Ровно в половине десятого утра лакей Джон постучался в дверь кабинета Самюля Хорлэя, миллиардера, банкира и автомобильного короля Соединенных Штатов Северной Америки. Ровно в половине десятого, ни секундой раньше, ни секундой позже (ибо во дворце мистера Хорлэя любили точность), ровно в половине десятого согнутый палец Джона стукнул в дверь кабинета.

За дверью – тишина.

Джон, рослый и сильный нью-джерсиец, во фраке и белых печатках переложил серебряный поднос в другую руку и постучал сильнее.

Ответа не было.

Тогда согнутый палец Джона постучал сильно и четко, соблюдая все-таки установленную вежливость.

Ответа не было.

Лоб лакея сморщился. Он подумал с минуту, затем попробовал тихо открыть дверь. Дверь легко подалась, и Джон, придерживая поднос, вступил в комнату.

Комната была пуста.

Ноги лакея бесшумно скользнули по мягкой поверхности ковра. Он удивленно посмотрел на мягкие и широкие кресла, стоявшие в беспорядке вокруг стола, на незакрытую дверцу несгораемого шкафа в углу. Затем медленно поставил поднос на стол и хотел выйти из комнаты, в которой царило странное молчание. За этот момент его взгляд упал на диван и застыл на мгновение. То, что лежало на диване, приковало к себе взгляд лакея. Он осторожно подошел и нагнулся над диваном. Прямо в глаза лакея взглянул мертвый, остановившийся взгляд миллиардера Хорлэя, навзничь застывшего на диване. В углу бритого рта мистера Хорлэя застыла тонкая струйка крови. Мистер Хорлэй был мертв.

– Мертв, как нельзя больше, – сказал самому себе лакей. Нечто вроде удовлетворения скользнуло по лицу лакея, на мгновение исказив и изменив это брито-чинное лицо выдрессированного для нужд миллиардера раба. Он еще раз качнул головой и сказал шепотом:

– Разделались-таки. Поделом тебе, цепная собака.

Миллиардера Хорлэя в разных концах Нью-Йорка звали разными прозвищами. В конторах, компаниях и банках Бродвея его звали «Свирепый Самюэль», газеты окрестили его королем биржи, заграничная пресса называла его «Миллиардером Хорлэем», в одном странном бюро, о котором речь будет дальше, о нем глухо говорили «Сам приказал», а в некоторых кругах, которыми меньше всего интересовался мистер Хорлэй и дельцы из Бродвея, в мастерских, на фабриках и заводах, которые, как паутину паук, раскинул мистер Хорлэй, а также в нижнем этаже дворца, в службах прислуги, его величали шепотом «цепная собака». Шепотом потому, что если бы Хорлэй это услышал, – он расправился бы безжалостно, как безжалостно расправился с тремя тысячами рабочих, осмелившихся требовать прибавки к нищенскому жалованью на одном из его заводов.

Лакей Джон постоял одно мгновение над тем, что несколько часов назад было миллиардером Хорлэем, нечто вроде тихого удовлетворения разлилось по лицу лакея. Он тихо свистнул и выбежал из комнаты. Через минуту он стоял перед дверью мисс Этель, приемной дочери Хорлэя, и отчаянно колотил кулаком в эту дверь…

– Вы с ума сошли! – крикнула из-за двери мисс Этель.

– Мистера Хорлэя убили, убили! – крикнул в ответ лакей.

Мгновение молчания. Затем легкий крик за дверью. Лакей помчался дальше…

Еще через минуту весь огромный дворец гудел встревоженными людскими голосами. Повсюду мелькали удивленные лица. Но убитых горем не замечалось…

Поваренок Сэм и горничная Анни столкнулись внизу, у лестницы.

– Цепную собаку убили, – шепнул поваренок.

– Тс-с, что ты кричишь, – испугалась Анни, молодая, цветущая ирландка.

– Все равно, он уже не услышит, – легкомысленно сказал поваренок и помчался вверх по лестнице…

У телефона бледный секретарь Хорлэя мистер Вуд кричал, надрываясь:

– Алло! Убит! Очевидно, утром. Немедленно вышлите полицию и следователя! Что? Да-да, конечно…

Он снова схватил трубку:

– Алло, алло… Дайте квартиру мистера Хорлэя Младшего! Что? Да. Мистер Хорлэй убит. Да!

Еще через десять минут прибыли репортеры. Их было около сорока человек, с кинематографическими аппаратами, записными книжками, пишущими машинками и стенографами. Они осадили секретаря, сняли его для кино, для газеты, для световых известий и засыпали его вопросами, на которые бледный секретарь не успевал отвечать.

– В каком часу?

– Кто заподозрен?

– Как звали мать мистера Хорлэя?

– Что говорит следователь?

– Где труп? Его надо сфотографировать.

– Где дочь? Ее надо сфотографировать.

Бледный секретарь, спасаясь от репортеров, поскользнулся на мраморе лестницы и упал. Пишущие машины пятнадцати репортеров затрещали:

Наконец мистер Вуд стратегическим маневром проскользнул в дверь и, захлопывая ее, крикнул:

– Еще ничего не известно!

Машинки затрещали:

Знаменитый «король репортеров» Гарри Стоун установил маленький радиотелеграф у входа и передавал непосредственно в редакцию самой желтой газеты во всем Нью-Йорке:

Радиотелеграф под руками Гарри Стоуна трещал, трещали машинки репортеров, звенели телефоны, подлетали к подъезду новые автомобили. «Король репортеров» Гарри Стоун с шляпой на вспотевшем затылке накинулся на начальника полисменов:

– Сколько лет службе? Как фамилия? Национальность? Когда узнали об убийстве? Ваше мнение о происшедшем?

– Мистер Стоун… – взмолился полисмен.

Но Стоун уже не слышал. Его переносной радиотелеграф уже стучал:

– Показания полисмена. Биография упомянутого полисмена. Был волонтером в Канаде, затем копал золото в Калифорнии, затем… Портрет покойной жены полисмена.

Рядом трещали восемнадцать пишущих машин других репортеров.

Настоящий бедлам поднялся, когда подкатил шестиместный автомобиль «Хорлэй Девидсон» со следователем по особо важнейшим делам и его помощниками. Обезумевшие репортеры накинулись на них, как волчья стая, кинематографические аппараты затрещали, как пулеметы. Отряд полисменов едва оттеснил репортеров. Гарри Стоун сидел на радиоаппарате, согнувшись, как гонщик на мотоцикле, и несся со скоростью пятидесяти слов в секунду:

Гарри Стоун несся со скоростью пятидесяти слов в секунду, за ним мчались остальные сорок два репортера, пятнадцать кинооператоров и двадцать шесть фотографов.

Радиотелеграф, радиотелефон, пишущие машинки всех систем от Ундервудов, Ремингтонов до переносных маленьких «Эрик», киноаппараты, телефоны, записные книжки, стенографы работали беспрерывно.

Газеты Нью-Йорка, Чикаго, Бостона, Иллинойса, Миссури и всех других центров готовили экстренные выпуски. Биржа созывала экстренное собрание. Радио несло через океан тысячи депеш. Деловой Нью-Йорк был взбудоражен.

«Цепная собака» и «Свирепый Самюэль» в последний раз взбудоражил Нью-Йорк.

Два телефонных аппарата находились в разных концах Нью-Йорка. Один во дворце миллиардера Хорлэя, другой в отеле «Сплендид», на шестнадцатом этаже, в номере 218-с.

Эти два аппарата были соединены Северной Центральной Станцией. О третьем же аппарате, включенном и слушавшем странный разговор, происходивший по первым двум аппаратам, не знали ни те, кто разговаривал, ни Северная Станция Городских Телефонов. Однако этот третий телефон внимательно выслушал весь разговор.

– Алло. Алло… Кто говорит?

– У аппарата секретарь. Алло?

– В какой комнате находится ваш аппарат?

– В кабинете покойного мистера Хорлэя.

– Хорошо. Дверь закрывается плотно?

– Да.

– Никто подслушать не может?

– Нет.

– Хорошо. Попросите к аппарату мистера Хорлэя Младшего.

– У телефона Хорлэй Младший.

– Говорит Н. Б.13.

– Хорошо. Слушаю.

– Что похищено?

– Точно не установил. Думаю… что…

– Какие документы остались?

– Никаких. Только деньги и деловые бумаги, не имеющие отношения к З.8. и Л.15.

– Расписки отосланных сумм?

– Похищены.

– Документы сенаторов?

– Похищены.

– Документ, помеченный Р.129?

– Похищен.

– И… Это… вы знаете… тоже?

– Да. Похищено…

Минута молчания.

– Какие меры приняты полицией?

– Сейчас прибудет следователь по важнейшим делам.

– Кабинет опечатан?

– Да.

– Полиция во дворце?

– Да.

– Хорошо. Не забудьте о ящике.

– Нет.

– Завтра экстренное собрание.

– Там же?

– Да.

– Прощайте.

Две телефонные трубки упали на вилки. Третья же была положена очень осторожно. Слушавший по ней задумчиво сказал:

– Странный разговор…

Он с минуту подумал, затем записал в блокноте:

Затем положил руку на кнопку звонка. Вошедшему полисмену было сказано отрывисто:

– Немедленно пригласите Грэффи.

Полисмен исчез. Через минуту он доложил:

– Мистер Грэффи.

– Пусть войдет.

Вошедшему была показана записка. Он кивнул бритым лицом и уселся на стул.

– Вы можете узнать, кто говорил оттуда?

– По телефону 256–78?

– Да.

– Хорошо.

– Сейчас же?

– Будет исполнено.

Мистер Грэффи встал и исчез за дверью. Блокнот скрылся в ящике стола.

Между тем говорившие по телефону, бросив трубки, вышли из комнат. Неизвестный человек вышел из номера 218 из отеля «Сплендид», закрыл дверь на ключ, положил его в карман и съехал на лифте вниз. Негритенку у входа он сказал:

– Если кто-нибудь будет спрашивать – буду завтра.

– Слушаю, мистер.

– Понял?

– Понял, мистер.

Неизвестный человек вышел из отеля, сел в таксомотор, сказал адрес шоферу и уехал.

Мистер же Хорлэй Младший вышел из кабинета, подумал с минуту и спросил подошедшего лакея:

– Следователь прибыл?

– Да, сэр.

– Хорошо. Я пойду к нему. Следите за телефоном.

– Слушаю, сэр.

Мистер Хорлэй Младший быстрыми шагами пошел через анфиладу комнат по направлению к кабинету покойного Хорлэя, где перед дверью уже стоял следователь, три сыщика с собаками и несколько полисменов.

Проходя через приемный зал, он заметил, что свисавшие с окна складки занавеси шевелятся, и невольно быстрым жестом опустил руку в карман, нащупав холодную сталь небольшого парабеллума, на пять зарядов, с автоматическим затвором и костяной ручкой.

Складки занавеси заколыхались сильнее, и перед испуганным мистером Хорлэем Младшим очутился Гарри Стоун, «король репортажа», который крикнул:

– Не стреляйте! Два слова: кто по вашему мнению был убийцей мистера Хорлэя?

Мистер Хорлей Младший махнул рукой, вынул другую из кармана и поспешно вышел из комнаты. Гарри Стоун отправился обратно тем же путем по пожарной лестнице и через секунду уже передавал по радио мнение мистера Хорлэя Младшего о личности убийцы.

В типографии «Нью-Йорк Ворлд» рядом с двумя линотипами сидели два наборщика в синих блузах. Быстро набирая привычными пальцами последнее сообщение Гарри Стоуна о личности убийцы Хорлэя, один сказал другому:

– Кто бы он ни был, он молодец, что убрал эту старую цепную собаку.

Среди капиталистических династий Америки, раскинувших щупальца по всему миру, среди династий Рокфеллеров, Асторов, Карнеджи, Гульдов, Вандербильдов, династия Хорлэев славилась особенной жестокостью, хищностью, безжалостностью во всем, что касалось денег и эксплуатации. Сотни тысяч рабов, сотни тысяч рабочих работали на заводах, фабриках, железных дорогах, портах, банках, конторах династии Хорлэев, и горе было тем, кто осмеливался сказать хоть слово протеста против бесчеловечного угнетения, против самого жестокого подавления всякого проявления человечности. Газеты, кинематографы, сенаторы, судьи были в руках у Хорлэев, получали подачки и молчали, что бы ни случилось, прерывая свое молчание только для восхваления династии Хорлэев.

Иностранные министры финансов приезжали на поклон к Хорлэю, прося о займе, и единственным условием его предоставления было: «Не выпускайте из рук вожжи, не распускайте рабочие массы».

Что означало в устах мистера Хорлэя «не опускайте вожжей», достаточно хорошо знали тысячи рабочих. Когда в далекой России рабоче-крестьянские массы свергли монархию, а за ней капиталистическое владычество, мистер Хорлэй одним из первых позаботился о высадке американского десанта в Архангельске и Владивостоке, через английские банки субсидировал Колчака.

На международный фашизм мистер Хорлэей жертвовал значительные суммы, и многие банки Англии и Америки видели чеки, подписанные с этой целью «Свирепым Самюэлем».

Автомобильный завод № 14 был гордостью династии Хорлэев.

Механизация работы, без всякой заботы о последствиях ее для здоровья, была доведена до максимума. 62 тысячи рабочих с утра до вечера непрерывно работали на этом заводе, выпуская каждую минуту по десять автомобилей и в благодарность за это получая два доллара ежедневно. Через определенный срок они делались инвалидами и выбрасывались на улицу.

Зато по улицам и дорогам всего мира, в Америке, в Азии, в Европе бегали автомобили с маркой «Хорлэй».

Специальные шпионы следили на заводе за «благонадежностью» рабочих. И когда один из них во время начала революции в России осмелился выразить симпатию русским рабочим, на другой день он был уволен без объяснения и внесен в «черные списки».

Это означало, что нигде в Америке он не смог бы найти работу. Двух его товарищей ждала та же участь.

Через два часа после смерти Хорлэя на этом заводе, как и на других предприятиях «Хорлэй и К^о», были приостановлены работы в знак траура. Рабочие толпами расходились по двору в синих, покрытых масляными пятнами куртках. Слова «цепная собака» произносились шепотом на разные лады.

Инженеры хлопотливо сновали из одного корпуса в другой. Один из инженеров, еще молодой, высокий, с синими глазами Северной Америки, уроженец Аляски, вышел во двор и, задумавшись, остановился. Его стройная сильная фигура в рабочем сером костюме выделялась из толпы. К нему подошел один из рабочих, ранее служивший солдатом в одном из оккупационных отрядов на севере России и сказал негромко:

– Алло, Хэллтон, «цепная собака» кончила свою карьеру…

Молодой инженер оглянулся и сказал шепотом:

– Тише, Кэлли, шпионы везде…

Инженер Хэллтон, сын рабочего с Аляски и служащей на фабрике в Чикаго, был близок рабочим массам, они чувствовали в нем своего. Поэтому компания «Хорлэй» относилась к инженеру со скрытой враждебностью и явным недоверием, но вынуждена была держать его на службе, как талантливого инженера, изобретателя усовершенствованного карбюратора для автомобильных моторов.

– Тише, – повторил инженер, окидывая пространство вокруг синими, как никелевая сталь, глазами.

Администрация завода № 14 не однажды прозрачно намекала инженеру Хэллтону, что если бы он согласится быть покладистей, если бы он согласился вступить в «Союз индустриальных рабочих», союз, который носил название рабочего союза, но на самом деле был филиальным отделением капиталистов, через который они и действовали на рабочих, стараясь предохранить их от «вредного» влияния коммунизма, если бы инженер Хэллтон согласился вступить в этот союз и дурманить рабочим головы, то его карьера загорелась бы ослепительным светом.

Инженер Хэллтон молча выслушивал предложения, глядя синими, стальными глазами и так же молча отрицательно качал головой. Он хорошо знал цену «Союзу индустриальных рабочих Америки». Поэтому по пятам инженера Хэллтона на всякий случай следовал всегда молодой человек в пальто горохового цвета, состоящий на службе у компании «Хорлэй».

Кэлли пожал плечами, его коренастая фигура, рыжеватая шевелюра и карие глаза выражали явное удовольствие по поводу бесславной гибели «цепной собаки».

Он еще раз пожал широкими плечами и отошел, сказав на прощание:

– До завтра, Хэллтон.

Инженер кивнул головой и, закурив трубку, продолжал размышлять о чем-то известном ему одному. Молодой человек в гороховом пальто, стоявший поблизости, тщетно мучился соображениями разного рода и напрасно старался отгадать, о чем думает его подопечный. Лицо инженера было непроницаемо, синие, стальные глаза глядели холодно, из трубки вился легкий синеватый дымок.

Соглядатай тихо выругался и пошел к воротам завода.

Хэллтон постоял еще немного, докурил трубку, аккуратно выбил из нее пепел, положил в карман и медленными, неторопливыми шагами вышел на улицу. Здесь он постоял еще с минуту в нерешительности, а затем, сев на мотоцикл, помчался на второй скорости по широкой, утрамбованной дороге в город.

Молодой человек в гороховом пальто быстро вывел из ворот второй мотоцикл, сел, дернул рукоятку и с треском и бензиновой гарью поехал в том же направлении.

За поворотом дороги он увидел издали мотоцикл Хэллтона, придержал свой и поехал медленно, не выпуская из вида инженера.

Маленький негритенок в синей каскетке, «лифтбой» отеля «Сплендид» был очень удивлен, когда мистер Грэффи явился в отель и коротко приказал указать, где контора отеля. Тон мистера Грэффи был суров. Негритенок приподнял каскетку и сказал:

– Третий этаж, сэр, направо.

Мистер Грэффи подумал, потом спросил:

– Управляющий здесь?

– Здесь, сэр…

– Хорошо, – сказал Грэффи и вошел в кабинку лифта.

Негритенок повернул рукоятку, и лифт пошел вверх. Мистер Грэффи сказал негритенку тем же суровым голосом:

– Если кто-то спросит обо мне, скажешь, что никого не подымал на лифте.

– Слушаю, сэр.

Лифт остановился, и мистер Грэффи выскочил в коридор. Быстрым шагом он пошел в контору и сказал седому управляющему два невнятных слова негромким голосом.

– Прошу сесть, – сказал управляющий коротко.

Он посмотрел на Грэффи внимательно.

– Чем могу служить?

– Вашу книгу записи жильцов.

Книга оказалась перед мистером Грэффи. На цифре 218-с палец мистера Грэффи остановился, он прочел:

– Архитектор Джон Маунинг из Флориды.

Отрывистым голосом Грэффи спросил:

– Когда приехал?

– Три дня назад.

– Поездом или пароходом?

– Скорым, с юга.

– Один?

– Да.

– Хорошо. Его номер закрыт?

– Вероятно.

– Проводите меня в номер. Лишних глаз не нужно.

– Слушаю.

Управляющий и Грэффи прошли к лифту и поднялись на шестнадцатый этаж небоскреба «Сплендид». Перед дверью № 218-с они остановились на минуту. Грэффи вытащил из кармана блестящий маленький предмет, нагнулся над дверью и через секунду она легко открылась. Грэффи и управляющий вошли в номер, притворив за собой дверь.

Номер состоял из двух комнат: из спальни и кабинета-приемной. Мимоходом заглянул в спальню и, буркнув себе что-то под нос, Грэффи подошел к письменному столу, маленький предмет опять блеснул в его руках, и средний ящик стола легко и беззвучно открылся.

Управляющий внимательно следил за руками Грэффи, рывшимися в ящике письменного стола.

Несколько записных книжек Грэффи просмотрел очень бегло: его опытному взгляду они ничего не сказали. Но на маленьком блокноте он остановил свое внимание. Буквы и цифры, которыми пестрел блокнот, привлекли к себе внимание Грэффи. Он внимательно ознакомился с его содержанием, затем быстрым жестом сунул его себе в карман.

Затем, аккуратно закрыв ящик письменного стола, он поднялся, заглянул в спальню, осмотрел ночной столик, выдвинул ящик платяного шкафа, осмотрел карманы висевшего на стуле дорожного пальто из прорезиненной материи темно-коричневого цвета. После этого он сказал управляющему:

– Достаточно. Можно идти. Ни один человек не должен знать…

Он погрозил пальцем. Управляющий кивнул.

Грэффи добавил:

– О поведении и остальном сообщайте… Вы знаете…

В первый раз управляющий назвал его «сэром».

– Я знаю, сэр, – сказал он коротко.

Оба они двинулись к двери. В этот момент она распахнулась, и коренастый, широкоплечий архитектор Маунинг из Флориды вошел в номер без всякого предупреждения.

Мгновение пораженного, остолбенелого молчания. Остолбенели все трое. В следующее мгновение архитектор Маунинг сделал быстрое движение, повернулся к двери, замок щелкнул: архитектор закрыл изнутри дверь. Опомнившийся Грэффи сунул руку в карман, но следующим коротким и точным движением архитектор сбил его с ног и неизвестно откуда взявшейся веревкой связал руки и ноги. Затем, заткнув рот платком бессильному Грэффи, он бросился к управляющему, в одно мгновение проделал с ним ту же операцию.

Обыскав карманы Грэффи, он нашел свою записную книжку, кротко сказал:

– А…

И сунул ее в карман.

Потом легко, как перышко, поднял связанного Грэффи и положил его на диван. Управляющего он перенес в спальню и опустил на кровать.

Через минуту дверь щелкнула снова: архитектор Маунинг медленно вышел из номера, замкнул аккуратно дверь за собой, положил ключ в карман и постоял с минуту в коридоре, прислушиваясь к чему-то.

Потом быстрыми шагами пошел к лифту.

В лифте он сказал негритенку:

– Если кто-нибудь спросит обо мне – скажи, что никого не было.

Мальчик вытаращил глаза. Он сегодня второй раз слышал эту фразу. Архитектор сказал внушительно:

– Ты слышишь?

– Да, сэр.

Рука архитектора полезла в карман, вынула доллар и сунула его в руку негритенка. Лифт остановился, и архитектор вышел.

Негритенок посмотрел на доллар и сказал самому себе:

– А почему тот не дал за это доллар?

Это было выше его понимания. Эти белые люди очень странные существа. Но негритенок все-таки остался доволен:

– Сэм, – сказал он сам себе, – завтра ты сможешь пойти в кино и, кроме того, купить себе трубку, чтобы потихоньку курить ее, как большие белые люди.

И он рассмеялся, сверкнув белоснежными зубами.

Мисс с Северной Центральной телефонной станции сказала «да» и соединила два провода Нью-Йоркской телефонной сети: номера 98–765 и 22–31–18.

– Алло, дворец Хорлэя?

– Алло, слушаю.

– Кто говорит?

– Секретарь Хорлэя.

– Следователь и полиция здесь?

– Да.

– Младший Хорлэй с ними?

– Да.

– Осмотр комнаты производится?

– Сейчас начнут.

– Хорошо. Сообщите результаты.

– Слушаю.

– Алло, подождите. На заводах прекратили работу?

– Да.

– Чье распоряжение?

– Хорлэя Младшего.

– А завод № 14?

– Тоже.

– Отдайте распоряжение возобновить работу.

– Но мистер Хорлэй…

– Ничего не значит. В интересах Н. Е. З. немедленно распорядитесь.

– Слушаю, сэр.

Трубки упали на вилки. Затем секретарь мистер Вуд, пожав плечами, вызвал администрацию заводов Хорлэй.

– Возобновить, – сказал он коротко в трубку.

– Есть, – послышалось в ответ.

Мистер Вуд положил трубку и пошел к кабинету Хорлэя.

Через пять минут гудки многочисленных предприятий «Хорлэй и К^о» сзывали вновь на работу. Через пять минут вновь работали мастерские, плавильные печи, конторы, сборочные пункты, ремонтные мастерские, пакгаузы, железнодорожные магистрали и пароходные доки.

На заводе № 14 «Автомобили Хорлэй» работа пошла таким же обычным темпом.

Только инспектор труда пометил в своей книжке:

– Не явились на работу инженер Хэллтон и рабочий из механического цеха Кэлли. Вычесть недельный заработок.

Через десять минут это было занесено в конторские книги, а еще через десять к инспектору ворвался молодой человек в гороховом пальто, закопчённый от гонки на мотоцикле и хрипло спросил:

– Хэллтон на работе?

– Нет.

Молодой человек сделал жест отчаяния. Затем спросил:

– Еще кто не явился на работу?

Инспектор, заглянув в записную книжку:

– Из механического цеха.

– Фамилия?

– Кэлли.

В руках у молодого человека тоже оказалась записная книжка, он быстро вписал: «Кэлли».

Затем спросил отрывисто:

– Давно служит?

– Кто?

– Кэлли.

– Год и два месяца.

– Где работал раньше?

– Был солдатом-мотоциклистом связи в Архангельске в оккупационном отряде.

Молодой человек свистнул, как паровоз, и вылетел из конторы. Инспектор посмотрел ему вслед и усмехнулся:

– Много работы задал сегодня «Свирепый Самюэль» шпикам. Тяжелая профессия, мисс.

Она кивнула.

Инспектор подошел ближе.

– Ваша мать еще больна, мисс? – спросил он, упираясь взглядом в девушку.

Она еще раз кивнула. Грусть на ее лице сгустилась.

– Деньги нужны на лечение?

Мисс молчала.

Инспектор нагнулся к ней:

– Деньги достать можно… – сказал он, тихо, странным голосом.

И он обнял девушку за талию.

Отвращение и ужас отразились на бледном лице белокурой мисс… Она отшатнулась и вырвалась резким движением.

– Вы уволены, – сказал коротко инспектор и вышел из комнаты.

В следующей комнате инспектор коротко сказал:

– Мисс Ада Вилькинс, конторщица, уволена. Произвести расчет.

Мисс Ада, бледная, как мел, сидела над конторской книгой и тихо плакала.

Когда Хорлэй Младший подошел, у двери кабинета, где лежало тело убитого, собрались: следователь по особо важны делам С. Ш. С. А., три сыскных агента с собаками-ищейками, которые, натягивая кожаные шнурки, нюхали воздух влажными носами, чуя работу, два младших следователя и пять полисменов. У одного из полисменов оказалось странное лицо. Он немедленно был разоблачен одним из следователей и оказался тем же королем репортеров Гарри Стоуном, облачившимся в костюм полисмена.

Его удалили силой, добровольно он не хотел уходить. Это не помешало ему немедленно сообщить в редакцию последние известия о следствии.

Дверь была открыта, и в комнату вошли все, кроме двух полисменов, оставшихся на страже у входа.

Тело Хорлэя Старшего лежало на том же месте. Та же струйка крови застыла у уголка рта.

Следователь, высокий, рыжий, веснушчатый американец, обратился к Хорлэю:

– Кто был за вчерашний день у мистера Хорлэя?

– Это можно узнать у секретаря, мистера Вуда.

– Хорошо. Где он?

Мистер Вуд подошел в этот момент, несколько запыхавшись от быстрой ходьбы.

– Кто был у мистера Хорлэя?

Он задумался на минуту. Затем сказал, припоминая:

– Гресби, с компаньоном, знаете, банкиры из Лондонского Сити.

Карандаш следователя записал.

– Затем… кажется, заходил мистер Граутон, старший инспектор предприятий «Хорлэй и К^о».

