться с места, тем более, что конь мой все равно нуждался в отдыхе и должен был подкрепиться. Строптивый опустил морду в траву и таким образом вместо четырех точек опоры о мать-землю имел целых пять. Завидуя коню, который мог хотя бы позавтракать травкой, я решил сперва выкурить трубку, а потом прилечь отдохнуть, хотя бы до тех пор, пока солнце не разбудит мух.

Я проспал часа три, а может быть, и больше (поскольку никогда не считаю время, когда сплю), и внезапно был разбужен тряской, еще более суровой, нежели мне досталась в гостинице от хозяйки. Я сладко зевнул, открыл глаза и прямо перед собой увидел человек двадцать пехотинцев.

— Это не ваш сарай, — заявил я, начиная злиться. Эти молодцы не дали мне выспаться, а теперь еще пытались и прогнать отсюда, как я подумал сперва. — И что вам угодно, ребята? Кончайте это дело.

— Дело может плохо кончиться именно для тебя, — заговорил один из солдат, — и, скорее всего, на виселице.

— Может быть, вам показать, где тут выход? — рассердился я, всем своим видом показывая, что шутить не намерен.

— Сейчас мы тебе покажем выход, — ерепенелся все тот же солдат.

— Причем не только из сарая, а с этого света на тот, — подсказал его приятель.

— Да еще не в рай, а как раз в противоположную сторону, — добавил третий, и они засмеялись, радуясь своим глупым шуткам.

— Вы лучше сложите ружья там, за дверью, и попробуем побороться по-честному, — предложил я.

Мне не понравились эти солдаты. Слишком уж был у них нехристианский вид — кожа кофейного цвета и грязные бороды чуть ли не до пояса. Одежда их тоже никуда не годилась, а о манерах и говорить противно. Однако лучше мне было бы с ними не спорить, как выяснилось позже. Этим дикарям даже показалось забавным, что я готов схватиться с целым отрядом. Но я занимал довольно выгодную позицию. Это был загон для молодых телят, который имел только один вход, так что больше двух человек сразу войти в него не могли. Я сложил оружие у стены и приготовился к схватке. В себе я был уверен, так как благодаря тренировкам не раз справлялся и с двумя соперниками. Солдаты тоже положили оружие, засучили рукава, но вдруг замешкались.

— Сначала идет Боб, за ним Дик, — сказал, видимо, старший, — Дик, ты же у нас борец. А мы, ребята, вас поддержим.

— Конечно, — ответил Боб. — Я ему все зубы пересчитаю. Но учтите, что я защищаю честь «барашков» полковника Кирка, и каждый из вас ставит мне стаканчик джина. — С этими слова Боб с напарником двинулись вперед.

Боб сдуру бросился на меня, не заботясь о защите, а я ухватил его за шею и, согнув локоть, крутанул над собой и послал в кучу его приятелей. Дик обхватил меня, собираясь показать свое искусство, которого не было и в помине, поэтому через мгновение он последовал за Бобом.

Боб с трудом начал подниматься. Что же касается Дика, то его полет закончился ударом о воротный брус. Больше желающих сразиться со мной не нашлось. Пока они перешептывались, я с разбегу врезался в их толпу, опрокидывая тех, кто не успел убраться с дороги. Вид этих вояк, трясущихся, как овечьи хвосты, вполне оправдывал название их полка — «барашки» Кирка. Они бросились в разные стороны, толкая и сшибая друг друга, а я старался не споткнуться или не наступить на кого-нибудь из них.

Я подхватил карабин и вскочил на Строптивого, который к тому времени успел отдохнуть. Увидев, что солдаты приходят в себя и вот-вот начнут стрелять, я не стал терять время попусту и, прокричав прощальный привет «барашкам», бросил коня в галоп. Мысли в голове были не самые веселые, и больше всего мне хотелось отправиться домой. А что, долг перед Энни я выполнил, Тома нашел и спас, так что самое время было уезжать к матушке. Я надеялся, что она будет мной гордиться, так как больше вроде бы некому.

Мечтая о завтраке и буквально умирая от голода, я столкнулся с еще одним стадом «барашков», от которых никак не смог уйти. Эти победители выставили около небольшой гостиницы бочки с сидром и не пропускали никого, чтобы не похвастать перед проезжающими своими подвигами.

— Мы победили и теперь празднуем! — сообщил один из них. — Слезай с коня и выпей с нами, мятежник.

— Я не мятежник, — тут же ответил я. — Меня зовут Джон Рид. Я стою на стороне короля и ужасно хочу есть.

Эти ребята оказались весьма гостеприимными. Они, как видно, были знакомы с арабской кухней, и готовили на рашпере и вертеле такие блюда, что я тут же вспомнил об Энни. Все, что они мне предложили, было так вкусно, что тот завтрак запомнился мне на долгие годы. Наевшись, я решил закурить трубку с согласия своих «хозяев». Услышав это, они расхохотались и сказали, что я, наверное, не отличу настоящего табачного листа от лопуха на своем огороде. Я не стал спорить, чтобы не портить с ними отношений, но они просто дружелюбно похлопали меня по спине, повторяя, что такого, как я, им видеть еще не приходилось. Это меня даже обрадовало, потому что я не люблю казаться таким же, как все остальные. Солдаты угостили меня великолепным табаком, и я сразу понял, почему они вежливо, но решительно отказались от моего. Все было хорошо, но вдруг к гостинице подошли «барашки», с которых я еще недавно чуть не поободрал шкуры.

Появление этих вояк все испортило. Борец после схватки должен отдыхать, а здесь мне приходилось готовиться к новой драке. Так и на соревнованиях: нужно восстановить силы, а зрители вновь уже заключают пари, размахивая своими шестипенсовиками.

Я не ошибся, и драка началась. Объектом нападения вновь прибывших был я, но в результате друг на друга бросились оба стада «барашков». Пострадавшие в сарае кричали, что я поганый мятежник и меня надо повесить, на что мои друзья по выпивке отвечали, что я свой парень и их гость, а если им не верят на слово, то они готовы доказать это кулаками. Взаимным оскорблениям не было числа.

Драка продолжалась. Пока мои друзья и враги крошили друг другу челюсти и ребра, я мог бы спокойно сесть на коня и уехать, но такой поступок казался мне подлостью по отношению к тем, кто так гостеприимно угощал меня. Конец этом побоищу положило появление офицера, подъехавшего к свалке с обнаженной саблей в руке.

— Ах, барашки, барашки, — сердился офицер, размахивая саблей. — Так-то вы проводите время, вместо того, чтобы наловить бунтовщиков. Вы залезаете в мой карман, ведь за каждого я могу получить десять фунтов… А это еще кто такой? — С этими словами офицер уставился на меня. — Кто ты такой и сколько твоя мать готова заплатить выкупа?

— Моя мать ничего не заплатит, сэр, — сказал я, в то время, как «барашки» немного поостыли, но продолжали сверкать глазами и рычать друг на друга. — Я честный фермер и верноподданный короля.

— Фермер… — Офицер рассмеялся. — Ну что ж, иди вон к тому дереву. Ты сделаешь его плодоносящим. — Его выразительный жест не оставлял сомнений в том, что он решил меня повесить.

Пока я думал, что на это ответить, мое тело опутали веревками, и меня потащили к дереву. Как же я проклинал себя! Вместо того, чтобы во весь дух мчаться подальше отсюда, я соблазнился возможностью позавтракать, покурить хорошего табаку, побеседовать с много повидавшими солдатами, а в результате, считай, сунул голову в петлю. Но что меня больше всего поразило: наибольшее усердие проявляли как раз те, с кем я только что мирно беседовал, угощая их элем, а вовсе не «барашки», которым досталось от меня в сарае. Возможно, они поступали так не по злобе, а лишь повинуясь приказу полковника Кирка, который смотрел на эту сцену с каменным лицом. Вероятно, если бы кто-нибудь из них ослушался, ему бы вполне хватило места рядом со мной.

Я сам обратился к полковнику со всей возможной почтительностью, доказывая ему, что не стоит омрачать радость от столь славной победы, подчеркнув свое, всегда верное, служение Его Величеству. Полковник Кирк приказал, чтобы мне дали в морду, и Боб, памятуя о схватке в сарае, с удовольствием выполнил его распоряжение. Но я был готов к этому и, раздвинув губы, подставил под удар набор своих мощных зубов, о которые с хрустом кораблекрушения, разбились костяшки пальцев незадачливого Боба.

Меня поволокли дальше, к дереву, на котором уже висело два тела.

— Посмотри внимательно, — сказал полковник, но я не поднял глаз, так как был уверен, что здесь повешены такие же невинные бедолаги, как и я.

— Подлый трус! — заявил Кирк. — Ребята, кто плюнет в лицо этому подлецу, тот получит в награду его бриджи.

Неугомонный Боб, держась за разбитую кисть, опять вылез вперед, видимо доверяя крепости веревок, которыми я был связан. Но к несчастью для него, моя правая рука была почти свободна, поэтому подошедший Боб получил такой удар, что принимать дальнейшее участие в происходящем уже не мог.

Позже я жалел об этом, но ведь он сам вызвал меня на грубость, да упокоит Господь его душу.

Увидев последствия моего удара, остальные отпрянули, а полковник, почернев лицом, заорал, что меня надо просто пристрелить и бросить в канаву. Солдаты подняли ружья и прицелились, ожидая команды полковника. Я еще не был готов к встрече с Создателем, и в голове у меня мелькали мысли лишь о Лорне и о матери — как они это переживут.

Я закрыл глаза руками, прижав локти к груди, инстинктивно пытаясь прикрыть сердце. Я обливался холодным потом, представляя, как пальцы солдат уже нажимают на курки. Желая продлить забаву, полковник командовал нарочито медленно, и пока он произносил звук, неожиданно прогремели копыта, и на дороге возник всадник, отделив меня от наведенных ружей.

Это произошло настолько неожиданно, что один из солдат спустил курок, и мушкетная пуля царапнула лошадь по ноге, отчего та испугалась и начала вертеться на месте, взбрыкивая и лягаясь. Полковник, чтобы не быть придавленным, отскочил в сторону, а солдаты опустили ружья, не помышляя больше о стрельбе.

— Какого черта, капитан Стиклз?! — закричал полковник, устыдясь проявленной им трусости и грубостью пытаясь скрыть свой страх. — Что это вы лезете между мной и моим пленником?

— Послушайте, полковник, — спокойным твердым голосом ответил мой старый друг Джереми, которого я тут же узнал, и голос этот был для меня сладчайшим звуком, — послушайте меня, чтобы не пожалеть потом!

Джереми держался настолько уверенно, что полковник, сделав знак солдатам не стрелять, отошел со Стиклзом в сторону. Они принялись беседовать вполголоса, и как я ни напрягал слух, ничего не разобрал, кроме имени судьи Джефриза, произнесенного Джереми несколько раз весьма почтительно.

— Тогда я передаю его в ваши руки, — во всеуслышание заявил полковник, лицо которого превратилось в злобную гримасу. — Теперь вся ответственность за него лежит на вас.

— Я отвечаю за него, полковник Кирк, — сказал Джереми, приложив руку к груди.

«Барашки» двинулись своей дорогой, даже забыв снять с меня веревки. Мои руки были свободны, и на прощанье я отсалютовал полковнику шляпой, но он отвернулся, всем своим видом показывая, что не желает иметь дело с мятежником. Для него я был не человеком, а лишь потерей десяти фунтов, которые ускользнули от него.

Я с чувством пожал руку Джереми, который чуть не прослезился (после своего ранения он стал немного сентиментален) и сказал:

— Услуга за услугу, Джон. Ты спас меня от Дунов, а я вытащил тебя из куда более мерзкой компании. Так что не забудь сказать об этом Энни. Пусть она знает, что Джереми Стиклз всегда платит добром за добро.

Строптивый отличался от Уинни Фаггуса, как мужчина от женщины. Ни о какой преданности не могло быть и речи. Когда он увидел, что хозяин попал в беду, он понял — самое разумное — это вернуться на ферму и вдоволь поесть овса, как он и поступил. Я не виню его, так как и среди людей тому множество примеров.

Лучше бы Строптивого кто-нибудь поймал (ведь он стоил немалых денег), чем он, вернувшись на ферму без всадника, свел бы с ума от беспокойства мою мать. Однако, зная характер своего коня, я сомневался, что кому-то удастся отловить его, а если и получится, то вряд ли этот «кто-то» захочет держать такую злобную лошадь.

По дороге в Бриджуотер Джереми Стиклз, когда я дал ему понять, что никогда не решусь убежать от него, объяснил: единственным выходом для меня будет отправка в Лондон, как подозреваемого, но не принимавшего непосредственного участия в мятеже. В этом случае мое дело будет рассматриваться Верховным Судьей, известным мне лордом Джефризом.

— Иначе, — добавил Стиклз, — ты попадешь в руки лорда Феверема, командующего, который выиграл эту битву, не выходя из палатки и, поверь, он отнесется к тебе не лучше, чем полковник Кирк. Хотя по натуре он не так суров, но мятеж есть мятеж…

— Да, надо было мне бежать сразу, — ответил я. — Но теперь уже поздно. И тебя подводить нельзя, да и имя мое известно, так что в случае побега все имущество нашей семьи будет конфисковано, и матери с сестрой придется голодать. А коли дело дойдет до суда, я постараюсь доказать, что всегда был верен королю и не имел никакого отношения к мятежу этого выскочки и авантюриста. К тому же, я не считаю, что католики чем-то хуже нас.

— Тогда в Лондон, сынок. Здесь единственное правосудие — дерево и пеньковая веревка. Только сначала нам надо повидаться с лордом Черчиллем, с которым я немного знаком. Это вполне разумный господин, хотя больше всего на свете любит деньги.

Лорда мы нашли достаточно быстро и после перекрестного допроса, где, как мне показалось, я вел себя достойнейшим образом, мне и Стиклзу была выписана подорожная в Лондон и необходимый пропуск. Единственным моим упущением в разговоре было то, что я упомянул имя герцога Мальборо. (Откуда мне было знать, что лорд Черчилль сам давно метил на его место, которое в конце концов и получил). Я ответил на многочисленные вопросы лорда Черчилля, которого интересовало буквально все, что я мог вспомнить о герцоге: и как он говорил, и как он подмигивал, и как поворачивался, и не вытягивал ли губы трубочкой — буквально все. Если бы я был портным, то после этого допроса обязательно вышивал бы на жилетах слова «Ничего о герцоге Мальборо не знал, не знаю и не желаю знать». Думаю, что такие жилеты шли бы нарасхват по двойной цене.

Единственное, что меня тревожило, так это беспокойство матери. На мое счастье, в наши места отправлялся солдат с посланием сержанту Блоксхэму. Я послал с ним весточку матери, подкрепив свою просьбу шиллингом.

Мы с Джереми рады были отбыть в Лондон, чтобы не видеть зверств, которые творили победители и от которых стонала вся страна. Потом уже я услышал такое, что волосы вставали дыбом, и я несколько дней не мог даже взглянуть на кусок сырого мяса.

Вид Лондона вызвал в моем сердце самые теплые воспоминания. Как и прежде, меня поражало обилие народа, шум и жизнерадостная суета. Лондонцы все делают быстро: ты еще не успел и рта раскрыть, а тебя уже поняли. Вот у нас в Оаре собеседнику нужно повторить трижды, чтобы заронить самую простую мысль в его деревянную голову, да и то — если говорить достаточно медленно. Но в то же время дураками нас назвать никак нельзя, просто такими уж мы родились.

Лондон вновь удивил меня своим праздничным освещением, самой своей атмосферой. Я подумал о том, что где-то здесь живет Лорна, дышит тем же воздухом, ходит по этим улицам и, может быть, вспоминает время, проведенное на нашей ферме.

Гостиница, в которую меня определили, не принесла мне желанного отдыха. Едва я растянулся на кровати, как целый легион клопов, обрадованных, что к их столу подали такого огромного полнокровного деревенщину, скопом набросился на меня. Они разукрасили мое тело и физиономию такими пятнами, что стыдно было показаться на улице. Я пошел с жалобой к хозяину, попросив выделить мне небольшой стожок сена, на что тот ответил: мол, стогов в Лондоне не держат, а если мне будет угодно подождать денька два, то освободится номер почти без клопов, который сейчас, к его великому сожалению, занимает один ирландец. Выслушав эту тираду, я направился на поиски нового жилья.

Мне рекомендовали дом, хозяйкой которого была вдова-шотландка. Дом сиял чистотой, но при всем при этом поесть здесь было решительного нечего, ни человеку, ни клопу. На мою просьбу о еде, хотя я обещал щедро заплатить, хозяюшка скроила такую рожу, что даже кисть любого художника полиняла бы от ужаса.

Я уже совсем было приготовился вернуться назад в нежные объятья клопов, как вдруг вспомнил о скорняке, у которого гостил в свой первый приезд в столицу. Он обрадовался мне и предложил ту же самую комнату, причем радость его была настолько велика, что вылилась в лишние два шиллинга, которые мне пришлось тут же выложить.

В город мне разрешалось выходить только на несколько часов в день, так как я дал обязательство Стиклзу находиться на месте, ибо в любую минуту меня могли вызвать в Верховный Суд. Во время сессий суда мне было велено сидеть дома, и это удручало больше всего, поскольку резко уменьшало возможность встретить Лорну. Именно в это время люди высшего света и выходили на улицу, чтобы немного подбодрить простых смертных своим видом. В другие часы леди Лорну увидеть было невозможно. В Лондоне существовали и места светских развлечений, куда попадали за отдельную, весьма высокую плату, чтобы опять-таки поглазеть на высшее общество. Но к сожалению, деньги у меня кончались, а вместе с ними и шансы на свидание с Лорной, поскольку в такие места, даже имея деньги, можно было проникнуть лишь в достойном костюме.

По этим причинам, а также из-за моей чрезмерной гордости, я так и не увиделся с Лорной за все время проживания в столице. Мне в голову приходили самые безумные планы. Я представлял себе, как буду караулить ее, выслеживать, а потом как-нибудь посреди улицы грохнусь на колени у ее ног и, колотя себя кулаками в грудь, закричу: «Лорна, вот он я, бедный преданный фермер, недостойный тебя по причине своего низкого происхождения, и все же я осмелился ползать перед тобой. Пожалей меня! Бога ради, пожалей меня или хотя бы притворись, что пожалела!» Возможно, такое поведение было бы достойно мальчишки-пажа, влюбленного в свою принцессу. Но я, Джон Рид, никогда бы не стал так унижать ни себя, ни свои чувства.

Но о Лорне я слышал почти каждый день от своего хозяина. Видимо, он что-то и преувеличивал, но будучи скорняком и при этом человеком честным, часто посещал знатных людей, снимал мерки, показывал свои новые модели меховых шуб, воротников и шапок. И, разумеется, в такие минуты речь шла о самом интересном — подробностях из жизни известных людей. Поэтому мой скорняк (а звали его Рэмсек) не только шил мантии для пэров и плащи для их жен, но и знал кое-что из их личной жизни. К его чести могу сказать, что в таких тонкостях он разбирался не хуже, чем в своих лисицах, скунсах и росомахах.

И когда как бы невзначай я спросил его о леди Лорне Дюгаль, лицо старика подобрело, а губы растянулись в искренней улыбке. Видимо, на моем лице было написано разочарование (я понял, что чем больше она известна, тем труднее мне будет на ней жениться), но Рэмсек неправильно понял мою реакцию и тут же начал защищать Лорну:

— Вы, наверное подумали, господин Рид, что если леди Лорна шотландского происхождения, а не английского, то, значит, низшего сорта? Ошибаетесь, сэр. Это вам не простая скуластая шотландка с плечами, острыми как вешалка, или как пугало, которое вы ставите на огороде. Она происходит из очень знатного древнего рода. Мать ее была последней дочерью лорда Лорна. А предки отца сродни королю Дюгалю, который сражался против Александра Великого. Нет-нет, господин Рид, в ее жилах течет истинно благородная кровь. Это половина наших пэров сегодня — не пойми кто, а леди Лорна…

— А почему это все вас так волнует, господин Рэмсек? — с нарочитым безразличием фыркнул я. — Живут себе и пусть живут. Какая разница, кто от кого произошел?

— Не скажите, молодой человек. На людей благородных кровей мы смотрим снизу вверх, а на остальных — как на равных себе. Вот вам и разница.

— Значит, мы с вами и есть эти «остальные». Кстати, я сужу о человеке по его поступкам, и тогда уже решаю, выше он меня или нет.

— Поаккуратней, господин Рид, я бы не советовал произносить такие речи во всеуслышание. Кое-кто может вас неправильно понять. И если вы вздумаете беседовать на такие темы в кабаках, то лучше подыскивайте себе заранее другую квартиру. Хотя, скажу честно, вы мне сразу понравились. От вас пахнет сеном, что ли. А я ведь забыл этот аромат. Я уже тридцать лет торчу здесь безвылазно. Проклятая моль одолела. Летом не могу позволить себе даже съездить в деревню.

— А вы вывесите свои шкурки на улице рядом с сеном. Кстати, домашняя моль терпеть этого не может.

— Правда? — удивился старик. — Мне это даже и в голову не приходило. Хотя с мехами иногда происходят такие странные вещи, что я готов поверить. Вы знаете, Джон Рид, эта моль — такое хитрое создание, они кладут яйца там, где меньше всего подозреваешь, а еще…

Я молча выслушивал его нудную лекцию о проделках моли, хотя не хуже его разбирался в червях и личинках. Спорить с Рэмсеком было бесполезно, и я предпочитал только кивать ему в ответ, ожидая, когда тема иссякнет, и можно будет снова переключиться на разговор о Лорне.

За две недели таких душещипательных бесед я выяснил еще раз все о происхождении Лорны и узнал, что она весьма популярна при Дворе, чертовски богата и обладает несравненной внешностью. Каждый раз я тихо вздыхал и мечтал о тех днях, когда мы с моей возлюбленной были счастливы на нашей ферме.

Господин Рэмсек поведал мне, что решением Суда Справедливости опекуном леди Лорны был назначен дядя ее покойной матери лорд Брэндир Лохоув, так как графиня Дюгаль была дочерью последнего лорда Лорна и единственным ребенком в семье, а сестра лорда вышла замуж за сэра Энзора Дуна. Сам же лорд женился на сестре графа Брэндира. Поэтому теперь Лорна жила со своим дядей в его загородном доме близ Кенгсингтона и практически все время проводила или там или при Дворе, так как слыла любимицей королевы. А так как король взял за правило стоять мессу не в Вестминстере, а в Уайтхолле, он приказал, чтобы двери оставались открытыми, и все, кто имел доступ в холл, могли наблюдать за этой церемонией.

Скорняк добавил, что Лорна бывает там почти каждое воскресенье, потому что их Королевские Величества желают видеть всю знать, дабы привлечь ее в лоно католической церкви. А так как у господина Рэмсека был знакомый привратник, то он и достал мне пропуск на службу на одно из ближайших воскресений.

Я явился в Уайтхолл перед выходом королевской процессии. По своему званию и общественному положению мне нечего было и думать пробраться в первые ряды. В результате я оказался в полутемной галерее позади всех, но королевский жезлоносец улыбнулся мне, так как благодаря своему росту я возвышался над толпой и ничто не мешало мне наблюдать процессию.

Можете вообразить, как стучало мое сердце, когда двери распахнулись, и взорам присутствующих предстали король и королева. Они шли в часовню, сопровождаемые герцогом Норфолкским и окруженные группой высших придворных. Толпа оттеснила меня в угол, поэтому разглядел я не очень много, да к тому же был поражен богатством и красотой обстановки.

Король и королева вошли внутрь, приветствуемые мелодичным звуком фанфар. Роль почетного караула в этот день выполняли рыцари Ордена Подвязки (во всяком случае, я так подумал). Следом потянулись придворные дамы и кавалеры, но мне уже не было до них дела, так как я увидел свою Лорну. Придворные дамы, усыпанные драгоценностями, в роскошных платьях, по сравнению с ней производили впечатление обезьян, обвешанных побрякушками. Лорна в строгом белом платье, высокая и стройная, сияла подобно звезде и не нуждалась ни в каких украшениях. Ее легкая походка, изящество каждого движения и жеста, красная роза, зажатая в белоснежной руке — все это дышало неизъяснимым очарованием и благородством. Какая поразительная перемена произошла в ней! Я помню, как впервые, назвав мне свое имя, «Лорна Дун» она зарделась и потупила взгляд, а сейчас передо мной в блеске красоты, молодости и богатства стояла леди Лорна Дюгаль, любимица самой королевы.

Обернется ли она? Сможет ли почувствовать силу моей любви на расстоянии?

По воле случая кто-то в нетерпеливой толпе придворных невольно наступил на волочащийся подол ее белоснежного платья и Лорна, с детства привыкшая к настороженности и готовности встретить опасность, резко обернулась. И тут наши глаза встретились.

Я стоял, пожирая ее взглядом, лишенным, однако, всякого раболепства, но переполненным любовью и укором. Она грациозно, как всегда, и казалось, холодно поклонилась мне, и лишь вспыхнувший на ее щеках румянец да сверкнувшие в глазах бриллианты навернувшихся слез выдали ее волнение.

Самого главного я добился: Лорна меня видела, Лорна знает, что я здесь. Пусть и мимолетная, эта встреча почти вознаградила меня за те опасности, которые мне пришлось пережить.

Я стоял, оглушенный этой встречей, все еще пытаясь удержать в глазах чудесное видение. Мысли, казалось, замерли в моей голове, боясь потревожить столь хрупкое счастье. Неожиданно ко мне протиснулся худой как жердь, с пивного цвета бородой, человек. Судя по комплекции, он был явно не католик (такое впечатление, что святая вера прежде всего бьет по щекам и животу). Бочком, по-крабьи, он пробрался ко мне и попытался завладеть моим вниманием. Я очень не люблю такой назойливости и уже готов был зарычать на этого жердеподобного нахала, как вдруг почувствовал, что он сует мне в руку записку, при этом подмигивая. В полном замешательстве я дал ему монету, а сам побыстрее отступил в свой темный угол. Когда я развернул надушенный кусочек бумаги, мне показалось, что все вокруг озарилось необыкновенным радужным светом. Это было письмо от Лорны! Она по-прежнему любит меня! Она назначила мне свидание!!!

Не помня себя от обуревавших меня чувств, я бросился вон из Уайтхолла, добежал до Темзы и с разбегу бросился в воду, даже не потрудившись раздеться. Я потерял голову от радости. Поднимая волны, словно королевский фрегат, я доплыл до самого Лондонского Моста, где, выбравшись на берег, устремился к дому скорняка, оглашая воздух победными криками.

Иногда человек становится похож на цветок. Цветы знают, когда надо закрыть лепестки, но не понимают, зачем, и чувствуют, зачем надо раскрыть их к солнцу, не зная точно, когда. Впрочем, цветы, очевидно мало задумываются над такими вопросами, а просто существуют, наслаждаясь жизнью и солнечными лучами.

Видимо, я тоже решил не задаваться вопросами «когда» и «почему», а в воскресенье вечером направил свои стопы в Кенсингтон. Лорна просила меня прийти, точно не указывая времени, и я выждал столько, сколько счел нужным. Правда, я рванулся туда прямо в воскресенье и издалека рассматривал особняк, но войти внутрь так и не решился, тем более, что в это время дома был сам граф-опекун. Поразмыслив немного, я твердо вознамерился вернуться сюда на следующий день.

Дороги и поля по пути в Кенсингтон даже днем кишат разбойниками и грабите-лями всех мастей. Впрочем, моя фигура и грозный посох держали их на почтительном расстоянии. В любое время суток эти места выглядят довольно уныло и одиноко, хотя тут есть несколько деревень и больших домов. Чтобы не скучать в пути, я громко напевал песню на родном экзмурском диалекте и это, возможно, тоже отпугивало любителей легкой наживы.

Я подошел к особняку графа Брэндира, но моя природная скромность не позволила мне войти через парадный вход, и я зашел сзади. Постучавшись в дверь для слуг, я выждал несколько секунд, и тут на пороге появилась Гвенни Карфакс, о существовании которой я уже позабыл. Видимо, хозяйка заметила меня из окна и специально послала встретить именно Гвенни. Я хотел по-дружески чмокнуть ее в щечку, обрадовавшись родному лицу, но, к моему удивлению, она отпрянула и, не произнеся ни слова, удалилась, жестом велев следовать за собой.

Гвенни провела меня в небольшую уютную комнатку, где велела ждать, не соизволив даже поздороваться или хотя бы улыбнуться для приличия.

«Ну что ж, — размышлял я, — если и хозяйка настолько же приветлива, как ее служанка, то лучше бы мне было оставаться у господина Рэмсека.» Но лишь только я успел подумать об этом, как услышал знакомые шаги. Ошибиться я не мог, и сердце мое радостно забилось. Так только верная собака может узнавать шаги хозяина, когда того еще даже и не видно.

Я ждал со страхом и надеждой, и эти два чувства переплелись в тревожном предчувствии, как вдруг пурпурные бархатные портьеры раздвинулись, и я увидел милое личико — появилась сама Лорна. Она ослепила меня своей красотой, невинностью и страстью. Щеки ее пылали, губы алели, а черные волосы каскадом струились по белоснежным плечам.

Она стояла так, может быть, всего одно мгновенье, которое показалось мне вечностью. Время остановилось, и я не мог не восхищаться своей Лорной, любимой и единственной. Но заметив мое смятение, девушка тут же сама рванулась ко мне и протянула руку. Я взял ее нежные пальцы, страшась, что она сейчас растворится, что все это просто волшебный чудный сон, и боялся прикоснуться к ним губами.

— И это все? — прошептала Лорна, а потом, взглянув на меня, бросилась на грудь, и я заключил ее в объятья.

— Милая Лорна, любимая моя, — почти кричал я, прижимая ее все теснее и теснее, — я люблю тебя, неужели это все правда?

— Конечно, Джон. По-другому и быть не могло… — Она замолчала и вдруг спросила: — Но почему ты так странно себя ведешь?

— Я стараюсь. Я держусь изо всех сил, — признался я. — Мне так хочется тебя поцеловать, но я все равно держусь.

— А зачем? — игриво произнесла Лорна, словно недоумевая.

Что происходило потом в течение пяти минут, описывать бессмысленно. Это были жаркие поцелуи, наше прерывистое дыхание и только одни и те же повторяющиеся слова: «Джон! Ах, Джон!» и «Лорна, Лорна, Лорна!».

После этого моя возлюбленная нежно оттолкнула меня, чтобы получше разглядеть, и тут же начала перекрестный допрос.

— Господин Джон Рид, вы будете говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Я была в Суде Справедливости, сударь, и теперь знаю, как надо допрашивать. Итак, отвечайте, почему вы вот уже более года не подавали никаких признаков жизни и даже не удосужились узнать, как поживает ваша старая знакомая госпожа Лорна Дун? — И хотя Лорна произнесла все это шутливо, по ее глазам я понял, что ничего веселого в этом на самом деле не было. Что-то тревожило Лорну, а что — я не знал. Грудь ее вздымалась, глаза пристально изучали каждое движение моих губ, словно она ожидала услышать сейчас от меня что-то очень серьезное.

— По той простой и единственной причине, что моя старая знакомая не соизволила даже напомнить о себе, а где ее искать, я и понятия не имел, — ответил я, стараясь поддержать начатый ею несерьезный тон, хотя сердце у меня почему-то заныло.

— Что?! — выкрикнула Лорна с таким неподдельным изумлением, что если бы не мои руки, она могла бы упасть на пол. Я положил ее на небольшой диванчик и пока моя возлюбленная постепенно приходила в себя, объяснял ей снова и снова, что никаких писем или других весточек я от нее не получал, а судить о ее благополучии мог только по слухам, доходившим до нашего прихода через солдат. И та записка, которую она передала мне в Уайтхолле, была первым и единственным посланием за все эти долгие месяцы страданий и одиночества.

— Бедный милый Джон, — вздохнула Лорна, представив себе мои мучения, — как прекрасно, что ты верил в меня, что ты ждал и надеялся, что ты все же не стал торопиться и не женился на той симпатичной маленькой девушке, вернее, на том создании, поскольку я с ней лично не знакома. Мне помнится, ее звали Руфь, а фамилию я начисто забыла… что-то вроде… впрочем, я такие фамилии не запоминаю.

— Руфь Гекабек — достойная девушка, — гордо ответил я, — и между прочим, в моменты тоски и отчаяния только она одна, да еще Энни, поддерживали меня и уверяли, что ты меня никогда не бросишь. И еще Руфь говорила, чтобы я наплевал на все звания и титулы, потому что искренняя любовь сильнее и выше их.

— В таком случае Руфь — моя лучшая подруга, — сразу смягчилась Лорна, — и она, конечно же, достойна тебя, Джон. Так знай, разлучить нас сможет только смерть, и если это все же произойдет, я хочу, чтобы ты женился на Руфи, как только перестанешь думать обо мне. А теперь займемся изменницей и предательницей. Я уже давно ее подозревала, но как только я начинала с ней разговаривать, ничего у меня не получалось. Иногда она говорила мне в лицо такое, что и повторить страшно.

Лорна подошла к стене и, используя какое-то приспособление (название его я до сих пор не знаю) устроила перезвон по всем комнатам особняка. Я тогда еще подумал — вот бы нам в приход такую штучку — представляете, можно сидеть на кухне, спокойно попивая сидр, дергать за сонетку, а церковные колокола будут звонить сами по себе.

Пока я так рассуждал, в комнате появилась Гвенни Карфакс с лицом, напоминавшем непроницаемую маску.

— Гвенни, — без предисловий начала Лорна, тоном, не допускающим возражений, — принеси мне все письма, которые ты должна была отправить госпоже Рид.

— Как я могу их принести, если они отправлены? А он вас просто обманывает, потому что…

— Гвенни, а ну-ка посмотри на меня, — перебил я ее, начиная раздражаться. — Это не шутки, ты лишила нас счастья на целый год.

— Не собираюсь я на тебя смотреть, хоть ты мне и предлагал сегодня целоваться.

Эта последнее слово было сказано с величайшим пренебрежением и такой брезгливостью, что даже Лорна не могла сдержать улыбки.

— Ну хорошо, Гвенни, — вмешалась моя возлюбленная, пытаясь зайти с другой стороны. — Если ты сочла честным припрятать письма, то куда девались деньги, которые я тебе давала на их отправку?

И тут Гвенни не выдержала и начала выкладывать все начистоту.

— Деньги я не тратила, я их берегла. Вы получите их назад все до последнего фартинга. — И она выбежала из комнаты.

— Постой, — крикнула ей вдогонку Лорна, — если ты считаешь, что обязана вернуть мне деньги, то отдай и письма. Они куда ценнее золота для тех, кто был так добр к тебе. Или ты все успела позабыть? Так вот, милочка, если ты не будешь правдива, мы все расскажем твоему отцу.

— Я принесу, — донеслось из-за угла. Эта странная девица теперь предпочитала разговаривать так, чтобы не видеть глаз хозяйки. Однако, через несколько секунд мы услышали удаляющиеся шаги, но я был только счастлив снова остаться с Лорной наедине. И ради этого я был готов простить Гвенни все: любой обман и даже предательство.

— А я так доверяла ей, — грустно произнесла Лорна, покачивая головой, — нет, ты только подумай, какая змея! Я ненавижу ложь, Джон, может быть, это и есть одна из причин, по которой я так тебя люблю. Ведь ты никогда не лжешь.

— Не совсем так, — улыбнулся я. — Я готов пойти на любой обман, лишь бы мы с тобой всегда были вместе.

— Ну, в этом смысле, конечно, можно иногда что-то и напридумывать. Но только для других. Мне ты никогда не смог бы сказать неправду, верно, Джон?

Я открыл было рот, чтобы еще раз признаться в любви к моей единственной и неповторимой, но тут в комнату вломилась Гвенни с большой кожаной сумкой и, не говоря ни слова, поставила ее на стол. Вид у служанки был, как у побитой собаки.

— А вот и твои письма, Джон, — суровым голосом произнесла Лорна. — Можешь забирать. Вернее, они адресованы твоей матери, но в каждом из них я спрашивала о тебе. Ну а с Гвенни, я думаю, разберутся и без нас. Завтра же я пойду к Верховному Судье Джефризу.

Конечно, я понимал, что ничего подобного Лорна делать не станет, однако эта корнуэльская девчонка заслужила того, чтобы ее хотя бы немного напугали. Но мы недооценивали сие создание. Гвенни неожиданно встала на маленькую табуретку и произнесла речь.

— Можете отвести меня и к судье Джефризу, — заявила маленькая гордячка, — если вам так угодно. Но только я выполняла свой долг, пусть и не совсем честным путем. Возможно и то, что мне пришлось много врать. И вот теперь мне такая благодарность за мою верную службу!..

— А какой благодарности идет речь? — возмутилась Лорна. — Может быть, ты запамятовала, как господин Рид, рискуя собственной жизнью, спускался в шахту для того, чтобы ты встретилась с отцом, которого так долго и тщетно искала. Может быть, я что-то путаю, и ничего такого не было? Отвечай, Гвенни!

— Было, — стиснув зубы, проговорила служанка.

— За что же ты так со мной, Гвенни? — не выдержал я. — Что я тебе сделал плохого?

— А просто ты не дворянин, — не задумываясь, ответила девушка. — Обыкновенный крестьянин. Да госпоже такой не нужен, даже если он из самого Корнуола. Ты только посмотри — она знатная леди, у нее столько земель и золота! А ты кто такой? Что ты из себя представляешь?

— Гвенни, ты можешь идти, — еле сдерживаясь, процедила Лорна. Я заметил, что она покраснела от гнева. — Я запрещаю тебе подходить ко мне три дня. — Девушка разрыдалась и вышла из комнаты. Когда ее шаги затихли, Лорна обратилась ко мне. — Это единственный способ наказать ее. Теперь все три дня она будет реветь, не прикасаясь при этом к еде. Но только учти, Джон: если ты собрался взять меня в жены, то вместе со мной придется ведь брать и Гвенни.

— Я возьму тебя и пятьдесят штук Гвенни, если ты захочешь, хотя каждая из них будет открыто меня ненавидеть. Правда, что касается этого конкретного экземпляра, мне почему-то кажется, что в глубине души она не так плохо ко мне относится, как говорит.

— К тебе нельзя относиться плохо, Джон, — тихо произнесла Лорна, и для меня это было лучшей похвалой.

Потом мы заговорили о своих делах, о том, как посмотрят на нас люди и за кого посчитают Лорну когда она, достигнув совершеннолетия, вдруг откажется от своего титула, наплюет на все и просто послушается собственного сердца. Я больше помалкивал, поскольку от меня теперь мало что зависело. Лорна сама должна была решать и делать выбор. Но слова ее лились как бальзам на сердце, а я слушал и млел.

Конечно, на ферме жизнь у нее была бы вовсе не плохой. Мы бы окружили Лорну заботой и лаской, я покупал бы ей любые наряды, у нас, кстати, всегда полно еды, а что касается цветов и красот природы — то нет места в Англии, равного нашему Экзмуру. И все равно, это нельзя сравнить с обладанием, скажем, собственным графством. У нас Лорна могла бы общаться разве что с соседями, пускай милыми и добрыми людьми, но в Лондоне, имея титул и будучи близка ко Двору, она находилась бы в окружении лучших представителей высшего общества. Я думаю, с ее умом, красотой и деньгами Лорна могла бы покорить любого, кого ни назови.

Именно поэтому я и не стал навязывать собственное мнение, а предоставил Лорне выбирать путь к счастью самой.

— Эй, Джон, — вдруг крикнула девушка и потрясла меня за плечо. — Ты что молчишь? Задремал от моих рассуждений? Не подумай, что я сомневаюсь. Я давно все решила для себя. А сейчас только не смейся. Я решила, что ты станешь моим мужем еще тогда, когда ты явился в долину с рыбой, весь вымокший и с разбитыми ногами. Мне кажется, ты тогда тоже подумал о том, что мы всегда должны быть вместе. Впрочем, тебе лучше знать. А теперь давай посмотрим, сколько лет прошло с тех пор, а мы все равно любим друг друга. Так неужели какой-то пустяк сможет нас разлучить? Да никогда!