Карандаш следователя вновь отметил.

Мистер Вуд назвал еще несколько фамилий ровным безразличным голосом. И затем добавил:

– Кажется, больше никого не было.

– Так, – сказал следователь. Он взглянул внимательно на Вуда. – А кто из домашних, я хочу сказать, из близких мистеру Хорлэю лиц, был последним в его комнате? Я хочу сказать – до убийства, кто последним видел мистера Хорлэя живым?

Секретарь сказал неуверенно:

– Кажется… кажется… нет я не помню…

– Так, – сказал следователь ровным голосом, отмечая что-то в книжке.

Он снова спросил:

– Кто первым узнал сегодня об убийстве?

Мистер Хорлэй Младший и секретарь ответили одновременно:

– Лакей Джон.

– Он здесь?

– Его можно позвать?

Джон был вызван. Этот рослый нью-джерсиец сразу не понравился следователю своим мрачным видом и неразговорчивостью.

Он спросил:

– Вы были утром в комнате мистера Хорлэя?

– Да.

– Убитый лежал в том же положении?

– Да.

– Больше ничего особенного вы не заметили?

– Нет. Но…

Лакей Джон запнулся…

– Но… что… – уточнил следователь. Его веснушчатое лицо порозовело.

– Мне показалось… Нет, пустяки…

– Говорите, – приказал следователь.

Джон быстро сказал:

– Мне показалось, что тело мистер Хорлэя лежало несколько в ином положении, чем лежит теперь.

– Вот как… – протянул следователь.

Он оглянулся на убитого.

– А в каком же положении он лежал утром?

– Мне кажется, что он лежал несколько на бок, ноги были согнуты в коленях, а одна рука закинута за спинку дивана.

– Так, – мрачно пробурчал следователь. Затем спросил: – Больше ничего не имеете сказать?

– Нет.

– Вы арестованы, – неожиданно сказал следователь.

Джон побледнел, его немедленно окружили полисмены, надели наручники и вывели.

В этот момент помощник привратника заявил, что у него есть показания. Он объяснил, что ночью слышал довольно ясно стук чего-то тяжелого, но не придал этому никакого значения. Затем на рассвете ему показалось, что кто-то скользнул мимо стекла двери привратника. Но так как входная дверь закрыта очень тяжелыми запорами и снабжена автоматическими сигналами – он и этому не придал особого значения.

– Вы арестованы, – сказал следователь тем же тоном.

Привратника увели.

– Собаку, – сказал коротко следователь.

В комнату пропустили знаменитого Блэка, биографии и портреты которого усиленно рекламировала вся желтая пресса. Коричневый с белыми крапинами Блэк обнюхал убитого, зарычал на окно и письменный стол, подбежал к несгораемому шкафу и обнюхал его очень тщательно. Присутствующие внимательно следили за ним. Внезапно Блэк бросился в угол, за шкаф и зарычал. Подошедший сыщик нагнулся и вытащил из-за шкафа небольшой аппарат.

– Фонограф, – одновременно сказали следователь, сыщики и мистер Вуд.

– Да, фонограф, – медленно повторил следователь.

Он осмотрел аппарат.

– Этот фонограф находился все время в комнате. Вы знали о нем?

Секретарь отрицательно покачал головой.

Фонограф был вскрыт. Он оказался пустым. Записи, которые в нем были, исчезли.

– А между тем фонограф записал все, что здесь происходило ночью, – сказал задумчиво следователь. – Его могли опорожнить только утром. Записывающая иголка вся сточилась.

Он снова приказал:

– Продолжать с собакой.

Блэк снова обнюхал комнату, направился к двери и с навостренными ушами вышел из комнаты.

Присутствующие последовали за собакой. Блэк медленно прошел ряд комнат, внимательно обнюхивая ковры, подошел к двери мисс Этель, приемной дочери Хорлэя, и зарычал.

Мистер Вуд побледнел, как мел, и взглянул на Хорлэя Младшего. Глаза Хорлэя округлились от изумления. Следователь постучал вежливо в дверь. Из-за нее раздался стук упавшего стула. Палец следователя вновь настойчиво постучал.

– Сейчас, – ответил мягкий женский голос.

Прошла минута, но дверь не открывалась. Новый настойчивый стук и снова голос, на этот раз раздраженно с ноткой гнева:

– Сейчас!

Через мгновение дверь широко открылась, и мисс Этель появилась на пороге в легком домашнем костюме из светло-серой шерсти и внимательно посмотрела серыми холодными глазами на стучавших.

Блэк ринулся было вперед, но, увидев мисс Этель, отступил. Он был буржуазной собакой, слугой капиталистического мира и привык бросаться на людей другого класса, а не на нарядных, надушенных дорогими духами мисс. Он зарычал и отступил с поднявшейся дыбом на шее шерстью.

– Что такое? – спросила мисс Этель очень мелодичным и спокойным голосом.

Следователь вежливо поклонился:

– Вы разрешите ввести собаку в вашу комнату, мисс? – спросил он. – Следы привели к вашей двери.

– Это невозможно, – ответила мисс Этель тем же спокойным голосом.

Следователь сказал вежливо, но сухо:

– Я вынужден настаивать. Прошу прощения, мисс, но это необходимо для следствия.

– Пожалуйста, – раздраженно сказал мисс, отступая в глубь комнаты.

Блэк опять обнюхал комнату и на этот раз, немного привыкнув к незнакомой обстановке, подошел к мисс Этель, обнюхал ее глубокомысленно и внезапно бросился к горлу мисс. Его едва оттащили, он рычал с пеной на морде и всеми силами старался вновь броситься к горлу мисс Этель, которая, побледнев, сказала:

– Глупое животное!

Она нервно поправила воротничок, за который ухватился безжалостными зубами Блэк.

Хорлэй Младший, до сих пор молчавший, сказал:

– Животное сбилось со следа.

Один из полисменов сказал обиженно:

– Прошу прощения, мистер Хорлэй, Блэк никогда не ошибается.

– Молчать, – сказал следователь.

Он приказал:

– Пусть снова обнюхает.

Блэк снова обнюхал комнату, снова приблизился к мисс Этель и без всякого предупреждающего рычания бросился на нее.

Мисс Этель громко вскрикнула…

Мисс Этель снова громко и резко вскрикнула. Один из полицейских схватил Блэка за ошейник и едва оттащил от перепуганной мисс, которая опустилась на кушетку, бледная от волнения. Мистер Хорлэй Младший посмотрел на сенатора Вудда, мистер Вудд, очень бледный, посмотрел на следователя. Воцарилось молчание. Блэк продолжал рычать с ощетинившейся шерстью, пытаясь вырваться из рук полисмена. Через минуту следователь коротко сказал:

– Уведите собаку.

Ошеломленного Блэка пинками выпроводили из комнаты. Он имел подавленный вид и молча плелся за полисменом, поджав хвост. На его морде явственно можно было прочесть глубокое изумление. Блэк не вполне понимал все тонкости капиталистического мира. Ему оставалось уныло следовать за полисменом в полицейский автомобиль. Карьера Блэка закатывалась. Вечерние газеты писали стилем, за которым ясно угадывался Гарри Стоун:

Вечерние газеты рвали нарасхват, тираж самой желтой в Нью-Йорке газеты достиг трех миллионов экземпляров. Эту газету читали в самых разных концах Нью-Йорка с разными чувствами разнообразные люди. Несколько человек, собравшихся в отдаленной комнате небольшого отеля за Мэдисон-сквером, читали еще сырые оттиски газеты молча. Затем один из них снял телефонную трубку, сказал короткий номер и еще короче приказал:

– Алло. Хорлэя!

Он положил трубку на место, сел в кресло и погрузился опять в газету. Остальные молчали, как прежде.

Через полчаса на пороге комнаты появился Хорлэй. Он приветствовал присутствующих в комнате молчаливым кивком головы. Они ответили тем же.

Затем прозвучал вопрос:

– Что предпринято?

Хорлэй медленно ответил:

– Собака ошиблась. Лучшие сыщики Нью-Йорка брошены в работу. А что у вас нового?

– Ничего пока. Срочные меры приняты. Необходимо как можно скорее ликвидировать дело с документами. «Свирепый Сэм» наделал нам хлопот своей смертью.

Молчание.

Затем мистер Хорлэй сказал, поднимаясь с кресла.

– Я сделаю все, чтобы найти документы.

Один из сидевших добавил:

– Чем скорее, тем лучше. Сегодня ночью в Сити-Сквере. Вы знаете?

– Да.

– Не опоздайте.

– Да.

Затем шесть голов нагнулись друг к другу. Шёпот стал так тих, что даже коридорный, прильнувший к дверной скважине, ничего не расслышал. А ему, очевидно, было очень нужно расслышать, потому что он с досады махнул рукой, отскочил от замочной скважины, вынул из кармана маленький фотографический аппарат и приставил его к замочной скважине. Гашетка несколько раз щелкнула. Затем коридорный спрятал в карман фотографический аппарат, отошел в сторону и сделал несколько пометок в записной книжке. Дверь хлопнула, и мистер Хорлэй показался в коридоре. Коридорный очень низко поклонился, и так низко, что лицо его никак заметить нельзя было. Мистер Хорлэй прошел совсем близко мимо лакея и не поинтересовался взглянуть на согнувшуюся фигуру.

Когда миллионер прошел, лакей выпрямился и сказал сквозь зубы:

– Сосчитаемся, Хорлэй…

Через несколько минут вышли из номера остальные. Лакей выждал с минуту, пока они скрылись, затем быстро вошел в номер, нажал маленькую, совершенно незаметную для неопытного взгляда кнопку на стене. Квадратный ее кусок медленно откатился, открыв углубление, в котором стоял небольших размеров аппарат. Лакей быстро сунул его в карман, затем закрыл тайник и осторожными шагами вышел из номера.

В конце коридора он сказал сменившему его дежурному:

– Все в порядке, Том. Я еду.

Том кивнул головой.

Через пять минут лакей, сменив фрак на прорезиненное пальто и каскетку темно-серого цвета мчался на мотоцикле по улицам Северного Нью-Йорка с быстротой пятидесяти верст в час, чуть не раздавил по дороге какую-то богобоязненную мистрис и, ловко свернув, промчался по Бродвею, свернул налево, пролетел мимо Сити-Парка, обогнул автомобильную биржу и полетел по наклонной, широкой малолюдной улице. Доехав до шестиэтажного, мрачного дома старой постройки, он подкатил к тротуару, остановил мотоцикл, несколько раз оглянулся и затем спрятал мотоцикл в тени ворот. После этого, еще раз оглянувшись, он вошел в дом, поднялся на пятый этаж и стукнул три раза в тяжелую окованную железом дверь.

Голос из-за двери спросил:

– Алло?

– Десятый просит.

– Погода?

– Сырая.

Замок щелкнул, и лакей исчез в темном отверстии двери. Дверь тяжело захлопнулась. Пройдя через несколько небольших коридоров, лакей вошел в просторную комнату, носившую все признаки мастерской или лаборатории: станок, несколько баллонов, груды проволоки, стол, уставленный множеством склянок. Человек, сидевший за столом, в синих очках с небольшой бородкой, поднял глаза на вошедшего, спросил:

– Есть?

– Да.

– Начнем.

Лакей вынул из кармана фотографический аппарат и тот небольшой аппаратик, который достал из тайника в номере. Человек в синих очках взял оба аппарата и вышел в соседнюю комнату. Лакей остался в выжидательной позе. Через несколько минут послышалось восклицание.

– А! Я так и думал…

Человек в синих очках вошел в комнату, неся в руках проявленные снимки и маленькую пластинку фонографа. Он сказал коротко лакею:

– Кто сейчас на очереди?

– Джим.

– Позовите сюда.

Джим, молодой, сильный янки, вошел в комнату. Человек в синих очках сказал:

– Немедленно разыщите поименованных здесь лиц и передайте эту пластинку. Возьмите у ворот мотоцикл Стрейтона. Он останется пока здесь.

Лакей утвердительно кивнул головой.

– Есть, – сказал Джим, поворачиваясь к двери.

Когда они остались одни, человек в синих очках медленно сказал:

– Фотография и пластинки не лгут, конечно. Наблюдайте и дальше. Новый номер телефона вы знаете?

– Знаю, – ответил тот.

– Хорошо. Друзья предупреждены. Вы свободны.

Лакей медленно вышел. Человек в синих очках сел за стол и принялся снова смешивать жидкости: занятие, от которого его оторвал приход лакея. Он смешал ярко-синюю жидкость с лиловой, и они приняли в небольшой колбе молочно-белый цвет. Человек в синих очках посмотрел на свет, полюбовался, покачал головой и вылил жидкость в чан. Из чана поднялся легкий пар. Человек в синих очках еще минуту постоял и вышел из комнаты. Часы медленно прозвонили десять.

Инженер Хэллтон сидел за рабочим столом в синей просторной блузе и обсуждал детали небольшого усовершенствования в своем карбюраторе для автомобильных моторов. Изредка он слегка насвистывал, тщательно исправляя карандашом детали чертежа.

Когда вошел коренастый Кэлли, Хэллтон молча поднял на него глаза. Кэлли так же молча протянул газету. Синие, стальные глаза Хэллтона скользнули по первой странице, не вчитываясь, пробежали обычные сенсации желтой газеты и остановились на огромных буквах:

Хэллтон медленно кивнул головой: он был немногоречив. Кэлли сказал:

– Ничего, еще немного выжмет из нас соку, оправдает расходы.

Инженер снова кивнул головой. В этот момент часы, висевшие на стене, прозвонили половину одиннадцатого, и одновременно раздался громкий стук в дверь. Кэлли приоткрыл ее, и рука, покрытая чернильными пятнами, просунув в отверстие небольшой пакет, быстро произнесла:

– От друга.

И скрылась так же быстро, как и появилась. На улице раздался шум мотоциклетного мотора. Хэллтон поглядел с удивлением на Кэлли. Кэлли пожал плечами и разорвал тонкую бечевку, которой пакет бы тщательно перевязан. Он удивленно произнес:

– Фотографическая пластинка и снимок, шесть на девять.

Оба наклонились над снимком. Он изображал шесть джентльменов, близко склонившихся друг к другу и, очевидно, ведущих крайне интимную беседу.

Кэлли, всмотревшись, сказал быстро:

– Хэллтон, да ведь один из них Хорлэй. Вот он.

Он показал пальцем загрубевшей в пятнадцатилетней работе на заводе руки. Хэллтон качну головой.

– Я начинаю понимать, – сказал он медленно.

Он вышел и вернулся с небольшим фонографом в руках.

– Попробуем, – сказал он, беря в руки пластинку.

Кэлли молча следил за ним.

Пластинка была вставлена в аппарат. После характерного шипения, во время которого инженер Хэллтон пробормотал:

– Надо бы на свободе заняться усовершенствованием фонографа.

Шипение прекратилось, и фонограф явственно произнес:

– Что предпринято?

Голос Хорлэя (при этом Хеллтон и Кэлли посмотрели друг на друга) ответил:

– Собака ошиблась. Лучшие сыщики брошены в работу…

Опять шипение фонографа. Затем прежний голос:

– Сегодня ночью в Сити-Сквере. Вы знаете?

И снова фонограф зашипел. Кэлли сказал с нетерпением:

– Проклятая машина!

– Подождите, – сказал Хэллтон. – Мы поставим усилитель.

Он повозился несколько минут с фонографом и опять поставил пластинку. Снова фонограф произнес, на этот раз очень громко:

– Сегодня ночью в Сити-Сквере.

И затем из фонографа стал вырываться тихий, но явственный шепот, усилитель делал свое дело:

– Необходимо все-таки на кого-нибудь пока свалить вину, чтобы удовлетворить любопытство и не привлекать внимания к делу.

Другой голос:

– Только таким образом мы сможем заняться делом на свободе.

– Нам никто не будет мешать!

Голос Хорлэя:

– Я совершенно согласен с этим.

Молчание. Хрипение фонографа. Кэлли сказал:

– Это все?

Хэллтон схватил его за руку:

– Подождите. Молчите…

Фонограф снова заговорил:

– Но кого же именно?

Голос Хорлэя:

– Я думаю, найдется… На нашем автомобильном заводе № 14 есть люди, от которых я хотел бы избавиться…

Фонограф повторил двумя голосами:

– Кто именно?

Хрипение фонографа и затем:

– Инженер Хэллтон, я подозреваю его во многом, рабочий Кэлли, он дружен с Хэллтоном и еще кое-кто…

Хэллтон и Кэлли вздрогнули. Машина продолжила с хрипом:

– Так действуйте.

Голос Хэллтона:

– Завтра вечером, перед окончанием работ.

Затем фонограф снова захрипел. Хэллтон механически остановил его и сказал Кэлли:

– Теперь понимаешь?

Кэлли разразился проклятием:

– Они хотят выехать на нас!

Хэллтон кивнул головой:

– Да. Но кто?

Помолчав, он сказал:

– Они хотят убить двух зайцев: заткнуть рот газетам и расправиться с нами. Наше дело плохо. Кэлли, эти молодчики не задумаются посадить нас на электрический стул, если это им нужно.

Кэлли тихо свистнул. Хэллтон нагнулся над пластинкой.

– Но кто мог нас предупредить?

Внезапно он вздрогнул и приподнял пластинку. На оборотной стороне была приклеена маленькая бумажка.

Наклонившись, Хэллтон прочел:

Он выпрямился и сказал:

– Кто бы он ни был – дело ясно. Нам надо убираться, Кэлли, чтобы не доставить этим молодчикам приятного удовольствия созерцать нас на комфортабельном электрическом стуле.

Кэлли сжал кулаки.

– Если бы мне попался этот Хорлэй…

– Для этого придет время, – прервал его Хэллтон. – Медлить нечего…

Он оглянулся.

– Надо только взять свои бумаги и чертежи… Кэлли, мы должны…

Он задумался. Через минуту, ударив кулаком по стулу, сказал:

– Едем.

– Куда? – спросил Кэлли.

Хэллтон пожал плечами.

– Куда-нибудь, только не оставаться здесь. В записке ясно сказано: «Только не на пассажирском»… Но кроме пассажирских существует еще много других судов: каботажных, грузовых, наконец, частных яхт.

Кэлли кивнул головой. Затем спросил коротко:

– Сейчас?

– Да.

Через две минуты две фигуры скользнули из темных ворот и исчезли за поворотом. А через четверть часа у ворот остановились несколько других фигур. Одна произнесла тихо:

– На шестом…

– Тише. Я пойду впереди, вы позади.

У дверей комнат Хэллтона фигуры остановились, произвели несколько манипуляций над входной дверью, и она распахнулась. Освещая путь карманными фонарями, фигуры ринулись в комнаты.

Электрический выключатель сухо щелкнул. Комната залилась светом. Она была совершенно пуста. На полу и на столе валялись груды бумаг.

– Проклятие, – сказал один из пришедших. – Они бежали. Что скажет Хорлэй?

Наступило молчание. Затем один из них сказал:

– Надо допросить квартирную хозяйку.

Миссис Вилькинс, кроткая старушка, вдова надсмотрщика работ была перепугана насмерть. Глядя выцветшими, когда-то голубыми глазами, она шептала прерывисто:

– Мистер Хэллтон был час назад дома. Я не знаю, может быть, он пошел прогуляться?

Раздался смех, от которого у миссис Вилькинс холодок прошел по спине.

– Имеет он время гулять… Кто у него бывал?

Миссис Вилькинс этого не знала. Мистер Хэллтон был такой хороший квартирант, ни разу не было с ним споров. И квартирную плату он тоже вносит аккуратно.

– Придержите язык, вы, старая болтунья, – грубо сказал один из посетителей.

Он добавил, потрясая перед носом миссис Вилькинс револьвером:

– И, если вы будете болтать о нашем визите, понимаете? Молчать, как удавленная…

Миссис Вилькинс тряслась, как древесный лист в Центральном парке осенним вечером. Она тряслась и в то время, когда пришедшие производили тщательный обыск, и в тот момент, когда они перед уходом снова пригрозили ей револьвером и еще час или два после их ухода. Миссис Вилькинс в бессилии опустилась на старое изодранное кресло в комнате своего квартиранта, и внучка отпаивала ее валериановыми каплями. Отдышавшись, миссис Вилькинс сказала:

– И все-таки он хороший человек. Я не знаю, что он сделал и чего они от него хотят, эти люди с револьверами, совершенно не умеющие обращаться со старыми миссис. Но он хороший человек. Мэри, слышишь?

– Слышу, бабушка, – сказала Мэри.

Она тоже была испугана.

– И кроме того, нам надо искать нового квартиранта. Мистер Хэллтон уже не вернется. Слышишь, Мэри?

– Слышу, бабушка, – снова сказала Мэри.

Что касается до испугавших миссис Вилькинс людей, то они, выйдя из дома, разразились такими проклятиями, что даже в горле у одного из них пересохло.

– Надо сообщить Х 2, – сказал наконец один из них.

Он вынул из кармана моток проволоки, подбросил его вверх к линии телефонной сети, включил в течение полминуты, взял в руку небольшую трубку и сказал:

– Дайте 24–567–74–в.

Мисс телефонной станции соединила. И грубый голос, охрипший от ругательств, сказал мистеру Вуду, секретарю, подоспевшему к телефону в дворце Хорлэй:

– Хорлэй здесь?

– Да.

– Позовите его.

– Кто спрашивает?

– Н. Р.13.

– Сейчас.

– Алло. Слушаю.

– Хорлэй?

– Да.

– Птички улетели.

Хорлэй издал подавленное восклицание. Затем спросил:

– Когда?

Еще одно подавленное восклицание. Затем:

– Примите меры! Немедленно сообщите полиции. Разошлите агентов в порт, на все вокзалы. Сейчас же, понимаете?

– Да.

Хорлэй с досадой бросил трубку.

Говорившие сняли проволоку, спрятали трубку и пошли за угол, где из ждал автомобиль. Один сказал, садясь рядом с шофером:

– Гони к начальнику. Дик. Птички улетели.

Дик выругался и дернул ручку. Автомобиль ринулся и помчался по улице…

Когда он скрылся в отдалении, из углубления в воротах медленно вышел Хэллтон, за ним Кэлли, стряхивая с рабочих штанов пыль. Они с минуту постояли. Хэллтон спросил:

– Ты все слышал?

– Да.

Еще мгновение молчания. Затем они медленно пошли вперед и исчезли в темноте переулка.

Перед мистером Хорлэем стоял главный управляющий заводами. Спина главного управляющего образовала почти прямой угол, так он сгибался перед властью, выше которой, по его мнению, не было на целом свете: властью миллиардеров. Мистер Хорлэй, посасывая сигару, смотрел на управляющего. Нижняя челюсть мистера Хорлэя выдавалась несколько вперед и производила впечатление такой несокрушимой силы, что управляющему было жутко смотреть на эту стальную челюсть, выделявшуюся на гладко выбритом лице всесильного миллиардера. Мистер Хорлэй Младший уже получил прозвище на бирже и на Бродвее, и на собственных заводах. Это прозвище было не менее ярко, чем прозвище старшего Хорлэя и вполне определяло характер нового властелина: «Акула Хорлэй» называли мистера Хорлэя. В противоположность старшему, младший Хорлэй без разрешения принял новый титул: он признавал за собой некоторые особенности, дававшие ему право на такое прозвище.

Мистер Хорлэй снова поглядел на управляющего, пососал сигару и сказал внушительно:

– Покажите списки служащих на заводе № 14.

Книга списков показалась из портфеля управляющего и была положена на стол перед миллиардером.

Глаза Акулы Хорлэя медленно просматривали списки рабочих, при этом он постукивал слегка рукой по столу. Затем спросил скрипучим голосом:

– Кроме Хэллтона и Кэлли кто у вас на подозрении как неблагонадежный?

Управляющий торопливо начал:

– Прошу прощения, сэр…

Он был прерван в самом начале:

– Короче.

Управляющий торопливо сказал:

– Мы уволили согласно распоряжению все неблагонадежные элементы. Подозреваемые в сочувствии коммунизму занесены в черные списки. В расчетных книгах сказано, что они не рекомендуются для работы на каком-либо другом заводе в Америке.

Палец миллиардера остановился на одном имени.

– Почему была уволена вот эта мисс… как ее… конторщица Мэри Браун?

Лицо управляющего снова приобрело пурпурный оттенок заката солнца, а затем побледнело:

– За дерзость, сэр, за неисполнение приказаний.

– Так. А вот этот рабочий, как его… с иностранной фамилией.

– Он выразил, сэр, сочувствие русским рабочим и их методам…

Управляющий вновь был прерван мановением пальцев.

– Хорошо, хорошо, достаточно… Назовите мне подозрительных рабочих и живее. Не пытайтесь уговорить меня, что у вас на заводе исключительно кроткие овечки.

Управляющий поднял глаза к потолку… Он подумал и вспомнил, что уловил еще вчера насмешливый взгляд негодяя из котельного цеха. И этот взгляд относился определенно к его, управляющего, личности.

– Том Грэди, сэр, – сказал он без заминки.

– Возраст?

– 32 года.

– Время службы?

– Два года.

– Откуда?

– Миссисипи сэр. Работал на плантациях и…

– Довольно. Вы можете идти.

Управляющий повернулся, но был вновь остановлен.

– Вы знаете мой принцип?

– Я, сэр…

– Довольно. Я могу изложить его в двух словах: «Одной или двумя, или тысячью жизней больше или меньше – неважно, важен дивиденд».

– О, сэр…

– Довольно. Вы можете идти.

За дверью управляющий вытер пот со лба с помощью довольно подозрительного платка и сказал самому себе:

– Я питаю уважение к личности столь всемогущей, как мистер Хорлэй. Когда я подумаю, что у него в распоряжении столько денег, сколько не было у моих предков за тысячу лет – я проникаюсь еще большим уважением. Но…

Управляющий поднял палец и показал его самому себе:

– Имя, данное ему, не напрасно дано: «Акула». Лучше нельзя было бы его окрестить, если даже над этим ломали бы головы все президенты, начиная с Вашингтона.

Он покачал головой и пошел к выходу. Голова его продолжала покачиваться: управляющий размышлял, ибо в свободное от надзора время он любил пофилософствовать. Во все остальное время он наблюдал за рабочими и почитал хозяев.

Изречение, столько поразившее управляющего, не было единственным изречением мистера Хорлэя. Акула Хорлэй был человеком одаренным и четверть часа спустя он изрек второе:

– Убийцу найти легче, чем это кажется сыскному отделению Нью-Йорка, – сказал Акула Хорлэй человеку средних лет со странными глазами, из которых один был серый, другой карий, а оба вместе носили выражение такого беспримерного плутовства, что при одном взгляде этих разноцветных глаз люди хватались за боковой карман в полной уверенности, что он вырезан, а содержимое похищено.

Человек кивнул головой: он вполне понимал изречение.

Миллиардер перегнулся через стол:

– Рабочий с завода № 14 Том Грэди. Примите меры и научите этих дураков из сыскного с их идиотскими собаками.

Карий глаз несколько прищурился в то время, как серый с ясным и невинным выражением смотрел на мистера Хорлэя. Мистер Хорлэй привык понимать без слов: он выписал чек, показал его через стол человеку с разноцветными глазами и, подписав, передал.