Но я как мог спокойнее объяснил ей, что это вовсе не пустяк. Ведь она должна была отказаться от богатства, от титула, от блеска придворной жизни. В результате все ее бывшие друзья и знакомые, разумеется, от нее отвернутся, кто с презрением, а кто просто сочтя сумасшедшей. А каково придется мне самому? Ведь со стороны покажется, что я просто воспользовался ее юностью и неопытностью и, соблазнив ее, в результате оставил несчастную девушку ни с чем.

И еще я добавил, что Лорна должна обо всем рассказать своему опекуну, потому что без его ведома и согласия я больше к ним приходить не буду. Тут Лорна выпрямилась и стала похожа на императрицу. Я хотел было объяснить свои слова, но она жестом остановила меня и заговорила сама.

— С этого, наверное, надо было и начать. Неужели, господин Рид считает, что я стала бы принимать его в доме тайно? В долине Дунов все было по-другому. Там мне приходилось жить среди воров и грабителей и находиться в постоянном страхе. Да, Джон, ты абсолютно прав, что заговорил об этом. Хватит с нас тайных свиданий. Но я не ожидала увидеть тебя так скоро. Вообще-то, следуя этикету, ты должен был ждать официального приглашения.

— Что поделать, опять моя самонадеянность меня подвела. Что бы я ни сказал, все равно ты меня опережаешь, даже в мыслях.

Я произнес это с такой скромностью, что Лорна рассмеялась, и мы тут же простили друг друга.

— А теперь позволь мне сказать тебе еще кое-что, — начала моя возлюбленная, видимо, готовясь к длинному монологу. — Может быть, все это глупо, но только дай мне договорить до конца и постарайся не перебивать. Самое главное, что мы не можем жить друг без друга. Этого ты отрицать не станешь. Тогда что же нам может помешать? Наше положение. Образования у меня не больше твоего, Джон Рид, это я знаю сама. Мое происхождение и древность рода такие же, как и у тебя, только про моих предков больше знают, чем про твоих, вот и вся разница. Ведь вы были честными фермерами на протяжении как минимум двадцати пяти поколений. Что из того, что у вас нет фамильного герба? Ты гораздо честнее тех, у кого такие гербы есть. Что касается твоего поведения, я имею в виду благородство души, скромность и нежность — так ты превосходишь многих дворян, с которыми мне приходится иметь дело при Дворе. Конечно, ты очень силен и иногда вспыльчив, но от этой излишней агрессивности я надеюсь тебя со временим излечить. Что же касается религии, то давай уж признаемся, что ни ты, ни я не страдаем излишней набожностью, чтобы быть щепетильными в таких вопросах.

Я слушал ее очень внимательно, на при последних словах не мог не рассмеяться, представив себе хоть одного набожного Дуна.

— Ну вот, по твоему настроению я вижу, что ты полностью со мной согласен, — обрадовалась Лорна. — Значит, кроме титула между нами ничего не стоит. А титул значит лишь одно — право посещать знатные дома, бывать при Дворе и надеяться, что тебе все вокруг начнут завидовать. Я прожила здесь уже целый год, Джон, и кое-чему научилась. Я ненавижу весь этот высший свет, как же я его ненавижу! Сплошное притворство и ни капли искренности. Все либо меня добиваются, либо ненавидят. Кроме дяди, я, пожалуй, смогла бы назвать всего двух человек, достойных моего внимания и любви. Кто ты думаешь эти двое?

— Во-первых, Гвенни, — сразу же сказал я.

— Разумеется. А во-вторых, королева. Первая стоит гораздо ниже меня (по крайней мере, она сама так считает), а вторая гораздо выше. Придворные дамы меня дружно терпеть не могут, хотя многих я даже в глаза не видела. Мужчины же, которые бегают за мной, вернее, не за мной, а за моим богатством, недостойны моего внимания. Я ведь начинаю мысленно сравнивать их с тобой, Джон Рид, и они, естественно, проигрывают. Джон, не обижайся на мои слова, пожалуйста. Если ты сейчас уйдешь, я, конечно, останавливать тебя не стану, но сердце мое будет разбито навсегда.

— Я никуда не тороплюсь, — улыбнулся я, — тем более, находясь в обществе самой красивой, самой любимой девушки, которая, к тому же, любит меня. Теперь я перестал бояться тебя…

— Разве можно меня бояться, Джон, после всего того, что мы пережили вместе?.. Кстати, ты обещал слушать и не перебивать. Так веди себя прилично. На чем я остановилась?.. Ах да, ну про это я больше не стану ничего говорить, а то ты еще зазнаешься. Понимаешь, Джон, мне так приятно болтать с тобой, возможно, даже нести любую чепуху. Я так соскучилась по обыкновенному человеческому общению! Я сейчас буквально отдыхаю душой рядом с тобой и готова стрекотать до бесконечности…

— Ну пожалуйста, — вставил я. — Говори о чем хочешь, хоть целый час подряд. А я буду сидеть тихонько рядом и смотреть на тебя. Приятней занятия и представить невозможно.

— К сожалению, сегодня не получится, — огорчилась Лорна. Она сняла с пояса крошечные часы, не более устричной раковины, усыпанные бриллиантами, и тут же виновато пристегнула их снова, словно боясь, что мне не понравится этот жест. — Мой дядя вернется через полчаса. Я ничего не собираюсь от него скрывать и сразу же скажу, что ты был здесь и придешь снова.

Лорна произнесла это тоном, не допускающим возражений, и я понял, что за год столичной жизни она прекрасно научилась пользоваться своим очарованием. То, что она просила или приказывала, должно было быть исполнено молниеносно. Она встала, сияя красотой, словно наслаждалась произведенным эффектом. Ничто не могло сравниться с ее восхитительным личиком. Разве что только ее фигура. Поэтому я сдался в ту же секунду.

— Хорошо, любимая. Только не выставляй меня разбойником.

Не говоря больше ни слова, она подошла ко мне и, чуть приоткрыв алые губы, наградила долгим страстным поцелуем. Всю дорогу до дома я больше не мог думать ни о чем другом.

Трудно описать то состояние, в котором я пребывал последующие дни. Я отбросил все тревоги и заботы, предстоящие трудности казались мне сущими пустяками. Это могло означать лишь одно — я стал самым счастливым человеком на земле. Я даже не думал о сборе урожая, о том, что наши работники теперь, оставшись без должного надзора, начнут лениться в полях и получать деньги практически ни за что. Я забыл о матери, которая наверняка по сто раз в день выкрикивала: «Ах, если бы наш Джон вернулся, все здесь было бы по-другому!». А в это время Джон Фрэй наверняка целыми днями валялся дома, ни о чем не волнуясь, и только отращивал себе живот.

Солдат на ферме давно не осталось. Все они были отправлены на ликвидацию последствий мятежа, то есть, вешать оставшихся в живых повстанцев. Но мать, получив от меня весточку и теперь зная мой адрес, умудрилась все же нанять подводу и переслать мне денег и множество продуктов. К посылке была приложена записка, где своим красивым почерком Лиззи расписала, что именно кому предназначено. Полковник Джереми Стиклз получал половину бока копченой оленины, по которой он так сходил с ума. Для Лорны мать приготовила гуся, фаршированного свежими яйцами, бутылку вишневого ликера и фунтов восемь домашнего масла. Кроме всего прочего, в посылке я обнаружил длиннющее письмо, полное мудрых советов, как мне надо жить дальше и что (по мнению матери) я должен делать. Эти рекомендации, возможно, и имели какую-то ценность, но я их сразу же пропустил и стал читать о том, что же происходило на нашей ферме во время моего отсутствия.

Оказывается, какой-то тип предложил нашей Бетти руку и сердце, узнав, что она хранит в чулке целых пять фунтов. Салли Сноу бросилась на шею пастору Боудену (хотя по возрасту он ей в дедушки годился) по той исключительно серьезной причине, что в воскресной проповеди, после рассказа о повешении очередного вора, он очень трогательно поведал о христианской любви. Дуны вели себя относительно тихо, поскольку прихожане на время сбора урожая договорились по очереди приносить им дань к воротам, и поэтому теперь по вечерам работники спокойно расходились по домам. Таким образом, все остались довольны, а соседи только удивлялись, как это мы не додумались до этого раньше. Правда, умница Лиззи нашла другую причину временного затишья со стороны Дунов и предсказывала, что долго это все равно не протянется. Дело в том, что известный всем полковник Кирк самым жестоким образом повесил по крайней мере шестерых Дунов, оказавшихся в стане мятежников. Кирк негодовал не только из-за того, что дворяне позволили себе опуститься до подобного безобразия, но и потому, что католики могли примкнуть к каким-то полуграмотным пахарям и восстать против Его Величества короля и святейшего из святейших Папы Римского. Эта казнь сильно испортила репутацию Дунов и теперь даже те, кто их хоть чуточку уважал за происхождение, стали смотреть на всех их представителей как на самых настоящих выродков.

Из того же самого письма (которое было приколото к бараньей ноге, чтобы не затерялось в соломе) я узнал, что Том Фаггус выздоравливает, но теперь клянется, что никогда не бросит дом и посвятит себя целиком семье. Но больше всего он сожалел о том, что заботы о доме, жене и сыне не позволяют ему приехать в Лондон, чтобы присматривать за мной, поскольку теперь он вознамерился всем помогать и рвался мне на подмогу, несмотря на ранение.

Больше никаких новостей не сообщалось, кроме того, что цены на подковы опять подскочили и продолжают расти, а Бетти проломила череп своему избраннику теми же пятью фунтами, спрятанными в чулке. В конце была маленькая приписка, где сообщалось, что доблестный воин господин Блоксхэм получил повышение по службе и теперь должен перевешать всех оставшихся мятежников в нашей местности.

Гусь и масло Лорне очень понравились, а вишневый ликер настолько восхитил графа Брэндира, что тот попросил меня достать ему рецепт изготовления этого чудесного напитка. Старый граф был почти совсем глухим и никак не мог понять сути моих отношений с Лорной. Я ему представлялся в виде этакого мужественного крестьянина, который спас бедную девочку от Дунов и приютил в доме у матушки. Когда же он узнал, что двоих из них я просто вышвырнул в окно, он дружески похлопал меня по спине и объявил, что двери его дома всегда для меня открыты, добавив при этом, что часто приходить не следует.

Такое отношение несколько меняло дело, и я имел право видеться с Лорной, если уж не столько раз в неделю, сколько я хочу, то по крайней мере чаще, чем полагалось по этикету, тем более что скромность всегда считалась одним из моих достоинств. Поэтому я решил отблагодарить графа Брэндира и при первой же возможности записать для него рецепт изготовления домашнего ликера.

Вскоре мне и в самом деле выпала возможность проявить себя и помочь графу. Но позвольте рассказать все по порядку.

Однажды Лорна, уставшая от моей медлительности, заявила:

— Я расскажу ему, Джон. Я ему все расскажу. Я не имею права скрывать.

Я подумал, что она хочет поведать дяде о нашей любви. Мы трижды пытались донести это до его ушей, но дело кончилось тем, что оба охрипли, а дядя так ничего и не понял. Поэтому я только облегченно вздохнул и ответил:

— Конечно же, дорогая, давай попробуем еще раз, если только крыша дома не рухнет от нашего крика.

Лорна укоряюще посмотрела на меня, словно хотела сказать: «Дурачок ты мой! Ты думаешь только об одном», но, увидев, что я сам уже не рад своим словам, вздохнула, махнула рукой и пояснила:

— Я имела в виду его сына, милый. Ведь дядя совсем лишился рассудка. Кстати, заболел он тоже из-за того, что ходил искать сына, не надев шляпы, а был сильный холод, он простудился и почти потерял слух. Мне кажется, что если бы мы увезли его на ферму хотя бы на месяц, он бы там выздоровел на свежем воздухе. Ты только посмотри на него, Джон, а ведь ему чуть больше семидесяти. Я надеюсь, ты будешь слышать меня до ста лет, не меньше.

— Ну что ж, — неторопливо ответил я. — На все воля Господа. Во всяком случае у нас останется еще много времени после того, как нам с тобой стукнет полвека. Надо же! Я и представить себе не могу, что мне когда-то тоже будет семьдесят. Но ты и в таком возрасте будешь красавицей.

— Для того, кто меня любит, — рассмеялась Лорна и попыталась наморщить лоб, чтобы я мог вообразить ее старухой. — Но ты меня не отвлекай. Я просто хотела сказать тебе, что дяде надо узнать правду о его сыне.

— Тогда еще раз расскажи мне подробно, что именно думает дядя и каково состояние его ума. — Я никогда не любил торопиться, и хотя все знал прекрасно, мне надо было снова выслушать объяснения Лорны.

— Не притворяйся, Джон, что ты находишься в полном неведении, — вздохнула Лорна, удивляясь моему хладнокровию. — Мой бедный несчастный дядюшка считает, что его сын жив и здоров. Он уже наводил о нем справки, где только мог, и все завещание составил на сына. И хотя называл Алана «паршивой овцой в стаде», тем не менее, всю жизнь его горячо любил. Дядя верит, что рано или поздно Алан все равно объявится, поэтому его спальня всегда наготове для встречи дорогого желанного гостя, бутылка любимого вина ждет в погребе, а недавно мне даже пришлось сшить для Алана новые домашние тапочки. Если же дядя узнает, что в Лондоне появился новый сорт табака, он мчится сломя голову Бог знает куда, лишь бы купить хоть фунт для своего сына, хотя сам никогда не курит и не одобряет эту вредную привычку. Ты прекрасно знаешь, что он глухой, однако стоит даже шепотом произнести за дверью слово «Алан», как дядя оживает и начинает кланяться и посматривать, не вернулся ли наконец его блудный сын.

— Даже подумать страшно. Жаль старика, — только и мог выговорить я, глядя, как на глаза Лорны наворачиваются слезы.

— Более того, дядя мечтает поженить меня и Алана. Это его навязчивая идея. Он любуется мною, потому что верит, что такая красавица достанется именно его сыну. Ты осознаешь весь ужас положения, Джон? Или ты считаешь, что дядя просто сошел с ума?

— Лорна, как же можно считать человека безумным, если в нем живет надежда? В таком случае безумны и ты, и я.

— Тогда посоветуй, что мне делать. Я не нахожу себе места. Ведь я знаю, что Алан лежит мертвый в долине Дунов.

— Но если ты расскажешь об этом его отцу, я думаю, не пройдет и месяца, как он последует за сыном на тот свет от горя.

— Возможно, ты и прав, Джон, — кивнула Лорна, — терять надежду всегда смерти подобно. Особенно если учитывать его преклонный возраст.

Таким образом, мы решили ничего не объяснять старику. Но вскоре произошло еще одно событие, о котором я не могу умолчать. Правда, после этого я вознесся до недосягаемых высот, а моя семья пришла в восторг, но если бы тут не участвовал сам король, возможно, я и не стал бы упоминать читателю о том, что случилось через некоторое время после нашего серьезного разговора с Лорной. Об этом происшествии потом много говорили, особенно в нашей округе, поэтому, отметя в сторону природную застенчивость, я приступаю к рассказу.

Граф Брэндир не был транжирой. Он не любил тратить деньги попусту, а складывал их в большой сундук с фамильным гербом на крышке, на которой имелся увесистый замок. Кроме того, сундук был прикован к кольцу в стене железной цепью, так что никто не мог вынести из дома золото, принадлежавшее графу. Лорна говорила, что сундук заполнен монетами почти до отказа, а иногда шутила по поводу того, что, мол, неплохо бы нам начать вести свое хозяйство с таким сундучком. Но я каждый раз обрывал ее, напоминая, что чужого нельзя желать даже в мыслях, и это одна из главных заповедей, которую нужно усвоить с детства.

Как-то раз в сентябре я уходил домой после очередного свидания и, как всегда, оглянулся посмотреть, не провожает ли меня из окошка печальными глазами моя возлюбленная. И тут же заметил двух злодеев (мне сразу показалось, что эти люди неспроста вертятся возле дома графа), наблюдавших за особняком из кустов. Сердце мое почуяло недоброе, наверное, из-за того, что обитая рядом с Дунами, я привык к разбоям и чувствовал беду за версту. Ночь обещала быть безлунной, а именно такую погоду и любят воришки.

На всякий случай я решил немного выждать и посмотреть, что будут делать эти двое. Так как злодеи прекрасно видели меня, я выпрямился и, насвистывая какую-то мелодию, заспешил по дороге в Лондон. Скрывшись за поворотом, я зашел в небольшую харчевню, где и просидел до наступления темноты.

Когда наступило время разбойников и головорезов, я встал из-за стола и направился в обратный путь в сторону графского дома. Пара воришек пыталась пристать ко мне по дороге, но я смел их одним ударом кулака и, не обращая внимания на то, что случилось с незадачливыми смельчаками, подошел к особняку. Прекрасно зная каждое деревце в этом месте, я удобно устроился в кустах близ восточного крыла дома. Обзор отсюда был неважный, зато я мог слышать каждый шорох, и никто не проскочил бы внутрь незамеченным ни с парадного входа, ни с черного.

И все же мне казалось, что незваные гости должны пройти с задней стороны дома, и предчувствие меня не обмануло. Как только свет в окнах погас, неподалеку от меня раздался свист, и на фоне белой известковой стены мелькнули три фигуры. Одно окошко на первом этаже приоткрылось, послышался шепот, потом звонкий поцелуй, и злодеи забрались внутрь.

«Ах вы негодяи! — подумал я. — Да вы еще хуже Дунов. Тут, оказывается, и предатель есть». Но времени обсуждать их моральный облик у меня не было, поэтому, пригибаясь, я подбежал к стене дома и точно так же без особого труда влез в раскрытое окно. Правда, я чувствовал себя не слишком уверенно, имея в качестве оружия только свой знаменитый ясеневый посох.

Теперь для меня было делом чести спасти Лорну от повторного грабежа. Мало того, что благодаря нашей несравненной Энни моя возлюбленная лишилась своего родового ожерелья, так теперь эти негодяи вознамерились еще лишить ее и дядюшкиного золота, которое после его смерти должно было принадлежать ей и только ей.

Я шел, неслышно ступая по паркету, как только умеют ходить борцы, несмотря на свой огромный вес, следуя дрожащему отсвету пламени. Предательница-служанка несла впереди свечу, так что я без труда мог идти по следам злоумышленников. Вчетвером они вошли в буфетную, и по звукам я определил, что служанка угощает их вином.

Приняв по стаканчику, воры отправились прямо в спальню графа. Я немного знал расположение комнат и даже один раз был в спальне графа Брэндира, когда Лорна хотела показать мне самый красивый гобелен во всем Лондоне. Я, конечно, оценил его, но заметил, что кузнецу, который ковал лошадь, изображенную на гобелене, следовало набить морду, поскольку получилась не лошадь, а помесь благородного коня и лягушки, судя по лапам, то есть ногам. Лорна почему-то на меня обиделась (впрочем, люди, ценящие искусство, всегда расстраиваются, когда им говоришь правду) и тут же вывела из спальни дядюшки, не дав налюбоваться другими гобеленами.

Я держался в темноте, почти не дыша и наблюдая за разбойниками (хотя меня как магнитом почему-то тянуло в сторону спальни самой Лорны). Эти негодяи начали рваться к графу, зная, очевидно, что он совершенно глухой и все равно ничего не услышит. И хотя замок оказался прочным, они его вышибли, и только тогда служанка убежала прочь. Тогда эти трое ворвались в спальню со свечой, ломом и пистолетами. Тут я понял, что дело плохо и придется, видимо, спешить на помощь.

Я подошел к раскрытой двери, по-прежнему оставаясь в тени, и увидел, что двое воров тщетно пытаются сломать замок на сундуке, а третий держит дуло пистолета у виска графа Брэндира. Тот третий грязно ругался и требовал ключ от сундука, поскольку унести с собой грабители его просто не могли (ведь он был прикован цепью к стене), а открыть замысловатый замок никак не удавалось.