Участь рабочего Тома Грэди была решена двумя людьми и одним чеком на предъявителя в Сити-Банк, коммерческий отдел, комната № 143.

Том Грэди стал в течение одного дня популярней в Америке, чем Вильсон, Чарли Чаплин и Мэри Пикфорд. Его имя тысячу раз повторяли газеты. Гарри Стоун сбился с ног, принимая меры к доставке интервью с Томом Грэди, жена и дочь Томаса Грэди были сфотографированы тысячу двести раз, а сам Том Грэди стал героем дня. «Убийца Хорлэя» – этот заголовок не сходил со страниц желтой прессы Америки.

С момента ареста главным чувством, овладевшим Грэди, было огромное, ни с чем не сравнимое изумление. С того момента, как он был арестован, с того момента, как у него в квартире были найдены некоторые вещи, забрызганные кровью и тщательно спрятанные в таких местах, о которых и в голову бы не пришло подумать самому Грэди, его изумление превратилось в окаменение. Ему казалось, что все это снится, что вот он проснется, чихнет и скажет жене:

– Черт знает, что за дичь мне снится, Энни, после пирога с картофелем.

Ибо главной страстью Грэди был пирог с картофелем. Его жена и двое маленьких детей были так же настолько потрясены арестом, что в комнате, которую занимал Грэди с семьей, воцарилось огромное отчаяние. Этот маленький, тщедушный Грэди, который, казалось, курицы обидеть не мог, этот Грэди – поднял руку на самого свирепого Самюэля Старшего. Это не укладывалось в сознании жены Грэди. Что касается до вещей, полотенца и рубахи со следами крови, найденных в квартире, то жена Грэди могла бы поклясться, что это были не его вещи. Уж она-то знала его белье, сама его метила зелеными нитками. Но судебные власти не слушали маленькую болезненную женщину с ребенком на руках. Улики были: предстоял сенсационный процесс.

Том Грэди сидел в одиночной камере, растерянный и убитый до того, что казался самому себе неживым человеком. Трое людей только проникли в камеру Тома Грэди. И эти трое людей были настолько разнообразны, так не похожи друг на друга, что о них стоит рассказать подробно.

Утром Нью-Йорк был потрясен известием, переданным Гарри Стоуном по радиотелефону из тюрьмы, где Стоун ночевал даже в последнее время, чтобы не пропустить сенсации. Это известие было о том, что дочь покойного мисс Этель Хорлэй собирается навестить тюрьму, чтобы лично увидеть человека, убившего ее отца. «Ее горячо любимого отца», – писал Гарри Стоун, имея в виду вкусы семейной публики. Это известие было придумано вдохновенным репортером в один момент и набрано газетами треста гигантскими буквами. Мисс Этель прочла это известие и внезапно решила в самом деле навестить убийцу своего отца. Это и было первое лицо, которое увидел окаменевший Том Грэди.

В его камеру вошла высокая белокурая девушка в сопровождении своего секретаря. Ее серые, холодные глаза смотрели в упор на Тома Грэди. Том Грэди молчал, глядя на нее почти не видящими глазами. Ибо Том Грэди думал о своей жене и о двух малышах.

Мисс Этель спросила ясным и звонким голосом:

– Чувствуете ли вы угрызения совести?

Том Грэди отрицательно покачал головой. Он ничего не чувствовал. Он чувствовал только окаменение и отчаяние настолько холодное и глубокое, что оно превращалось в нечто, чему Том Грэд не подобрал названия.

Мисс Этель внимательно посмотрела на убийцу. Затем кротко спросила:

– Что побудило вас к убийству моего отца?

Том Грэди посмотрел на нее и вдруг почувствовал сквозь окаменение нечто такое жуткое, чего он не чувствовал за всю свою жизнь.

Он встал и сказал неожиданно сильным голосом:

– Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты! Это говорю вам я, Том Грэди, за всю свою жизнь ничего не сделавший, кроме любви к жене и ребенку. Я, Том Грэди, никогда не занимавшийся политикой, я, Том Грэди, всю жизнь работавший на вас, я говорю вам: придет и день вашей гибели. Будьте вы прокляты!

И тут случилось нечто, чего не предвидели ни секретарь, ни тюремный надзиратель. Том Грэди плюнул прямо в лицо мисс Этель, наследнице капиталистического престола Хорлэев, самой богатой невесте Нью-Йорка.

Он был немедленно награжден пинками надзирателя. Мисс были принесены извинения администрацией тюрьмы, мисс вымыла лицо сулемовым раствором, мистер Вуд, провожая мисс, сказал ей:

– Я говорил вам, что не следовало приходить сюда.

Что касается слов Тома Грэди, то они были сказаны для судебного протокола.

Вторым лицом, навестившим Тома Грэди в его камере, был представитель самой крупной фирмы в Америке «Аткинсон и Сын». Эта почтенная фирма изготовляла пуговицы. Представитель фирмы, очень тучный человек, долго убеждал Тома Грэди, что его последним словом перед казнью должны быть всего только три слова:

– Лучшие пуговицы Аткинсона!

За это представитель фирмы обещал передать жене Тома Грэди две тысячи долларов наличными. Том Грэди долго слушал представителя, не понимая, в чем дело, а затем зарычал так, что представитель выкатился из камеры и огорченно сказал:

– Этот человек не понимает, что значит рациональная реклама.

Том Грэди начинал чувствовать в себе зверя.

Третьим лицом, посетившим убийцу, был не кто иной, как Гарри Стоун, король репортажа. Как он проник в камеру, установить не удалось, но для Гарри Стоуна не существовало никаких препятствий. Он долго пытался соблазнить Тома Грэди тем, что интервью с ним будет помещено в самой распространенной газете в Соединенных Штатах на первой странице. Но это не тронуло Тома, и он молчал, совершенно обессилевший.

Интервью было, однако, напечатано, и в нем Гарри Стоун передавал такие слова Тома Грэди, что после них стало ясно: электрический стул, во всяком случае, не минет Тома Грэди.

В день суда над Томом Грэди улица перед зданием суда была так запружена автомобилями, что наряд полисменов с ног сбился, распределяя места подъезда. Вся Пятая Авеню, улица миллиардеров, присутствовала на суде. Разряженные жены и дочери королей масла, стали, автомобилей, бетона, железных дорог, пароходств, в мехах и драгоценностях разместились для редкого спектакля в партере суда. Репортеры, потные и запыхавшиеся, отмечали в своих блокнотах:

Фраки, лорнеты, запах духов. И только одна-единственная женщина не могла пробраться в здание суда, ее отгоняли от подъезда суда полисмены: это была маленькая худощавая женщина в старом платье с ребенком на руках, это была жена Тома Грэди, для которого собрались сюда все короли Пятой Авеню.

Том Грэди стоял перед судом, сгорбившись. Он отвечал на вопросы едва слышно.

– Вы убили мистера Хорлэя?

– Нет.

– Вы категорически отказываетесь?

– Да.

– Вы состояли в коммунистическом обществе, имеющем целью свержение существующего в Соединенных Штатах строя?

– Нет.

– Вам не помогут запирательства. Сядьте!

Показания давал человек с разноцветными глазами. Для торжественного случая он надел розовый галстук и смокинг; он недурно зарабатывал в последнее время. Серый глаз был прищурен, карий смотрел прямо на судей, когда он повествовал, как заподозрил Тома Грэди в убийстве, как сделал у него обыск и нашел вещественные доказательства: белье, забрызганное кровью.

Мнения экспертов разделились: одни утверждали, что это кровь человека, то есть кровь Хорлэя, другие утверждали, что это установить невозможно.

По всей Америке сотни тысяч людей сидели за радиотелефонными приемниками и жадно слушали слова процесса.

Подпольная коммунистическая газета выпустила листовки, в которых говорила, что собираются убить совершенно ни в чем не повинного человека. Эту листовку отбирали полисмены; те, у кого была найдена эта листовка, заносились в подозрительные и отмечались в особых списках.

Суд удалился на совещание. Присяжные состояли из двух фабрикантов, одного врача, служащего в больнице, субсидируемой Хорлэем, и одного почтово-телеграфного чиновника.

Уставшие от наплыва впечатлений жены миллиардеров обмахивались драгоценными веерами.

Через двадцать минут суд вынес приговор.

– Да, виновен.

Электрический стул ждал Тома Грэди, маленького тщедушного Тома Грэди, который очень любил жену и двух детей, и пирог с картофелем, и который всю жизнь проработал на фабриках, добывая себе и своей семье этот пирог.

Сотни биноклей щелкнули, уставившись в Тома, чтобы посмотреть, как он примет приговор. И маленький Том Грэди нашел в себе силы для того, чтобы выйти с честью из последнего испытания. Он выпрямился и оглянулся на аудиторию, из сотни разряженных женщин и людей во фраках. И сказал четким и спокойным голосом:

– Будьте вы прокляты! Настанет день, когда вам воздастся за мою кровь и за кровь многих других.

Тома Грэди подхватили и повели из зала. Толстый представитель фирмы «Аткинс и Сын» сказал своему соседу:

– Не понимаю этих людей. Вместо того чтобы заработать две тысячи долларов, он говорит совершенно ненужные и даже вредные слова.

Мисс Этель вышла из здания суда в сопровождении секретаря мистера Вуда. Усаживаясь в автомобиль, она сказала с облегчением:

– Правосудие совершилось.

Мистер Вуд кивнул головой и сказал шоферу:

– Уолл-стрит. Медленно, хорошая погода.

Вечерние газеты сообщали о последних минутах Тома Грэди: этот маленький заморыш, этот измученный человек уселся на электрический стул так же непринужденно, как сел бы на скамью трамвая. Последних слов Тома газеты не приводили, считая это вредным. Зато гигантскими буквами они печатали о великой милости мистера Хорлэя: он велел выдавать по пятьдесят долларов ежемесячно на воспитание детей Грэди. Но его жена отказалась от этих денег. Газеты очень скорбели о такой грубости и неблагодарности жены Грэди.

Воспитание детей взяла на себя группа рабочих завода № 14. Том Грэди перестал существовать, и Гарри Стоун и остальные репортеры обратились к новым сенсациям: приезд Ллойд-Джорджа в Америку и мировой рекорд бокса негра Кимлэя.

Дело об убийстве миллиардера Хорлэя, взволновавшее всю Америку, кончилось. Но, по мнению некоторых, о которых речь будет впереди, оно еще только начиналось…

Яхта «Акула», двухтрубная, белоснежной окраски – самое быстроходное судно, приписанное к Нью-Йоркскому порту, – принадлежала Хорлэю. Капитан Сток был самый испытанный капитан, о нем поговаривали, что он прошел достаточно почтенный стаж в качестве контрабандиста и морского разбойника в свое время. Капитану Стоку было всего пятьдесят восемь лет, но и их нельзя было дать этому крепкому, загорелому моряку, с жесткими неподвижными глазами цвета морской воды и постоянной трубкой во рту. Дисциплина на яхте была образцовая; на языке моряков, подобных Стоку, это называется: прежде всего неумолимая жестокость, а затем уже остальное. Яхта «Акула», которая по чистой случайности носила прозвище своего владельца, была оборудована с чисто царской роскошью. На ней были салоны, площадка для прогулок, ванные, комнаты для занятий и библиотека. Радиотелеграф и кинематограф, целый штат людей обслуживали яхту «Акулы Хорлэя».

В этот день капитан Сток встал не в духе. У него сильно ломило голову, редкий случай, когда капитан Сток чувствовал недомогание. Но количество виски, влитое капитаном Стоком накануне в свой собственный желудок, всякого другого повергло бы в состояние белой горячки. Капитану Стоку оно причинило только головную боль и скверное расположение духа. Это расположение не замедлило сказаться, когда капитан в белом кителе и с неизменной трубкой вышел утром на палубу. Уже из того, что капитан стал обращаться к команде на «вы» с безукоризненной вежливостью, явствовало, что шторм близок. И он разразился. Весь экипаж, тридцать два человека, включая сюда двух негров-кочегаров и китайца-повара, почувствовал, что такое капитанский гнев.

Но шторм не успел разразиться, как следует: капитану Стоку подали запечатанный конверт. Капитан Сток, упоминая в разных сочетаниях о тысячах ведьмах и о том же количестве дьяволов, вскрыл конверт. В нем оказался второй, запечатанный сургучной печатью. Записка, находившаяся в нем сообщала, что пассажиры должны прибыть на судно сегодня. Капитан Сток снова упомянул о тысяче ведьмах и отдал приказ готовить «Акулу» к отходу. Избитый в кровь кочегар-негр поплелся к машинному отделению. Скрывшись в нем, он остановился на минуту и погрозил по направлению капитана кулаком. «Акула» стала разводить пары.

Между тем в маленьком отеле за Мэдисон-сквером происходило срочное совещание. Несколько человек, наклонившись друг к другу, в течение трех с половиной часов обсуждали, очевидно, очень важные вещи. Среди них был Хорлэй. До слуха лакея, тщательно следившего в замочную скважину, долетало:

– Ку-клукс-клан…

В полдень пассажиры прибыли на судно. Это были мистер Хорлэй, встреченный капитаном и двумя помощниками с надлежащим почетом. С мистером Хорлэем были три джентльмена: опытное око капитана Стока немедленно определило их сущность.

– Бандиты, – сказал капитан самому себе сквозь зубы, выпуская струю синеватого дыма из трубки.

Кроме них было еще человек десять, игравших, очевидно, служебную роль.

«Акула» медленно стала отходить, держа курс в открытое море. В комнате радиотелеграфа мистер Хорлэй, наклонившись к телеграфисту, диктовал последние распоряжения в Нью-Йорк. Тайна, окутавшая отбытие «Акулы», не рассеялась даже тогда, когда в портовом управлении на Лонг-Айленд отметили: «Яхта „Акула“, владелец Хорлэй, назначение неизвестно».

Но в глубине своих трюмов «Акула» помимо легальных уже упомянутых пассажиров везла еще двух, о которых никому не было известно, кроме одного негра-кочегара. Эти двое устроились в самой глубине трюма между ящиками и бочками, и о их пребывании на судне не было известно ни портовой полиции, ни капитану Стоку, ни кому бы то ни было в Нью-Йорке.

– Хэллтон, – сказал один из них, присаживаясь, – слышишь, мы вышли в море.

– Путешествие начинается, Кэлли, – последовал ответ. – Крепи шкоты, парень, нам придется вынести не один шторм. А мертвой зыби и считать нечего.

Кэлли усмехнулся:

– Я представляю себе физиономию Акулы, если бы он узнал, что с ним едут два таких безбилетных пассажира, как мы с вами, Хэллтон…

В это же время в другом конце трюма находился еще третий, тоже неизвестно как попавший на судно пассажир. Этот пассажир проник в трюм, очевидно, совершено непостижимым способом. Ибо, если первых двух пропустил ночью на судно негр-кочегар, то как попал туда третий неизвестный пассажир, так и осталось навсегда тайной.

Во всяком случае, он там был и чувствовал себя крайне жизнерадостно. Он мотал головой, слушал, как дребезжали якорные цепи и, наконец, услышав, что вышли в море, разразился хохотом. «Молодчина!» – повторил он себе несколько раз в полном восторге от собственной персоны.

Мерное колыхание судна и стук винтов, однако, скоро надоели таинственному пассажиру. Он поднялся наверх и вышел на палубу, пройдя мимо помощника капитана совершенно хладнокровно, как будто дело происходило на Бродвее, а не на палубе судна, идущего с неизвестной целью в дальнее плавание.

– Том, – сказал помощник младшему помощнику, изумленно глядя вслед новому пассажиру. – Том, я готов поклясться, что этого джентльмена не было на «Акуле»…

Оба они с разинутыми ртами следили за медленно прогуливавшимся по палубе неизвестным джентльменом в дорожном пальто, с сумкой через плечо.

Через минуту капитан Сток был оповещен о новом таинственном пассажире, а еще через минуту капитан стоял перед неизвестным пассажиром и коротко спрашивал:

– Вы колдун, сэр?

Неизвестный пассажир вежливо ответил, что он не имеет чести состоять в этом почтенном сословии.

– Так не по радио же телеграфу вы прибыли сюда, – взревел капитан Сток. И он упомянул при этом, что это совершенно невозможный случай, тысяча чертей и две с половиной тысячи ведьм.

Неизвестный пассажир ответил безукоризненно вежливо, что, по его личному мнению, нет ничего невозможного в мире, в особенности в наш век сильно развитой техники.

Капитан Сток, оцепенев от ярости, глядел на неизвестного пассажира. Его трубка задымилась бурно, и все предвещало наступление бешеного шторма. Однако шторм не наступил.

Неизвестный пассажир сказал:

– Будьте добры, капитан, проводите меня к мистеру Хорлэю, я объясню, в чем дело…

Бессильный от ярости капитан повиновался. И неизвестный пассажир очутился перед мистером Хорлэем. Он вежливо снял шляпу, достал из дорожной сумки блокнот и спросил онемевшего от изумления миллиардера:

– Ваше мнение, сэр, о конечной цели поездки этой очаровательной яхты?

– Кто вы такой, черт возьми? – спросил изумленно мистер Хорлэй, выдвигая нижнюю челюсть.

Неизвестный джентльмен улыбнулся:

– К вашим услугам мистер Хорлэй. Гарри Стоун, король репортажа, сотрудник самой распространенной в Нью-Йорке газеты.

Рты капитана и мистера Хорлэя являли поразительное зрелище: они были раскрыты и зияли, как две пещеры. В одной из этих пещер, Хорлэевской, сверкали три золотых зуба.

– Как вы попали сюда?! – заревел взбешенный миллиардер.

Капитан Сток повторил, как эхо:

– Как вы попали сюда?

Гарри Стоун сказал вежливо и скромно:

– Редакционная тайна, джентльмены. Смею спросить: как ваше мнение относительно последнего рекорда боксера Кимэля?

Капитан и миллиардер, выпучив глаза, смотрели друг на друга. Гарри Стоун выждал с минуту и сказал так же учтиво:

– Вы разрешите мне, джентльмены, пройти к радиотелеграфу, чтобы передать последнее известие – мнение мистера Хорлэя о рекорде боксера Кимлэя?

Он вежливо приподнял шляпу и отправился к радиотелеграфу, никого не спрашивая о дороге: Гарри Стоун ориентировался на судне так, как будто он прожил на нем с самого детства.

Через минуту он уже диктовал телеграфисту:

– Последние известия. На палубе «Акулы» миллиардер Хорлэй рассуждает о последнем рекорде боксера Кимлэя. Куда едет Хорлэй? Таинственная поездка! Капитан и его судно! Мраморные ванны на яхте миллиардера! Кто лучше обставил яхту: Хорлэй и Астор? Как проводят время миллиардеры на яхте во время таинственной морской прогулки? Читайте заметки нашего собственного корреспондента.

Со сдвинутой на затылок шляпой, с упоенным лицом Гарри Стоун работал во славу прессы в радиотелеграфной комнате яхты «Акула».

Осмотревшись внимательно вокруг, исследовав ящики и бочки с провиантом, Кэлли сказал:

– Хэллтон, едой мы обеспечены, но…

Они посмотрели друг на друга, Хеллтон махнул рукой, Кэлли улыбнулся.

– Ладно, – сказал он, – я пойду на разведку. Трюм велик, надо осмотреться.

Он поднялся с ящика и широкоплечий, коренастый, твердо шагая, исчез в полумраке.

Хеллтон остался один. Он что-то замурлыкал себе под нос, прислушался к мерному ходу корабля – быстроходной «Акулы», и открыл табакерку. Табаку было немного. Хеллтон набил трубку, с наслаждением затянулся и сказал вполголоса:

– Не догадался захватить табак. Скверно! Алло, Хорлэй, как бы у вас там, наверху, раздобыть немного кэпстена, а?

Он опять замурлыкал под нос любимую песенку:

Он оборвал, потому что из полумрака появился Кэлли и, широко улыбаясь, протянул коробку с табаком:

– Запаслись, черти, чем угодно! Конденсированного молока около десяти ящиков, шоколада – пять с половиной, я подозреваю, что этот самый репортер Стоун успел опорожнить пол-ящика.

Он сел и посмотрел, как обрадованно Хэллтон сунул табак в карман.

Потом сказал:

– Ладно. Здесь, на этой «Акуле», недурно все оборудовано. Гараж великолепный. Три машины.

Хэллтон встрепенулся:

– Какие?

– Один «роллс-ройс», шестиместный, и два «хорлэй-дэвидсона». Акула Хорлэй везет свои машины больше для рекламы, сам он ездит на «роллс-ройсе».

– Сколько шоферов?

– Два и два механика.

– Где они помещаются?

– Наверху. А что?

– Кэлли, мы ведь с тобой неплохо сами управляем машинами, а?

Кэлли ухмыльнулся и мотнул головой.

Хеллтон подумал и сказал:

– Ладно! Там подумаем. Надо все-таки было бы узнать, куда они направляются на этой самой «Акуле».

Кэлли пожал широкими крепкими плечами:

– Вечером узнаю. Я устроил себе небольшой проспект вверх, он, конечно, уже Бродвэя, но для меня достаточно. Прямо над нами…

– Ну…

– Салон самого Хорлэя. Вечером проберусь в гости к нему.

Они молчали. В этот момент тяжелая дверь, которой запирали трюм, заскрипела.

– Лезь в ящик, – быстро сказал Кэлли.

Через мгновение, когда в трюм вошел боцман с тремя матросами, там никого не было, только молчаливо чернели ящики с сухарями, конденсированным молоком, шоколадом и прочими припасами.

Боцман сплюнул:

– Что этому старому дьяволу все мерещатся безбилетные пассажиры? Жалко ему, что ли. Никого нет!

– И не было, боцман. Давай покурим.

Боцман посмотрел на матроса:

– Ты мне должен говорить «мистер боцман», я твое начальство.

– Ладно, мистер боцман, давай закурим.

Они закурили маленькие прокопченные трубки и уселись на ящиках.

– Уильстон, – сказал боцман, – куда мы, собственно, мчимся на этой дьявольской яхте?

– Говорят, что…

– Дураки те, кто говорят. Я кое-что знаю, но…

– Но что?

– Но ничего не скажу.

– Ладно. Боцман, здесь есть ящик с виски. И очень недурным виски. Закон о трезвости, «сухой билль», хе-хе, их не касается, этих дьяволов.

Боцман невольно прищелкнул языком, но спохватился и сказал:

– Мне нельзя пить с тобой, Уильстон, я твое начальство, тысяча чертей…

Уильстон прищурил правый глаз.

– Да ведь никто не видит, боцман. И чем больше мы здесь пробудем, тем лучше, значит, искали безбилетных пассажиров. Правда, ребята?

Два другие матроса подтвердили:

– Сущая правда, мистер боцман.

Боцман повернул к ним свое багровое лицо с фиолетовым носом:

– Это настоящая бестия, этот Уильстон, хо-хо. Не успеешь опомниться, а он уже уговорил. Тебе надо было бы быть адвокатом. Уильстон, хо-хо.

Уильстон сказал, подмигивая:

– Я и сам так думал. Да не пустили. Ты, говорят, Уильстон мало пьешь виски, а настоящие джентльмены из суда, те никогда не просыхают.

Матросы покатились со смеху. Боцман, багровея и задыхаясь, сказал:

– Настоящая бестия, будь я проклят!

Через минуту послышалось два звука: один от выскочившей пробки, другой шел из горла боцмана и не оставлял сомнения в том, что бутылка быстро опустела.

В этот момент послышался третий звук, боцман оторвался от бутылки и спросил:

– Это ты чихнул, Уильстон?

– Нет!

– Это вы, ребята?

– Нет!

– Сто дьяволов с одним прихвостнем… Кто здесь чихает?

На честный вопрос боцмана никто не ответил, и четыре бутылки снова забулькали, опрокидывая в четыре горла живительную влагу.

Эти четыре бутылки опорожнились и были заменены ее четырьмя. Вторые четыре опустели так, как будто никогда не были полными, и снова были заменены новыми. Осоловевшие глаз боцмана прищурились от удовольствия, нос стал еще более темным, жидкость громко булькала в почтенном боцманском горле.

Три матросских горла поддерживали начальство.

В этот момент опять раздался странный звук, как будто в ящике рядом кто-то громко и сочно чихнул.

Бутылка опустилась, и пьяные удивленные глаза боцмана уставились на матросов:

– Бросьте штуки шутить, ребята, кто здесь чихает?

Все четверо прислушались. Но ничего не было слышно, кроме шуршания воды за бортом.

Боцман сказал хрипло:

– Ты чихнул, Уильстон?

– Боцман, не валяй дурака, я не чихал.

– Пятьдесят четыре ведьмы, кто чихает?

На этот короткий вопрос вновь не последовало ответа, и четыре бутылки снова опрокинулись в четыре горла.

Когда матросы выходили из трюма, они шли не по прямой линии, но фантастическим путем: сначала к одному борту, потом к другому, потом опять к первому. Они шли очень долго, и боцман сказал:

– Уильстон, дружище, как будто трап стал длиннее, а?

Уильстон поддержал боцмана. Он ответил, качаясь, как судно в шторм:

– Святая правда, мистер боцман. Чудеса творятся на этой проклятой яхте. Кто-то удлинил трюм, чтобы четыре бедных моряка еще больше устали, тысяча чертей!

– Не ругайся, Уильстон, – кротко сказал боцман и покачнулся. – Ты знаешь, что я не люблю ругательств, сто тысяч дьяволов и тридцать четыре ведьмы.

Когда они дошли до верха трапа, два ящика сами собой открылись, и Хэллтон сказал, вылезая:

– Что это ты расчихался так, Кэлли?

– Проклятый ящик, – сказал Кэлли и чихнул еще раз. – Там столько мучной пыли, что мой нос не выдержал.

Между тем боцман стоял перед капитаном и невнятно говорил:

– Ни чуточки безбилетных, мистер Сток… Ни-ни-ни… Даже и не пахнет.

Его сильно качнуло.

– Зато от вас сильно пахнет, – сказал капитан Сток, не выпуская трубки из зубов.

– Чем? – удивился боцман.

Его еще раз качнуло.

– Виски, – объяснил капитан.

– Виски? – переспросил боцман.

И махнул рукой.

– Это с детства. Еще в детстве моя мать говаривала: что это от тебя так несет, Джон, как из винного погреба? Моя бедная мать…

Капитан Сток прервал его:

– Ладно. Пойдите, выспитесь.

Боцмана снова качнуло. Он взял курс на дверь, справился с этой трудной задачей и причалил к койке. А капитан Сток отправился в каюту-салон с докладом.

В каюте-салоне яхты «Акулы», каюте, скорей напоминающий салон дворца, чем каюту, и убранной с тяжелой роскошью, в которой сквозило стремительное желание династии Хорлэев поразить своими богатствами и могуществом, в этом салоне присутствовало три человека. За столом сидел сам Акула Хорлэй, он внимательно смотрел на капитана Стока, стоявшего перед ним. Немного поодаль скромно стоял в углу не кто иной, как мистер Грэффи, один из самых опытных сыщиков лучшего сыскного бюро, учрежденного династией Хорлэев для защиты своих интересов.