— Вот что я вам скажу, — заговорил старик, постепенно приходя в себя и начиная понимать, что происходит в доме. — Ключ вы все равно не получите. Это золото принадлежит моему Алану.

— Тогда молись. Я знаю, что ключ у тебя в руке, — ухмыльнулся разбойник. — Считаю до трех и стреляю.

Я видел, что граф сильно взволнован, но не напуган. Старик согласился бы умереть сам, но не отдал бы золота, принадлежавшего его сыну, который уже года три или четыре как покоился в сырой земле, но для отца был по-прежнему жив и любим. Этого я уже выдержать не мог и решил вмешаться. Злодей начал считать, старик по-прежнему смотрел на пистолет, но еще крепче сжимал сухую жилистую руку, а я крался по ковру в спальню. «Раз, — произнес волосатый разбойник, — два…» И когда раздался крик «три», я вышиб у него пистолет ударом своего посоха. Пуля пробила дыру в балдахине, и одновременно я изо всех сил опустил свой посох на голову негодяя, повергнув его на ковер у кровати графа.

На шум выстрела двое других грабителей оглянулись и, увидев меня, тут же бросились вперед, один с пистолетом, другой с ломом. Реагировать пришлось очень быстро. Больше всего опасаясь пистолета, я отдернул бархатную портьеру в сторону вора так, чтобы он не видел, куда целиться, и тут же подхватил лежавшего на полу, чтобы укрыться им, как щитом. Тут же раздался выстрел, и этот несчастный умер, так и не успев прийти в себя после моего удара. Теперь эти двое были полностью в моем распоряжении, а будучи людьми сравнительно хилыми, они уже не представляли для меня опасности, даже если учитывать, что у одного был лом. Имея при себе такое оружие, с ним все-таки надо мало-мальски уметь обращаться.

Итак, я без труда связал оставшихся в живых злодеев и, оставив их на попечении дворецкого, отправился на поиски констеблей. Через несколько часов мне удалось найти двоих более или менее трезвых стражей порядка. Они-то и препроводили грабителей в участок. Утром разбойники предстали перед судом, и на этом бы история закончилась, окажись они простыми ворами или даже знаменитыми убийцами. Но выяснилось, что это лютые враги самого короля и, соответственно, ближайшие сподвижники заговорщиков. Короче говоря, получилось так, что я схватил именно тех, кого Его Величество давно мечтал поймать, но безуспешно. После этого прямо в зале суда ко мне подходили известнейшие люди, пожимали мне руку и благодарили за столь решительный и героический поступок.

Сам судья сделал мне с десяток комплиментов, которых я не заслуживал, а только краснел и стоял потупив глаза, не зная куда деваться. В конце концов было решено, что я должен предстать перед Его Величеством собственной персоной, и тогда еще несколько джентльменов подскочили ко мне и начали наперебой предлагать деньги взаймы, чтобы я смог купить себе приличный костюм, в котором не стыдно было бы показаться перед королем.

В тот же день Его Величество послал за мной, но прежде повидался с графом Брэндиром. Старик рассказал ему все, что знал обо мне и дал самые лучшие рекомендации. Король внимательно выслушал его, а потом долго сокрушался по поводу того, что пойманные мною клятвопреступники теперь занялись еще и грабежом.

Убедившись, что воры действительно были застигнуты на месте преступления, король потирал руки от удовольствия и с нетерпением ждал появления опытного палача из Эдинбурга.

Волнуясь перед ответственной встречей с Его Величеством, я надел свой лучший костюм, вызвал парикмахера и выпил пару кружек пива, чтобы унять дрожь в руках. Взяв свой неизменный посох, я отправился во дворец, надеясь побыстрее уйти оттуда. Я был сразу же принят королем, и, едва завидев его, я сделал самый изысканный поклон, на какой только был способен.

Я стоял вдалеке, не смея приблизиться, а когда увидел еще и королеву, то вовсе остолбенел. Король сам пришел ко мне на помощь и, спустившись на несколько ступенек, заговорил:

— Мне кажется, молодой человек, я тебя уже раньше видел. Такую фигуру невозможно забыть. Напомни мне, где это могло произойти.

— Ваше Величество, — начал я, не узнавая собственного голоса, — это было в королевской часовне.

Я хотел сказать «в Уайтхолле», но от страха у меня язык прилип в небу и все слова разом вылетели из головы. Король продолжал смотреть на меня, а я уже чувствовал, как начинают дрожать колени.

— Я доволен тобой, — не спеша произнес король, и в этот момент мне показалось, что его мрачное лицо немного просветлело, — я рад, что самый большой, в телесном смысле, подданный, является к тому же и добрым католиком. Можешь ничего мне не отвечать. Скоро наступит такое время, когда все люди наконец поймут, что существует только одна истинная вера. — Тут он замолчал, видимо, поняв, что говорит уже не о том, но глаза его продолжали гореть, и я счел нужным промолчать.

— Это наш известный Йоганн Рид, — подсказала королева, заметив, что Его Величество задумался, вероятно, уже над какими-то другими государственными проблемами. — О котором я многое знаю, потому что о нем мне рассказывает милая Лорна.

— Итак, Джон Рид, — король стряхнул с себя размышления о церкви и религии и снова обратился ко мне, — ты славно послужил королевству и церкви. Ты спас графа Брэндира, дворянина и верноподданного католика, но самое главное — ты поймал двух вероломных предателей и заставил их застрелить своего же сообщника. Такого в истории еще не бывало. Теперь проси, чего хочешь. Ты имеешь на это полное право. Какая твоя самая заветная мечта в жизни, молодой человек?

— Ну-у… — протянул я, срочно стараясь напрячь мозги, чтобы не упустить такой случай. По глазам королевы я понял, что Его Величество готов сейчас выполнить все, о чем я только попрошу. — Моя мать считает, что раз я получил образование в Тивертоне, то достоин иметь собственный герб. Об этом она мечтает день и ночь.

— Чудесно, молодой человек! — улыбнулся король и поглядев на королеву, снова обратился ко мне: — А чем же ты занимаешься?

— Землевладелец, — скромно объявил я. — Мы известны со времен Альфреда Великого. Один из Ридов похоронен рядом с ним, и наша ферма была подарена Риду этим королем. По крайней мере, так говорят. У нас самые лучшие урожаи, и мы не посрамим свой фамильный герб. Хотя лично мне он и не нужен.

— У тебя будет свой фамильный герб, — улыбнулся Его Величество. — Ведь ты честно послужил своему королю. Сейчас…

Я стоял и не знал, что должен делать дальше. А король подозвал нескольких придворных кавалеров, и ему принесли маленькую шпагу, похожую на вертел, которым Энни протыкала индюшку, чтобы прожарить ее на огне. Его Величество жестом велел мне встать на колени (жалко было пачкать почти новые бриджи!), дотронулся этой шпажкой до моего плеча и прежде чем я сумел сообразить, что все это означает, громко объявил:

— Встаньте, сэр Джон Рид!

Я был до того растерян, что, поднявшись с пола, стал озираться и почему-то подумал: «А что скажет на это семейство Сноу?» А потом набрался наглости и обратился к королю первым.

— Премного благодарен, сир. А что мне теперь с этим гербом делать?

Герб, разработанный для меня королевской геральдической палатой, оказался весьма красочным и интересным. Правда, чиновники для порядка сначала проконсультировались со мной, чтобы потом начисто забыть о моих советах. Я просил, чтобы там была изображена большая корова, потому что наша ферма славится своим маслом. С другой стороны по моему эскизу должна была находиться лошадь, а внизу — отара овец под снегом. Но джентльмены и слышать об этом не хотели, а начали интересоваться историей моего рода.

Разумеется, первым делом я рассказал им про короля Альфреда Великого. Тут они хором согласились, что одну четверть герба должен занимать лежащий лев на золотом фоне. Потом я поведал им, что этот Рид наверняка сражался где-то неподалеку от наших мест с датчанами. Говорили, что рядом с нашей фермой даже захоронено несколько датских воинов. Чиновники переглянулись и пришли к выводу, что именно этот Рид, наверное, и был тем самым знаменитым, который успевал одновременно бороться и вместе с Альфредом, и против датчан. Очевидно, у него были невероятно длинные ноги, раз он умудрялся биться сразу в двух местах. Местность, где хоронили датчан, называлась Холмы Ржанки, и я объяснил, что ржанка — это такая птичка, и тогда на второй четверти герба было решено изобразить черного ворона на красном фоне.

Потом я вспомнил, что на нашей ферме лет двести тому назад родился поросенок с двумя головами (правда, он сдох через неделю), и на третьей четверти на серебристом фоне эти специалисты изобразили двуглавого клыкастого кабана. После такого кошмара я попросил нарисовать что-нибудь поспокойнее в последней нижней четверти моего герба, и тогда они смилостивились и предложили мне золотистый сноп пшеницы на зеленом фоне, с чем я тут же согласился.

Здесь я замер, любуясь красотой эскиза. Ведь даже сам де Уичехальз не смог бы похвастаться таким гербом. Но чиновники геральдической палаты на этом не успокоились, заявив, что один этот рисунок еще ничего не означает. Нужно было придумать и родовой девиз, причем в нем обязательно должна была присутствовать и моя фамилия. Эти умники начали наперебой предлагать фразы на латинском, но тут уж я взмолился, закричав: «Оставьте меня в покое со своей латынью! Я навсегда распрощался с ней еще в начальной школе!». Немного подумав, они начали сочинять такое, что и сказать страшно. Один даже придумал «Риды любят рыбу» для созвучия, но я тут же опроверг это утверждение. Хотя я ничего не имею против рыбы, и она (особенно гольцы) вызывает во мне лишь приятные воспоминания, но против правды идти я не посмел, поскольку не рыба, а бекон является моей любимой едой. Наконец кто-то из джентльменов произнес: «Ряды Ридов не редеют», и я тут же утвердил этот лозунг, чтобы побыстрее от них отделаться. Слова были выведены бронзой на ленте голубого цвета.

Довольные чиновники представили свое творение Его Величеству, надеясь получить за него немалые деньги. Королю герб понравился, он похвалил геральдиков за фантазию, но платить наотрез отказался. Узнав, что у меня тоже нет денег, все уважаемые джентльмены покрылись сине-красными пятнами, по яркости не уступающими краскам на моем гербе.

Меня выручила королева. Она заявила, что если Его Величество даровал мне фамильный герб, то я не обязан платить за подарок, и с этими словами рассчиталась за работу сама, чем еще раз доказала свое истинно королевское благородство. Возможно, вам покажется, что я слишком долго рассказывал про этот герб, и на это должна быть причина. А причина только одна. Лорна очень долго любовалась моим гербом, уверяя, что ее родовой блекнет по сравнению с моим (во всяком случае, это ее точные слова). Она, то в шутку то всерьез звала меня «сэр Джон», и это начинало меня злить. Тогда я кричал на нее, но как только замечал слезы в ее глазах, то тут же начинал злиться уже сам на себя.

Постепенно деньги у меня кончались, да и пора было отправляться на ферму. К тому же мне не терпелось показать матери наш новоиспеченный фамильный герб. Пользуясь знакомством Лорны с королевой, я попросил свою возлюбленную, чтобы она похлопотала за мое оправдание. Первоначально предполагалось, что я должен был предстать перед самим судьей Джефризом. Но тот был занят разбором таких дел, что ему было не до меня. Когда же я был освобожден от всяческих обязательств находиться в Лондоне, многие удивлялись, как это мне удалось избежать свидания с таким кровожадным человеком, одно имя которого вгоняло простого смертного в ужас.

Граф Брэндир был мною очень доволен. Главным он считал даже не то, что я спас его собственную жизнь, а то, что я не отдал грабителям золота, принадлежавшего его сыну Алану. Граф познакомил меня со многими влиятельными людьми, которые обещали при случае оказывать мне всяческую поддержку. Что касается моего скорняка, то он теперь просто не мог на меня нарадоваться и считал за честь побеседовать с такой известной персоной, как сэр Джон Рид.

Как-то раз я увидел, что он тщательно расчесывает свои шкурки, стараясь закладывать ворс так, чтобы скрыть побитые молью места. Я заметил, что лучше было бы вырезать хороший нетронутый кусок с этой шкурки, а остальное просто выкинуть, но он только улыбнулся и ответил:

— Молодой человек, в каждом деле есть свои маленькие хитрости и уловки, особенно если речь идет о торговле.

Я не стал с ним спорить, но господин Рэмсек попросил у меня разрешения использовать мое имя в добрых целях, и я согласился, не подозревая, что он имеет в виду. Ближе к зиме в витрине его небольшого магазинчика были выставлены новые модели меховых изделий с такими названиями: «манжеты Джона Рида», «мантия сэра Джона» и даже «накидка для путешествия с ясеневым посохом». Эти вещи продавались по двойной цене, что только еще раз подтверждало мою растущую популярность.

Стояла осень. Хотя Лондон не мог надоесть своей кипучей жизнью, обилием народа и новыми впечатлениями, я тем не менее тосковал по родным просторам, таким красивым и зовущим в это время года. Прекрасные дворцы столицы и мосты над Темзой я променял бы на чудесный вид пожелтевших от созревшего зерна полей и тучных стад, пасущихся туманным утром на росистой траве.

Лорна разделяла мое настроение. Жизнь и блеск двора не смогли вытеснить ее воспоминаний о нашей ферме, изумрудных лугах и о запахе дыма из труб, когда в домах затапливают печи, готовясь встретить возвращающихся с полей проголодавшихся мужчин.

Наблюдая жизнь большого города — этого грандиозного скопления людей, я невольно думал: земля велика и плодородна, на ней всем хватит места. А море, не уступающее земле богатством, может кормить всех людей мира. Так не лучше ли рассеяться по земле и заниматься мирным трудом и созерцанием, чем сбиваться в огромные толпы, где всегда найдется место распрям и взаимной злобе.

Лорна расплакалась, когда узнала, что я уезжаю домой (и меня это снова обнадежило). Она передала подарки для матери, Энни и даже Лиззи. Правда, моя возлюбленная просила остаться еще хотя бы до зимы, но я сам понимал, что это невозможно. Ведь без меня был собран урожай, и теперь я представлял себе, как будет сердиться мать, когда узнает, что я бы мог приехать и раньше, но не сделал этого из-за того, что наслаждался праздной жизнью в большом городе. Хотя раньше меня тут удерживала и любовь к приключениям, и юношеский авантюризм, но теперь, освобожденный от всяческих обязательств перед судом, я не мог оставаться долее. Правда, я считал, что как только покажу матери наш герб, она смягчится и не станет меня сильно ругать. Впрочем, такой же эффект мое дворянство должно было произвести и на соседей.

Так оно и получилось — вся округа собралась в харчевне с названием «Матушка Мелдрум» (сразу после смерти этой почтенной колдуньи в ее честь назвали самое крупное увеселительное заведение в наших местах), приветствуя меня как героя. И если на следующий день я чувствовал себя отвратительно, так это только потому, что уж слишком много тостов в тот день было поднято за мое здоровье.

Настоящие дворяне отнеслись поначалу к моему титулу с недоверием. Но постепенно убедившись, что я не претендую на равное с ними положение, а продолжаю вести хозяйство, выступать в боях на ринге и так же приветствовать судей, прикладывая руку к шляпе, начали искать со мной дружбы. Я благодарил их всех, понимая, что такими предложениями они оказывают мне честь, однако каждый раз вежливо отказывался, прекрасно понимая, что в такой компании мы бы чувствовали себя неуютно. Я не желал расставаться с любимой работой, а они ясно понимали, какой из меня дворянин. Некоторые из них относили мои отказы на счет моей молодости и были уверены, что, повзрослев, я наберусь опыта и тогда уж стану их закадычным другом. Кстати сказать, никто на меня не обижался, потому что истинного англичанина-дворянина отличает именно врожденная любовь к справедливости.

Правда, это может вас несколько удивить: как же люди, обожающие справедливость, могли столь долгое время терпеть рядом с собой таких стервятников, как Дуны?

Зима закончилась, и они начали свои вылазки. Мы продолжали носить им дань. Каждую неделю к воротам доставляли двадцать баранов, одного быка, двух оленей (для разнообразия в меню), шестьдесят бушелей муки и двух кабанчиков, не считая сидра, свечей и всего, что они просили. Казалось бы, Дуны должны были быть счастливы и ограничить свои запросы, тем более, что им никто никогда не отказывал в выплате такой дани. Но они начинали капризничать, по-моему, один раз им надоела баранина, то ли ее слишком много принесли, а они не заказывали, короче говоря, они разозлились и похитили из нашего села двух девушек.

Эти милые сестрички разносили пиво в харчевне. Все их знали и любили. Их мать заявила, что их увезли насильно, и переживала о том, что теперь, даже если ее дочек освободят, то никто, после их пребывания в долине Дунов, в жены таких не возьмет.

Едва мы оправились от такого удара, как в нашей округе произошла настоящая трагедия, о которой мы с ужасом вспоминаем до сих пор. Я постараюсь изложить это без излишних подробностей, чтобы не шокировать читателя.

Марджери Бадкок, молодая симпатичная женщина, одна из лучших птичниц во всей нашей округе, кормила своего малыша грудью. Было шесть часов вечера, и она ждала, когда вернется муж. Правда, ребенок был уже сравнительно большой, и многие женщины говорили, что пора его отучать от груди, потому что он уже становился на ножки и мог самостоятельно пройти метра три, а то и все четыре. Это был милый мальчик, который самостоятельно учился ходить, а когда в конце путешествия все-таки падал, то забавно брыкал ножками в воздухе, как будто обижался на них. Мать в нем души не чаяла, тем более, что это был их первенец. Малыш так привык к груди, что просыпался к кормлению с точностью до минуты.

Муж Марджери Кристофер брал в аренду пятьдесят акров земли. Был февраль, и он задержался в поле, распахивая землю для весеннего сева. Поэтому Марджери ничуть не удивилась, что с наступлением сумерек муж домой еще не пришел.

Однако, внезапно подняв усталые глаза, женщина увидела прямо перед собой шесть или семь вооруженных мужчин, бесцеремонно прошагавших к ней на кухню. Марджери испуганно закричала. Служанка услышала вопли хозяйки, но побоялась прийти на помощь. Двое здоровенных воинов схватили ее, и как она ни отбивалась, в их руках она сама казалась грудным младенцем. Мальчика разбойники швырнули на пол, и от этого несчастная женщина лишилась чувств. Тогда ее перекинули через седло и увезли. Остальным воинам было велено разграбить дом. По описанию этих двоих негодяев я сразу понял, что одним из них был Карвер Дун.

Оставшиеся начали забирать все, что было в доме съестного, но нашли лишь немного бекона, яйца и сыр. Бадкоки не были богатой семьей, а пить, кроме воды, в доме ничего не оказалось. Это особенно разозлило разбойников, они вернулись на кухню и увидели ребенка.

Как назло, мальчик заплакал, очевидно, ему стало холодно и неуютно на земляном полу. Пока Дуны ходили по комнатам, служанка подбежала к ребенку, подстелила ему под голову одеяло, поцеловала и спряталась снова. Это была совсем молоденькая девушка по имени Онор Хозе. И хотя она не желала своим хозяевам ничего дурного, но настолько перепугалась, что не догадалась спрятаться вместе с мальчиком. Многие женщины потом обвиняли эту девчонку в том, что она не сумела спасти малютку, но мне кажется, что бедняжка просто плохо соображала, что происходит. Если бы это был ее собственный ребенок, может быть, материнский инстинкт заставил бы ее позаботиться о нем, но мальчику хозяйки она только пожелала удачи, когда на кухню спускались разозленные отсутствием в доме спиртного разбойники. Девушка забилась в духовку печи, боясь шелохнуться.

В это время Дуны, не зная, как развлечься, решили перекусить. Не найдя ничего достойного, они рассвирепели.

— Да разве можно так бедно жить? — бушевал один из них. — Сюда и заходить не стоило.

— Да уж конечно, — согласился другой. — Карверу хорошо, он свою добычу забрал и был таков. А нам оставил ужин в две луковицы и полбуханки хлеба.

— Давайте хоть поиграем маленько, — предложил третий. — А то просто тоска. Швыряй этого малыша мне, а я буду тебе, посмотрим, у кого первого кисть ослабнет.

Мне больно даже говорить о жестокости этих людей. Ребенок ничего не подозревал, он поначалу, вероятно, подумал, что это действительно какая-то новая игра…

Когда мне рассказывали эту страшную историю, в харчевню вошел сам Кристофер Бадкок. Раньше сильный и крепкий мужчина, теперь он превратился в убогого и задерганного уродца. Он глупо улыбался и отвечал на вопросы невпопад. И на это было гораздо больнее смотреть, чем если бы он бушевал, зверствовал и требовал мести.

Осенью, пока я был в Лондоне, у нас в округе произошли некоторые неприятности. Остатки армии Монмута, не успевшие отплыть вместе с ним из страны, разбрелись по самым глухим местам Экзмура, надеясь затеряться среди местных жителей.

Одно время им это удавалось, но вскоре майор Уэйд, один из руководителей мятежа, был схвачен на ферме близ Брендона. Хозяин, укрывавший его, не дожидаясь правосудия, решил повеситься, не желая попасть в руки королевских солдат. Для нас же дело осложнялось тем, что майор несколько раз посещал нашу ферму, где находил еду и временный приют. Матушка ужасно беспокоилась, как бы этот факт, стань он известен, не навлек на нас беды.

В том, что все обошлось, большая заслуга принадлежала ставшему известным сержанту Блоксхэму. Он квартировал у нас вместе с солдатами, под руководством Лиззи писал свои депеши и подтвердил, что семья Ридов — вполне законопослушные и верноподданные люди.

Мятежный дух, охвативший страну, неожиданно коснулся и нас. Долготерпению фермеров пришел конец (не последней каплей было и совершенное недавно преступление), и они решили объявить поход против Дунов, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Когда я был в Брендоне, у кузнеца собрались на совет местные жители, и как только я вышел из церкви, они окружили меня и потребовали, чтобы я возглавил их поход.

Они не спросили даже моего согласия, но единодушно просили меня быть их вождем, заявляя, что если я поведу их против Дунов, они постараются не разбежаться.

Судя по выражениям лиц людей, окружавших меня, я понял, что на этот раз дело не ограничится одними лишь разговорами. Все были озлоблены и настроены очень решительно. С точки зрения справедливости, смерть ребенка Марджери и ее похищение, а также все издевательства со стороны разбойников Дунов требовали возмездия. А со своей стороны, я попал в довольно щекотливое положение, так как Дуны за время моего отсутствия свято выполняли обязательство, подписанное Советником, и ни разу не потревожили мою ферму. Возглавить поход против них казалось мне весьма похожим на предательство.

Я предложил сначала послать к Дунам гонца с требованием вернуть Марджери и выдать убийцу ее ребенка, а если Дуны откажутся, тогда выступить против них всем миром и уничтожить. Люди с радостью согласились со мной, прекрасно зная, что тот, кто рискнул бы предъявить Дунам ультиматум, стал бы их первой жертвой (втайне они надеялись, что меня эти разбойники не тронут).

Результатом всех этих разговоров стало то, что именно я, Джон Рид, отправился в логово бандитов. Других желающих не нашлось.

Оставив позади толпу фермеров, я пошел вперед с белым платком Лиззи, привязанным к бобовому стеблю. По настоянию матушки, мое сердце и спина были закрыты двумя Библиями, так как слово Господне должно было защитить меня. (Следует заметить, что мушкетной пулей не пробить столь толстую книгу). Я не стал брать оружия, боясь быть неправильно понятым. Но, насколько мне известно, ни один благородный человек не стал бы стрелять в парламентера.

Мои надежды оправдались, когда возле ворот меня встретили двое Дунов. Выслушав меня, они вызвались сходить за предводителем, взяв, предварительно, с меня слово, что я не буду шпионить по окрестностям. Предупреждение это было излишним, так как в этих краях каждый куст и камень были мне давно знакомы. Я стоял возле ворот, опершись о каменную кладку и перебирая в кармане образцы зерна, приготовленные для рынка.

Вскоре охранники вернулись и сообщили, что капитан Карвер скоро выйдет ко мне, вот только докурит трубку. Ждать пришлось довольно долго, и потому мы разговорились. Обсуждали виды на урожай, дороговизну в Девоне, спорили, какой цветок весной самый красивый, короче, беседовали, словно добрые соседи-фермеры. Странно было слышать из уст людей, руки которых запятнаны кровью, а души отягощены преступлениями, речи, достойные разве что мирного крестьянина.

Послышались тяжелые шаги, и появился сам Карвер Дун. Окинув меня презрительным взглядом, он осведомился: — Что вам угодно, молодой человек? — с таким выражением, будто видит меня впервые.

Хотя я терпеть не мог Карвера, я вежливо изложил ему требования фермеров. Немедленно вернуть женщину и выдать подлого негодяя, посмевшего убить беззащитного младенца. Я добавил, что в этом случае все останется по-прежнему, так как на самого Карвера зла мы не держим. В ответ на мои слова он скроил пренебрежительную гримасу и шутовски раскланялся передо мной.

— Видимо, почести, оказанные в Лондоне, вскружили вам голову, сэр Джон, — сказал Карвер. — Мы никогда не отдаем того, что принадлежит нам. Уж если говорить начистоту: кто похитил нашу родственницу и кто уложил полдюжины молодых Дунов? Уж не вы ли, сэр Джон? После всего этого ваши требования кажутся просто наглостью.

Когда вы были в Лондоне, когда устремились на помощь разбойнику-кузену, мы и пальцем не тронули ни ваших женщин, ни вашу ферму. А теперь, имея герб, вы считаете себя вправе поднять против нас весь народ и все из-за шалостей молодежи. Вот какова ваша признательность! Да ты просто неблагодарная свинья!

Сказав это, он отвернулся от меня, пожимая плечами. Я задумался над его словами, и мне сперва показалось, что он даже в чем-то прав.

— Да, я благодарен вам в какой-то степени, потому-то и пришел сюда. Что же касается похищенной у вас королевы, то ведь вы сами морили ее голодом, а я ее только спас. К тому же, я просто украл украденное, ведь вы сами похитили ее, убив мать и брата Лорны. Сейчас это не имеет отношения к делу, также как и то, что вы убили моего отца. Я думаю, Господь Бог рассудит меня — честного фермера, и тебя — разбойника и негодяя, Карвер Дун.

Я почувствовал, что мной овладевает гнев, и постарался сдержать себя, в то время как Карвер смотрел на меня спокойно и бесстрашно.

— Мне часто приходилось быть добрым к злым людям, — высокопарно промолвил Карвер. — Но из всех, кто мне встречался, ты — самый низкий и бесчестный, сэр Джон.

В его тоне было столько презрения, и обвинения, которые он бросал мне, были столь ужасны, что мне казалось — сейчас земля подо мной разверзнется. Но я сдержался и тихо произнес:

— Прощай на время, Карвер Дун, но день расплаты наступит.

— Глупец, он уже наступил! — выкрикнул он и спрятался в нише скалы. — Стреляй!

Меня выручила моя реакция, выработанная на ринге. Как пружина, я отпрыгнул в сторону, и долину потряс грохот выстрелов, эхо которых долго перекатывалось по скалам.

Не дожидаясь, пока бандиты снова зарядят ружья, я бросился бежать. Столь низкое коварство и предательство возмутили меня до глубины души.

Последние сомнения отпали, и я решительно встал во главе честных фермеров, готовых разнести в клочья и навсегда уничтожить проклятую долину проклятых Дунов. Вдохновляя своих людей на бой, я попросил лишь об одном: по возможности сохранить жизнь Советнику, поскольку он был стар и к тому же никогда не одобрял насилия. Помимо этого, я до сих пор помнил, что он с пониманием отнесся к просьбе Энни о выдаче обязательства не нападать на нашу ферму. Мои слова вызвали бурю протеста, так как Советника считали вдохновителем и стратегом всех набегов Дунов. К тому же он был отцом отвратительного кровожадного чудовища — Карвера.

Все отряды должны были встретиться у нас на ферме возле навозной кучи. Создавалось впечатление, что это не война, а ярмарка. Бойцов почти не было видно среди толпы провожающих их жен, детей и подруг.

Дети вообще меня очень любили, и я всегда отвечал им взаимностью. Но теперь, когда более сотни сорванцов со всех сторон облепили меня, я потерял терпение. Они просили то покатать их на плечах, то, повиснув на мне целой кучей, попрыгать, то подергать за волосы, и в конце концов довели меня до того, что я мечтал побыстрее оказаться среди Дунов, чем пребывать в гуще этих маленьких тиранов.

За свою любовь к детям я пользовался большой популярностью у их матерей. Это, как оказалось, было весьма на пользу. Женщины пригласили из Тивертона и Барнстейпла своих родственников, а те, в свою очередь, своих знакомых. Вояки эти были немалым подспорьем, так как имели на вооружении двуручные мечи и отличные карабины.

Неутомимый искатель приключений Фаггус, к тому времени поправившийся, с удовольствием присоединился к нам. Рана его зажила, и лишь в сырую погоду слегка побаливала. Том стал моим помощником, хотя, честно говоря, я предпочел бы, чтобы кампанию возглавил именно он. Но Фаггус сразу отказался, объяснив это тем, что я, во-первых, более опытен в военных действиях, а во-вторых, пользуюсь благосклонностью самого короля Якова.

Даже дядюшка Бен явился, чтобы помочь советами, заодно прихватив из Дулвертона несколько своих здоровенных приказчиков. Он не простил Дунам того путешествия на спине пони по лесам и болотам и теперь так же горел жаждой мщения, хотя, как мне казалось, ему, чтобы хранить тайну своего золота, лучше было бы не высовываться. Но вскоре я узнал, что дядя Бен, уплатив большую сумму денег Короне, получил лицензию на разработку шахты, так что в дальнейшей таинственности не было нужды. Мало того, поскольку все стало законно, дядя Бен отрядил мне в помощь группу шахтеров под началом Саймона Карфакса, а поскольку раньше шахтеры неусыпно охраняли прииск от посторонних, то все они были прекрасно вооружены и оказались нам весьма кстати.

Военный совет, в который вошли дядюшка Бен, Фаггус и я, заседал на кухне. Попивая шнапс, разбавленный водой, и покуривая трубки, мы составляли план нападения на Дунов.

Основная часть плана опиралась на то, что Дуны, хотя и любят вкусно есть и сладко пить, больше всего ценят золото. Стараниями женщин слух о том, что рядом найдено золото, мог бы достичь ушей Дунов уже через несколько дней. Потом Саймон Карфакс должен встретиться с Советником и, жалуясь, как несправедливо с ним обошлись на шахте, как его обидели и выгнали, сообщить невзначай, что у горняков скопилось очень много золота, которое надо отправлять на переплавку. Прикинувшись изменником, он обещал, что за четверть добычи покажет тропинку через топь. Если бы эта часть плана удалась, то из долины ушло бы как минимум человек десять бойцов, а то и больше. В заранее условленном месте, пригодном для засады, Карфакс предложил бы устроить привал. Пользуясь темнотой, он незаметно должен был незаметно смочить водой пороховые затравки мушкетов врага.

Корнуэлец ни в какую не соглашался на бесчестный, по его мнению, поступок. Он предпочитал открытый бой, и только то, что он обязан мне встречей с дочерью, да приличная сумма денег заставили его согласиться с нашим планом. Потом, хорошенько пораскинув мозгами, он пришел к выводу, что, коли это поможет разделаться с наглыми жестокими грабителями, то Господу это угодно, значит, и обман здесь — не великий грех.

Мы решили выступить ночью. Дело в том, что три четверти наших людей не имели ни малейшего представления о военном искусстве. Не было нужды муштровать их как солдат, но приучить к порядку и грохоту мушкетных выстрелов мы были обязаны, дабы фермеры не стали беззащитной мишенью под дулами мушкетов Дунов. Ночь, выбранная для нападения, должна была быть лунной, и мы ждали лишь прибытия груза пороха из Дулвертона.

Дядюшка Рубен не собирался принимать активного участия в схватке, но его советы, а еще более его приказчики и шахтеры, нам весьма пригодились. К тому же горняки имели зуб на Дунов, да и кто не имел его в радиусе тридцати миль?

Крестьяне, у которых были хорошие лошади, должны были отправиться в засаду у шахты дяди Бена. Схватка с Дунами, когда они поедут за золотом, была бы не слышна в долине и не могла насторожить остальных разбойников. Атака на неприступные ворота планировалась лишь как отвлекающий маневр, в то время как основной удар должен был быть нанесен с тыла. Я отобрал в отряд, во главе которого встал сам, двадцать самых сильных и умелых бойцов, которые должны были подняться по водному каскаду туда, где раньше мы встречались с Лорной.

К счастью, Лорны здесь не было. Ей было бы тяжело сознавать, что гибнут люди, которых она знала с детства. А с другой стороны, если бы судьба отвернулась от нас, ей пришлось бы переживать и нашу гибель. Дело в том, что на этот раз вопрос стоял чисто по-английски: «Либо мы, либо они».

Все были объединены одной целью — навсегда уничтожить разбойничье гнездо, все, от последнего бедняка до богача дядюшки Гекабека.

Когда полная луна поднялась над горами, мы выступили в поход через долины в направлении Бэгворти. Пройдя гряду холмов и болота, я дал людям часок передохнуть, после чего мы двинулись к каскаду. Подойдя к водопаду, мы остановились, ожидая сигнала от Джона Фрэя. Поскольку его жена упросила меня не вовлекать Фрэя в схватку, я оставил его в том месте, откуда раньше наблюдал за Лорной. Заслышав шум у ворот Дунов, когда начнется отвлекающая атака, Фрэй должен был выстрелить из мушкета комком шерсти, так как за шумом падающей воды голос не был бы слышен. Звук же выстрела и взлетевший в воздух тлеющий комок шерсти обратили бы на себя наше внимание.

Мы долго ждали сигнала. От лугов и в сырых местах поднимался туман, и даже луна постепенно окутывалась дымкой, словно невеста, одевающая фату. Время шло, а Фрэя с его мушкетом не было слышно.

Сначала мне показалось, что Джон Фрэй, находясь вне опасности и к тому же прихвативши на пост одеяло, дабы не простудиться, попросту заснул, предоставляя нам возможность победить или быть убитыми, полагаясь на Божью волю. Но я напрасно поторопился обвинять Джона, так как не успел я еще додумать эти невеселые мысли до конца, как страшный грохот, словно удар грома, потряс скалы, и эхо еще долго прыгало по уступам, оглашая всю долину.

— Сигнал, ребята! — вскричал я, стряхивая с себя сонливость. — Теперь наша очередь. Хватайтесь за веревку, да держите ружья стволами кверху, чтобы случайно не перестрелять друг друга.

— Вот этому не бывать! — заявил крепкий, жилистый пожилой фермер.

— Ты, старина Айк, идешь за мной, остальные следом. Будьте осторожны, взбираясь, наклоняйте тело вперед. Кто вздумает выпрямиться или откинуться назад, тут же полетит вниз по водопаду и вряд ли уцелеет.

Подъем по каскаду страшил меня еще и потому, что приходилось остерегаться не столько воды, сколько возможности получить пулю в спину, так как я шел первым. Кто-нибудь из моей армии мог поскользнуться и, пытаясь сохранить равновесие, случайно спустить курок, поэтому я предложил зарядить ружья только после подъема на каскад. Том Фаггус и дядюшка Бен возражали, опасаясь, что в темноте, после утомительного подъема, мои неловкие воины не смогут быстро привести оружие в готовность и останутся беззащитными. Мало ли какая опасность поджидала нас наверху. Их доводы были достаточно убедительны, и я сдался.

Во время подъема кто-то действительно, по оплошности, выстрелил, но так как перед воротами Дунов уже вовсю шла стрельба, этого выстрела никто в долине не услышал. Атака на ворота должна была лишь отвлечь Дунов, и, поскольку была фальшивой, я заранее предупредил Фаггуса, чтобы он не подставлял зря людей под пули. Успех предприятия целиком зависел от нас. Джон Фрэй должен был вторично подать сигнал нашим товарищам, когда мы достигнем вершины каскада.

Прокравшись вдоль скал, мы незамеченными проникли в долину и подожгли первый же дом. Эту честь я вытребовал себе, так как это жилище принадлежало ненавистному Карверу Дуну. Читатель поймет мои чувства, когда я радостно потирал руки, глядя, как в пламени гибнет дом и имущество разбойника, который спалил столько домов и ограбил стольких людей, что я считал это наисправедливейшей расплатой.

Кипя жаждой мщения, мы, тем не менее, приложили все силы, чтобы в огне не пострадали дети и женщины. Заранее мы выгоняли их из домов. Некоторые радовались, некоторые были огорчены потерей имущества. Кстати, у Карвера Дуна было около дюжины жен, поэтому я отчасти понял, почему он так легко отступился от Лорны. Один из его сыновей, симпатичный белокурый мальчик, которого я спас из огня, не отходил от меня ни на шаг и, в конце концов, взобрался мне на спину. Как я ни ненавидел его отца, мальчишка мне сразу очень понравился, и во мне не было против него ни капли злости.

Женщины, выгнанные нами из домов, стояли неподвижно, освещенные пламенем пожаров. Прежде чем поджигать остальные дома, мы вывели оттуда всех жен Дунов и приказали им кликнуть своих мужей.

— Нас здесь сто человек. Пускай идут сюда и сразятся с нами. — С этими словами мы отпустили их, и они побежали к воротам, где вовсю грохотала перестрелка.

— Горим! Горим! Наши дома горят! — кричали они на бегу. — Сотня солдат под предводительством огромного великана разрушают наши жилища!

Оставив всего двоих защищать ворота, разгневанные Дуны бросились к нам в надежде раздавить и уничтожить дерзких, осмелившихся напасть на них в их собственном доме.

Как волны прилива, двигались Дуны по долине, освещенной пламенем огромного пожара. Мне доставило немалое удовольствие видеть этих высокомерных людей, пусть и охваченных жаждой мести, храбрых и неустрашимых, но все равно растерянных и напуганных неожиданным вторжением.

Мне показалось, что их сравнительно немного. Мои люди укрывались в темноте, а Дуны, озаренные пламенем, почти ничего не видели, ослепленные вспышками огня. Поначалу я даже не хотел стрелять и отдавать подобного приказа, рассчитывая захватить Дунов в плен, но тут же осознал, что это бессмысленно, так как их все равно бы повесили или прирезали в самое непродолжительное время.

Моим воинам, охваченным жаждой мести, подобные мысли были чужды, и, как только Дуны оказались на расстоянии выстрела, старый Айк, не ожидая команды, тут же уложил одного из них. Это послужило сигналом, и все мушкеты моего отряда разом грохнули, повалив замертво больше половины разбойников. Скошенные пулями, они падали, как бревна со стен их домов, пожираемых пожаром.

Сначала я хотел было удержать моих людей от беспощадного истребления врагов, но вскоре понял, что эта гуманная мысль ошибочна. Оставшиеся в живых, беспорядочно стреляя, хватались за шпаги и мечи, набрасываясь на нас из темноты. Ни о какой пощаде не могло быть и речи.

С невольным восхищением я наблюдал за доблестными защитниками долины. Уступая нам числом, они, тем не менее, отважно сдерживали наш натиск. Поскольку ружья и пистолеты были уже разряжены, в ход пошло холодное оружие. Самому мне убивать не хотелось, я надеялся только расквитаться с Карвером, но его среди Дунов не было. Мои солдаты тоже не страдали отсутствием отваги. Так, Кит Бадкок, тщедушный и небольшого роста, убил высокого и сильного Чарли, отдав при этом свою жизнь, но расплатившись за смерть ребенка и бесчестье жены. Их так и нашли лежащими рядом. Неизвестно, откуда Кит узнал, что именно Чарли виноват в его горе.