Мистер Хорлэй сказал, следя за дымом сигары:

– Вы утверждаете, Сток, что никого больше в трюме нет и что этот Стоун, репортер, был единственным, неожиданным пассажиром?

– Совершенно верно, сэр.

– Ваше мнение, Грэффи?

– Я тоже так думаю, сэр. Никто не мог знать, что яхта снимается с якоря. Тем более что приказ, данный капитану, был в запечатанном конверте, сэр.

Мистер Хорлэй сделал короткий жест.

– Хорошо. Вы оба свободны, можете идти. Я отдохну немного.

Почтительный поклон: капитан и сыщик вышли. Мистер Хорлэй молча докурил сигару, аккуратно положил ее в пепельницу и прошел в смежную каюту, спальню, где была приготовлена постель. Медленно и неторопливо Акула Хорлэй снял костюм, облачился в шелковую пижаму бледно-кремового цвета с синими отворотами и лег. Еще мгновение он лежал с открытыми глазами. Затем глаза его сомкнулись, и он крепко заснул, убаюкиваемый мерным ходом яхты к северо-востоку по гребням океана.

Акула Хорлэй спит, мерно поднимая дыханием застежки пижамы. Под сомкнутыми веками Акулы Хорлэя проходят разные видения, разные сны. Несмотря на свое могущество, несмотря на свои богатства, Акула Хорлэй так же подвержен сновидениям, как любой лифт-бой любого из его дворцов. Но в противоположность лифт-боям сны неприятны, не велосипеды, не трубки, не кинематограф снятся мистеру Хорлэю, миллиардеру Хорлэю, Акуле Хорлэю. От этого он стонет во сне, изредка вскрикивает, изредка рычит почти звериным голосом.

Под сомкнутыми веками Акулы Хорлэя проходят волны видений.

Экран, на котором эти видения скользят, то светлеет, то темнеет, в зависимости от того, что чувствует Акула Хорлэй.

Прежде всего – это цифры. Это длинные ряды цифр, они скользят, множатся, вытягиваются длинными вереницами. Тысячи, миллионы, сотни миллионов, миллиарды пролетают перед заснувшим Хорлэем. И руки Хорлэя сжимаются: этого он не должен выпускать, это те миллиарды, которые множеством ухищрений, преступлений, зачастую ценой тысяч человеческих жизней сколотил беспощадный «Свирепый Самюэль», глава династии Хорлэев. И его достойный потомок, его наследник Акула Хорлэй рычит во сне: этого он не выпустит из рук! Экран слегка темнеет, чье-то лицо смутно маячит во сне. Этого лица никак не может узнать Акула Хорлэй, и потому он тихо стонет, переворачиваясь на другой бок. И вдруг он вспоминает: это лицо того рабочего, которого… По лицу Акулы Хорлэя пробегает что-то в роде странной усмешки. Его губы бормочут:

– Важен дивиденд…

Картина за картиной проходят перед сонной памятью спящего Хорлэя. Вот заводы, десятки заводов и на каждом надпись: «Хорлэй и К°». Вот тысячи, десятки тысяч рабочих, занятых службой на заводах Хорлэя. Они сгибаются, работая без устали, их сотни тысяч, их столько, что нельзя сразу сосчитать. И снова губы Хорлэя бормочут:

– Важен дивиденд.

И вдруг из-за спин рабочих показывается кто-то. Хорлэй еще не видит его лица, но чувствует, что это враг. Что это враг не на жизнь, а на смерть. И снова Хорлэй рычит во сне, фигура человека приближается, он все ближе. И Хорлэй видит во сне широкоплечего, сильного, коренастого янки, в синей блузе, с замасленными, загрубевшими в работе руками.

– Кто? – спрашивает беззвучно Хорлэй во сне.

И широкоплечий человек говорит твердо:

– Мститель.

Хорлэй вздрагивает во сне. Человек в синей блузе делает жест, и перед памятью Хорлэя всплывает кладбище, огромное кладбище, трупы, трупы, трупы, миллионы трупов. И надписи:

Тысячи надписей. Губы Хорлэя шепчут во сне:

– Важен – дивиденд.

Человек в синей блузе сурово смотрит вдаль.

И Хорлэй видит, как вдали поднимается гигантское зарево, гигантский пожар.

– Россия… – презрительно шепчут губы мистера Хорлэя. – Мы с ней справимся!

Зарево охватывает все небо, в его блеске фигура человека в синей блузе кажется гигантской, и он говорит, он, сонное видение Акулы Хорлэя, осмеливается сказать:

– Это начало! Смотри, Акула Хорлэй!

И мистер Хорлэй видит во сне будущее. Он видит, как улицы Нью-Йорка заполняются бегущими толпами, видит, как горят небоскребы, обрушиваясь на стриты и авеню, видит, как гибнут банкирские конторы и заводы, видит, как бегут переодетые миллиардеры… И мистер Хорлэй стонет.

– Полиция, войска…

Человек в синей блузе показывает вдаль. И снова видно, как войска переходят на сторону мятежников, как красные знамена взвиваются над небоскребами, как единый крик ширится над Америкой, над всем миром:

– Да здравствует освобожденный пролетариат!..

И снова идут колонны людей под красными флагами, миллионы людей шагают, как один человек, единым вздохом вздымается грудь миллионов, среди них женщины и дети, много детей, и видно, как сияют их лица.

Хорлэй стискивает зубы во сне, сжимает кулаки и – просыпается в холодном поту.

Он облегченно вздыхает:

– Это был только сон.

И, стиснув зубы, говорит самому себе:

– Мы будем бороться. Миллионы долларов на мировой фашизм, доллары, оружие и люди. Мы будем…

Слова застывают на его губах: прямо перед собой он видит фигуру сидящего человека в синей блузе, тот самого человека из сна. Хорлэй цепенеет, потом думает: «Я еще сплю?»

Он пристально глядит на широкоплечего человека, сидящего у изголовья, и осторожно щиплет себя за руку. Руке больно. Тогда быстрым движением мистер Хорлэй лезет в ночной столик, в руке у него револьвер, небольшой парабеллум, он вскидывает его, целясь в неизвестного человека, и щелкает курком. Ни звука. Курок снова щелкает. Снова ни звука.

В этот момент человек в синей блузе говорит спокойным голосом:

– Револьвер разряжен, мистер Хорлэй.

– Проклятие!

Парабеллум летит на пол, ударяясь со стуком об инкрустированный перламутром ночной столик.

– Проклятие… – повторяет мистер Хорлэй. – Кто вы такой?

– Меня зовут Кэлли, – сухо отвечает человек в синей блузе.

– Кэлли… – повторяет, задыхаясь, мистер Хорлэй. – Тот самый Кэлли, которого…

Келли кивает головой.

– Как вы сюда попали?

– Прошу прощения, без разрешения. Пришлось, ничего не поделаешь.

Мистер Хорлэй немеет на мгновение и с отчаянием думает: «Нет, я сплю, я грежу! Надо проснуться, черт возьми!»

Между тем Кэлли говорит спокойно:

– Я прошу вас лежать и не двигаться. Я кончу свои дела и уйду.

Остолбеневший, онемевший Хорлэй видит сон или явь – этого он не может решить.

Человек в синей блузе, по имени Кэлли, приближается к несгораемому шкафу, где лежат оттиски радиограмм, секретные документы, все, что может видеть и знать только Хорлэй и несколько посвященных. Кэлли внимательно рассматривает эти документы, затем качает головой. Документы скрываются в кармане Кэлли. Хорлэй делает быстрое движение к звонку, но Кэлли останавливает его мановением руки:

– Безнадежно, – говорит Кэлли. – Выключен.

Хорлэй снова падает на постель, следя с бессильным бешенством за Кэлли.

Кэлли подходит к телефону и говорит:

– Дайте рулевое отделение «Акулы».

– Есть.

– Говорит Хорлэй.

– Есть.

– Поверните курс к востоку. Мы пойдем не на Геную, а на Константинополь.

– Есть.

Хорлэй, задыхаясь от бешенства, говорит:

– Все равно я утром переменю показание.

Кэлли пожимает плечами:

– Утром посмотрим…

Он подходит ближе к Хорлэю и говорит внятно и раздельно:

– Слушай, Акула Хорлэй. Случайно я и мой товарищ проникли в твои планы. В твои планы и планы ку-клукс-клана. Твоему могуществу и бандитам твоей шайки мы противопоставим свои силы. Помни это!

Ненависть сверкает в глазах Хорлэя, он отвечает, задыхаясь и багровея, выставляя вперед акулью челюсть:

– Утром я разыщу тебя и твоего товарища на судне и повешу вас на мачте, как украшение и пугало для чаек!

Кэлли пожимает плечами:

– Если найдешь – вешай. Всего лучшего. Помни мои слова…

Он подходит к стене и исчезает, как тень. Хорлэй трясущимися руками нажимает кнопку звонка. Но звонок не действует. Задыхаясь от бешенства, он вскакивает с постели. Затем останавливается на минуту в раздумье и щиплет себя за руку. Потом выбегает из каюты.

Через минуту вся яхта на ногах. Свистит боцманский свисток.

– Все наверх!

Сонные матросы выстраиваются на палубе. Бегут из своих кают сыщики, которых везет в Европу с собой Хорлэй. Гарри Стоун стоит с записной книжкой в руках и готовится писать:

Однако это ему не удается. Хорлэй вырывает у него книжку из рук и бросает ее за борт.

– Успеете. Пока надо молчать.

Акула Хорлэй, Капитан Сток, мистер Грэффи и мистер Гарри Стоун на капитанском мостике. Вся команда в сборе. Все сыщики на ногах. Отдается строгий приказ: перерыть всю яхту сверху донизу, разобрать все обшивки кают, заглянуть в каждую крысиную норку, но найти таинственных пассажиров, прячущихся на яхте.

Работа кипит, ищут в трюме, в каютах, в шкафах, в сундуках.

Боцман пожимает плечами и говорит:

– Уильстон, дитя мое, он с ума сошел, Акула Хорлэй. Его надо запрятать в сумасшедший дом. Он думает, должно быть, что в крысиной норке могу спрятаться несколько молодцов, тысяча чертей!

Уильстон говорит:

– Молчи, боцман, а то попадет. Ищи!

Боцман нехотя ковыряет сапогом крысиную норку и говорит:

– Я плаваю двадцать восемь лет. И никогда еще не слышал, чтобы крысы могли взволновать приличного пассажира. Разве что нервную леди.

Он закуривает трубку и говорит матросу:

– Ищи, Уильстон, ищи, может быть, ты схватишь за хвост какую-нибудь дохлую крысу и получишь от Хорлэя на виски. А я пойду на вахту.

И боцман уходит. До слуха Уильстона доносится:

– Кому нужны крысы, полтора дохлых дьявола?

Тогда Уильстон выпрямляется, бросает искать и говорит с усмешкой:

– Ищи, ищи, Акула Хорлэй…

Вся яхта перерыта сверху донизу. Но никакого следа, никакого признака каких бы то ни было неизвестных пассажиров.

Капитан Сток наклоняется к Акуле.

– Не приснилось ли вам, сэр? Может быть, после ужина…

Он красноречиво смотрит на Хорлэя. Тот говорит в бешенстве:

– Придержите свой язык, капитан! Придержите свой язык, капитан, говорю я вам…

Капитан Сток берет под козырек. Хорлэй уходит багровый от бешенства к себе в каюту, отдав приказ поставить на часы у двери двух сыщиков.

Рулевому отделению снова дается приказ изменить курс, и «Акула» снова несется в прежнем направлении.

Но с этой ночи начинается на яхте нечто, что могло бы показаться мистеру Хорлэю и прочим сном, если бы это не было действительностью.

Акула Хорлэй отправляет депешу, срочное сообщение в Нью-Йорк. Телеграфист мучается с полчаса и затем докладывает:

– Радио не действует, сэр.

Хорлэй багровеет.

– Я предам суду…

Бледный телеграфист пытается оправдаться, но Хорлэй кричит:

– Немедленно исправить радио!

Все механики яхты работают над радиотелеграфом. Но когда он разобран, оказывается, что отправитель и приемник в полном порядке, ничего не было испорчено. Когда снова собирают, ставят радиотелеграф на место, он подает депешу:

Хорлэй от бешенства начинает заикаться, читая эту депешу. Ясно, что она отправлена отсюда же, с борта «Акулы».

Он запирается в слепом бешенстве у себя в каюте. Капитан Сток и сыщик Грэффи шепчутся. Гарри Стоун телеграфирует в Нью-Йорк:

Эта радиограмма производит панику на Бродвее. Акции стремительно летят вниз. Банкиры играют на понижение. Тысячи людей разоряются на болезни Хорлэя.

В небольшом отеле несколько человек ведут шепотом срочную беседу.

– Необходимо выяснить, – говорит один.

– Срочно, – подтверждает другой.

Они уходят, и тот же лакей вынимает из углубления маленький фонограф, вынимает запись беседы и прячет в карман.

На станции радиотелеграфа Нью-Йорка консилиум из лучших профессоров по нервным болезням. Они лечат мистера Хорлэя по радио.

– Бром, – говорит один из них.

Радиотелеграфист на «Акуле» принимает:

– Бром.

Другой диктует:

– Холодные обтирания утром, теплые вечером.

– Еженедельная прогулка по палубе.

Радиоприемник «Акулы» принимает:

– Еженедельная прогулка по палубе.

В Нью-Йорке платят бешеный гонорар профессорам. На «Акуле» Хорлэй в ярости швыряет на пол радиограммы:

– Идиоты!

Он шлет срочную телеграмму:

На Бродвее акции лезут вверх. Тысячи людей разоряются, на этот раз на повышении.

В трюме «Акулы» Кэлли говорит Хэллтону:

– Хеллтон, когда будет готов новый приемник?

Хэллтон говорит:

– Сегодня к вечеру. Трудно работать, нет подходящих материалов. Но я немного усовершенствовал, кстати, приемник.

Кэлли говорит:

– Поторопитесь, Хэллтон, время не ждет.

Хэллтон бормочет, занятый работой:

– Ладно…

К вечеру аппарат, изобретенный Хэллтоном, готов. И с этого вечера «Акула» отрезана от мира. Радиотелеграф действует, он вполне исправен, но не принимает ни одной депеши. Сколько ни бьется телеграфист, ничего не выходит.

– Какие-то волны мешают, – говорит телеграфист в отчаянии.

Звонки на яхте не звонят. Телефон не работает, электрические лампочки тухнут, и все старания монтеров ни к чему не приводят: сеть в полной исправности, но электричество не действует. Яхта «Акула», яхта, убранная с царской роскошью, начинает походить на темный, мрачный гроб, плывущий по океану.

Хорлэй сидит в каюте под защитой шести сыщиков с браунингами наготове. На судне явно присутствуют какие-то люди, но кто они и где они, не удается установить никому.

Даже Гарри Стоун, который мечется по палубе, сгорая от желания проинтервьюировать кого-нибудь из этих таинственных пассажиров, ничего не может узнать. Отправлять же радио в редакцию Нью-Йоркской газеты бессмысленно: все равно они их не получат.

На яхте «Акула» воцаряется нечто, похожее на отчаяние. Хорлэй, стиснув зубы, ждет наконец прибытия в Европу; там он мечтает расправиться с неизвестными пассажирами. Он мечтает о том, как они будут сходить на берег под присмотром сыщиков. А после того, как сойдет команда, «Акула» будет взорвана на воздух вместе с неизвестными пассажирами. И глаза Акулы Хорлэя зажигаются огоньком мстительного наслаждения.

Он, миллиардер Хорлэй, Акула Хорлэй, покажет этим фокусникам, как вмешиваться в дела Хорлэя и прочих…

И кулаки Хорлэя сжимаются: он залпом выпивает стакан водки.

Наступает вечер: вся «Акула» погружена в темноту, электричество не действует, радио не действует. Боцман мрачно ходит по палубе: с утра он ни разу не промочил горла, а это ввергает его в мрачное отчаяние.

В этот момент в темноте он видит чью-то фигуру, скользнувшую вдоль борта. Он бросается за нею и хватает неизвестного человека за шиворот.

– Поймал, – диким голосом кричит боцман.

Сбежавшиеся матросы видят боцмана, держащего в руках кусок синей рубахи, обыкновенной рабочей рубахи. Больше поблизости никого нет. Боцман близок к сумасшествию.

– Он был здесь, я его держал! – хрипит боцман.

– Брось, старина, – говорит матрос Уильстон. – Ты, кажется, начинаешь болеть белой горячкой?

– А это, тысячи чертей?

И боцман размахивает куском синей рубахи. Его допрашивает Грэффи. Боцман с отчаянием говорит:

– Я его держал, я его держал, но он вырвался…

Через час такой же случай повторяется с другим матросом. Прогуливаясь по палубе, он замечает чью-то тень, бросается за нею, хватает какого-то человека, получает сильный удар по голове, падает на палубу. Когда он поднимается – никого нет.

На судне начинает нарастать панический ужас. Матросы шепчутся друг с другом, капитан Сток, проходя, слышит:

– Мы не желаем гибнуть из-за Акулы Хорлэя…

С этого момента капитан Сток начинает носить с собой повсюду револьвер, большой кольт. То же самое делают сыщики. А к утру на палубе находят двух сыщиков мертвыми. На них нет ран, очевидно, они убиты не холодным и не огнестрельным оружием. На груди у каждого записка: «Прислужникам преступника Хорлэя, лакеям капитала – по заслугам».

У матросов лица, явно выражающие отчаяние и ужас. Только двое из них сравнительно спокойны: Уильстон и еще один, по национальности ирландец. Это наводит Грэффи, сыщика, на некоторые подозрения, и их арестовывают. После краткого допроса их запирают в отдельную каюту. На часах стоят два лучших сыщика. Среди ночи один из них слышит легкий шорох, затем его оглушает что-то необъяснимое.

Утром их обоих находят в бессознательном состоянии возле пустой каюты. Уильстон и второй матрос исчезли.

Капитан и Гарри Стоун осматривают сыщиков, которых приводят в чувство.

– Поразительно, – говорит капитан, – по-моему, это действие тока. Они оба парализованы.

Среди матросов начинается брожение. Двое выборных являются к капитану Стоку и заявляют, что они требуют немедленно ссадить Акулу Хорлэя с яхты: они не хотят из-за него гибнуть.

– Молчать! – говорит капитан.

После непродолжительной беседы он стреляет, и один из матросов падает. Временно бунт ликвидирован.

В это время боцман замечает на горизонте темную линию и кричит:

– За бакбортом земля!

– Это Европа. – Хорлэй поднимается на палубу и устремляет мрачный взгляд вдаль: «Еще несколько часов…» – думает он…

«Акула» останавливается в пяти милях от порта. Через час прибывает моторный катер с властями, а через три часа вся Европа и Америка взволнованы неожиданным капризом миллиардера, золотого короля Хорлэя: мистер Хорлэй намерен взорвать яхту со всем находящимся на ней. За всеми, отбывающими с яхты на берег, установлен тщательный надзор.

Европейские хроникеры с благоговением взирают на короля американских репортеров Гарри Стоуна. Гарри Стоун стоит на пристани, окруженный толпой европейских коллег: он успел проинтервьюировать пятьдесят человек, среди них самых ловких репортеров Европы.

Одна буржуазная газета высказывает мысль: не следует ли в странном поступке миллиардера Хорлэя увидеть глубокую мысль: вступив на берег Европы, мистер Хорлэй хочет взорвать свою яхту, на которой он прибыл в Европу. Другими словами, он хочет сказать: назад пути нет. Америка должна принять участие в делах Европы.

После этой догадки передовые десяти самых влиятельных газет Европы в том числе «Таймс» и «Фигаро» озаглавлены:

Франк начинает стремительно подниматься вверх. Пуанкаре заявляет в палате депутатов, что решительный образ действий американского капитала оздоровит европейскую атмосферу, в Латвии начинают продавать дороже доллары, польская марка и та начинает выказывать поползновения к подъему.

Барту на генуэзской конференции начинает вести себя еще более вызывающе, газеты переполнены именем Хорлэя.

Сам Хорлэй внимательно следит за приготовлениями к взрыву «Акулы». Моторные катера перевозят команду и пассажиров на берег. При этом присутствуют Грэффи, Гарри Стоун и сам Хорлэй. Каждого матроса ощупывают, каждого матроса расспрашивают в течение пяти минут. На берег свозят автомобили, с ними пять шоферов. Один из шоферов кажется Грэффи подозрительным, но сам Хорлэй подтверждает, что знает его лично.

Когда все пассажиры свезены, яхта «Акула» стоит одна, без людей, вырисовываясь на фоне синего неба стройным силуэтом. Миноносец подходит к яхте с берега: видно, как быстрым зигзагом пролетает мина по поверхности спокойного моря.

Еще одно мгновение – и «Акула» взлетает в воздух с оглушительным треском и грохотом в столбе воды. Миноносец скользит обратно к рейду, его трубы дымятся.

Через 10 минут «Акула» погружается в воду. Любопытные начинают расходиться, корреспонденты телеграфируют своим изданиям: «„Акула“ взорвана».

Мистер Хорлэй садится в свой автомобиль и говорит удивленно:

– А где же прежний шофер?

Новый шофер, почтительно приподнимая каскетку, отвечает:

– Он заболел, сэр. Мы отвезем вас.

Хорлэй пожимает плечами. «Роллс-ройс» трогается с места и мягко несет миллиардера в приготовленный для него отель. За ним на двух других автомобилях едут Грэффи, Гарри Стоун и капитан Сток.

Часом спустя, один из шоферов говорит своему помощнику:

– Хэллтон, держи ухо востро, этот проклятый Грэффи что-то подозревает.

Помощник шофера пожимает плечами, закуривает папиросу и отвечает:

– Ладно, я не промахнусь в случае чего.

Отель, в котором остановился Хорлэй, осаждается репортерами и биржевиками, разного рода дельцами, темными личностями в котелках и цилиндрах. В час дня приезжает премьер-министр одной из самых влиятельных стран Европы. Мистер Хорлэй дает ему десятиминутную аудиенцию. Премьер выходит от министра Хорлэя нахмуренный, отказывается говорить с корреспондентами и уезжает. Через час франк снова начинает падать. Зато фунт стерлингов крепнет, крепнут так же акции нефтяных компаний. На биржах всего мира охрипшие голоса выкрикивают:

– Продаю франки! Беру фунты! Беру Стандарт-Ойль-Кампани!

Сотни тысяч вспотевших людей мечутся в пыльных залах бирж Америки и Европы, сотни тысяч людей шуршат разноцветными бумажками. Имя мистера Хорлэя, Акулы Хорлэя, повторяют в разных сочетаниях миллионы уст миллионов биржевых зайцев.

Виновник всего этого Акула Хорлэй сидит сумрачный в салоне отеля «Регина» и разговаривает вполголоса с маленьким, скромным человечком в очках, с небольшой бородкой и быстрыми мышиными глазами. Фамилия этого человечка Менс, национальность неизвестна, профессия также. Но его можно видеть везде, где происходят конференции, мирные договоры, все те государственные преступления, которые на языке капиталистического мира называются дипломатическими актами.

Этот юркий человечек присутствовал на версальской конференции, с ним совещались Ллойд-Джордж, Сонино, Клемансо. Он бегал уговаривать Вильсона не уезжать из Парижа, он был везде. Официально он числился профессором политической экономии одного из итальянских университетов, но на самом деле занимается очень мало политической экономией.

Он говорит негромко мистеру Хорлэю:

– Европейские дела, мистер Хорлэй, требуют вашего властного вмешательства. Уверяю вас.

Хорлэй сумрачно говорит:

– Я ломаного цента не дам за вашу Европу. Пусть гибнет!

Маленький человечек щиплет редкую бороденку:

– Но биржа?

– Я сам себе биржа!

Господин Менс льстиво смеется:

– О, это мы все хорошо знаем. Это знает весь мир!

Однако через пять мину господин Менс добивается того, из-за чего пришел: два небольших государства получают заем из банка Хорлэя, но на особых условиях. Это особые условия обсуждаются мистером Хорлэем и маленьким человечком тихими голосами, как вполне интимная беседа.

Еще через пять минут господин Менс выходит из отеля «Регина», потирая руки: дело сделано, два маленьких государства получили заем, взамен они обязуются предоставить Хорлэю концессии на некоторые предприятия. Господин Менс заработал куртажные, достаточное количество куртажных, для того чтобы в течение года наслаждаться крупными полными блондинками. Ибо господин Менс любит блондинок. Что касается концессий – то они сданы на не особенно выгодных условиях, но ведь деньги-то нужны двум государствам на содержание полиции? Ибо коммунистическое движение растет в этих странах, и с ним приходится ожесточенно бороться демократическим правительствам.

К мистеру Хорлэю приходит еще несколько посетителей. Один из них германский генерал, из крупных бывших помещиков и руководителей белых армий на юге России. С ними мистер Хорлэй совещается четверть часа. После этого он уезжает в оперу: его дела кончены на сегодняшний день, он должен отдохнуть.

Автомобиль, на котором едет мистер Хорлэй, привлекает общее внимание на улицах. Прохожие останавливаются, чтобы посмотреть на Хорлэя и его автомобиль. Это «роллс-ройс» № 24567, за рулем сидит широкоплечий, коренастый шофер, в синей фуражке, рядом механик, высокий человек с синими, стальными глазами.

«Роллс-ройс» останавливается у оперы, мистер Хорлэй, сходя, говорит:

– Обратно – в двенадцать.

Шофер приподнимает фуражку, механик захлопывает дверцу. «Роллс-ройс» отъезжает, уступая место другим машинам.

Через полчаса шофер сидит в гараже отеля, покуривая трубку, и говорит своему механику:

– Хэллтон, как быть с этими бумагами?

Шофер не успевает ответить: дверь гаража открывается, показывается Грэффи с двумя сыщиками и, направляя браунинг, говорит быстро:

– Вы арестованы.

Губы сыщика Грэффи немного дрожали, вероятно, от волнения, когда он приказал:

– Руки вверх!

Хэллтон и Кэлли подняли руки вверх.

Грэффи распорядился:

– Надеть наручники. Живо.

Двое агентов нерешительно двинулись вперед.

В следующее мгновение оба они были опрокинуты, Грэффи выстрелил, но это был последний его выстрел: ударом Кэлли он был также опрокинут. Через минуту Хэллтон и Кэлли стояли над связанными тремя сыщиками:

– Что с ними, собственно, сделать? – спросил Кэлли, пожимая плечами.

В этот момент дверь гаража стукнула, и лицо монтера заглянуло внутрь.

– Что тут у вас за шум?

– Пустяки, – небрежно сказал Хэллтон, становясь между светом и лежавшими на полу связанными сыщиками.

– Мне послышался как будто выстрел, – продолжал монтер.

– Мотор шалит, газ плохо выходит, – ответил Кэлли.

– А…

И лицо монтера исчезло.

Через несколько минут из гаража выехал автомобиль мистера Хорлэя. На шоферском месте сидел шофер, рядом с ним – механик.

Автомобиль проехал шумные улицы итальянского города, свернул к морю и поехал по прибрежной алее кипарисов. Отъехав около трех миль от города, автомобиль остановился у самого берега.

Соскочивший Хэллтон сказал:

– Вытаскивай, Кэлли.