Потом уже мы узнали, что Карвер и Чарли разыграли его жену Марджери в кости, и она досталась последнему. Кит производил впечатление тихого дурачка с философским складом ума, и некоторые скоты из наших осмеливались даже издеваться над ним, хотя он понес такую утрату. И только я знал, что он лишь прикидывается глупой овцой, чтобы избежать насмешек и не вызвать подозрения у врага. В битве он участвовал безоружным, но попросил меня допустить его в самую гущу свалки. Издалека выследив Чарли, Кит подошел к нему и отозвал в сторону. Неизвестно, что произошло между ними, но невзрачный Кит прикончил богатыря Чарли Дуна голыми руками. Когда из дома выскочила жена Кита, они так и лежали, стиснув друг друга в смертельных объятиях. Марджери убивалась по мужу и протянула после этого недолго, скончавшись от сердечного приступа.

Мне приходилось видеть битвы и пострашнее, но эта ночь огня, смерти и крови навсегда врезалась в мою память. Наконец-то за все злодеяния, за все издевательства и грабежи разбойники Дуны понесли заслуженную кару, и в наших сердцах не было жалости.

Наступило свежее мартовское утро. Долина Дунов представляла собой сплошное пепелище. Уцелели только женщины и дети, а из Дунов спаслись лишь Советник да неизвестно куда девшийся Карвер. Остальные полегли все. Конечно, мы радовались победе, которая положила конец вечному страху перед бандитами из Бэгворти, но меня терзали угрызения совести. Не слишком ли жестоко мы обошлись с Дунами, ведь Господь в заповедях своих всегда обращался к милосердию…

Итак, мы победили, но победа наша породила массу кривотолков и недоразумений. Любые потрясения в истории человечества всегда оставляли свой след. Так и теперь разгром долины Дунов, законный или незаконный, вызвал брожение в умах и фермеров, и лордов, живущих в нашей местности. Уничтожив разбойников, мы оказались перед необходимостью нести ответственность за судьбу их жен и детей, которые лишились и крова, и защитников. Но если этот вопрос как-то можно было урегулировать, то с остальным дела обстояли сложнее. Все те, кто был когда-либо ограблен Дунами, почему-то потребовали от нас возмещения нанесенного им разбойниками ущерба. Они полагали, что захватив долину, мы также завладели и накопленными Дунами сокровищами, и теперь каждый с пеной у рта требовал своей доли. Лучше бы все ныне жаждущие легкой наживы раньше проявляли такое же единство и нетерпение. Тогда, может быть, необходимость столь крутых мер против бандитов отпала бы сама собой. Если бы всех этих жадин так же объединяло чувство негодования, как теперь чувство корысти, наверняка, Дуны не осмелились бы творить бесчинства на протяжении стольких лет.

Даже наши священники, пасторы душ прихожан, и те требовали своей доли. Королевский сборщик налогов из Порлока тоже претендовал на имущество Дунов, хотя будь они живы, он не посмел бы и заикнуться им об уплате каких бы то ни было налогов. Окрестные лорды также изъявляли желание откусить от пирога, мотивируя это тем, что раз они богаче остальных, то и пострадали от Дунов больше, следовательно, и возмещение ущерба им должно быть неизмеримо значительнее, чем какому-то фермеру. Ко всему прочему, даже мои героические воины, сражавшиеся, кажется, из чувства справедливости и мести разбойникам, обижавшим их, — и они потребовали оплаты за участие в походе, который их же самих и освободил от постоянной угрозы нападения и разорения.

Зная мою честность и порядочность, меня выбрали ответственным за все богатства, взятые в долине Дунов, и передали их мне на хранение. Я прекрасно знал, что жадность, рано или поздно, приведет к возникновению множества ссор, что и не замедлило случиться. Как я и предполагал, взаимные претензии и желание отхватить побольше в некоторых случаях заканчивались дракой. Приняв твердое решение не дать ни лордам, ни пасторам, ни даже королевскому сборщику ни фартинга, я придумал следующее. Возмещение ущерба произвести только тем, кто может документально или с помощью свидетелей, подтвердить нанесенный ему урон. Расплатившись с этими пострадавшими, остаток средств в размере пятидесяти тысяч фунтов, передать в Суд по делам Казны с тем, чтобы они на основании решения Верховного Суда Англии разбирались с остальными желающими получить компенсацию.

Я поступил абсолютно правильно, не связываясь с адвокатами, потому что они, назначаемые Парламентом, впитывали золото как губка, подтверждая правильность пословицы, что золото притягивает золото (символом Парламента и по сию пору является шерстяной мешок, на котором сидит лорд-канцлер, и мешок этот — своего рода золотое руно, а не простая английская шерсть), поэтому, передав деньги Верховному Суду, можно было надеяться, что они не пропадут.

Поначалу я боялся наших священников, которые в своем негодовании грозили нам даже отлучением от церкви, но когда они узнали, куда пошло золото, приумолкли. Что касается королевского сборщика налогов, то и он успокоился, хотя и был расстроен, так как не смог погреть руки. Я же фактически выполнил его обязанности, и он, скрепя сердце, выразил даже благодарность.

Осуществив свой план, я приобрел могущественного союзника, расположение которого с лихвой компенсировало недовольство многочисленных претендентов на золото Дунов. Это был первый человек в королевстве, ранее Верховный Судья, а ныне лорд-канцлер и глава Суда Справедливости сэр Джефриз, мой старый знакомый. За заслуги перед Короной, которые выразились в том, что он казнил пятьсот человек без суда и следствия (девять из десяти были абсолютно невиновны), он был отмечен королем, и тот, отведав столь остренькое блюдо в повседневной пресной дворцовой пище, почтил «повара» своим доверием, сделав его всесильным вершителем человеческих судеб.

Даже не зная еще, что бывший судья Джефриз так возвысился, я все равно поступил бы так же. Заплатив казне, а не каждому отдельно взятому просителю, я, таким образом, исполнил свой долг верноподданного христианина. А лорд Джефриз, сосредоточивший в своих руках всю судебную власть, включая и Суд Справедливости, и Верховный Суд, оказался единственным, кто мог полноправно распоряжаться поступившим золотом. Этому обстоятельству, как вы можете догадаться, он был несказанно рад.

Оставалось решить проблему женщин и детей. Правда, дела на фермах шли хорошо, и мы помогали им продуктами до тех пор, пока сами они не решили свою судьбу. Но со временем и эти заботы ушли, как уходят постепенно все тревоги и волнения. Некоторых женщин забрали к себе их родители или бывшие мужья и возлюбленные, а те, у кого не осталось родственников, отправились на заработки в города и на плантации Нового Света. Большинство детей пошло вслед за матерями, другие устроились учениками и подмастерьями. И только сын Карвера Дуна, потерявший мать, остался со мной.

Этот мальчишка не отходил от меня ни на шаг. Он полюбил меня сразу же, я заметил это по блеску его глаз — они сверкали у него совсем как у его отца, но только не от ненависти, а от сильной привязанности ко мне. Мальчуган был храбр, ненавидел ложь, и вскоре я сам полюбил маленького Энзи. Он объяснил, что «Энзи» — уменьшительно от имени «Энзор», и я сразу понял, что так назвали его в честь дедушки, сэра Энзора Дуна. Этот мальчишка был наследником Карвера, потому что родился от его жены, а законные браки были у Дунов большой редкостью.

Хотя я души не чаял в мальчике, тем не менее, был очень взволнован внезапным исчезновением его свирепого отца. Ведь этот разбойник бродил где-то в окрестностях без жилища, без еды, отчаявшийся и озлобленный. Если учесть его огромную силу и прекрасное владение оружием, можно было представить себе, что мог бы натворить этот жаждущий мести бандит. В том, что он ускользнул от расплаты, виновны оказались шахтеры, о чем я поведаю чуть позже. Что касается жизни Советника, то его спасение остается только на моей совести. И хотя многие люди не привыкли верить на слово, я постараюсь объяснить, что же произошло той ночью в долине и как вышло, что Советник остался жив.

После того как мы разделались с молодыми Дунами, я заметил на лугу в траве какое-то белое пятно, напоминающее овечью косматую голову. Пятно медленно передвигалось по тропинке к тому самому месту, где находилась потайная лазейка Гвенни, ведущая из долины в лес. Заметив меня, странное существо остановилось и попятилось назад. Я рванулся вперед, и каково же было мое изумление, когда я увидел седовласого Советника, стоявшего на четвереньках и, очевидно, пытавшегося таким образом улизнуть от возмездия. Как только я приблизился к нему, Советник встал на ноги и выпрямился.

— Джон, — обратился ко мне старик, — уважаемый сэр Джон. Ты же не станешь казнить своего старого знакомого. Я обращаюсь к тебе за помощью. Ты ведь совсем не такой, как твои свирепые воины.

— Достопочтенный сэр, — ответил я, — вы совершенно правы, но согласитесь, что поза, в которой я вас застал, абсолютно не соответствует вашему высокому положению. Вы не ошиблись, я действительно намеревался сохранить вам жизнь.

— Я так и знал. Я был готов поклясться в этом. Ты благородный человек, Джон. Я это понял сразу, как только увидел тебя. Ты — человек чести и слова.

— Но только вы должны выполнить два моих условия, — добавил я, аккуратно взяв его за руку, поскольку, разглагольствуя о моих достоинствах, Советник начал понемногу продвигаться к лазейке. — Во-первых, вы должны рассказать мне, кто именно из Дунов убил моего отца.

— Я отвечу тебе откровенно, Джон, как бы ни было больно открывать правду. Это сделал мой сын Карвер.

— Я так и думал, но вы же при этом не присутствовали, так что вашей вины в том нет.

— Конечно, Джон, — подхватил старик. — Более того, будь я тогда с ними, ничего плохого бы не произошло. Я ведь всегда был против насилия. Поэтому позволь мне сейчас уйти. То, что происходит в долине, противно моей натуре.

— Конечно, господин Советник, но только после того как вы выполните второе условие. Пожалуйста, верните мне бриллиантовое ожерелье леди Лорны.

— Молодой человек, — вздохнул старик. — Сколько раз я мечтал об этом. Ведь я искренне хотел, чтобы оно принадлежало вам, и тогда бы я искупил хоть часть своей вины, отдав его назад добровольно.

— Так что же вам мешает сделать это сейчас? Отдайте бриллианты и я, так и быть, прощу вас.

— Увы, Джон, желание еще не есть возможность. К сожалению, у меня нет того, что ты просишь. Ожерелье забрал мой сын Карвер, который так подло расправился с твоим отцом. Да и что для меня значат все эти камушки? Мне уже слишком много лет, чтобы дорожить подобными безделушками. Я презираю их, поскольку именно из-за этого ожерелья я сам так низко пал. Когда тебе будет столько же лет, сколько мне, сэр Джон, ты поймешь, что все бриллианты мира — сущий пустяк по сравнению с чистотой совести. Увы! Но теперь мне пора идти. Я буду молиться за тебя, сэр Джон.

Он выглядел таким гордым и величественным, луна освещала его благородные седины, и я почти поверил ему, но в эту минуту Советник словно сгорбился, прижимая руки в груди. Я же давно заметил, что человек, у которого ничего не осталось, кроме слов, как бы расправляет грудь, словно его распирают собственные слова признания. Старик же, напротив, весь сжался, словно прятал что-то от меня и старался побыстрее улизнуть.

— Я уверен, что вы будете молиться за меня всем сердцем, — сурово произнес я, снова схватив его за руку. — Более того, мне кажется, что Господь вас слышит, ибо рядом с сердцем и скрывается именно то, что вы всегда так страстно желали мне отдать.

Извинившись за грубые меры, к которым старик меня сам вынудил прибегнуть, я сунул руку в его нагрудный карман и извлек оттуда бриллиантовое ожерелье Лорны, заигравшее в лунном свете всеми цветами радуги, словно маленькое созвездие на моей ладони. Старик выхватил нож и хотел ударить меня, но я встряхнул его так, что господин Советник тут же его выронил, а сам грохнулся передо мной на колени, простирая руки кверху.

— Ради всего святого, Джон, не отнимай у меня это сокровище. Эти камни принадлежат мне, я отдам за них даже свою жизнь. Там есть один бриллиант, и я могу смотреть на него часами. Мне кажется, что я вижу при этом все райские огни сразу. Где мне еще удастся созерцать такую красоту? Джон, пожалей меня, старого глупого лицемера, делай со мной, что хочешь, но только отдай назад ожерелье. Или убей меня сразу — мне без него не жить. Джон, я кажусь тебе ребенком, но я сейчас полностью в твоей власти. Верни мне эти камни.

Он запрокинул голову, и его седые волосы, откинутые назад, напоминали серебристый ореол. По выражению его лица я понял, что сейчас старик говорит правду, и только удивлялся, насколько противоречивым оказался этот человек. Я чуть было не сжалился и не отдал ему ожерелье. Но я вовремя спохватился, и поскольку честность является одной из добродетелей Ридов, ответил ему так:

— Господин Советник, я не могу отдать вам то, что принадлежит не мне. Но если вы мне покажете, какой именно бриллиант вызывает в вас чувство райского блаженства, я, пожалуй, возьму на себя ответственность и отдам его вам. Этим вы должны ограничиться, а после идите на все четыре стороны. Я думаю, имея такой камушек, вы не будете голодать остаток своей жизни.

Без лишних слов Советник указал на один бриллиант и я, скрепя сердце, вынул его из ожерелья при помощи своего ножа, все это время думая лишь о том, как на это отреагирует Лорна. Старик протянул ладонь, я вложил в нее камень, и в тот же миг Советник скрылся в лазейке Гвенни. Что с ним стало потом — неизвестно.

Что касается Карвера — то за него в ответе шахтеры. Эти доблестные воины рассказывали мне о случившемся по-разному. И лишь один, повторив свою историю, не запутался. А случилось вот что. По уговору, Самйон Карфакс должен был встретиться с бандой Дунов с целью ограбить шахту. Местом встречи назначили старый дом, который местные жители окрестили «Муравейником». Он располагался в лесу на берегу ручья Экз. «Муравейник» когда-то принадлежал одному джентльмену, которого называли просто Эсквайр. Он на старости лет решил уединиться, поселиться в лесу, ходить на рыбалку, охотиться и по мере возможности помогать соседям. Это был достойный человек, и ни один путник, побывавший в «Муравейнике», не уходил от Эсквайра без мешка с провизией и нескольких шиллингов в кармане. Однако, несчастный старик понапрасну надеялся на тихую спокойную жизнь у берега реки, кишащей форелью. Как-то вечером, когда он возвращался домой с уловом, его настигли Дуны и убили, а дом ограбили и сожгли.

С тех пор без особой нужды никто не ходил мимо «Муравейника». Рассказывали, что в лунные ночи тут бродит призрак Эсквайра. В одной руке он держит удочку, в другой — плетеную корзину, а иногда начинает неистово хохотать, пугая все живое в округе.

Теперь, рассуждая о том, что произошло, мне кажется чрезвычайно справедливым, что Дунов настигло возмездие именно там, где двадцать лет назад они совершили одно из своих самых дерзких преступлений. И хотя «Муравейник» находился в стороне от шахты, Карфакс счел это место идеальным для засады и выполнения нашего плана, а поэтому смог убедить Дунов, что им надо двигаться именно в том направлении, объяснив это какими-то довольно вескими причинами.

Итак, банда разбойников вместе с Карфаксом двигалась по лесу замысловатыми тропинками и наконец, подъехав к «Муравейнику», Саймон предложил всем спешиться и зайти внутрь обгоревшего дома, пол которого давно зарос сорняками.

— Предводитель, я кое-что тут обнаружил, что вас должно заинтересовать. У нас еще есть время, я все рассчитал. Видимо, тут промышляют контрабандисты, но у меня — шахтера — глаз еще острее. Я нашел целую бочку джина. Они припрятали ее за старым очагом. Вы поставьте одного человека на страже у входа, а мы все зайдем внутрь и отведаем этого чудесного напитка.

Никто не протестовал. Карвер первым опьянел, а за ним и все остальные его спутники. Карфакс же отказался пить, объясняя, что в противном случае не сможет попасть в шахту. Вместо этого он принес ведро воды из колодца, в котором много лет назад Дуны утопили хозяина «Муравейника», и посоветовал разбойникам разбавлять крепкий джин. Некоторые согласились, другие только отмахнулись от такого недостойного предложения.

Но вода пошла не только для выпивки. Саймон умело смочил ею затравки у мушкетов разбойников. Дуны пьянствовали и ничего не заметили. И, когда повеселевший Карвер встал с полным стаканом джина, чтобы произнести тост за здоровье призрака Эсквайра, в проходе возникло сразу несколько человек, с ружьями наготове и держащих на прицеле захмелевших Дунов. Что было дальше, понять трудно, поскольку тут все шахтеры рассказывают по-разному.

Дуны бросились к своим ружьям, но вода из колодца Эсквайра уже сделала свое дело, и порох отсырел. Разбойники поняли, что их предали, но решили сражаться до конца. Не буду останавливаться на этом, скажу только, что Дуны бились, как и подобает настоящим мужчинам, и полегли все в доме убитого ими же самими человека. Вместе с ними погиб и молодой де Уичехальз, который, несмотря на все мольбы отца, стал членом шайки Дунов. Только один Карвер уцелел и скрылся в неизвестном направлении. Как это получилось, никто толком объяснить не сумел. Возможно, тут сыграла роль его сила или, может быть, воля, а то и просто какая-то хитрость и везение.

Наши потери за всю кампанию составили шестнадцать человек убитыми или умершими от ран. Восемь человек — в засаде у «Муравейника» и восемь — в долине Дунов. Среди этих восьми двое оказались приказчиками дядюшки Гекабека. Дуны же были полностью уничтожены: их полегло сорок человек, а если учесть, что за свою жизнь каждый из них убил как минимум троих, то значение нашей победы трудно переоценить. Ведь не обученные военному ремеслу крестьяне взяли верх над сорока закаленными в схватках воинами, посвятившими всю свою жизнь овладению искусством обращения с оружием.

Единственное, что не давало мне покоя, это мысль о Карвере. Я волновался за Лорну, так как знал мстительный и жестокий нрав этого разбойника. В том, что он ускользнул, повинны и крестьяне на лошадях, которые должны были отрезать путь отступления разбойникам, если кому-то из них посчастливится уцелеть в засаде у «Муравейника». Как потом рассказывали вездесущие мальчишки, Карвер, прорвавшись через ворота в долину и увидев, что его воины уже побеждены, остановился и поклялся страшной клятвой отомстить за их смерть и свой позор. После этого, хлестнув своего вороного коня, он умчался в темноту.

Трудно описать все то, что происходило потом. Я чувствую себя перед читателем, как ученик, который не выучил урок без уважительной причины и не может найти слов оправдания перед учителем. Поэтому меня можно иногда и простить за то, что, рассказывая о главных событиях, я время от времени вдруг переключаюсь на пустяки. Я думаю, вы правильно поймете меня и пожалеете. Ведь даже я сам иногда во время боя на ринге, стараюсь уронить соперника помягче, как бы извиняясь перед ним за то, что я его победил.

Однако то, что случилось потом, напоминает не падение, а наоборот, подъем до самых вершин блаженства. Дело в том, что ко мне вернулась моя Лорна. Она приехала радостная и счастливая, как птичка, возвращающаяся в родное гнездышко. Ведь ее не было здесь целый год, и теперь она радовалась каждой мелочи, каждому пустяку, как ребенок. Она суетилась, бегала по комнатам, гладила каждую табуретку, и задавала тысячи вопросов: где то, а где это, и куда запропастилась ее любимая кошечка. И весь дом озарился радостью, будто к нам с гор заглянуло солнышко, а Лорна была для него маленьким зеркальцем.

Матушка сидела в своем любимом кресле и вытирала со щек слезы радости, и даже Лиззи оживилась и сразу похорошела. Что касается меня, то я, наверное, обезумел от счастья. Я выбежал во двор, забросил на крышу свою любимую шляпу и с разбегу поцеловал жену Джона Фрэя в щеку так, что она мне пригрозила пальцем.

Сколько новостей рассказала нам Лорна! Она щебетала без умолку, так что иногда мать или Лиззи просили ее остановиться, потому что нельзя было уследить за потоком ее мыслей. А временами Лорна сама останавливалась, но только для того, чтобы сменить тему и снова начать восхищаться красотой пейзажа. Восторгу ее не было предела.

Наконец, пришло время сесть и перекусить, поскольку моя возлюбленная проделала немалый путь, и надо было подкрепиться после дороги.

— Ой, я так все люблю, у вас все так вкусно, как всегда, и замечательно, просто неповторимо, — не умолкала Лорна, имея в виду не только кушанья, которые Лиззи подала на стол. — А как пахнет трава на болотах, просто прелесть. А когда мы поехали дальше, там примулы расцвели, я чуть с ума не сошла от восхищения! Я была рождена для фермера… — Тут Лорна заметила, как скривилась Лиззи, и поспешила добавить: — то есть, для деревенской жизни, я хотела сказать. Вот ты, Лиззи, например, настоящая невеста солдата, и ты рождена, чтобы вместе с ним писать мемуары о его победах. А сейчас, милая матушка и ты, дорогой Джон, должны меня выслушать. Я сообщу вам одну важную новость. Вообще-то я хотела приберечь ее до завтра, но чувствую, ничего у меня из этого не получится. Я теперь сама себе хозяйка. Что скажете, матушка? Я на самом деле теперь сама себе хозяйка!

— Но ненадолго! — закричал я, потому что мать не поняла слов моей возлюбленной, и зачем-то принялась искать очки. — Дорогая моя, ты станешь моей хозяйкой, а я твоим хозяином!

— Я не сомневаюсь, Джон, что твое желание совершенно искреннее, но может быть, немного преждевременное. Однако, что должно случиться, то все равно случится. — Слезы брызнули из ее глаз, и Лорна разрыдалась от счастья, прижимаясь к моей груди.

Когда все пошли спать, я остался на кухне, чтобы выкурить трубку и обдумать радостные события, так неожиданно свалившиеся на мою голову. Вот он я, не обладающий ничем, кроме разве что физической силы и отсутствием лживости, и мне теперь будут завидовать все остальные молодые люди, потому что самая благородная леди во всей стране, самая чистая и милая, самая красивая и обаятельная, теперь становится моей, как будто нет мне равных на всем белом свете.

Я снова и снова рассуждал об этом, покуривая табак, который Лорна привезла мне из Лондона, и поглядывая на колечки дыма, думал: «Все это слишком хорошо, трудно поверить, что счастье будет продолжаться долго, ведь я этого не заслужил!»

Но Лорна приехала, а остальное должна была решать судьба. С этими мыслями я и отправился спать. Я не знал, кого благодарить за такое обрушившееся на меня счастье и кому молиться, поэтому предпочел побыстрее заснуть, чувствуя, как под крышей витают ангелы, зная, что здесь, рядом, спит моя Лорна.

Утром она была готова рассказать все по порядку, а мы — выслушать ее. Моя возлюбленная оделась в простое ситцевое платье, но оно так идеально подходило к ее фигуре, что Лиззи тут же позеленела от зависти (чего никогда бы не случилось с Энни — та бы просто похвалила платьице и попросила разрешения снять с него выкройку для себя). Матушке это платье тоже понравилось, и она очень долго его рассматривала. Говорили, что мать сильно постарела и теперь все воспринимает с трудом, будто она стала плохо слышать и быстро реагирует только на то, что касается меня. Лично я считаю по-другому. Мне кажется, что теперь, когда мать поняла, что я намереваюсь жениться, она стала вспоминать отца, а может быть, и то, как он когда-то ухаживал за ней, и от этого и движения ее, и мысли казались несколько замедленными. Мать с годами становилась все мудрее (что вполне естественно) и чаще задумывалась над сложностями жизни.

Лорна же, юная и беззаботная, не думала ни о каких тревогах и не чувствовала возможного приближения зла. Утром она проснулась даже раньше меня и тут же побежала в курятник проведать своих любимых курочек, которых помнила по именам. Я поймал ее прямо в курятнике и так тепло поприветствовал, что она поклялась на следующее утро сюда не приходить (но все равно пришла!).

Такие мелочи запоминаются на всю жизнь, и трудно, говоря о них, не забегать вперед. Что может быть прекрасней юности, здоровья и силы, если еще при этом вас любит прекрасная девушка, и не просто любит, а буквально не чает в вас души! И когда Лорна рассказала, что ей пришлось сделать из-за любви ко мне, мое восхищение ею ничуть не уменьшилось.

Старик-эконом графа Брэндира, в сопровождении которого приехала Лорна, не мог понять девушку. Она казалась ему взбалмошной дурочкой, и он смотрел на нее со смесью сожаления и восхищения, особенно после того, как увидел наш скромный дом. С другой стороны, Лорна считала его достойным человеком и одновременно старым глупцом, для которого счастье заключалось лишь в количестве денег и занимаемом положении.

А ведь именно деньги и положение не позволяли Лорне стать по-настоящему счастливой, и частично ей удалось от них отделаться. Наступили такие времена (которые, как мне кажется, длятся до сих пор), что почти любое дело можно было решить с помощью денег, и самый первый человек в стране, готовый за определенную сумму решить любой вопрос (не считая, конечно, самого короля и королевы), бы не кто иной, как сам Верховный Судья Джефриз.

Вернувшись после своих кровавых выездных сессий и повесив всех тех, кто не смог заплатить выкупа за собственную жизнь, судья Джефриз в таких красках расписал дни агонии мятежа, что довольный король воскликнул: «Да этот человек один может возглавить все наше судопроизводство!» И с этими словами вручил Джефризу королевскую печать.

Таким образом, судьба Лорны теперь целиком и полностью зависела от лорда Джефриза, поскольку граф Брэндир умер от сердечного приступа вскоре после моего отъезда из Лондона. Лорна очень сильно переживала его смерть и долго плакала. Впрочем, так бывает всегда, когда нас оставляют люди, к которым мы успели привязаться. Мы сожалеем о потере, но, тем не менее, сознаем, что это будет облегчением для всех, и в первую очередь для ушедшего от нас.

Итак, леди Лорна Дюгаль нанесла визит лорду-канцлеру Джефризу и произвела на него такое впечатление, что он решился сам навестить ее. Джефриза заинтересовала эта необычная девушка. Он был чрезвычайно любопытен и хотел знать все обо всех. О леди Лорне говорили лишь то, что она отвергает всех молодых лордов и мечтает о простом Джоне Риде.

Итак, все это моя Лорна и рассказала лорду-канцлеру, когда тот пришел к ней в гости. И хотя Джефриз был уже сильно пьян, он тут же почувствовал, что здесь пахнет крупными деньгами. Лорд Джефриз сразу же перешел к делу. Он не любил долго ходить вокруг да около, и поэтому сразу, назвав определенную сумму (я не буду конкретизировать ее, памятуя о его хорошем ко мне отношении), пообещал Лорне выдать ей разрешение на свадьбу с верноподанным рыцарем Джоном Ридом, заверенную подписью и печатью, если Его Величество, разумеется, ничего не будет иметь против этого.

Король ничего не имел против. Он помнил о моем подвиге и знал меня как истинного католика. Королева тоже хотела сделать приятное своей любимице, и в результате Его Величество дал согласие на брак с тем лишь условием, что по достижении совершеннолетия Лорна должна была выплатить определенную сумму в пользу королевской казны и еще некоторое количество денег на процветание католической церкви, а какое именно, король должен был указать позже.

Правда, короля Якова свергли прежде, чем этот договор вступил в силу, а на его место взошел другой король, которого расцвет католицизма совершенно не волновал, и эта договоренность между королем Яковом и Лорной потеряла силу и законность. Правда, те деньги, которые Лорна отдала лорду Джефризу, вернуть уже не удалось.

Но в те дни мы не думали ни о деньгах, ни о положениях, а только друг о друге. Лорна, очаровательно улыбаясь, сообщила мне, что если я мечтаю взять ее в жены, то должен брать именно ее, а не деньги и владения, и решила отказаться от остатка своих богатств, в пользу следующего родственника. Иначе, как она объяснила, она не сможет стать достойной супругой простого фермера. Я обрадовался этому и сказал, что именно об этом все время и мечтал, но только боялся признаться первым.

Однако матушка, выслушав наш юный бред, заявила, что не стоит так бросаться деньгами, что впереди у нас целых три года и она надеется, что за это время мы хоть немного поумнеем и начнем рассуждать более здраво. Мать напомнила, что у Сноу только три дочери, и вряд ли кто на них женится. Сам Сноу за три года может запросто умереть (и вообще, кто знает, что за это время могло бы случиться с каждым из нас). Следовательно, ферма Сноу будет продаваться, и, если шотландские поместья леди Лорны продать, то можно было бы купить эту ферму, и таким образом весь ручей стал бы нашим, о чем в свое время так мечтал отец. И если сама мать нам, в конце концов, надоест, что было бы только естественно по законам природы, то она могла бы спокойно жить на этой соседней ферме вместе с Лиззи.

Выслушав этот монолог, раскрасневшаяся Лорна подошла к матери, обняла ее и поцеловала, а потом немножко и поругала за то, что та не верила в нашу искреннюю к ней любовь. Мать прослезилась и заметила, что, если и есть на свете женщина, достойная ее Джона, так это только Лорна. «Но деньгами бросаться все равно не стоит», — вздохнув, добавила она.

Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что в словах матери есть доля истины. Если ферма Сноу действительно пойдет с молотка, то имеет прямой смысл приобрести ее — пользы будет куда больше, чем от моего фамильного герба. Там росла совершенно другая трава, и нашим овцам было бы полезно немного сменить рацион, да и коровам тоже. И, по правде говоря, (несмотря на все старания Энни) масло у Сноу на рынке шло всегда дороже нашего. Но не только это. Ведь если бы обе фермы принадлежали нам, мы могли бы без ущерба друг для друга продавать масло на рынке по цене Сноу.

Подумав об этом, я вспомнил, что Николас Сноу пока что жив и здоров, и проживет (дай ему Бог!), может быть, еще лет двадцать. Помимо всего прочего, его дочки могли запросто выйти замуж за фермеров, и тогда ни о каких продажах земель не могло быть и речи. Поэтому я сказал Лорне, чтобы она поступала по своему усмотрению, тем более, что времени у нас было много, а пока что она все равно не имела законного права полностью распоряжаться своим наследством.

Вскоре мы договорились обо всем с пастором Боуденом. Наша свадьба должна была положить конец всем заботам Лорны, а меня освободить от долгих мучительных ожиданий. Я с трудом верил в такое счастье, наблюдая за своей возлюбленной — настолько она была прекрасна и нежна. Вместе с тем Лорна не была лишена чувства юмора, она веселилась, шутила и никому этим не надоедала.

Сейчас ее уже можно было назвать молодой женщиной. Дух детства постепенно исчезал, хотя она оставалась по-прежнему игривой. Лорна становилась взрослой, чувства ее крепли, и теперь ее взгляд мог выразить миллионы самых разных оттенков настроений и ощущений.

Но все это было чересчур хорошо, и поэтому не могло длиться вечно. Счастье сменилось ужасом, а страстная пылкая любовь — страхом смерти. Но позвольте все рассказать по порядку.

Когда мы оставались с Лорной наедине, я чувствовал, как туманятся ее глаза за длинными черными ресницами, и ее веселость сменялась на сладкую негу, она словно притягивала меня к себе. Я чувствовал ее полное доверие, ее искреннюю любовь, и одновременно с этим сердце начинало бешено колотиться, словно в предчувствии неизбежного приближения несчастья. В такие минуты Лорна вдруг бросалась ко мне, обнимала за шею и, заглядывая в глаза, спрашивала, смогу ли я прожить без нее.

Наверное, те, кто сильно любит, ощущают каким-то образом опасность на расстоянии. Но чем ближе подходил день нашей свадьбы, тем сильнее меня угнетало это непонятное чувство. Я начал бояться за Лорну, я перестал ходить в поле, полностью забросив работу, в результате пропустив желтуху у коровы. Мне пришлось доверить и бобовое поле и выводок поросят своим помощникам, от которых, как я прекрасно понимал, толку в этом деле было маловато. Теперь и Джем Слоком, и Билл Дэдс прекрасно понимали, что ни мой фамильный герб, ни тем более моя бескрайняя любовь никак не могли пойти впрок моему фермерству. Однако, с этим приходилось мириться. Помощники запасались сидром на весь день и шли работать за меня, сознавая при этом, что никакой проверки все равно не будет.

Тем не менее я проигрывал только в отсутствии свободного времени. Сноровка моя оставалась прежней, и рука также уверенно вела плуг, словно в мою жизнь никогда не вмешивались никакие короли и дворяне.

Слух о нашей свадьбе пронесся по всей округе. Люди много говорили обо мне, особенно с того дня, когда под моим руководством были разгромлены Дуны. Поговаривали и об исчезнувшем Советнике, и о пропавшем Карвере, про которого утверждали, что он нашел убежище в самом аду. И так как я стал известной фигурой, для того, чтобы поглазеть на меня и полюбоваться красотой Лорны, народ съезжался изо всех окрестных деревень и городов.

Наш священник поставил условием, что каждый входящий в церковь должен заплатить по шиллингу, а женщины — по два, так как они все равно умудряются увидеть в два раза больше, чем любой мужчина. Я протестовал и как церковный староста потребовал, чтобы деньги при входе отдавали мне, а не священнику. Но тот уверил меня, что такое поведение жениха было бы предосудительным и что он сам эти деньги потом передаст пастору. Махнув на все рукой, я согласился, потому что не привык перечить нашему пастору ни в чем, хотя даже потом мне казалось, что все же я имел право хотя бы на часть этих денег.

Женщины принялись за шитье. Мать, Энни, Лиззи, сестры Сноу и даже маленькая Руфь, приехавшая на свадьбу после долгих уговоров, соорудили себе такие пышные платья, что мне казалось, я в них запутаюсь, и чтобы не наступать постоянно на подолы, мне захотелось прихватить свой любимый посох, чтобы с его помощью было удобней пробираться сквозь их строй. Потом появилась Лорна, спокойно взяла левой рукой мою правую и повела вперед, а я молился, чтобы все это побыстрее закончилось.

Моя возлюбленная выглядела в тот день необычайно красиво. Она просто ослепляла меня, и я боялся взглянуть на нее и шел, немного опустив голову. Лорна тоже волновалась, но старалась держаться уверенно, чтобы никто не заметил ее страха, а я только и повторял про себя, как я спокоен и невозмутим, словно могильщик на кладбище.

Платье Лорны было чисто белого цвета с нежно-сиреневыми оборками (в память о старом графе Брэндире) и очень простого покроя без излишних украшений и причуд. Как я уже говорил, мне было страшно смотреть на Лорну, так она была прекрасна, и я поднял глаза, только когда мы говорили по очереди «Да».

Тот, кто не любил так, как я, и не пережил подобного момента, не осознает всей радости, ликования души и торжества, когда церемония наконец осталась позади, пастор благословил нас, и Лорна посмотрела мне в глаза. В ее взгляде я прочитал сразу все — и глубокую надежду, и бесконечную веру в меня, и преданность ее сердца, и я даже удивился, почему я раньше всего этого не замечал. Прекрасные ее глаза, самые красивые, самые любящие, смотрели на меня — и в этот момент в церкви раздался выстрел, и глаза эти подернулись пеленой смерти.

Лорна упала, прижимаясь к моим коленям, когда я собирался поцеловать ее, как и положено жениху. Желтые деревянные ступени алтаря обагрились кровью, а Лорна уже лежала у моих ног и словно пыталась сказать что-то на прощанье. Но силы уже оставляли ее. Я поднял на руки свою любимую, я гладил ее по волосам, я старался сказать ей что-то успокаивающее, но ничто уже не помогало.

Может быть, кому-то известно такое чувство, когда теряется ощущение времени, когда перестаешь понимать, что происходит вокруг и какой все это теперь имеет смысл. Только что я шел рядом с Лорной, и вот ее уже нет. Я почувствовал, как руки ее обмякли, она тяжело вздохнула и затихла, а потом мне показалось, что она стала холодная, как лед, и тогда я у кого-то спросил, что сейчас у нас — лето или зима.

Была весна, цвела сирень, но мне почему-то показалось, что все вокруг стало ледяным и холодным. Зачем, подумал я, вся эта красота, когда смерть наступает так быстро, и зачем Бог и его ангелы подарили мне любовь, чтобы так внезапно отобрать ее у меня. Я еще раз посмотрел на цветущую сирень, оставил Лорну на попечение матери, строго запретив кому-либо прикасаться к ней, и отправился мстить.

Конечно, я прекрасно знал, кто это сделал. Только один человек на земле, или под землей, вышедший прямо из обители дьявола, был способен на такое. Я вскочил на Строптивого, даже не оседлав его, и помчался вдогонку за преступником. Кто указал мне дорогу, я не могу сейчас сказать, но помню только, что рванулся по следам как ненормальный. И толпа расступилась передо мной.

Я не взял никакого оружия, а только скакал вперед в своем странном одеянии — белоснежной сорочке, сшитой для меня сестрой Энни, запачканной кровью Лорны. Я мчался вперед с единственной целью, зная и веря, что Бог справедливости все же еще существует на этом свете.

Скоро я подъехал к Черным Холмам, какие-то люди что-то кричали мне, но их крики казались мне невнятным шепотом. И только когда вдалеке я увидел силуэт всадника, я сразу же понял, что это был Карвер Дун.

«Ты или я, — сказал я себе, — и еще воля Господа. Но нам вместе не прожить на земле и часа».

Я знал силу этого человека, я знал, что у него было ружье — если только он успел его перезарядить. Но у него были еще пистолеты и шпага. Но я уже ни в чем не сомневался и бросился вперед с твердым намерением убить его.

Я мчался не разбирая дороги с одной лишь мыслью: догнать, догнать, догнать и убить! За все время погони Карвер ни разу не обернулся, только когда мы пересекли поросшее камышом болото, бросил быстрый взгляд через плечо. Но мне было безразлично, видит он меня или нет.

Хотя Карвер скакал далеко впереди, мне показалось, что перед ним на седле что-то есть, и это «что-то» он, по-видимому, бережет и поэтому не оглядывается на меня, обращая все внимание на сохранность этой таинственной ноши. В моем воспаленном мозгу мелькнула дикая мысль, что это может быть, Лорна, но вспомнив ее, лежащую на ступенях алтаря, я, скрипнув зубами, бросил поводья Строптивого, и он как стрела, полетел за конем Карвера.

Тот свернул на дорогу, ведущую к Расщепленным Скалам и, проскакав немного, остановился, повернувшись ко мне. Тут я увидел, что впереди него на седле находится маленький Энзи, который протягивал ко мне ручонки и что-то кричал.

Карвер грязно выругался и пришпорил коня, одновременно хватаясь за рукоятку пистолета, и я понял, что после выстрела в Лорну он не успел перезарядить карабин. Пистолетов я не боялся, и что-то вроде злобного торжества наполнило мою душу, так как конь Карвера уже выдохся, в то время как Строптивый был свеж, и никакие шпоры ему не требовались.

Негодяй скакал по узкой лощине и не имел возможности повернуться и выстрелить в меня. Доехав до перекрестка, он чуть замешкался и вновь пустил коня вскачь, направляясь к Ведьминой Трясине. В моей холодной, как сталь, голове мелькнула мысль: «Не хочешь ли ты попросить защиты у своего покровителя — дьявола?»

Я последовал за ним, продвигаясь со всей возможной осторожностью. Карвер был незнаком с этими местами, а я знал, что выхода из Ведьминой Трясины, кроме того, который служит и входом, нет. А эту дорогу ему закрывал я. Карвер подумал, что я боюсь приблизиться, и в тишине прозвучал его резкий презрительный смех. «Смеяться будет победитель», — подумал я, потихоньку продвигаясь на голос Дуна.

На дороге мне попался надломленный бурей дуб, склонивший свои сухие ветви над тропой. Подпрыгнув на спине Строптивого, я ухватился за здоровенный сук и с хрустом обломил его (многие потом удивлялись, да и сам я тоже, как у меня хватило сил оторвать такую огромную дубовую ветвь).