Три продолговатых предмета были вытащены из машины и положены рядком на песке аллеи. Хэллтон наклонился над одним из них и вытащил кусок ваты изо рта Грэффи.

– Можете говорить, если хотите, – сказал он спокойно.

Грэффи выругался и натянул веревки мускулами, но они были крепки и не поддавались. Он еще раз выругался. Затем сказал:

– Развяжите веревки.

– Ну нет, – ответил Кэлли. – К сожалению, это невозможно. Вы вот что лучше скажите, вы, полицейская ищейка, кто еще знал о том, что вы идете нас арестовывать?

Грэффи сказал:

– Вся полиция.

Кэлли рассмеялся тихо и удовлетворенно.

– Я так и знал, что он это скажет. Нет, мистер из сыскного, никто этого не знал. Вы действовали на свой страх и риск, надеясь один получить награды от Акулы. Так, что ли?

Грэффи молчал, стараясь вывернуться из веревок.

– Не старайтесь, не поможет, – сказал Кэлли, – я крепко вяжу, будьте спокойны. Что мы с ними сделаем, Хэллтон?

– Сам не знаю, – сказал Хэллтон, пожимая плечами. – Отпустить их нельзя, они нам все дело испортят. А убивать так, связанными, противно. Правда, Кэлли?

Кэлли кивнул:

– Но что-нибудь надо же предпринять, черт возьми?

Кэлли присел на подножку автомобиля и закурил трубку. Через мгновение он сказал:

– Отпустить их нельзя и убивать тоже противно. А ведь нужно…

Один из лежавших застонал. Кэлли наклонился и вынул из его рта кляп.

Сыщик сказал:

– Отпустите нас, и мы пообещаем сейчас же, завтра же утром, выехать в Америку. Слово янки. Идет?

Кэлли взглянул на Хэллтона:

– Да ведь они лгут?

– Черт их знает… – донеслось из облака табачного дыма.

Кэлли спросил:

– А вы, Грэффи, вы тоже обещаете это?

Грэффи хрипло сказал:

– Никогда. Ни за что!

Кэлли решил:

– Ну, ладно.

Он развязал двух сыщиков, оставив связанным одного Грэффи.

Потирая затекшие от веревок руки, сыщики стали благодарить, но Кэлли прервал их:

– Ладно. Отсюда на пристань, и чтоб утром духом вашим не пахло здесь.

Он погрозил пальцем.

– И чтобы Хорлэй ни слова, ни звука от вас не услышал. Понимаете?

Один из них сказал:

– Черт с ним, с Хорлэем. Еще погибнешь от всех его дел. Я семейный, у меня жена на тридцать шестой улице Мэнтогана. Больше в политические дела не суюсь. Предпочитаю бракоразводную работу: следить за неверными женами и мужьями, и безопасней и лучше оплачивается.

Другой добавил:

– Мы скромные парни, ей-богу.

Хэллтон выколотил трубку и сказал:

– Надо решать, Кэлли. Пора ехать обратно.

Кэлли опять обратился к лежащему Грэффи:

– Ну, ваше слово. Едете обратно сегодня же утром?

Грэффи ответил:

– Нет, черт вас побери! Не уеду. Ни за что!

Он обратился к двум другим сыщикам:

– Эй вы, трусливые собаки, не можете совладать с ними двумя. За что же вам деньги платят?

За спиной Кэлли раздался сухой треск выстрела. Кэлли и Хэллтон быстро обернулись: один из сыщиков, пряча револьвер в карман, сказал:

– С Грэффи кончено.

Голова Грэффи действительно была размозжена близким выстрелом.

Кэлли сказал с омерзением:

– Связанного? Ну и ребята!

Он с отвращением сплюнул.

Сыщик сказал в свое оправдание:

– Не погибать же нам было из-за этой упрямой скотины. – И добавил: – Теперь мы свободны?

– На все четыре стороны, – сказал Кэлли махнув рукой. – Но, если вы…

Он не закончил.

Через минуту «роллс-ройс» катился обратно в город. Сидевший молча Кэлли сказал:

– Отвратительная штука.

Хэллтон молча кивнул головой.

Через десять минут автомобиль был перед зданием оперы.

Хорлэй, садясь в автомобиль, спросил коротко:

– Все благополучно?

– Все, сэр, – ответил механик, приподнимая каскетку. Молчаливый шофер тронул рычаг, «роллс-ройс» рявкнул и покатился к отелю «Регина».

Убийство Грэффи, лучшего филера фирмы «Хорлэй и К^о», взволновало мистера Хорлэя. Он поехал на своем «роллс-ройсе» за город, убедился в том, что голова Грэффи размозжена основательно и больше не сможет служить фирме «Хорлэй», выслушал соболезнования генуэзского начальника полиции и мэра города и вернулся в отель.

По дороге он упорно смотрел в спину молчаливого шофера и неожиданно, наклонившись вперед, спросил:

– Как вас зовут?

Шофер на мгновение обернулся, его стальные, синие глаза посмотрели в упор. Он коротко ответил:

– Нортон.

Но мистер Хорлэй не удовлетворился этим кратким ответом. Он снова спросил:

– Вы давно служите в нашей фирме?

Мистер Хорлэй не знал в лицо всех своих шоферов. В поездку он взял с собой людей, особо рекомендованных администрацией и сыскным управлением.

Шофер ничего не ответил. Затем, не оборачиваясь, сказал:

– Прошу прощения, сэр, очень трудно разговаривать во время езды. Все объяснения даст помощник.

Помощник шофера обернулся к мистеру Хорлэю. Этот коренастый широкоплечий человек с серьезным карими глазами, в которых иногда сверкали искорки юмора, объяснил Акуле Хорлэю, что он служит вместе с товарищем третий год в фирме «Хорлэй», возил раньше старшего Хорлэя, а потом работал по пробегу новых машин на заводе.

– Так… – сказал неопределенно мистер Хорлэй.

Затем неожиданно спросил:

– Кто мог покончить с Грэффи?

Помощник шофера пожал плечами:

– Трудно сказать, сэр. У сыщиков много врагов, в том числе это и ваши собственные враги: ведь они служат вам, я хочу сказать: сыщики.

Затем добавил:

– Это дело следователя.

Мистер Хорлэй невнятно пробурчал что-то, и помощник шофера отвернулся. «Роллс-Ройс» дал гудок, сворачивая с кипарисовой аллеи на шумную улицу, и подкатил к отелю.

Мистер Хорлэй поднялся вверх и послал срочно радио:

Кроме этой радиограммы он послал еще вторую:

Эта странная радиограмма была принята Нью-Йоркской радиостанцией, отправлена по адресу и получена в тот же день вечером.

Человек с квадратным лицом мясника и глазами гиены, получив радиограмму, тщательно запер дверь квартиры на одной из улиц Монгатана. Он сидел над радиограммой около двух часов, расшифровывая ее. Затем, кончив работу, спрятал радио в несгораемый ящик, положил расшифрованный текст в карман и вышел на улицу. Здесь он прошел около двух кварталов пешком, а затем проехал по воздушной железной дороге над гудящими улицами, на высоте 25 саженей, на север Нью-Йорка.

Мистер же Хорлэй, отправив телеграммы, прошел в свой номер, развернул газету и читал ее около двадцати минут. Его интересовали главным образом объявления на восьмой странице ходкой уличной Нью-Йоркской газеты. Пробегая столбцы с кричащими рекламами, с воззваниями, уверяющими, что лучшее белье можно получить только там, он наткнулся на маленькое объявление в десять строк:

Мистер Хорлэй внимательно прочел дважды это небольшое объявление, вырезал его из газетного листа и бережно положил в бумажник. При этом его движения были так осторожны, как будто клочок бумаги был не рядовым объявлением, а важнейшим доказательством чего-то, известного одному только Акуле Хорлэю.

Затем он вызвал по телефону господина Менса, который, обделав государственные дела двух прибалтийских стран и получив свои куртажные, отдыхал в обществе двух высоких, полных блондинок. Господин Менс был очень похож на пресловутого осла перед двумя вязанками сена: ибо обе дамы, весьма легкомысленно настроенные, одинаково нравились господину Менсу.

Его трудное положение было разрешено звонком по телефону. Бросив трубку, господин Менс сказал тоном истинного сожаления:

– Государственные дела призывают меня и не оставляют времени для личной жизни, мадам.

При этом его редкая, с проседью бородка и пенсне дрожали от искреннего сожаления.

Блондинки был также огорчены. Но два небольших чека успокоили их немедленно. Что касается до личной жизни господина Менса, то обе блондинки искренне скорбели о ней. Поле чего они исчезли, как привидения, оставив только легкий запах духов, который господин Менс втянул носом, мотнул головой и выбежал из отдельного кабинета ресторана, где происходило дело.

Через полчаса он стоял в комнате мистера Хорлэя в отеле «Регина» и всем своим видом выражал напряженное внимание и беспредельное уважение к золотому королю.

– Сядьте, уважаемый, – небрежно сказал Акула Хорлэй.

– Благодарю вас, сэр, – ответил мистер Менс и присел так осторожно на стул, как будто это была адская машина.

Мистер Хорлэй помолчал, посасывая сигару и внимательно разглядывая господина Менса; при этом глаза Акулы Хорлэя щурились, а господин Менс почувствовал себя в роли пирожного, которое смакуют перед тем, как проглотить.

После довольно продолжительного молчания мистер Хорлэй сказал:

– Говорят, что вы очень любите женщин и знаете всех красивых женщин в главных городах Европы наперечет?

Господин Менс испугался в первое мгновение: не может ли это повредить займу двух прибалтийских государств и, главное, куртажным? Но глаза мистера Хорлэя глядели довольно снисходительно, насколько вообще эти глаза Акулы могли быть снисходительными, и господин Менс приободрился. Ему показалось, что он начинает понимать.

– Немного развлечений, э? – сказал он игривым тоном.

Глаза Акулы сделались свинцовыми, и резкий голос сказал:

– Дурак!

Господин Менс вскочил: он не позволит оскорблять себя, финансового представителя двух государств. Даже финансовому королю, честное слово!

Акула Хорлэй смерил взглядом вскочившего и похожего на рассердившегося цыпленка господина Менса. Затем медленно достал чековую книжку, написал цифру, оторвал листок и, протягивая Менсу, сказал:

– За оскобление. На предъявителя.

Бумажка исчезла в кармане Менса так быстро, что это показалось почти фокусом. Затем Менс сел и снова превратился в почтительного и внимательного слушателя: очевидно, важное дело, цифра на чеке была довольно крупной цифрой в долларах.

Акула Хорлэй затянулся сигаретным дымом и сказал:

– Нужны две дамы, красивые, изящные, нарядные. Расходы за счет фирмы «Хорлэй». Главное условие: ум, сообразительность, полная преданность. Все остальное – неважно. Понятно?

– Вполне, – ответил господин Менс.

Он абсолютно ничего не понял. Но что мистеру Хорлэю понадобилось сразу две дамы – это понравилось господину Менсу: это делало мистера Хорлэя родственным ему самому. Он вспомнил двух полных блондинок и непроизвольный расход и вздохнул.

– Когда? – отрывисто спросил Хорлэй.

Господину Менсу было все равно.

– Допустим – завтра.

– Хорошо, – кратко сказал Хорлэй.

Он выписал еще один чек и сказал:

– На расходы.

Чек исчез с такой же быстротой, как и предыдущий. Господин Менс откланялся.

Мистер Хорлэй снова закурил сигару и откинулся в кресло: его глаза, тусклые глаза акулы, были устремлены вдаль и ничего не выражали.

Господин Менс, трепеща маленькой редкой бородкой и сверкая из-за стекол очков мышиными глазками, мечется по отелям, шантанам и театрам в поисках самых красивых и элегантных женщин в Генуе. Мистер Хорлэй обдумывает что-то, куря сигару. Итальянские газетчики на улице кричат:

– Последняя речь Ллойд-Джорджа! Чичерин заявил, что не согласен! Генуэзская конференция накануне важных решений!

Газету рвут из рук. В гараже шофер и механик внимательно читают еще свежий газетный лист.

В то же самое время в Нью-Йорке происходит следующее: по тридцать шестой улице едет наемный автомобиль, обыкновенное такси. Он медленно подъезжает к подъезду шестнадцатиэтажного дома и останавливается. Человек в легком светло-сером пальто и мягкой шляпе выскакивает из машины, расплачивается с шофером и поднимается вверх, на одиннадцатый этаж. Здесь он звонит три раза в электрический звонок, тщательно нажимая на кнопку. В его движениях есть что-то, что неуловимо указывает на то, что он когда-то был военным.

Дверь открывается, джентльмен в сером пальто спрашивает, приподнимая вежливо шляпу:

– Даму, напечатавшую объявление в «Ворлд», можно видеть?

Минуту спустя он сидит перед немолодой, но еще очень красивой женщиной с явно славянским типа лица. Карие глаза дамы внимательно смотрят на джентльмена. Джентльмен, в свою очередь, старается в одно мгновение изучить даму.

Затем он спрашивает:

– Это объявление принадлежит вам?

– Да.

Тогда он встает и представляется:

– Генерал Воронов.

– Очень рада. Я вас разыскивала.

– Да. Я прочел объявление. Чему могу служить?

Дама встает, прикрывает тщательно дверь, возвращается обратно и говорит с легким смешком:

– Стыдно не узнавать старых знакомых.

С уст джентльмена, генерала Воронова, срывается изумленно:

– Мария Петровна, вы ли это?

После нескольких восклицаний и расспросов (причем звучат фамилии Деникина, Врангеля, Колчака, Денисова, Кутепова и еще целый ряд фамилий), Мария Петровна говорит Воронову:

– Я ждала вас, у меня есть дело к вам.

Она понижает голос:

– У нас работают сейчас лучшие люди.

Генерал Воронов, бывший командующий корпусом, спрашивает:

– Кто?

– Граф Галиевский, князь Голицын, княгиня Ливен, барон Розен и другие.

Еще короче бывший генерал спрашивает:

– Какое дело?

Объяснения короткие, несколько раз слышится слово «ку-клукс-клан», имя Хорлэя и, наконец:

– Сегодня тайное совещание у меня здесь.

Они быстро сходятся в условиях. В этот момент раздается звонок, гости начинают собираться.

Их всего двенадцать человек, включая сюда Марию Петровну и бывшего генерала. Здесь находится мистер Вуд, секретарь покойного Хорлэя, мисс Этель Хорлэй, в чёрном платье с умопомрачительными, вызывающими хищный блеск в глазах Марии Петровны бриллиантами на руках и в ушах, пожилой человек, тучный, очень похожий на свинью, неожиданно получившую охоту сделаться тигром, затем высокий молчаливый человек в синих очках, к нему все остальные относятся с почтением, и кроме перечисленных несколько русских эмигрантов: бывший писатель, автор погромных книг и участник дела Бейлиса, бывший жандармский полковник, одна бывшая графиня, один бывший адвокат.

Совещание происходит при весьма таинственной обстановке, все говорят пониженным голосами.

«Ку-клукс-клан» звучит очень часто в словах каждого говорящего.

Когда показывается из кармана тучного человека, тигро-свиньи, чековая книжка – наступает минутное молчание. Затем бывший писатель говорит:

– Я написал книжку, от которой евреям придется хуже, чем от двадцати погромов. Могу предложить для издания.

Тигро-свинья коротко говорит:

– Нас больше всего интересуют рабочие. Но вашу книжку можно взять. Сколько?

Бывший писатель неуверенно называет довольно крупную сумму. Чек выписывает немедленно. Затем тучный человек говорит:

– Надо исполнить несколько поручений, очень важных. Сейчас распределим.

Он называет две фамилии, предварительно справившись с записной книжкой, и коротко говорит:

– Заподозрены в сочувствии большевизму.

Бывший жандармский генерал кивает головой и спрашивает:

– Сколько?

Сумма называется. Генерал спрашивает:

– Адрес?

Адрес называется.

Затем мистер Вуд, секретарь убитого Хорлэя, заявляет:

– Еще одно дело.

Он докладывает сухо:

– На заводе номер 14 наш филер слышал, как рабочие открыто говорили о том, что настоящий убийца Хорлэя скрывается в самом Нью-Йорке. Они обвинили нас в том, что мы казнили за убийство неповинного человека.

Тигро-свинья говорит коротко:

– Кто распространяет подобные слухи?

– Жена казненного по донесению того же филера.

– Изъять. Поручается исполнить генералу… э… генералу…

Ему подсказывают:

– Воронову.

– Да. Воронову и Вуду.

В этот момент раздается звонок. Пока хозяйка дома спешит в переднюю принять неожиданных гостей, обстановка в комнате поразительно меняется: бумаги и записные книжки исчезают со стола, палач русских рабочих, бывший жандармский генерал оказывается у рояля и наигрывает сентиментальный мотив, на столе появляется кофейный сервиз и ликеры: вся компания превращается в небольшое мирное дружеское общество. Пришедшие, молодая чета англичан, знакомятся, и продолжается пустая легкомысленная, совершенно мирная беседа.

Через пять минут человек в синих очках поднимается и прощается: он спешит в оперу, по его словам, послушать русского певца Шаляпина.

Хозяйка провожает его, и он говорит ей тихо по дороге:

– Получил радио. Важные известия: едет дальше, срочные дела. Сообщите Н13: выслать срочно мебель.

– Хорошо.

Лифт свозит человека в синих очках вниз, где его ждет на улице автомобиль. Он садится в крытое ландолэ, говорит адрес шоферу, захлопывает дверцу, снимает синие очки, снимает накладную бородку и превращается в человека с энергичным лицом, шрамом на правой щеке и странными, почти прозрачным глазами, в которых видна одна упорная, не знающая отдыха мысль: это глаза почти маньяка. Он откидывается на спинку сиденья, и на его губах появляется улыбка: соединение хитрости и своеволия, почти каприза.

Наутро газеты сообщают:

Еще две таких же заметки, с той разницей, что тела выловлены в Гудзоне. Кроме того – сенсация:

Из высокопарных и сенсационных репортерских слов можно уяснить, что жена казненного по обвинению в убийстве Хорлэя рабочего покончила с собой, повесившись у себя в квартире на вешалке от платья. Затем следует извещение о свадьбе свинцового короля с дочерью кондитерского короля с портретами обоих и сообщение о помолвке мисс Этель Хорлэй и мистера Вуда, секретаря покойного. Газета приносит свои поздравления и в высокопарных и льстивых выражениях выражает надежду, что брак будет счастлив.

А на двенадцатой странице газеты, среди объявлений о спросе и предложении труда, напечатаны мелким шрифтом два объявления:

Одно: «Поручение хозяина исполнено. Мебель отдана на слом».

Другое: «Заказ готов. Заказчица отправлена в путешествие».

Эти объявления читают одновременно мисс Хорлэй, мистер Вуд, человек в синих очках и тигро-свинья в Нью-Йорке и мистер Хорлэй у себя в номере в итальянской гостинице «Регина».

В тот же день в разных местах происходят три непродолжительных разговора.

Первый на заводе «Хорлэй и К^о, № 14, автомобили». Один из рабочих, пожилой сутулый человек говорит другому человеку:

– Сэмми, опять один из наших рабочих пропал без вести. Это странно.

Лицо молодого выражает ненависть, когда он отвечает:

– Могу поклясться, что это опять руки «Ку-клукс-клана». Эх…

Он не договаривает, потому что глаза первого указывают ему, что приближается филер.

Когда филер проходит, молодой рабочий говорит:

– Ты слышал, что жена казненного повесилась?

– Да, она умирала с голоду с детьми.

– Я знаю. И все-таки она не покончила бы с собой. Она хотела вырастить сына, мстителя за отца. Она не покончила бы с собой.

– Ты хочешь сказать…

– Ее самоубийство очень подозрительно, Том. Ее нашли висящей на веревке, но кто знает…

– Молчи… Опять идет филер…

Когда филер проходит, молодой рабочий говорит:

– Том, когда настанет время, мы все… Понимаешь, Том…

Другой разговор происходит на крыше небоскреба, на тридцать втором этаже, где устроен один из самых лучших ресторанов на свежем воздухе. Здесь под пальмами стоят мраморные столики, играет лучший в Нью-Йорке оркестр, здесь владыки Бродвея проводят иногда вечера. Скользят лакеи, женщины сверкают драгоценностями, каждая из которых весит много каратов на взгляд ювелиров и много крови и пота других, смотрящих иными глазами людей. Оркестр играет джаз-банд, шими, между столиками вертятся медленно в диком, развращенном танце наемные танцоры с дочерями миллиардеров.

За одним из столиков сидят мисс Хорлэй с мистером Вудом.

К ним подходит человек во фраке и сияющем, сверкающем белье и говорит, улыбаясь:

– Алло, вечер чудесный.

Он присаживается, наклоняется под бокалом с шампанским и тихо добавляет:

– Все поручения исполнены. Самоубийство – это хорошо придумано!

Мисс Хорлэй встает, танцор, изгибаясь, приглашает ее. Опуская руку на плечо танцора, мисс говорит:

– Прекрасная работа. Заслуживает награды.

Через мгновение она медленно танцует тот же дикий танец, который танцуют еще тридцать пар.

Третий разговор происходит в отеле «Регина».

Мистер Хорлэй говорит господину Менсу, финансисту и поверенному в интимных делах:

– Ну?

– Готово!

– Олл райт. Едем?

– Да.

Через минуту «роллс-ройс» № 24567 несет их по кипарисовой аллее.

«Роллс-ройс» № 24567 можно увидеть в самых разнообразных местах. Он мчится по улице Генуи, стоит у подъезда здания, где происходит конференция. Мистер Хорлэй присутствует в качестве обыкновенного зрителя: так он заявил корреспондентам тридцати пяти европейских газет. Затем «роллс-ройс» можно увидеть мчащимся по Булонскому лесу, у подъезда Версальского дворца, у Министерства иностранных дел на набережной ДʼОрсе, затем в Берлине на Фридрихштрассе, затем на улицах Варшавы, затем снова в Париже…

Впереди на шоферских местах сидит высокий молчаливый шофер с трубкой в зубах, с синими, стальными, непроницаемыми глазами, устремленными вдаль. Рядом с ним сидит помощник – коренастый, широкоплечий человек с решительным энергичным лицом.

Сзади на пассажирских местах сидят мистер Хорлэй, финансовый король, американский миллиардер, один из самых яростнейших фашистов в мире и его поверенный – хлопотливый человечек, господин Менс, в очках, с мышиными юркими глазками. Автомобиль «роллс-ройс» № 24567 терпеливо стоит у подъездов, ожидая своих седоков, которые по разнообразным первостепенной важности делам посещают самые разнообразные места: министерства военных и иностранных дел, торговые департаменты, собрания монархистов, шантаны, театры, концерты, квартиры министров и членов парламента как правых, так и левых, и так далее. Перечень всех мест, куда подъезжал «роллс-ройс» № 24567 в Париже, Генуе, Берлине и Варшаве, занял бы очень много места. У каждого подъезда автомобиль стоит очень долго, ожидая седоков.

Выскакивая из автомобиля, Хорлэй говорит коротко:

– Подождать!

И шофер приподнимает каскетку.

Когда же мистер Хорлэй скрывается с Менсом за дверью министерства или шантана, или квартиры министра, шофер закуривает трубку, его помощник вылезает, входит на минуту в подъезд и завязывает разговор с привратником. Затем он возвращается обратно и говорит совсем тихо:

– Готово.

Шофер кивает головой, его стальные глаза холодны и внимательны. Он для чего-то пускает в ход мотор автомобиля, как бы желая проверить его. Мотор трещит, шофер наклоняется, внизу, под рулем, находится маленькая трубка. Шофер наклоняется к ней. Из трубки довольно четко слышны человеческие голоса: ошибки быть не может, это голос Хорлэя и еще чей-то голос, говорящий по-французски. Шофер внимательно прислушивается к голосам, идущим из странного аппарата, из трубки немного напоминающий граммофонный рупор. Шофер слушает внимательно, изредка говорит своему помощнику:

– Так и есть.

Или:

– Ого!

Затем быстро говорит:

– Довольно!

Помощник опять входит в подъезд, просит у привратника спичку, чтобы прикурить трубку, и возвращается обратно. Он говорит:

– Готово.

В этот момент выходит мистер Хорлэй. Помощник открывает дверцу, мистер Хорлэй садится, и автомобиль летит дальше. У нового подъезда повторяется то же: помощник входит в подъезд, возвращается обратно и говорит:

– Готово.

И снова странный шофер внимательно слушает голоса, идущие из странного прибора под рулем.

Широкоплечий помощник говорит шоферу:

– Алло, Хэллтон, аппарат – замечательная штука.

Трубка шофера дымится, стальные глаза спокойны и холодны:

– Пустяки, Кэлли, самые пустяки: радиотелефон, немного усовершенствованный, правда, и приспособленный для наших нужд. Но зато ни один шаг Акулы, ни одно совещание с президентом или министром, или монархистами, или с теми, ты знаешь, не пройдут мимо наших ушей. Мы все слышим, Кэлли, дружище.

Кэлли говорит:

– Сегодня мы слушаем, завтра мы будем действовать.

Шофер добавляет:

– Ты слышал, что сказал президент Акуле? Мой аппарат, дружище, не солжет.

Кэлли кивает головой:

– Еще бы.

В этот момент маленький итальянец-газетчик предлагает газету. Шофер берет ее и говорит:

– Почитаем.

Удивленно вскрикнув, он говорит:

– Кэлли, здесь написано, что сегодня…

Он добавляет торопливо:

– Пусти мотор.

Мотор начинает трещать, «роллс-ройс» содрогается. Шофер залезает на свое место и наклоняется к трубке над рулем. Из трубки ясно слышны голоса:

– Коммунистическое движение растет. Рабочие массы начинают понимать, в чем дело. Вам, мистер Хорлэй, может быть, неизвестно, что выборы в парламент проходят при больших усилиях наших агентов, мы с трудом, всеми силами, стараемся провести националистов, но…

Жесткий голос Акулы Хорлэя отвечает:

– И что же?

– Во многих местах нам только благодаря полицейским мерам, благодаря арестам удалось избегнуть избрания коммуниста. И все-таки все больше мест…

– Вы должны, господин министр, помнить, что борьба с коммунизмом – мое первое условие.

– Я знаю. Мы это все знаем, но заем…

– До тех пор, пока вы не прикончите…

Шофер говорит помощнику:

– Слышишь, Кэлли?

Широкие плечи Кэлли приподнимаются, он отвечает:

– Это интимная беседа американского миллиардера и демократического министра, наверху, в гостинице. Довольно откровенна, а?

Синие глаза шофера становятся холодными, темнеют.

– Послушаем еще.

Он слушает еще несколько минут. Затем делает жест рукой, как бы обрывая что-то.

– Значительный разговор.

Опять слушает и снова говорит:

– Ого, начальник полиции! Послушаем.

Еще несколько минут он слушает. Затем говорит помощнику.

– Сейчас позовут машину.

Раздается звонок. «Роллс-ройс» подкатывает к подъезду отеля и снова увозит Акулу Хорлэя по его разнообразным делам. Поздно ночью Хорлэй возвращается обратно в отель. Он просматривает телеграммы, затем переодевается и ложится спать. И снова миллиардеру Хорлэю, Акуле Хорлэю снится странный сон, похожий на тот, что снился ему в каюте «Акулы». Хорлэй ясно видит, как входит чья-то фигура в его спальню, хотя дверь крепко закрыта английским замком. Это широкоплечая фигура коренастого, очевидно, сильного человека. Он садится в кресло перед постелью мистера Хорлэя и устремляет на него пристальный взгляд карих глаз.

Рука Хорлэя тянется к револьверу, который лежит на ночном столике, но человек говорит:

– Лишнее, разряжен.

Хорлэй хватает револьвер и стреляет в неизвестного человека. Но выстрела не раздается: револьвер действительно разряжен.

Человек говорит спокойно, неторопливо:

– Итак, решение принято после беседы с министром и президентом?

Хорлэй, мучительно напрягая память, думает. Где он слышал этот голос совсем недавно? Но не может вспомнить.

Он говорит:

– Я сплю.

– Не совсем, – отвечает человек.

Затем говорит без возмущения, как бы только удостоверяя факт:

– Из всех преступников мира, Хорлэй, из всех преступников, сидящих в биржах, банках, правлениях, министерствах вы самый беззастенчивый, самый злостный преступник.

И, глядя прямо в глаза Хорлэя, он добавляет:

– Убийца!

Хорлэй задыхается от бешенства. Он привстает в постели и делает попытку схватить за горло неизвестного. Но сильная рука перехватывает руку Хорлэя и швыряет его обратно на постель.

Хорлэй почти полумертв от бессильной злости:

– Я велю завтра обыскать всю гостиницу, арестовать всех лакеев!

Неизвестный человек говорит с усмешкой в глазах:

– Вы это уже пробовали сделать на «Акуле», Хорлэй. И пробовали большее: вы взорвали «Акулу», прекрасное судно, его можно было бы как-нибудь еще использовать для обучения морскому делу детей рабочих.

С губ Хорлэя срывается проклятье. Затем он спрашивает, хриплым от злобы голосом:

– Коммунист?

Неизвестный человек отвечает:

– Рабочий. А рабочий, заглянувший в вашу жизнь, в жизнь капиталистических акул, разве может стать кем-нибудь иным? Но вы все еще одурманиваете головы рабочих масс. Вы все еще пользуетесь их неведением. Но все больше голов начинает понимать, в чем дело. Вам недолго осталось еще властвовать в ваших дворцах и небоскребах. Очень недолго. А пока…

Голос человека делается твердым и острым как сталь:

– А пока нас двое против тебя, Хорлэй. Нам известны все твои планы, все твои преступные замыслы. И мы им не дадим…

Он обрывает:

– Даже то, что ты говорил женщине вчера, той женщине, которую ты купил при посредстве Менса, этой женщине – мы и это знаем, помни.

Волосы Хорлэя начинают шевелиться на голове: кто может знать, что он говорил этой женщине, которую сделал своей любовницей?

Человек кивает головой:

– Все знаем.

Затем, помолчав, говорит:

– Строители небоскребов, железнодорожные рабочие, металлисты, шахтеры, докеры, близок час, когда они поднимутся и поймут, что все, сделанное их руками, ценой их жизней, ценой их труда… Все эти рабочие Нью-Йорка, Лондона, Европы и Азии, Америки и Австралии – близок час, когда они поймут, что все сделанное ими принадлежит им, а не тебе и не тебе подобным. И тогда…

Неизвестный человек говорит онемевшему от ненависти Хорлэю:

– И тогда тебе конец, как пришел конец тем там, на Востоке, в России, в той стране, которую ты хочешь погубить. Ты видишь, я и это знаю. Помни.

Широкоплечий человек медленно встает и говорит:

– Помни…

Затем он подходит к стене и исчезает, как привидение.

Мистер Хорлэй лежит в холодном поту на постели. Затем трясущимися руками зажигает электричество. Но комната пуста, на ковре лежит брошенный Хорлэем револьвер. Еще одно проклятие срывается с губ Хорлэя. Он говорит:

– Проклятие! Они живы, они не погибли на яхте!

Весь следующий день он ходит сумрачный и разъяренный. Его бешенство бесшумно и хорошо рассчитано. Он говорит пяти сыщикам:

– Если не будут найдены люди, входившие ночью ко мне в комнату, я выброшу вас из бюро и занесу в черные списки. Поняли!

Испуганные сыщики смотрят друг на друга. Мистер Хорлэй говорит хрипло:

– Идите!

В этот момент его взгляд падает на стол, он видит маленькую бумажку. На ней крупным почерком написано:

Легкая дрожь проходит по телу миллиардера. Акула Хорлэй бледнеет так, как не бледнел еще ни один миллиардер…

Лицо господина Менса выражало высшую степень умиления и преклонения перед финансовой мощью мистера Хорлэя, когда он представлял ему высокую стройную женщину с прямым и глубоким взглядом темно-серых глаз. Господин Менс, извиваясь, как угорь, и поблескивая из-за стекол пенсне мышиными глазками, назвал имя дамы:

– Мадам Ада Спирелли.

Мистер Хорлэй поклонился – в его поклоне одновременно сквозило сознание своей силы и нерешительность.

«Как будто подходит», – подумал он, выставляя вперед акулью челюсть.

Дама слегка кивнула небольшой, хорошо посаженной головой.

Нерешительность снова отразилась на лице Хорлэя.

Нерешительность Акулы Хорлэя не имела ничего общего с нерешительностью молодого влюбленного: дела мистера Хорлэя были настолько деликатного свойства, что вверять их так сразу неизвестной женщине, хотя бы и очень красивой, было рискованно.

Мистер Хорлэй сухо спросил:

– Положение?

– Какое? – суетливо переспросил господин Менс.

Мистер Хорлэй посмотрел раздраженно, но присутствие дамы избавило его от необходимости вновь выдавать чек за оскорбление.

– Общественное, – повторил он еще суше.

Господин Менс расплылся в улыбке.

– Артистка, – сказал он почти восторженно. – О, сеньора Спирелли артистка, меццо-сопрано. О!

У господина Менса не хватило слов для выражения своего восторга.

– А… – сказал мистер Хорлэй. Помолчав, он добавил: – Это подходит.

Затем поставил вопрос непосредственно даме:

– Замужем?

Синьора Спирелли и господин Менс улыбнулись одновременно: это вполне удовлетворило мистера Хорлэя.

Почтенная чековая книжка фирмы Хорлэй вновь пришла в действие.

Протягивая чек господину Менсу, мистер Хорлэй сказал:

– На предъявителя. До свидания. Олл райт.

Господин Менс откланялся с довольным видом: сумма вполне его удовлетворила.

Когда дверь закрылась за Менсом, наступило небольшое молчание.

Не в манере мистера Хорлэя было долго колебаться. Он задал еще несколько коротких вопросов.

– Возраст?

– Двадцать пят лет.

– Родственные связи?

– Никаких.

– Хорошо. Подходит. Инструкции будут даны своевременно. Вот.

Чековая книжка Акулы Хорлэя вновь изрыгнула чек на очень крупную сумму. Манера, с которой дама положила чек в сумочку, понравилась Хорлэю.

– Очень хорошо, – сказал он почти одобрительно. – Олл райт, вы подходите. Снимите номер в хорошем отеле.

Синьора Спирелли кивнула.

Мистер Хорлэй добавил:

– И нарядов, возможно больше нарядов, понимаете?

– Я понимаю. Ариведерчи, синьор.

Голос сеньоры Спирелли так же понравился мистеру Хорлэю, он еще раз кивнул головой, и сеньора ушла.

Оставшись один, Акула Хорлэй сказал еще раз:

– Олл райт…

И занялся чтением газет.

Стук в дверь прервал это почтенное занятие: на имя мистера Хорлэя прибыло несколько радиограмм.

Акула Хорлэй занялся сложным делом расшифровывания этих листков бумаги, доставленных с радиостанции. Этого он не доверял никому из своих секретарей и сам предпочитал разбирать колонки цифр.

Первая радиограмма состояла из двухзначных цифр:

Посредством простого квадрата мистер Хорлэй расшифровал радиограмму:

Мистер Хорлэй хмыкнул и принялся за вторую радиограмму:

Мистер Хорлэй принялся за третью радиограмму. На вид она была такой же, как и первые две.

Однако впечатление произвела эта третья радиограмма на Акулу несколько иное. Он ударил кулаком по столу и разразился проклятиями.

Неожиданно он замолчал и затем внезапно спросил самого себя:

– Шифр? Откуда они знают шифр?

Минуту он размышлял в глубоком молчании. Затем вскочил и несколькими резкими звонками взбудоражил всю прислугу отеля.

– Автомобиль, живее! – приказал он резко.

Радиограмма, взволновавшая мистера Хорлэя после расшифровки, состояла всего из нескольких слов:

Автомобиль помчал мистера Хорлэя на радиостанцию. Но начальник отказал предоставить аппарат в немедленное распоряжение мистера Хорлэя. Станция была занята передачей результатов Генуэзской конференции.

– Десять тысяч долларов, – сказал Акула Хорлэй.

Начальник станции, смуглый неаполитанец, покачал головой.

– Двадцать тысяч долларов, – повторил Хорлэй.

– Нет, – ответил итальянец.

– Тридцать!

– Продолжать конференцию, – распорядился начальник.

Акула Хорлэй побагровел:

– Пятьдесят тысяч!

Итальянец был, наоборот, бледен: у него закружилась голова от цифр, но он упрямо повторил:

– Нет!

Мистер Хорлэй задыхался от злобы. Он почти выкрикнул:

– Сто тысяч и вся ответственность на мне!

Из груди итальянца вырвался стон. Он прохрипел:

– Чек, скорее чек.

Чек был подписан. Итальянец сел к аппарату и простонал:

– Диктуйте скорее, пароход уходит в двенадцать, я еще успею бежать от суда.

Акула Хорлэй прохрипел:

– ЕЕ76НГ45Р88ГГ765.

Радиограмма понеслась через океан.

Хорлэй стал диктовать другую.

В это время у подъезда радиостанции шофер ждавшего Хорлэя автомобиля сказал своему помощнику:

– Мотор.

Автомобильный мотор затрещал. Шофер нагнулся вниз, производя какие-то сложные движения.

В тот же момент итальянец сказал Хорлэю:

– Нью-Йорк перестал принимать. Мешают какие-то волны.

Он прислушался к гудению, к отрывистому треску радио и сказал:

– Кто-то передает депешу на другой волне.

Затем он настроил на новую волну приемник и принял депешу, адресованную Хорлэю:

– ННЕ567РН45ГНЕ.

Хорлэй заскрежетал зубами, переводя шифр.

Депеша гласила:

Бешенство Хорлэя было безмолвно, он стиснул зубы и сказал хрипло:

– Выяснить, кем принята эта депеша на Нью-Йоркской станции.

Итальянец запросил Нью-Йорк. Ответ гласил:

Акула Хорлэй швырнул на пол измятые бланки и выскочил из радиостанции.

– В отель! – приказал он шоферу. Голос мистера Хорлэя был хрипл и тих от сдержанного бешенства.

Шофер тронул рычаг. «Роллс-ройс» мягко покатился; на минуту обернувшись, шофер спросил почтительно:

– Все благополучно в Нью-Йорке, сэр?

В горле мистера Хорлэя что-то щелкнуло. Он сказал сквозь зубы:

– Не ваше дело!

Шофер снова повернулся к рулю, на мгновение он остановил свои синие, стальные глаза на помощнике. Если бы Акула Хорлэй мог видеть выражение этих глаз – ему стало бы не по себе…

Десять молодых людей в возрасте от двадцати трех до тридцати лет, во фраках, с математически правильно расчесанными проборами волос, надушенные модными духами, сыновья капиталистов Бродвея кончили ужин на крыше небоскреба, в самом модном и дорогом ресторане Нью-Йорка. Шампанское немного затуманило их глаза, языки их немного заплетались, когда вошедший на террасу ресторана мистер Вуд приблизился к ним.

Его встретили оживленно. Он переждал приветствия и сказал коротко:

– Н13 требует дела.

Сын свиного короля из Чикаго ответил:

– Готовы!

Три автомобиля понесли их за город.

У одного небольшого дома в пятидесяти километрах от города автомобили остановились.

Одиннадцать человек вошли в дом. Через несколько минут они вышли одетые в белые балахоны, напоминавшие саваны и покрывавшие их с ног до головы. Капюшоны закрывали лица, и только глаза блестели в прорезанные щели.

Автомобили снова помчались в город по направлению к рабочим окраинам.

К небольшому старому дому автомобиль подкатил бесшумно, и один из ехавших в них выскочил и постучал в дверь.

Сонный голос из-за двери спросил:

– Кто там?

– Откройте!

– Кто там?

– Рабочий Сэм Перкинс дома?

– Его нет еще, он на вечерней смене.

– Хорошо, мы его подождем.

– Кто вы такие?

– Мы хотим предложить Перкинсу срочную работу.

Дверь открылась, жена Перкинса, увидев белые саваны и маски, вскрикнула. Ей немедленно заткнули рот, связали ее и положили на пол. Затем автомобили были отведены в темный угол, все одиннадцать человек в белых балахонах вошли в дом, закрыв за собой дверь.

Сэм Перкинс, рабочий автомобильного завода, возвращался медленно домой с работы. Перкинс слегка насвистывал, его лицо было задумчиво. Сэма Перкинса озаботила предстоящая забастовка, он был в стачечном комитете и, шагая домой после смены, посчитывал в уме состояние стачечной кассы.

Перкинсу на его стук открыли дверь, он вошел в полутемную переднюю и неожиданно был опрокинут и связан по рукам и ногам. Ошеломленный Перкинс не успел ничего сказать, он почувствовал себя связанным, увидел белые балахоны и капюшоны, скрывавшие лица, и понял, в чем дело.

Сэм Перкинс молчал, он знал, что говорить бесполезно.

Люди в белых балахонах молча подняли Перкинса и отнесли в автомобиль, где положили на дно кузова. Затем автомобиль умчался по прежнему направлению.

Почти в одно и то же время на тридцать шестой улице была получена радиограмма, которая не прошла через Центральную радиостанцию, а была принята на крыше одного из домов Северного Нью-Йорка.

Эта радиограмма очутилась в руках у человека в синих очках, который ее внимательно прочел, затем принял некоторые меры, заключавшиеся в том, что ему пришлось сказать несколько слов молодому человеку в макинтоше, который немедленно вскочил на мотоцикл и помчался куда-то.

Радиограмма гласила:

Между тем автомобили с одиннадцатью пассажирами в белых балахонах и одним связанным человеком подъехали к тому же мрачному дому за городом, из которого выехали три часа назад. Связанный человек был перенесен в дом, и дверь его захлопнулась со зловещим стуком.

В то же самое время молодой человек на мотоцикле примчался туда, где его ждали, и сообщил содержание полученной радиограммы. Двое рабочих, настоящих, рослых и сильных янки, выслушали его.

– Билль, – спросил один из них. – Как ты думаешь?

Билль кивнул головой. И все трое вышли немедленно на улицу. Здесь они сели в трамвай и поехали по направлению к тридцать шестой улице.

Было уже одиннадцать часов ночи, когда еще один автомобиль мчался по городу, по тому же самому направлению, по которому проехали ранее одиннадцать одетых в белые балахоны со своим странным грузом.

Автомобиль, однако, не подъехал к самому дому. Он остановился метрах в трехстах от него.

Несколько человек вышли из автомобиля и тихо заговорили друг с другом.

– Ладно, Билль, действуй, – сказал один из них. – Мы будем ждать твоего сигнала.

Билль кивнул головой:

– Ладно. Давай костюм.

Ему дали сверток, он развернул его и через минуту перед остальными стоял такой же призрак в белом балахоне и капюшоне, скрывавшем лицо, как те одиннадцать, которые проехали до этого и находились в мрачном доме впереди, за поворотом дороги.

– Прочти радиограмму Хэллтона, – раздалось из-под капюшона.

Тихо, но внятно ему было прочитано несколько слов.

– Ладно, отъезжайте.

Он медленно прошел вперед, белея в полумраке своим саваном и капюшоном.

Через десять минут у дверей мрачного загородного дома раздался стук.

– Кто? – спросил суровый голос из-за двери.

– Три Ка.

– Слово?

– Капюшон.

– Второе?

– Браунинг.

– Третье?

– Петля.

– Четвертое?

– Для.

– Пятое?

– Рабочих.

Изнутри щелкнул затвор. Дверь медленно открылась, и против человека в белом саване оказался второй такой. С минуту они молчали, внимательно и испытующе глядя друг на друга.

– Войди.

Дверь закрылась за пришедшим и поглотила его так же, как поглотила раньше одиннадцать других и одного связанного. Внутри, в темной комнате, открывший спросил отрывисто:

– На суд?

– Да.

– Пойдем.

По длинному коридору они дошли до тяжелой кованой двери. Первый в нее стукнул.

Голос из-за двери спросил:

– Слово?

– Капюшон.

– Второе?

– Парабеллум.

– Третье?

– Электростул.

– Четвертое?

– Против.

– Пятое?

– Рабочих.

Кованая дверь открылась, пропустила пришедших и закрылась за ними.

Комната представляла собой полукруглый зал. Вокруг подковообразного стола, покрытого сукном, сидели одиннадцать человек в белых саванах. Вместе с прибывшими их оказалось тринадцать. Матовый шар сверху освещал все угрюмым тусклым светом.

Вновь прибывшие уселись за стол. Сидевший в центре поднялся и сказал:

– Суд начинается.

Двенадцать других наклонили головы.

Затем двое вышли и через минуту вернулись, неся на руках тяжелый продолговатый предмет. Его положили на пол, сняли покрывало и предмет оказался рабочим-металлистом Сэмом Перкинсом, связанным по рукам и ногам. Бледное лицо Перкинса выражало только одно: непримиримую ненависть. Его глаза горели. Но он молчал.

Через минуту, во время которой царило молчание, сидевший посредине сказал, устремив блестевшие сквозь прорези капюшона глаза на лежащего:

– Рабочий Сэм Перкинс, металлист, тридцати двух лет.

Сэм Перкинс молчал.

– Вы слышите?

Молчание.

Восьмой с краю сказал из-под капюшона:

– Его можно заставить говорить.

Председатель странного собрания остановил его движением руки.

– Рабочий Сэм Перкинс…

Молчание.

– Вы обвиняетесь в том, что восстали против власти капитала, явились зачинщиком стачки. Вы не отрицаете это?

Сэм Перкинс молчал.

– Кроме того, вы обвиняетесь в том, что состояли в тайном обществе коммунистов, поставивших себе целью освободить рабочие массы из-под власти капитала, уничтожить всех капиталистов Америки, а так же в том, что состоите в постоянных сношениях с опасным врагом капиталистического мира – рабочим, бежавшим неизвестно куда, Кэлли, и его сообщником, инженером Хэллтоном.

Молчание.

Человек в белом балахоне продолжал:

– У вас есть возможность избежать суда Ку-клукс-клана.

Молчание.

Председатель обратился к третьему от него члену Ку-клукс-клана:

– Прочтите текст обещания.

Белый балахон поднялся со стула, и тихий, но внятный голос прочитал из-под маски:

– Я, Сэм Перкинс, металлист, тридцати двух лет, уроженец штата Индиана, даю торжественное обещание, подкрепленное ценою моей жизни: я обязуюсь открыть имена зачинщиков стачки на заводах тяжелой индустрии Центрального Треста.

Пауза.

– Пункт второй: Я торжественно обещаю отныне быть покорным власти капитала и его защитника Ку-клукс-клана и никогда не восставать против их власти.

Пауза.

Тринадцать человек в белых балахонах наклонили одновременно головы.

– Пункт третий. Залогом этого будет жизнь моя, моей жены и моих двух детей.

Молчание.

– Пункт четвертый. Я обязуюсь открыть местопребывание опасных врагов капиталистического строя: рабочего Кэлли и инженера Хэллтона, сына рабочего.

В первый раз из уст лежавшего связанным Перкинса сорвалось хриплое:

– Бандиты!

Читающий продолжал ровным голосом из-под маски:

– Я буду преданным слугой Ку-клукс-клана и отныне, с момента подписания этого договора, буду содействовать ему во всем. Наградой за все перечисленные пункты моего соглашения будет моя жизнь, которую Ку-клукс-клан оставляет мне.

Читавший сел. Председатель поднялся с кресла и сказал:

– Сэм Перкинс, вы слышали?

Двенадцать белых капюшонов наклонились.

Сэм Перкинс молчал.

– Вы отказываетесь?

Тогда Сэм Перкинс, металлист, заговорил. Он сказал измученным и все-таки твердым голосом:

– И это происходит в стране, которая именует себя свободной демократической республикой, Соединенными Штатами Америки?

Сэм Перкинс перевел дыхание и продолжал:

– Так сражается капитал со своими врагами: он хватает безоружных людей и убивает их ночью связанными. А где же ваше пресловутое беспристрастное правосудие? Где?

Председатель ответил:

– Ни один судья, ни один следователь не осмелится пойти против нас.

Сэм Перкинс кивнул и рассмеялся странным в его положении, резким смехом.

– Вы убиваете рабочих, бандиты, и вы думаете, что этим сможете отсрочить гибель свою и своего проклятого омытого потоками крови строя? Это не поможет, слышите, не поможет!

Голос Сэма Перкинса стал звенящим, как медь:

– Вы погибните бесследно… А, вы вздрагиваете, это слово вам ненавистно, вы погибнете, и новая справедливая жизнь воцарится на Земле.

И Сэм Перкинс, связанный и изувеченный, крикнул из последних сил:

– Нас много, убьете меня, придут за мной миллионы других! Убивайте, бандиты, пока не поздно, вы, граждане «свободной» страны, свободной только для вас! Убивайте, я больше не скажу ни слова!

Председатель повернул свой капюшон к сидевшим:

– Вы слышали?

Двенадцать капюшонов кивнули в ответ. Двенадцать пар глаз блеснули сквозь прорези белых масок.

Председатель сказал коротко:

– Прочтите приговор.

Вновь поднялся один из сидевших и прочел:

– Рабочий Сэм Перкинс, подозреваемый в устройстве стачки на заводах крупной индустрии Центрального Треста, подозреваемый в коммунизме и подозреваемый в сношениях с врагами капиталистического строя Кэлли и Хэллтоном приговаривается к смерти через повешенье. Приговор должен быть приведен в исполнение через десять минут после прочтения.

Он сел. Председатель спросил:

– Члены Ку-клукс-клана, вы согласны?

Двенадцать голов в капюшонах кивнули молча. Председатель сказал:

– Приговор вынесен. Именем капитала, Сэм Перкинс, металлист, вы присуждаетесь к смерти. Через десять минут вы умрете. Имеете что-нибудь сказать?

Сэм Перкинс плюнул и попал прямо в прорези белой маски председателя.

Председатель сказал:

– Отнести его в комнату смерти.

Двое людей в масках подняли Перкинса и понесли его из комнаты. Остальные запели загробными голосами:

Их пение было похоже на волчий вой.

Они гуськом вышли из комнаты и последовали по коридору за двумя, с трудом несшими связанного Сэма Перкинса.

Комната смерти была квадратной, небольшой, совершенно пустой комнатой с бетонным полом, а посредине стоял столб с перекладиной, на которой висела веревка.

Вошедшие стали полукругом вокруг столба. Один из них намылил веревку, другой расстегнул ворот куртки молчавшего Перкинса.

Председатель провозгласил:

– Приговор приводится в исполнение. Сэм Перкинс, металлист и бунтовщик переходит в небытие: он вычеркивается из списков живых!

Голову Сэма Перкинса продели в петлю.

В этот момент один из людей в белых балахонах выступил вперед и сказал:

– Члены Ку-клукс-клана. Этот человек умрет через минуту. Надо дать ему выкурить последнюю трубку.

Остальные двенадцать сказали вместе:

– Дать ему трубку!

Человек в белом балахоне, в маске, приблизился к Перкинсу и сказал шепотом, вставляя трубку в рот Перкинса:

– Сэм, мужайся, друзья близко.

Сэм Перкинс закурил свою последнюю трубку. Человек в белом балахоне на минуту задержался перед ним и неожиданно сказал, поворачиваясь к остальным:

– Руки вверх!

Это было похоже на взрыв бомбы. Двенадцать других членов Ку-клукс-клана с криками «Измена!» выскочили в коридор и выхватили из-под саванов браунинги.

Человек в белом капюшоне быстро перерезал веревки, связывавшие Сэма Перкинса, дал ему в руки револьвер и сказал быстро:

– Надо пробиваться, Сэм. Стреляй!

Из-за двери раздался револьверный залп. Перкинс и человек в маске ответили двумя выстрелами. После небольшой перестрелки Сэм Перкинс высунул голову в коридор и сказал:

– Никого! Удрали.

Человек в белой маске сказал ему тихо и быстро:

– Идем. Они могут вернуться. Машина за углом.

В коридоре они наткнулись на труп.

– Попал в кого-то, – сказал Перкинс.

Он наклонился и сорвал маску с лица трупа. Одновременный возглас сорвался с губ обоих:

– Миллионер Текстон, мануфактурщик!

– Собаке – собачья смерть, – сказал человек в маске.

Оба выскочили на крыльцо, пробежали через небольшой садик, быстро повернули за угол и вскочили в ожидавший их автомобиль. Через минуту они мчались по дороге в город.

По другой дороге мчался другой автомобиль, а за ним еще два. В них сидели одиннадцать молодых людей во фраках, сыновья крупных капиталистов. Было похоже на то, что эти молодые капиталисты возвращались с загородного кутежа.

Один из сидевших в переднем автомобиле спросил:

– Кого недостает?

– Текстона, мануфактурщика.

– Проклятие! Он убит, наверное… Кто мог сообщить пароль?

– Надо телеграфировать Хорлэю!

– Гони машину на радиостанцию!

– Эй, Джим, мы поворачиваем на радио!

– Я хочу все-таки знать, кто мог сообщить…

– Молчи! Это очень странно. Надо расследовать…

Две радиограммы понеслись через океан.

Одна из них была отправлена одиннадцатью молодыми людьми во фраках, возвращавшимися с ночного кутежа. Она была адресована миллиардеру Хорлэю, в Европу, в Италию:

Другая радиограмма была отправлена с крыши небольшого дома в предместье Северного Нью-Йорка. Ее отправлял человек в синих очках с небольшого аппарата, напоминающего любительскую радиостанцию. Антенна была прикреплена к трубе на крыше восьмиэтажного дома и постороннему взгляду напоминала обыкновенный флагшток. Эта радиограмма также помчалась на электрической волне в Европу:

Обе радиограммы читались почти одновременно адресатами.

Одну из них прочел на третьем этаже отеля «Регина» Акула Хорлэй. Он испустил невнятное проклятие и до утра просидел в кресле, куря трубку за трубкой и думая о чем-то.

Другая радиограмма была принята во дворе отеля, в помещении гаража радиостанцией странного вида, спрятанной в автомобиле «роллс-ройс» № 24568, под шум автомобильного мотора.

Принявший ее шофер со стальными синими глазами сказал своему помощнику:

– Ребята действуют! «Они» чуть-чуть не вывели в тираж Сэма Перкинса. Ребята вывезли!

Помощник качнул головой.

– Кроме того, Текстона убрали во время перестрелки.