Карвер сунулся было в черное болото, но испугался и стал искать объезд. Окольная дорога была, она вела через утесы, но ее мог найти только тот, кто немало времени провел здесь, либо охотясь, либо в поисках потерявшегося скота. Пока он искал объезд, время уходило, и ему ничего не оставалось, как сразиться со мной. Карвер повернул коня и выстрелил. Я почувствовал, как в меня попала пуля, но в тот момент мне было не до этого. Увидев, что я еще в седле, Карвер выхватил шпагу и погнал лошадь на меня. Я, в свою очередь, погнал вперед Строптивого и, сблизившись с Карвером, изо всех сил опустил дубовый сук на голову его коня. От удара Строптивый шарахнулся в сторону, и, оступившись, упал, стряхнув меня со спины. Конь Карвера взвился на дыбы и грохнулся замертво, придавив собою всадника. Карвер был без сознания, а конь, дернувшись несколько раз в конвульсиях, испустил дух.

Карвер постепенно приходил в себя, а я стоял и ждал, поправляя волосы и закатывая рукава рубашки, словно готовясь выйти на ринг. Оружие Дуна я отбросил подальше, и в этот момент ко мне подбежал маленький Энзи. Его глаза смотрели так испуганно, что я было и сам занервничал, но совладал с собой и сказал:

— Энзи, пойди вон за ту скалу и собери букетик колокольчиков для прекрасной дамы.

Мальчик засмеялся и убежал. Я проводил его взглядом, а когда обернулся, Карвер уже стоял на ногах, оглядываясь в поисках оружия. Затем он шагнул ко мне навстречу и сказал:

— Я тебя не трону, парень. Ты достаточно наказан за свою дерзость. Поскольку ты по-доброму отнесся к моему сыну, я прощаю тебя и отпускаю на все четыре стороны. Можешь идти.

Я влепил ему пощечину не для того, чтобы сбить с ног, а лишь с целью оскорбить его. Мне не хотелось пачкать свой язык, опустившись до разговора с подлым разбойником. Как ни легка была оплеуха, все же я в кровь разбил ему лицо.

Между нами и трясиной оставался относительно сухой пятачок, покрытый дерном. Я схватил Карвера за грудь и выволок его на эту площадку, которой предстояло стать нашим рингом. Тут я отпустил его и приготовился к схватке.

Лицо Карвера посерело. Видимо, до сегодняшнего дня он особенно не присматривался ко мне, а тут, увидев мою мощную вздымающуюся грудь, бугры мышц на руках и ногах и стойку, которую я принял, понял, что ему достался равный по силам противник. А взглянув в мои глаза, горящие холодным бешенством, очевидно, впервые в жизни ощутил чувство страха.

Увидев это, а также обратив внимание на его ноги, я понял, что он давно не тренировался. Мне хотелось честной победы, и я, как обычно поступал с соперниками слабее меня, вытянул вперед левую руку. Он повис на мне, и тут только я понял, какую совершил ошибку. В пылу борьбы я полностью забыл о ранении, и когда Карвер обхватил меня (никогда на ринге мне не приходилось испытывать столь сильного давления), я услышал, как затрещали мои поврежденные ребра. Рассвирепев, я схватил его за руку и вырвал ее из плеча, как дольку из апельсина, повредив ему мышцы. Он вцепился здоровой рукой мне в горло, я в свою очередь стиснул его шею, и с этой минуты Карверу не на что было надеяться. Видимо, сам Господь Бог был на моей стороне в тот день, и негодяю только и оставалось бессильно скрипеть зубами. Его глаза, почти вылезшие из орбит, продолжали сверкать злобой и ненавистью.

— Скажи спасибо Господу, — задыхаясь, проговорил я. — Мне не хочется тебя убивать. Признай себя побежденным, Карвер Дун, уходи отсюда навсегда и покайся в своих грехах.

Но было поздно. Борода Карвера покрылась пеной, как морда бешеного пса. И только сейчас я увидел, что в пылу борьбы оттеснил Дуна с сухого места в топь и его ноги уже по колено погрузились в чавкающую трясину. Я напряг все силы и рывком освободившись, вырвался на твердую землю. Задыхаясь, я смотрел, как дюйм за дюймом черная грязь втягивала в себя Карвера Дуна. Сначала еще была видна его грудь, потом его черные по локоть руки взметнулись к небесам, и в его глазах вспыхнул огонь безумия. Я отвернулся, и через несколько мгновений до меня донесся хлюпающий вздох. Ведьмина Трясина приняла свою жертву.

Когда мальчик вернулся с целым букетом колокольчиков (дети замечают цветы даже там, где взрослые их не увидят), в трясине осталось лишь темное пятно в том самом месте, где болото засосало его отца. Еще некоторое время из глубины поднимались коричневые пузыри, а потом и это пятно затянуло ряской.

Сердце мое болело, мне стало стыдно за свою ярость. Я с трудом сел на коня и посмотрел на маленького Энзи. Неужели этот игривый нежный мальчик вырастет таким же жестоким, как его отец, и закончит свою бесславную жизнь в ненависти ко всем людям? Он посмотрел на меня, и я подумал, что сейчас он должен произнести: «Конечно, нет», но Энзи сказал мне совсем другое.

— Дон, — тихо произнес мальчик (он всегда так называл меня вместо «Джон»), — Дон, как хорошо, что этого противного человека больше нет. Поехали домой, Дон, поехали.

О злых людях говорят, что даже родные дети их не любят. Мне кажется, что именно таким и был Карвер Дун. Очевидно, его жестокость привела к тому, что даже маленький Энзи не испытывал к отцу ни капли любви и привязанности.

Мне было больно до слез брать на руки ребенка того негодяя, которого я только что убил. Правда, я уже ничего не мог поделать, и спасти Карвера было невозможно, тем не менее, что-то защемило у меня внутри, когда я поднимал мальчика и усаживал впереди себя на коня. Но другого выхода не было. Я не мог оставить его здесь среди болот. Над мертвой лошадью Карвера уже кружились вороны, почуявшие поживу.

На мое счастье, к этому времени Строптивый тоже немного притомился и направился к дому неторопливым шагом, как послушный ягненок. Когда мы подъехали к ферме, голова моя кружилась от потери крови настолько, что я чувствовал себя, словно во сне. Крики встречающих меня казалось, доносятся откуда-то издалека. И только мысль о том, что Лорна умерла, похоронным звоном отдавалась в моем мозгу.

Когда Строптивый подошел к дверям конюшни, я почти свалился с него, и Джон Фрэй, удивленно посмотрев на меня, взял лошадь под уздцы и сам отвел ее внутрь. На ферме меня встретила мать и хотела проводить до спальни, боясь заглядывать мне в глаза, но я остановился у кухни и заговорил.

— Я убил его. За то, что он убил Лорну. А теперь я хочу увидеть свою жену. Даже мертвая она принадлежит только мне.

— Ее нельзя сейчас видеть, Джон, — ответила Руфь Гекабек, выступая вперед, поскольку все остальные молчали, не решаясь заговорить со мной. — С ней сейчас Энни.

— Какая разница? Дайте мне посмотреть на нее, хотя бы и мертвую. А потом я и сам смогу умереть спокойно.

Женщины опустили головы, кто-то заплакал. Руфь стояла рядом со мной и, смотря прямо в пол, дрожала. Потом она взяла мою ладонь в руку, а второй рукой дотронулась до моего окровавленного бока и прошептала:

— Джон, она не умерла. Может быть, она выживет и станет твоей женой, твоей жизнью и счастьем. Но сейчас ее видеть тебе нельзя.

— Есть надежда? — встрепенулся я. — Скажи мне, неужели я могу надеяться?

— Все зависит от воли Господа, Джон. Но видеть тебя в таком состоянии для нее равносильно смерти. Давай сначала займемся твоей раной.

Я повиновался, как ребенок, повторяя снова и снова: «Благослови тебя Господь за твою доброту, благослови тебя Господь…»

Когда я узнал всю правду, то молился за Руфь сотни и сотни раз. Если бы не моя маленькая кузина, Лорна умерла бы еще в церкви. Но в ту минуту, когда я вскочил на Строптивого и ускакал прочь, Руфь выступила вперед и все заботы о моей возлюбленной взяла на себя.

Она тут же велела перенести Лорну в дом, подложив ей под голову подушку. Потом своими крохотными волшебными руками она сама аккуратно разрезала подвенечное платье Лорны и очень осторожно извлекла из раны пулю. Потом ледяной водой она промыла рану и остановила кровотечение. Все это время моя возлюбленная лежала без сознания бледная как смерть. Все остальные уже считали, что Лорна умерла и теперь ей не нужно ничего, кроме савана.

Но Руфь продолжала упорно прикладывать холодные компрессы на лоб Лорны и на рану. Она не сводила глаз с мраморных щек моей возлюбленной, слушала слабое биение ее сердца, а потом попросила принести испанского вина. Она приподняла Лорну, раздвинула ее белоснежные зубы и влила в рот ложку вина. Потом погладила ее по нежной шее, подождала немного и влила еще одну ложку.

Энни наблюдала за этим с ужасом. Она считала себя сведущей в подобных делах и твердо помнила, что вино давать раненым нельзя. Но Руфь действовала уверенно, и одного взгляда ее черных глаз было достаточно для того, чтобы Энни отошла в сторонку и помалкивала, не решаясь вмешиваться. Все уже решили, что Руфь, вероятно, тоже сошла с ума от ужаса, но так как мертвой Лорне она не повредит, то стояли молча. И тут неожиданно моя возлюбленная пошевельнулась и глубоко вздохнула. Женщины напряглись и затихли, не веря в происходящее.

Не один день пролежала Лорна на грани смерти, и жизнь теплилась в ней только благодаря постоянной заботе, умению и нежности преданной Руфи. К счастью, Энни не слишком часто навещала нас и не лезла со своими советами. Хотя она от всей души желала добра, мне кажется, что тогда от нее было бы больше вреда, нежели пользы. Правда, мое сломанное ребро, вправленное доктором, было теперь полностью поручено Энни. Началось воспаление, и Энни была счастлива оттого, что ее не оставили в стороне, а доверили ей хотя бы меня. Этот же самый доктор еще в церкви объявил, что Лорна мертва, и поэтому Руфь наотрез отказалась от его помощи. Она заявила, что сама вылечит Лорну с Божьей помощью, и с той минуты не отходила от моей возлюбленной ни на шаг.

Может быть, свою роль сыграл жизнерадостный солнечный характер Лорны, может быть то, что все ее волнения остались позади (ведь она не знала о моем ранении) — пусть об этом задумается доктор, объявивший ее мертвой. Во всяком случае, могу сказать одно — Лорна выздоровела намного раньше меня.

Меня свалила жестокая лихорадка, вызванная раной. В горячечном бреду мне казалось, что близкие нагло обманывают меня, вселяя беспочвенные надежды. Я знал, что Лорна уже покоится в могиле, а меня успокаивают, чтобы я скорее поправился, хотя выздоровление казалось мне бесчеловечным, так как обрекало меня на вечную муку. Они должны были знать, что жизнь без Лорны, отнятой у меня злым роком, была бы непереносимой пыткой.

Постепенно мной овладели покой и безразличие. Я не волновался и не боялся приближения смерти, которая, как мне казалось, должна была воссоединить меня с любимой. Пусть на небесах, но мы все равно будем вместе. Окружающие бросали на меня взгляды, в которых ясно читалось, что они уже не надеются на мое выздоровление и считают меня обреченным.

Моя мать не переставала плакать. Уже десять лет прошло с того дня, как Дуны убили моего отца, и вот теперь та же судьба постигла ее единственного сына. Она видела в этом перст Божий и почти перестала сопротивляться безжалостной судьбе, как бы смирившись с неизбежностью потери.

Но мой молодой и здоровый организм, вопреки всем мрачным прогнозам, продолжал сопротивляться. Силы постепенно возвращались ко мне, и я уже мог сидеть в кровати, но на улицу не выходил, так как был еще очень слаб, а среди моих соседей не нашлось здоровяков, которые смогли бы вынести меня на свежий воздух.

Я нашел в себе силы переодеться в чистое белье, в ожидании доктора, который приходил ко мне дважды в неделю, чтобы пустить кровь. Раздевшись, я посмотрел на свои, некогда могучие руки, и не узнал их. То, что вызывало трепет в сердцах моих соперников на ринге, теперь напоминало кузнечные клещи — до того усохли мои мышцы. Создавалось впечатление, что я просто таю, словно свеча. Наверное, даже маленький Энзи мог сейчас справиться со мной. Я попытался подтянуть ближе к кровати тазик, куда доктор спускал кровь, но еле-еле смог вытянуть руку.

А на дворе стояла прекрасная погода. Вся природа расцвела, пели птицы, цвели розы, и вишни уже стали наливаться багрянцем. Вдруг у дверей моей комнаты послышался легкий шум. Я было подумал, что явился доктор, но дверь открылась, и в комнату впорхнула Руфь, в веселом летнем платье с цветами в руках. Это несколько удивило меня, поскольку до сих пор она здесь не появлялась, и это было ее первое посещение с тех пор, как мной занялся доктор. У меня мелькнула мысль, что Руфь, пользуясь смертью Лорны, вновь решила завоевать мое сердце, но я тут же устыдился такой догадки. Она подскочила ко мне и тут же замерла как вкопанная.

— Ты принимаешь посетителей, кузен Рид? — спросила Руфь. — Почему мне никто ничего не сказал?! Я знала, что ты слаб, но не настолько же. Похоже, ты и впрямь умирать собрался. А это что еще такое? — С этими словами она указала на тазик для крови.

— Я не собираюсь умирать, милая кузина, — ответил я и попытался улыбнуться. — А тазик — это для доктора, он пускает мне кровь.

— Зачем? — изумилась Руфь. — Неужели до сих пор тебе пускают кровь?

— Два раза в неделю вот уже в течение месяцев двух, насколько я помню. Доктор говорит, что только так можно поддержать во мне жизнь.

— Только так можно отправить тебя на тот свет, — возмутилась Руфь и ногой послала тазик в самый дальний угол комнаты. — Ни одной капли крови больше этот доктор не увидит. Интересно, куда смотрит Энни? А Лиззи, похоже, закопалась в своих книгах и судьба брата перестала ее интересовать. Хороши сестрички!

Я был удивлен таким всплеском негодования, потому что всегда представлял себе Руфь скромным забитым существом.

— Милая кузина, доктору виднее, что меня может спасти, — постарался я как можно спокойнее образумить эту разбуянившуюся девушку. — И Энни говорит, что это полезно. А зачем тогда мне вообще нужен этот врач?

— Затем, чтобы постепенно свести тебя на нет. Доктора это прекрасно умеют делать. Предоставь все это мне, кузен Рид, я врачей не боюсь и поговорю с ним сама. Я уже спасла жизнь твоей Лорны, спасу и твою. Тем более, что тут, как я вижу, дело совсем простое.

— Что значит — спасла жизнь Лорны? — встрепенулся я. — Что-то не пойму…

— Спасла, — подтвердила Руфь. — Может быть, Лорна немного преувеличивает мои заслуги, но это ее точные слова.

— Ничего не понимаю. Все женщины — лгуньи, — проговорил я и устало откинулся на подушки.

— Разве я когда-нибудь тебя обманывала? — возмутилась Руфь. — Такие обвинения можешь предъявлять своей матери и сестричкам, но только не мне.

Кузина смотрела на меня такими чистыми искренними глазами, что сердце мое бешено заколотилось. Я понял, что сейчас она говорит правду.

— Все равно, я ничего не понимаю, — пробормотал я.

— Тогда к тебе надо просто привести Лорну, — решительно произнесла Руфь. — Я поначалу сомневалась, стоит ли это делать, потому что вы оба были слишком слабы для таких переживаний. Но теперь она окрепла, и я думаю, настало самое время вам встретиться.

С этими словами она удалилась, а я, все еще не верящий своему счастью, подумал, что Руфь у нас очень добрая, милая и красивая девушка.

Через пару минут у двери послышались шаги, и я увидел свою Лорну. Она стояла, не шевелясь, такая же очаровательная и скромная, как и тогда, в день нашей свадьбы. Руфь подтолкнула ее вперед, закрыла дверь и я услышал, как она поспешила по ступенькам вниз.

Лорна тут же бросилась ко мне. Увидев, во что меня превратила болезнь, она сначала замерла, уставившись на мое перебинтованное тело и осунувшееся лицо. Потом под ее руками пузырьки с лекарствами и банки с пиявками полетели прочь, и она со счастливым возгласом прижалась к моей груди, обливая меня слезами радости. Я обнял трепещущее тело своей вновь обретенной жены и от ее прикосновений и поцелуев почувствовал, как тело начало наливаться силой. Моя Лорна подействовала на меня лучше любого лекарства.

Нечего и говорить, что доктор с позором был изгнан из нашего дома. Я быстро пошел на поправку, ко мне вернулся аппетит, и я с удовольствием поглощал все, что мне предлагали. Лорна сидела рядом и с улыбкой смотрела, как я расправляюсь с едой. Все тревоги и волнения остались позади, и мы с женой могли посвятить себя своей любви, которую мы выстрадали и которой были вполне достойны.

Я вернулся к фермерству, и хотя Лорна была очень богата, ее деньгами мы не пользовались. Мы позволяли себе лишь помочь кому-нибудь из бедных соседей, или же я покупал в подарок Лорне роскошное платье или украшение. Но она, примерив и чуть поносив обновку, вновь переодевалась в свое скромное ситцевое платье, в котором, честно говоря, она нравилась мне куда больше. Все богатство Лорны мы решили оставить нашим будущим детям.

Том Фаггус, счастливо избежав жерновов королевского правосудия, вновь сумел выхлопотать себе помилование, не без помощи Джереми Стиклза, который прекрасно относился к нашей семье. Одно время ходили слухи, что Фаггус был пойман и повешен в Тонтоне на площади перед тюрьмой. Но это были лишь глупые сплетни. Том с некоторых пор вел вполне пристойный образ жизни (пусть не всегда трезвый), и, когда на престоле Англии появился новый король, еще раз подтвердил свое помилование, так как к тому времени стал вполне законопослушным подданным. Семья Тома Фаггуса и его любимица Уинни процветали.

Мать была счастлива, что в нашей семье воцарились любовь и покой. Видимо, беря пример со старших, Лиззи, как-то раз заявившись домой, объявила, что выходит замуж за капитана Блоксхэма (Джереми Стиклз был повышен в звании, и бывший сержант занял его место), и никто ей в этом помешать не сможет. Никто не протестовал, и матушка дала свое согласие и благословила их.

Сын Карвера получил имя «Энзи Джонс», дабы никто не мог попрекнуть его родителями и был отправлен за мой счет в школу Блюнделя, туда, откуда начал свой путь по жизни ваш покорный слуга. Состояние, принадлежавшее Энзи как наследнику Дунов, пока находилось в моем распоряжении и должно было обеспечить будущее молодого Энзора.

Руфь Гекабек замуж пока не вышла. После смерти дядюшки Бена она получила огромное наследство, накопленное не столько удачной торговлей, сколько ростовщичеством. Кроме двух тысяч фунтов, которые дядюшка, в своей обычной суховатой манере, завещал мне — рыцарю сэру Джону Риду, остальные деньги составили весьма завидное приданое маленькой Руфи. Что касается золотой шахты, то выяснилось, что она может принести только убытки, но никак не прибыль, поэтому и была закрыта. Хотя Руфь уже не молода, за ней ухаживает один достойный джентльмен, и я надеюсь еще потанцевать на их свадьбе (если, конечно, половицы выдержат мой вес).

О Лорне я не буду много говорить, потому что, будучи счастливым, я не хочу, чтобы читатель подумал, будто я все преувеличиваю. Скажу только, что она продолжает хорошеть год от года, становится мягче и добрее, но самое главное — наша любовь с годами лишь растет. Лорна остается такой же веселой и жизнерадостной, как всегда, и иногда сама удивляется силе нашей любви. И вот когда она начинает чересчур уж упиваться своим счастьем, я, чтобы немного остудить ее, тихо повторяю всего два слова: «Лорна Ду-у-у-ун».