– А!..

Молчаливый помощник больше ничего не сказал. Он остановил мотор и сказал:

– Утром мы повезем эту Аду Спирелли по делам Хорлэя. Надо действовать.

– Ладно, – сказал шофер, закрывая трубку. – Ты уходишь?

– Да, – ответил помощник. – Хочу посмотреть на Хорлэя.

– Лучше послать ему…

Шофер кивнул на автомобиль.

Помощник согласился:

– Ладно, – сказал он.

Мотор затрещал. Шофер наклонился над ним. Наверху, на третьем этаже отеля в апартаментах миллиардера Хорлэя, зазвонил телефон.

Неспавший Хорлэй подошел к аппарату.

– Алло, – сказал он.

Из трубки слышался четкий голос:

– Алло! Кто говорит?

– Хорлэй.

– Слушай, Акула. Этот говорим мы, те, кто знает все, что ты задумал.

Хорлэй побледнел.

Трубка внятно сказала:

– Два часа назад твои сообщники в Нью-Йорке хотели убить металлиста Перкинса. Вместо этого убит твой сообщник Текстон. Мы все знаем. Пощады не будет, Хорлэй! Помни!

Трубка затрещала.

Заскрежетав зубами, Хорлэй повалился на диван. Через минуту он вскочил в бешенстве:

– Я их поймаю, они где-то здесь, поблизости.

На его звонок явился секретарь.

– Немедленно пригласить инженера-специалиста по телефонии, – приказал Хорлэй.

– Но… сэр.

– Сколько бы это ни стоило. Возьмите автомобиль. Немедленно.

Через минуту автомобиль «роллс-ройс» № 24569 мчался по сонным улицам Генуи. Уже брезжила заря, когда он мчался обратно, с инженером-итальянцем.

Инженер осмотрел аппарат и проводку.

– Откуда могли говорить? – отрывисто спросил Хорлэй.

Инженер пожал плечами.

– Только со станции, сэр, – сказал он, – Больше неоткуда.

– Но станция не вызывала отель «Регина».

– Вы справлялись?

– Конечно, – с нетерпением ответил Хорлэй.

Сонный секретарь с изумлением смотрел на Акулу Хорлэя: в таком бешенстве он его еще ни разу не видел.

Инженер получил чек и ушел.

– Можете идти, – приказал секретарю Хорлэй.

Как только дверь за ним закрылась, раздался звонок телефона, и Хорлэй опять услышал четкий голос, который его бросил в дрожь:

– Не поможет, Акула. Не помогут ни инженеры, ни секретари, ни синьора Спирелли, мы знаем. Мы знаем все, Хорлэй.

Рука миллиардера, державшая телефонную трубку, задрожала впервые в жизни.

Голос продолжал:

– Тебе не скрыться от нас. Помни. Ты объявил нам войну, и мы будем сражаться. Капиталист Хорлэй, именуемый Акулой во всем мире, даже на бирже Бродвея, помни!

Снова трубка упала из ослабевших рук мистера Хорлэя. И снова вызванный секретарь стоял перед Акулой, проклиная капризы хозяина: ему хотелось спать.

– Записывайте, – коротко сказал Хорлэй.

Маленькая пишущая машинка затрещала под руками секретаря.

Хорлэй сказал отрывисто изумленному секретарю:

– Опубликовать по всех американских и европейских газетах завтра же утром. Идите.

И снова судорожно стиснул трубку зубами.

В одной из комнат дворца Хорлэя, на втором этаже, недалеко от того кабинета, в котором в свое время был убит мистер Хорлэй Старший, «Свирепый Самюэль», глава династии Хорлэев, происходил очень интимный, очевидно, очень секретный разговор.

Дверь была наглухо заперта, мисс Этель Хорлэй сидела в кресле и смотрела серыми холодным глазами прямо в лицо старшему секретарю фирмы «Хорлэй и К°», мистеру Вуду.

Тот тихо сказал:

– Я начинаю опасаться, что местопребывание этих…

Мисс Этель Хорлэй прервала его и, странно, она называла его на «ты»:

– Можешь не называть, Тонни, я и так знаю.

– Они следят и, может быть, уже знают.

– Почему ты думаешь?

– Мне кажется…

Мисс Этель топнула ногой в лакированной туфле.

– Это невозможно!

– Нет, это возможно.

– Это невозможно!

– Нет, это так.

– Что ты предпримешь?

– Ку-клукс-клан напал на след, но…

– Что же?!

Мистер Вуд развернул газету и прочел:

В дальнейшем газета сентиментально описывала, как несколько молодых, уважаемых капиталистов решили отдохнуть за городом (портреты этих капиталистов и снимки их коттеджа), провести приятно время. Один из них, мистер Текстон, остался ночевать в коттедже, так как чувствовал себя усталым (здесь газета намекала на выпитое шампанское фирмы «Брют», Пятая авеню, Нью-Йорк, лучшее качество). Утром он был найден убитым пулей из браунинга. Следователь по особо важным делам уже выехал на место преступления (портрет следователя в кругу его семьи).

Мисс Этель внимательно прочла газету и отбросила ее в сторону.

– Если бы я могла…

– Что? – спросил Вуд.

– Если бы я смогла сама уничтожить своими собственными руками этих…

Мисс Этель задохнулась от злости. К ее достоинствам больше не принадлежало равнодушие. Узкие губы мисс Этель сжались:

– Что дальше?

– Надо перенести.

– Куда?

– Я думаю…

– Мямля, говори сразу – куда!

– Я думаю… э… э…

– Э… э… – передразнила его мисс Этель, на мгновение становясь совершенно непохожей на корректную мисс Хорлэй. – Вы начинаете походит на овцу, кроме блеяния, ничего от вас не услышишь. Куда перенести?

Мистер Вуд собрался с духом:

– Я думаю на виллу в Коттон-парке. Это самое лучшее.

– Как это сделать?

– Отвезти на автомобиле.

– Вы начинаете глупеть, сэр! Если следят, то увидят и это.

– Да, правда… Так как же?

– Очень просто. Надо обмануть, сбить со следа.

– Каким образом?

– Вы наденете дорожное пальто, переоденете куклу в мое платье и поедете на автомобиле за город. Те, которые следят, поедут за вами в уверенности, что я в автомобиле. А я пока, переодетая в платье горничной, проеду на трамвае за город и пойду пешком на виллу. Там я тщательно спрячу все, что нужно. Понимаете?

– Понимаю…

– Начинайте.

– Куклу надо достать где-нибудь?

– Можно сейчас же сделать из чего-нибудь. Достаньте…

Мистер Вуд подошел к несгораемому шкафу, вделанному в стену, и, открыв его, достал небольшой сверток.

– Есть.

Через десять минут мистер Вуд и «мисс Хорлэй» поехали на автомобиле на загородную виллу. А еще через пять минут из ворот дворца вышла стройная девушка в белом переднике и опущенном на глаза платочке, села на трамвай и поехала по направлению к восточной части города.

На конечной станции трамвая она вышла из вагона, оглянулась и медленно пошла по аллее парка, направляясь, очевидно, к улице вилл, где проводили обыкновенно два-три дня в году миллиардеры с Пятой авеню.

Человек в кожаной тужурке, также вышел из вагона трамвая, в котором он ехал почти от того самого места, где села мисс Хорлэй.

Он шел, беззаботно насвистывая, очевидно, ничем решительно не интересуясь, поглядывая по сторонам и совершенно не обращая внимания на шедшую впереди мисс Хорлэй в платочке и платье горничной.

Когда мисс Хорлэй присела на скамью отдохнуть, незнакомец также присел рядом и добродушно сказал:

– Жарко сегодня!

– Да! – коротко сказала мисс Хорлэй, отодвигаясь.

Незнакомец добавил, любуясь окружающей зеленью:

– Но здесь хорошо, прохладно. Вы служите где-нибудь?

«Должно быть, техник какой-нибудь», – подумала мисс Хорлэй.

Она ответила:

– Да. Горничной у фабриканта Этли. А вы?

– Я техник с хорлэевских заводов, – добродушно улыбаясь, сказал человек в кожаной куртке…

Мисс Этель решительно поднялась:

– Пора идти, – сказала она.

Техник с хорлэевских заводов вежливо приподнял фуражку, и они расстались.

Техник пошел в противоположную мисс Хорлэй сторону и исчез за поворотом дороги.

Мисс Этель собралась продолжить свой путь. Она нащупала то, что несла под платочком, побледнела как мел, слабо вскрикнула и пошатнулась: то, что она несла – исчезло. Мисс Этель еще раз слабо вскрикнула и упала в обморок на песок аллеи…

На седьмом этаже темного и сумрачного дома по тридцать второй улице в Северном Нью-Йорке происходило небольшое совещание. В комнате, напоминающей лабораторию, уже известной читателю, сидел человек в синих очках и внимательно слушал доклад человека в кожаной тужурке, того самого, который беседовал в парке о погоде с мисс Этель Хорлэй.

«Шофер или механик», – подумал бы всякий взглянувший на еще одного, присутствовавшего в комнате.

Но уже второй взгляд самого легкомысленного зрителя мог бы установить, что дело здесь идет не о простом шофере, не о рядовом механике: глаза третьего участника беседы выражали такую огромную волю, такую силу, такой огромный ум, что не оставалось никакого сомнения в том, что это исключительно одаренный человек, человек способный на большую работу, человек способный сделать все, что он задумал. Он слушал, слегка нахмуря брови и посасывая погасшую трубку.

Человек в кожаной тужурке закончил краткий доклад и заявил:

– Все документы здесь, у меня в кармане.

Сквозь синие очки блеснули глаза:

– Дайте сюда.

Все трое наклонились над небольшой пачкой документов, той самой пачкой, исчезновение которой заставило упасть в обморок мисс Хорлэй.

Через минуту молчания, во время которой все трое внимательно просматривали документы, человек в синих очках сказал спокойным голосом:

– Я так и предполагал. А ты, Джон?

Тот, к кому это было обращено, ответил, не выпуская изо рта трубки:

– Здесь хорошая порция разоблачений. Здесь великолепная штука: эти документы раскрывают все махинации с концессиями, с подкупами. Наконец-то рабочие массы Америки увидят, что ими правят бандиты и шулера. Здесь достаточно материала для того, чтобы увидеть, с кем имеешь дело!

Сквозь синие очки снова блеснули глаза:

– Да! Десять сенаторов, миллиардер, крупнейшая капиталистическая фирма: материал недурной. Но кроме того…

Глаза за синими очками уставились на двух собеседников проницательным острым взглядом:

– Кроме того, мы знаем, кто убийца Хорлэя, мы знаем, кто его убийца, и знаем, кто убийца несчастного Тома Грэди.

Двое кивнули головами.

Человек с трубкой во рту, по имени Джон, сказал медленно:

– Хорлэй был убит…

Его прервали:

– Не говори этого вслух: еще рано. А кроме того…

Синие очки снова блеснули:

– Эти документы снова разыскивают. Вся полиция поставлена уже на ноги. Надо подумать…

Его слова были прерваны отчаянным стуком в дверь. Все трое вскочили, прислушиваясь.

– Возьми документы и сейчас отправляйся, – шепнул человек в синих очках.

Его товарищ в кожаной тужурке схватил пачку, спрятал ее в карман и, быстро вскочив на подоконник, скрылся за окном.

В открытую дверь ворвались пять сыщиков с браунингами наготове.

– Руки вверх!

Человек в синих очках на требование назвать себя ответил спокойно:

– Инженер Паули. Занимаюсь изысканиями в области радиотелефона. Мое имя хорошо известно в ученых кругах Европы и Америки. Чему обязан вашим визитом?

Один из сыщиков ответил:

– Прошу прощения, сэр. Следы привели нас…

Он запнулся и спросил:

– А этот мистер, кто он такой?

– Мой знакомый, – ответил ровным голосом мистер Паули. – Механик автомобильного завода. Интересуется радиографией.

Сыщик снова извинился:

– Прошу прощения, сэр. Нам придется сделать обыск.

Мистер Паули пожал плечами:

– Пожалуйста. Только прошу осторожней, не повредите моих аппаратов.

– Слушаю, сэр.

Сыщики приступили к работе. Два часа безрезультатного обыска утомили их. Вытирая пот со лба, старший сказал:

– Еще раз прошу прощения, сэр. Ничего подозрительного не найдено.

Он приподнял шляпу:

– В случае необходимости вы будете поставлены в известность, если понадобится ваш допрос.

Сыщики удалились. Когда их шаги замолкли на лестнице, в комнате было сказано всего несколько слов.

– Ты начнешь действовать, Джон?

– Конечно.

– Ладно. Я сейчас поговорю с Генуей.

– Я подожду.

Мистер Паули взял в руку трубку:

– Хэллтон.

Он в коротких словах обрисовал положение, потом положил трубку на место и улыбнулся.

– Хорошая штука мой радиотелефон?

Второй, собираясь уходить, пробормотал:

– Те лучи, над которыми ты работаешь, еще лучше.

За синими очками снова блеснули глаза.

– Я почти добился… Один словом, когда рабочие массы Америки выступят, мои изобретения будут к их услугам. И думаю, что они им пригодятся.

Его собеседник снова пробормотал:

– Этого уже недолго ждать. Паули, я могу тебе дать в этом отношении твердое слово, слово настоящего рабочего: еще немного…

Паули закончил за него:

– И мы протянем руку через океан нашим братьям, успевшим сбросить ярмо капитала там, далеко…

Джон посмотрел на него пристально:

– Советские Социалистические Штаты Америки – это не за горами. Еще немного усилий. А пока…

И Паули снова закончил:

– А пока беспощадная война капиталу и его представителям. Беспощадная война, ибо они также беспощадны. Тысячи, миллионы жизней загублены ими, и они продолжают свою кровавую работу. Они готовят новую бойню, взамен той, так называемой мировой войны. Они готовят газы, воздушные эскадры, танки и дредноуты: это борьба за капиталистическое первенство. И этому мы должны помешать. И мы помешаем!

Кивок головой.

Через несколько минут скромный человек в потертом пальто вошел в вагон трамвая и поехал по направлению к Бродвею. Молодой человек, следивший за ним, доехал в том же вагоне до места назначения, тщательно проследил дом, куда отправился человек в потертом пальто, прищелкнул пальцами и сказал вполголоса:

– Готово. Теперь мы знаем…

Он не закончил. Подозвал проезжавший таксомотор, сел в него и сказал шоферу:

– Как можно скорее!

Что касается до человека в синих очках, то он, проводив своего знакомого, снова наклонился над столом. Он проработал всю ночь и уже на рассвете, производя какой-то опыт, слегка вскрикнул. Затем порывисто встал, несколько минут расхаживал возбужденно по комнате, затем подошел к углу, наклонился и поднял небольшую мышеловку, в которой была живая, насмерть перепуганная мышь. Человек в синих очках поставил мышеловку на один конец стола, на другом установил небольшой аппаратик странных очертаний, слегка напоминающий обыкновенный телефонный аппарат, с минуту провозился над ним, справился с какими-то математическими расчетами в рукописи, затем повернул его рукоятку. После этого он подошел к мышеловке, взял ее снова в руки и заглянул внутрь: там лежала мертвая мышь.

Человек в синих очках, мистер Паули, снова щелкнул пальцами и сказал самому себе вполголоса:

– Найдено!

Он выбросил мертвую мышь за окно, сел к столу и снова погрузился в работу.

В этом положении его застали двое молодых людей, проникших в комнату не совсем обычным образом, через окно, и в не совсем принятый для деловых посещений час: в три часа утра.

– Руки вверх! – крикнул один из вошедших.

Мистер Паули успел только вскочить, его оглушил удар рукояткой браунинга по голове, и он без сознания упал на стол, на груду рукописей.

Один из вошедших наклонился над ним:

– Готово, – сказал он. – Мертв.

Второй не ответил, он с лихорадочной быстротой рылся в рукописях.

Через несколько минут рукописи были упакованы, завернуты в клеенчатую покрышку и спрятаны в портфель. И еще через минуту оба визитера исчезли за окном, бросив последний взгляд на полулежавшего на столе убитого мистера Паули.

Утром нью-йоркские газеты сообщили:

Затем следовали описание комнаты ученого и предположения в обычном бульварном стиле.

Убийство ученого на минуту заинтересовало читателей нью-йоркских газет, затем они перешли в очередным сенсациям: великосветским свадьбам и курсу доллара. И только трое людей, узнав об убийстве Паули, реагировал на это совершенно иным образом.

На одном из заводов «Хорлэй и К^о» механик Джон побледнел, сжал кулаки и сказал хриплым шепотом:

– Бедняга Паули! Он не довел своей работы до конца!

Почти то же самое сказал шофер в гараже отеля в Генуе. А его помощник, коренастый Кэлли, добавил:

– Все равно им не поможет. Едем, Хэллтон, пора вывозить Хорлэя…

И «роллс-ройс» подкатил к подъезду отеля.

Гарри Стоун был немаловажным лицом при дворе Акулы Хорлэя. Он умел быть полезен финансовому королю и ценился Акулой Хорлэем не меньше, чем хороший шофер или опытный сыщик. Когда надо было вздувать цены на какие-нибудь акции, или когда надо было осветить филантропическую деятельность фирмы Хорлэя – на сцену выступал мистер Гарри Стоун, король репортажа, ему давались инструкции в виде интервью, и пресса начинала кампанию. Достаточно было намека, движения руки миллиардера, и Гарри Стоун бросался очертя голову в работу: ибо он знал, что это хорошо оплачивается. Именно поэтому, вероятно, мистер Хорлэй позвонил секретарю и велел ему привести Гарри Стоуна:

– Немедленно, – коротко сказал Хорлэй.

– Есть, сэр, – ответил секретарь, ловко поворачиваясь на каблуках.

Его лысина, лысина двадцатипятилетнего нью-йоркца, сверкнула в дверях и исчезла. Мистер Хорлэй занялся разглядыванием своих ногтей и за этим почтенным занятием провел полчаса. Через полчаса он поднял голову, раздраженно пожал плечами (нервы Акулы Хорлэя заметно испортились за время пребывания в Европе) и снова нажал кнопку звонка.

Растерянный секретарь невнятно сказал что-то.

Акула Хорлэй, поджав губы и вытянув нижнюю акулью челюсть, бросил коротко:

– Еще один раз, еще одна такая демонстрация вашей дикции, и вы будете уволены. Гарри Стоун, спрашиваю я вас?

– Его нет, сэр, – сказал жалобно секретарь, – его ищут, сэр, уже полчаса, перебрали все генуэзские кафе, но он провалился как сквозь землю, сэр!

Акула Хорлэй сломал сигару и выбросил ее в пепельницу.

Секунду помолчав, он сказал:

– Пять минут сроку – Стоун должен быть здесь.

Поворот на каблуках, блеск лысины в двери – секретарь исчез бесшумно, как заводная игрушка.

Именно в это момент внизу, в гараже отеля, произошел небольшой разговор:

– Ищут Стоуна, – торопливо сказал помощник шоферу.

– Проклятие! – сказал с досадой шофер.

Он вышел из гаража спешной походкой.

Наверху, в номере мистера Хорлэя, нарастало бешенство. Уже три сигары были изломаны и лежали с виноватым видом в пепельнице, когда наконец секретарь, уставший, как гончая собака, наклонил лысину и доложил:

– Гарри Стоун, сэр.

– Ввести, – приказал Хорлэй.

Гарри Стоун не вошел, а влетел в комнату. Сразу показалось, что в комнате не двое людей, а полсотни. Сразу показалось, что звучит не один голос, а пятьдесят хорошо отдохнувших голосов биржевых маклеров:

– Ценное открытие! Невероятное открытие, сэр! Надо телеграфировать, сэр, в Нью-Йорк-Экспресс! Это ужасно, сэр! Разрешите одну сигару, сэр? Нет, это колоссально, сэр! Это сенсация, сэр!

– Что такое? – спросил ровным голосом Акула Хорлэй.

– Неожиданное открытие в зале музея! Таинственный человек с перерезанной щекой. Пропавший сторож. Похищение ценной картины из генуэзского му…

– Молчать! – сказал со сдержанным бешенством Хорлэй.

В комнате стало тихо.

– Если вы будете заниматься этой дребеденью здесь, если вы будете интересоваться дурацки пропавшими картинами, то я… – сказал Хорлэй.

Он выдержал паузу и объяснил:

– Я сообщу газетному тресту в Нью-Йорк о своем недовольстве, и из короля репортеров вы превратитесь…

Еще одна пауза.

– В короля попрошаек, в императора нищих, – закончил Хорлэй.

Гарри Стоун молчал, глядя изумленно на взбешенное лицо миллиардера. Наконец он открыл рот:

– Что-нибудь случилось, сэр?

Мистер Хорлэй закурил сигару и откинулся на спинку кресла:

– Вы сообщали о поразительных гастролях великой артистки Ады Спирелли?

– Десять радиограмм, по пятисот строк каждая.

– Олл райт! Сообщите газетному тресту о моем намерении жениться на мисс Спирелли.

Гарри Стоун видывал виды. Удивить его был трудно. Но Гарри Стоун раскрыл рот и произнес одно-единственное слово, звучащее на всех языках одинаково:

– О!

Это слово так и осталось неоплаченным газетным трестом Гарри Стоуну. Вслед за этим он разразился десятками хорошо оплачиваемых слов:

– Миллиардер и артистка! Сердце миллиардера! Сердце артистки! Меццо-сопрано – как супружеское достоинство! Интервью с синьориной Спирелли, отныне с миссис Хорлэй. Бриллиантовое колье – подарок мистера Хорлэй! Какой туалет наденет миссис Хорлэй во время…

Гарри Стоун неожиданно замолчал, дико взглянул на Акулу Хорлэя и крикнул:

– Бум!

– Что? – не понял Хорлэй.

В совершеннейшем упоении Гарри Стоун крикнул еще раз:

– Бум! Вот это будет бум! Такого еще не было со времени Георга Вашингтона.

Затем он исчез, как призрак: его понесло непреодолимо на радиостанцию.

Мистер Хорлэй оглянулся: Гарри Стоуна не было. И Акула Хорлэй сделал то, что делал очень редко, в исключительных случаях: он улыбнулся самому себе, за неимением зрителей. Это была улыбка, от которой пришел бы в восторг любой ученый знаток, любой специалист по изучению людоедских племен Центральной Африки. Затем мистер Хорлэй согнал с лица редкую гостью, нажал кнопку и сказал:

– Попросите синьору Спирелли приехать ко мне. Пошлите «роллс-ройс».

Секретарь исчез.

Мистер Хорлэй снова закурил сигару и занялся рассматриваем ногтей.

А радиограммы Гарри Стоуна уже летели, как стая взволнованных птиц, взбудораживая редакции, биржи, правления и компании.

«Хорлэй женится» – фраза повторялась через два часа в Нью-Йорке десятками тысяч людей, главным образом биржевых маклеров и репортеров.

Секретарь «Нью-Йорк Экспресс», самой желтой газеты в Нью-Йорке, мистер Стигльтон был болен всеми болезнями, представленными в учебниках: у него были, в его представлении, чахотка, прогрессивный паралич, порок сердца в последней стадии, язва желудка, тропическая малярия, желтая лихорадка, катар желудка и разжижение мозга. Кроме того, еще ряд болезней, носивших замысловатые латинские названия. Все утверждения врачей, что мистер Стигльтон совершенно здоров, казались ему вздором. Здоровье мистера Стигльтона доставляло ему много хлопот, но, если бы этих хлопот не было, – жизнь секретаря «Нью-Йорк Экспресс» была бы пуста и неинтересна. Каждое утро мистер Стигльтон умирал от ужасной очередной болезни и воскресал только к двенадцати часам дня, когда скромная мисс в белом переднике приносила ему завтрак: куриный бульон, куриную котлетку и в тщательно продезинфицированном эмалированном футляре белый хлеб. Мистер Стигльтон боялся микробов и пищу принимал исключительно в стерилизованном виде, что не мешало ему есть с большим аппетитом. В сущности, только это, да два десятка болезней и интересовало мистера Стигльтона. Ко всему остальному он относился хладнокровно.

Когда влетал репортер и, размахивая листком, кричал:

– Сенсация! Открыт заговор коммунистов! Арестовано двадцать рабочих! Разоблачения следо…

Мистер Стигльтон говорил кратко:

– Сто пятьдесят строк. Особые заголовки. Отправьте в типографию.

Если репортер приносил заметку:

«Ужасная смерть! Рабочий завода „Хорлэй и К^о“ был уволен за вредный образ мыслей. Вследствие нежелания других фабрикантов взять его на работу, рабочий, его семья, двое детей, жена и старуха мать умерли голодной смертью», – мистер Стигльтон, проглатывая кусок куриной котлетки, говорил коротко:

– В корзину! Таких вещей не печатаем. Дайте какую-нибудь великосветскую свадьбу.

Вообще же мистер Стигльтон, главный секретарь «Нью-Йорк Экспресс» ничему не удивлялся, он все воспринимал хладнокровно, ибо волноваться ему было вредно. Известие о землетрясении в Японии вызвало у него два слова:

– В набор!

Революция в Германии, голод, конференция держав, все это ничуть не интересовало мистера Стигльтона, он коротко изрекал:

– В набор.

И принимался за продезинфицированную куриную котлетку, размышляя о том, не болен ли он, кстати, гангреной левой верхней конечности, которая в этот момент зачесалась.

И когда в редакцию вошел Гарри Стоун, король репортажа, отсутствовавший два месяца, мистер Стигльтон не удивился.

– Алло, – сказа Гарри Стоун, ловко сплевывая в угол.

– Алло, – ответил мистер Стигльтон, – чувствую, что у меня сегодня будет разрыв сердца.

Это сообщение Гарри Стоун пропустил мимо ушей и спросил:

– Что нового?

– Ждем от вас, – лаконически ответил секретарь.

Гарри Стоун пожал плечами:

– Ничего нет. Я не был в Нью-Йорке два месяца.

– Олл райт, – сказал секретарь. – Но вы были в Европе.

– Я?

– Конечно!

– В Европе?

– Да.

– Два месяца?

– И два дня.

Гарри Стоун поглядел на секретаря и спросил:

– Мистер Стигльтон, к вашим болезням не прибавилась еще одна?

– А?

– Вот именно: острое помешательство.

Мистер Стигльтон пожал плечами:

– Не валяйте дурака, Стоун. Мы ждем информации!

– Но я…

Этот любопытный диалог был прерван заведующим информацией, который ворвался с воплем:

– Хорлэй женится! Стоун сообщает по радио…

Он увидел Стоуна, застыл на месте и выпучил глаза.

– Алло, – сказал Стоун.

– Алло, – беззвучно ответил заведующий информацией.

Его глаза выпучились еще больше.

Гарри Стоун сказал беззлобно:

– Не смотреть на меня, как баран на хорошо прожаренный бифштекс: это меня нервирует.

– Нервирует? – бессмысленно повторил заведующий информацией.

– Вот именно, – повторил Гарри Стоун, сплевывая в дальний угол.

Из горла заведующего вырвался вопль:

– Каким образом вы здесь?

– По лестнице, – ответил Гарри Стоун, – лифт и все прочее – и вот я здесь.

Одновременно секретарь и заведующий информацией спросили:

– Где вы были до сих пор?

Гарри Стоун ответил с достоинством:

– Я именно об этом и хотел рассказать, но вы прервали меня своим эксцентричным выходом.

– Ну? – спросил редакционный дуэт.

Гарри Стоун уселся на стол и сообщил:

– Я провел очаровательные два месяца в обществе очаровательной особы в Сан-Франциско. Отдыхал, к черту работу, надо же когда-нибудь отдохнуть?

Из горла заведующего информацией снова вырвался странный звук, напоминающий звук, который издает собака, когда ловит блох.

– В Сан-Франциско!

Гарри Стоун рассердился:

– Да что вы, черт бы вас забрал, джентльмены, заболели старческим слабоумием? Да, отдыхал и даже не читал газет. Хо-хо!

Дрожащая рука заведующего информацией опустилась на стол, и он спросил хриплым шепотом:

– А… ваши телеграммы из Генуи?

– Из Генуи?

– Да.

– Они оба спятили, – сообщил Гарри Стоун портрету Вашингтона на стене.

Затем он довел до сведения обоих:

– Я не был в Генуе! Я не посылал телеграмм! Объяснитесь же наконец, джентльмены!

На стон заведующего информацией ответил стон секретаря:

– Кто же был…

Через минуту Гарри Стоуну все объяснили, и все трое, ошеломленные, уставились друг на друга.

Молчание нарушил Стоун:

– Странно…

– Непостижимо, – сказал секретарь.

– Поразительно, – пробормотал заведующий.

Гарри Стоун вскочил в бешенстве:

– Заговор! – закричал он. – Пользуются мои газетным именем! Это все коммунисты, они меня ненавидят за…

– Молчите, – сказал секретарь страдальчески, он чувствовал приступ воображаемой болезни, – молчите, чихать на ваше газетное имя! Важно то, что кто-то под вашим именем действует в Генуе, введя в заблуждение Хорлэя.

Все трое побледнели. Гарри Стоун вскочил:

– Надо расследовать!

Секретарь поглядел на заведующего:

– Вы что-нибудь понимаете?

– Ничего, – признался заведующий.

Секретарь произнес слабым голосом:

– Может быть, у меня галлюцинации?

Заведующий хотел было согласиться, но пожал плечами:

– А я?

Через минуту телефон трезвонил к мистеру Вуду, секретарю фирмы Хорлэй. А еще через минуту бледный Вуд мчался куда-то на автомобиле. И еще через пять минут в кабинете секретного отделения Нью-Йоркской полиции мистер Вуд, два начальника и пять сыщиков, бледные и расстроенные, старались отгадать тайну раздвоения личности короля репортеров Гарри Стоуна. И снова радио понесло шифрованные депеши в Геную.

Одна, отправленная с радиостанции, гласила:

Вторая, отправленная с крыши дома на Тридцать второй авеню, с флагштока, неведомым никому человеком:

Первую радиограмму читал Хорлэй, и руки его тряслись, а на лице застыла гримаса бешенства и, впервые, испуга. Вторую читали в гараже шофер и его помощник.

– Ладно… – сказал шофер.

Помощник молчал.

Пропажа документов повлияла на мисс Этель самым тягостным образом. Она заперлась в верхнем этаже дворца и никого не принимала.

Вечером, в сумерках, она сказала мистеру Вуду:

– Я боюсь, чтобы полиция не напала на след похитителей документов: это будет ужасно!

Мистер Вуд кивнул головой:

– Да.

Он подумал и прибавил:

– Но ведь полиция и не знает, что эти документы похищены. Я не сообщал ничего…

Мисс Этель сказала:

– Я знаю.

Они помолчали. Затем мисс Этель сказала со странной ноткой в голосе:

– Но кто мог знать…

Она почти простонала:

– Кто мог знать, что я везу эти документы… Это знали только двое… Я и вы…

Мистер Вуд сказал задумчиво:

– Да, это очень странно… Но они, очевидно, не дремлют…

Его прервал звонок телефона. Он сказал:

– Алло…

Минуту слушал и, бросив трубку, сказал мисс Этель:

– Меня вызывают.

И спешно вышел из комнаты. Мисс Этель осталась одна. Она прилегла на кушетку, взяла в руки очередной роман в пестрой обложке, но он через минуту выпал из рук; мисс Этель заснула глубоким и ровным сном, об этом свидетельствовало мерное дыхание. Мисс Этель не слышала, как отчаянно звонил телефон на столе, и спала, как спят люди, проведшие несколько бессонных ночей. Наконец ее слуха достиг телефонный звон, и мисс Этель взяла в руки трубку:

– Алло.

…

– Да.

…

– Я сейчас еду.

Мисс Этель торопливо оделась и через минуту мчалась на автомобиле по шумным улицам. У одного из подъездов небоскреба, мисс Этель приказала остановить автомобиль и на лифте поднялась на крышу-ресторан.

Здесь сидели несколько молодых людей и мистер Вуд. Ее приветствовали, несколько бокалов поднялось в честь мисс Этель. Она поблагодарила кивком головы. Под шум оркестра и танцующих мисс Этель спросила Вуда:

– Зачем меня вызвали?

Вуд ответил шепотом:

– Напали на след похитителей документов. Сейчас поедем. Вы поедете с нами?

Глаза мисс Этель загорелись холодным жестоким блеском:

– Я еду с вами. Кто узнал?

– Один из наших. Вам придется также надеть саван.

Мисс Этель сказала с тем же блеском в глазах:

– Я сделаю все нужное.

Три автомобиля, управляемых молодыми людьми в ловко сшитых пальто, понеслись за город, унося с собой мисс Этель, мистера Вуда и еще одиннадцать представителей династий капиталистического мира Нью-Йорка. Толстый сын мануфактурщика Текстона, старший брат которого был убит недавно на загородной вилле, крикнул мисс Этель сквозь шум автомобиля:

– Занятная охота, а?

Мисс Этель кивнула головой. Ее глаза продолжали гореть хищным блеском.

Автомобили один за другим подкатили к совершенно темному дому в окрестностях Нью-Йорка.

– Сорок километров, – объяснил один из сидевших в автомобиле.

Мисс Этель молчала, стиснув зубы.

Полчаса приготовлений. Затем, снова садясь в автомобиль, мистер Вуд протянул мисс Хорлэй небольшой сверток и сказал коротко:

– Динамит. Спрячьте на груди, он должен быть в тепле.

Автомобили снова помчались. Через час езды, в полной темноте, они остановились в незнакомой ни мистеру Вуду, ни большинству из ехавших, местности. Но один из сидевших в переднем автомобиле заявил:

– Здесь.

Через несколько минут вся компания была одета в белые саваны и такие же капюшоны.

Один из членов Ку-клукс-клана заявил:

– Кто-то из нас должен подняться по лестнице наверх, по возможности бесшумно. Там, наверху, есть небольшое окно. В это окно надо бросить динамит. Это все, что нужно сделать. Остальное докончит динамит.

Он оглядел белые фигуры.

– Кто пойдет?

Мисс Этель сказала, почти выкрикнула:

– Я пойду!

– Вы?

– Да.

Ее глаза горели ненавистью.

– Я сама, своей рукой, хочу отомстить за…

Она не докончила и побежала к темневшемуся дому. Остальные молча стояли у автомобиля в выжидательных позах.

Внутри темного дома происходило небольшое собрание. Около двух десятков рабочих в синих блузах, представители десяти крупных заводов, слушали механика Джона, делавшего доклад. Это тайное собрание было освещено тусклой лампочкой. Мисс Этель заглянула сверху через окно, увидела внизу головы, напряженно глядящие на докладчика, и осторожно просунула в окно руку с динамитом. В этот момент чья-то сильная рука заткнула мисс Этель рот, перехватила руку с динамитом и совершенно лишила мисс Этель возможности бросить динамит. Затем мисс Этель почувствовала, что кто-то поднес к ее носу мокрый платок, едкий запах хлороформа проник в ноздри, и мисс Этель потеряла сознание.

– Снеси ее вниз, – сказал тихо твердый голос, – и скажи ребятам, чтобы выходили с браунингами.

Через минуту револьверный залп заставил фигуры в белых саванах вскочить в автомобили и понестись прочь со всей доступной автомобилям быстротой.

Бледного Вуда удерживали двое: он порывался выскочить из автомобиля и броситься на помощь мисс Этель. Но его убедили в полной неосуществимости этого предприятия.

Три автомобиля на рассвете вернулись в Нью-Йорк. Немедленно было сообщено о похищении во время загородной прогулки мисс Этель Хорлэй, и лучшие сыщики Нью-Йорка помчались по горячим следам. Но дом, стоявший на берегу небольшой реки, был совершенно пуст, в нем еще два месяца назад начался ремонт, и дом был совершенно необитаем. Об этом сообщил сыщикам сторож, маленький сморщенный старичок. Он был немедленно арестован и подвергнут строжайшему допросу.

Это ничему не помогло: старичок ничего не знал, он не слышал ни о какой мисс Этель, он сторожил только необитаемый, находящийся в ремонте дом.

И неожиданно старичок задал один вопрос, смутивший даже опытного следователя:

– А что же там, собственно, делала мисс Этель Хорлэй или как ее там, ночью, в шестидесяти километрах от города?

Следователь выпучил глаза и остолбенел.

– Совершенно верно… – пробормотал он.

Он велел вывести старика и вызвал мистера Вуда.

Вопрос старика сторожа был предложен следователем мистеру Вуду:

– Что, собственно, понадобилось мисс Хорлэй в этом необитаемом доме?

Мистер Вуд был бледен после бессонной ночи. Он запнулся и ответил не сразу:

– Мы поехали на прогулку, катались в окрестностях.

Следователь пристально взглянул на мистера Вуда.

– А как же мисс Хорлэй попала одна в этот дом?

Мистер Вуд снова ответил нехотя:

– Она пошла просить у кого-нибудь воды, ей захотелось пить.

Следователь спросил:

– А сколько вас было человек?

– Двенадцать.

– И никто не мог пойти за водой для мисс Хорлэй?

Мистер Вуд сказал раздраженно:

– Я попросил бы вас придерживаться иного тона. Вы разговариваете со старшим секретарем фирмы Хорлэй!

– Я знаю, сэр, – сказал следователь. И добавил извиняющимся голосом: – Я должен узнать все подробности.

Мистер Вуд пробормотал под нос:

– Какой дурак!

Вслух он сказал:

– Вас совершенно не касается, по каким делам мисс Хорлэй попала в этот дом…

И добавил:

– Мисс Хорлэй была похищена в этом доме и должна быть разыскана. Вот и все!

Следователь склонил голову перед могуществом фирмы Хорлэй:

– Больше вопросов не имею, сэр. Будем надеяться, что мисс Хорлэй найдется вполне здоровой.

И он снова почтительно наклонил голову.

Между тем в сорока пяти километрах от Нью-Йорка происходила довольно любопытная сцена. Двое людей старались погрузить на мотоцикл поклажу – продолговатый, довольно большой ящик. Наконец им это удалось, один из них вскочил на мотоцикл и помчался в Нью-Йорк. Другой посмотрел ему вслед, застегнул кожаную тужурку и медленно пошел обратно.

Двумя часами позже мисс Этель Хорлэй проснулась с сильной головной болью. Она оглянулась, не узнала комнаты и простонала:

– Где я?

Спокойный и твердый голос ответил мисс Хорлэй:

– В плену.

Это ответил человек с суровым и спокойным лицом. У него был высокий лоб, небольшие подстриженные усы и волосы с проседью.

«Рабочий!» – подумала мисс Хорлэй с вновь вспыхнувшей ненавистью.

Как будто угадав мысли мисс Хорлэй, человек сказал спокойно и медленно:

– В плену у нас, рабочих, которых вы хотели угостить ночью порцией динамита.

Он пожал широкими плечами.

– Это нелегко сделать, мисс. На все нужно умение.

Мисс Хорлэй хриплым от ненависти и злобы голосом сказала:

– Вы будете посажены на электрический стул за эту историю. Я – мисс Хорлэй!

Человек вновь пожал плечами:

– Здесь единственное место, где не действуют законы Соединенных Американских Штатов. Те законы, которые позволяют убивать рабочих и разрешают дочерям миллиардеров какие угодно преступления.

Мисс Этель крикнула с бешенством:

– Я – дочь Хорлэя! Слышите?

Спокойный и твердый голос ответил:

– Знаю. И, кроме того, – убийца!

Мисс Этель смотрела на него с бессильным бешенством.

Он снова сказал:

– И, кроме того, член преступной банды, действующей под названием Ку-клукс-клан и убивающей рабочих совершенно безнаказанно под прикрытием ваших замечательных законов. Подходящее занятие для дочери миллиардера!

Мисс Этель сказала хрипло, она сама не узнала своего голоса:

– Триста тысяч долларов за мое освобождение. И, кроме того, я обещаю, что вас не будут преследовать за это дерзкое нападение.

Человек рассмеялся, и в его смехе прозвучало такое презрение, такое глубокое омерзение, что мисс Этель Хорлэй замолчала. Через минуту она сказала:

– Пятьсот тысяч долларов!

Человек ничего не ответил. Он задумчиво смотрел на мисс Хорлэй.

Она сделала еще одну попытку:

– Пятьсот тысяч долларов, заграничный паспорт и полная безопасность. Вы сможете уехать в Европу.

– Благодарю, – сказал человек с легкой иронией.

Он закурил трубку.

Мисс Этель испытала последнее средство:

– Я сделаю вас компаньоном брата, вы примете участие в наших делах. Вы сделаетесь одним из самых могущественных людей в Нью-Йорке!

Она посмотрела на широкие плечи этого человека и добавила:

– И, может быть, я выйду за вас замуж вместо этого труса Вуда. Вы слышите?

– Я слышу, – сказал человек с отвращением. – Замолчите, это становится отвратительным.

Мисс Хорлэй впала в отчаяние: впервые она видела, что звон денег не действует на человеческие уши. Затем она вновь заговорила:

– Вы убьете меня?

Неторопливый ответ:

– Не думаю. Мы – не убийцы. Мы вас только обезвредим, чтобы вы не мешали нашему делу.

Мисс Этель спросила:

– Какому делу?

– Делу освобождения рабочих от ига капитала.

После паузы:

– От вас!

Вновь мисс Этель осенила надежда:

– Жертвую сто тысяч долларов на нужды рабочих.

Снова тот же презрительный смех и молчание.

Через минуту суровый человек встал и сказал:

– Хлеб и вода возле вас. Это, может быть, неважный обед для дочери миллиардера, но многие тысячи людей не имеют и этого куска хлеба! Потому, что его забираете вы.

Он вышел из комнаты, замок щелкнул, и мисс Этель осталась одна в совершенно пустой, наглухо закрытой комнате, находившейся неизвестно где. Она стиснула в бешенстве руки, сжала зубы, и ее лицо стал похожим на лицо мистера Хорлэя, Акулы Хорлэя. Дочь миллиардера Хорлэя и сестра Акулы Хорлэя, член Ку-клукс-клана и самая богатая девушка в Нью-Йорке тряслась от бешенства, глядя на кусок черствого хлеба и кувшин с холодной водой: она поклялась не брать этого в рот. Но прошло три часа, и мисс Хорлэй взглянула на хлеб более спокойными глазами.

Пошло еще три часа, и мисс Хорлэй взяла хлеб, с наслаждением съела его и запила водой.

Подкрепившись, она снова впала в бешенство. Она до крови расшибла себе руку, ударив кулаком по спинке железной кровати. Она стала колотить в стены, но стены молчали. Небольшое окно находилось высоко, и достать до него нельзя было никаким образом.

Проклятие за проклятием срывались с губ мисс Хорлэй, и никто бы не поверил, глядя на разъяренное лицо этой женщины, что это та самая нарядная и изящная мисс, которая считалась самой красивой девушкой в Нью-Йорке.

Прошло еще несколько часов, дверь внезапно открылась, и на пороге вновь появился человек в кожаной тужурке.

В обыкновенный августовский день, с умеренной температурой, с умеренными осадками, утром, все население Нью-Йорка, а за ним и все население Соединенных Штатов от Небраски до Индианы, от Иллинойса до Миссисипи было взбудоражено тремя события, следовавшими друг за другом с небольшими промежутками. Эти события разразились, как гром при ясном небе. Редакции нью-йоркских газет осатанели от такого переизбытка сенсаций, двенадцать репортеров были выброшены из редакции за несвоевременную информацию, Гарри Стоун, король репортажа, надолго надорвал голос, передавая по радиотелефону последние сообщения, пять неизвестных до того репортеров сделали блестящую карьеру, секретарь Нью-Йорк Экспресса мистер Стигльтон за одни сутки умирал около пятнадцати раз от разрыва сердца, трех приступов сердечной жабы, двух припадков тропической малярии и одного припадка белой горячки и каждый раз воскресал при новой сенсации.

Радиостанции Америки работали без перерыва, передавая сотни тысяч слов в сутки.

Биржи Нью-Йорка, Чикаго, Бостона, а за ними биржи Лондона, Парижа, Берлина и всех европейских центров пережили внезапный циклон: десятки тысяч людей разорялись и превращались в нищих, десятки тысяч людей погибали вследствие стремительного падения бумаг и акций, ловкие воротилы наживали в течение одних суток миллионы долларов, спекулируя на внезапном повышении тех же бумаг. Нечто вроде смерча пронеслось по Бродвею и Пятой авеню, смывая одних и на их место принося других, уничтожая сотню миллионеров и десятки миллиардеров, насаждая вместо них новых королей биржи.

Только на площади нерушимо стоял огромный памятник Вашингтону, невозмутимо наблюдая за циклоном.

Радио на Нью-Йоркской бирже работало беспрерывно, тысячи осатаневших людей толпились перед экраном, на котором вспыхивали последние радиограммы…

Эта вереница событий началась с краткой радиограммы, переданной Генуей:

Это ударило громом. Слухи поползли по биржам, комиссионным бюро, компаниям и трестам. Но не успела эта радиограмма сверкнуть на экранах, как вторая засияла нестерпимым блеском:

Эти две радиограммы послужили началом бешеной скачки бумаг и слухов. После небольшого перерыва новая бомба разорвалась на световых экранах Америки:

Почти одновременно с этим экраны и экстренные выпуски газет сообщили:

Гарри Стоун, надрываясь, сообщал по радио тысячам людей, повергая в полную прострацию секретаря Нью-Йорк Экспресс.

Через час истерический голос Гарри Стоуна сообщил в редакцию:

– Небывалое обвинение президента! Десять сенаторов и Хорлэй!

Мистер Стигльтон в редакции Нью-Йорк Экспресс прошептал:

– Разрыв сердца.

И упал на стол головой.

Его воскресил неистовый голос Гарри Стоуна, кричащий по радиотелефону:

– Политическое землетрясение! Если не будут приняты меры, мы накануне революции! Показания мисс Хорлэй! Преступный прокурор! На электрический стул! На электрический стул! Новый генеральный прокурор штата Нью-Йорк! Его биография! Биография его дочери. Его мнение! Его автомобиль! Его особняк!

Действительно, что-то вроде политического и финансового землетрясения воцарилось в Нью-Йорке. Акции летели вниз с быстротой падающего метеора, сотни тысяч людей осаждали биржи, циклон разорения и обогащения несся над Бродвеем и Уолл-стрит, улицей банкиров, с молниеносной быстротой.

На тысячах заводов также царило возбуждение. Оно было менее заметно, благодаря полицейским мерам: тысячи сыщиков, переодетых полицейских, дежурили на заводах и фабриках с готовыми пулеметами, и внешне там шли работы совершенно нормально. Но что-то неуловимое показывало, что циклон свирепствует и здесь, только в несколько других формах.

Катастрофа, случившаяся в половине двенадцатого на одном из военных заводов, только усилила панику: вследствие неизвестной причины взорвалась лаборатория Генерального штаба и три огромных корпуса с тысячами работавших там людей взлетели в воздух. Все силы прокуратуры и полиции и репортажа были мобилизованы. Паника росла.

Более спокойное исследование всех этих событий разъяснит читателю многое.

После первых двух радиограмм, послуживших сигналом ко всему последовавшему, произошло следующее…

В кабинете генерального прокурора С. Ш. С. А. зазвонил телефонный аппарат. Подошедший секретарь услышал четкий и спокойный голос:

– Алло, прокуратура?

– Да.

– Попросите к телефону прокурора.

– Он занят.

– Чем?

– А кто говорит?

– Сообщите прокурору о срочном деле, имеющем огромное значение. Могу сообщить только ему лично.

– Сейчас!

Секретарь прошел во второй, личный, кабинет и сообщил прокурору о разговоре.

Прокурор С. Ш. С. А. мистер Вастон был сухой, похожий на выжитый лимон человек. Это был прежде всего чиновник и настойчивый чиновник. Он выслушал секретаря и сказал коротко:

– Олл райт. Пока я буду говорить, выясните по другому аппарату на Центральной, откуда меня вызывают.

Секретарь устремился к другому аппарату, а мистер Вастон, генеральный прокурор С. Ш. С. А. подошел к телефону.

– Алло!

– Прокурор?

– Да.

– Имею срочное сообщение.

– Кто говорит?

– Это безразлично. Мною найдены убийца мистера Хорлэя Старшего, а также раскрыто неслыханное политическое преступление.

– Можете приехать сюда?

– Нет, слушайте внимательно.

– Алло!

– Слушайте внимательно. Через час автомобиль привезет в прокуратуру убийцу мистера Хорлэя Старшего. В том же автомобиле вы найдете документы, копии с подлинных, снятые нотариусом Бродвея, о ряде преступлений. Через два часа все население Америки и Европы будет оповещено о содержании документов, так что никакие уловки не дадут вам отступить перед свершившимся фактом. Правосудию, представителем которого вы состоите, капиталистическому правосудию, предстоит задача: либо уличить и посадить на электрический стул настоящих виновников ряда преступлений, либо дать возможность широким массам Америки убедиться в том, что такое капиталистическое правосудие и тот строй, которое оно обсуживает.

При первой половине этой длинной фразы прокурор сказал:

– А!

Вторая половина фразы заставила его сказать:

– О!

Затем тот же четкий и суровый голос сказал:

– Это все. Ждите.

Генеральный прокурор задумчиво посмотрел на телефонную трубку и сказал себе самому вполголоса:

– Либо гомерический шантаж, либо…

Его лимонно-желтое лицо побледнело. Затем он отрывисто спросил секретаря:

– Что говорит Центральная?

– На Центральной не знают ни о каком разговоре, сэр.

Лицо генерального секретаря выразило максимум возможного для американского чиновника изумления:

– То есть как не знают?

– Не знают, сэр. Ваш телефон не соединялся Центральной станцией ни с кем. Никто не просил соединить станцию с вашим кабинетом.

Мистер Вастон опустился в кресло и, подавив изумление, сказал коротко:

– Подождем.

Он положил перед собой часы и застыл над ними. Стрелка часов двигалась равнодушно и медленно: пять минут, еще одна минута… Мистер Вастон следил за ней с каменным лицом цвета калифорнийского лимона. Трубка, совершенно погасшая, торчала у него изо рта.

Стрелка часов медленно придвигалась к часу. Когда она стала на часе, прокурор С. Ш. С. А. кивнул головой и сказал:

– Конечно, это шантаж!

В этот момент ворвался в кабинет бледный секретарь и крикнул:

– Сэр, автомобиль…

Мистер Вастон сказал холодно:

– Прошу выражаться яснее. Автомобилей в Америке много. Какой автомобиль?

Прерывающимся голосом секретарь доложил:

– У подъезда прокуратуры, сэр…

Мистер Вастон встал и сунул трубку в карман:

– Дальше.

Секретарь объяснил:

– Прибыл, сэр, никем не управляемый автомобиль.

Плечи генерального прокурора приподнялись, выражая недоумение:

– Что за чепуха?

Секретарь почти истерически сказал:

– Или я сошел с ума, сэр, или…

– Я сойду сам к автомобилю, – сказал коротко генеральный прокурор.

Через минуту он был внизу, у подъезда, где стоял автомобиль, обыкновенный «хорлэй» модель «В» ландолэ, окруженный полицейскими.

– Что произошло? – ровным голосом спросил генеральный прокурор.

Полицейский сержант, взяв под козырек, отрапортовал:

– Минуту назад, сэр, этот автомобиль подъехал к подъезду. Шофера в нем нет, сэр.

– Откройте дверцу, – приказал мистер Вастон.

Дверца автомобиля была открыта, прокурор заглянул туда и отступил на мгновение: в карете сидела скованная по рукам и ногам кандалами мисс Хорлэй, рядом с ней лежал небольшой пакет. Лицо мисс Хорлэй было бледно, глаза горели бешенством.

Прокурор спросил:

– Мисс Хорлэй?!

Та ответила:

– Да.

Больше прокурор ничего не сказал. Он коротко приказал:

– Доставить мисс Хорлэй наверх.

Пакет он взял сам и быстро поднялся наверх лифтом.

В кабинете мисс Хорлэй расковали, она села на диван. Прокурор вскрыл пакет, быстро просмотрел несколько документов и побледнел, второй раз за этот день, как мел.

– Так… – сказал он.

И, оборотясь к мисс Хорлэй, добавил:

– Я вынужден буду временно оставить вас здесь, мисс Хорлэй.

Мисс Хорлэй молчала.

Генеральный прокурор отдал приказание поместить мисс Хорлэй в комнате рядом. У дверей встал полицейский сержант, лично известный прокурору.

Затем прокурор, оставшись один, все еще бледный, просмотрел вторично документы, молчал в течение десяти минут и сказал:

– Я конченный человек… Этого мне не пережить! Но я чиновник, и исполню свой долг… Олл райт!

Он ударил кулаком по столу и вышел.

За сутки, последовавшие за этим, мистер Вастон, генеральный прокурор С. Ш. С. А. побывал у президента Соединенных Штатов, с которым имел продолжительный разговор, о котором ни один репортер ничего не мог сообщить, затем его автомобиль останавливался у подъездов пятнадцати сенаторов, десяти капиталистов и еще в очень многих местах. Гарри Стоун, король репортеров, следовал за автомобилем мистера Вастона на мотоцикле и на заднем ободке автомобиля, ему удалось пролезть по водосточной трубе в кабинет президента, но беседа велась шепотом, и он ничего не услышал, кроме пары ничего не разъяснивших королю репортеров фраз:

– Если вы сделаете это… – сказал президент, и угроза была явно слышна в его голосе.

Мистер Вастон был бледен, как привидение. Еле слышным голосом он сказал:

– Это мой долг, и я его исполню.

После этого он вернулся в прокуратуру и заперся в кабинете для изучения документов, доставленных ему неизвестными людьми на никем не управляемом автомобиле.

В это же время новая бомба разорвалась в Нью-Йорке. Неизвестно кем отпечатанная газета в сотнях тысяч экземпляров была распространена по всей Америке, главным образом по заводам и фабрикам. В этом газетном листе, на котором не было ни названия типографии, ни состава редакции, ни подписи редактора, было всего три статьи. Одна поясняла, что такое капиталистический строй. Другая описывала подробно убийство старшего Хорлэя и последовавшие за ним преступления. И третья обращалась к рабочим массам с призывом понять, что единственное спасение – это взять власть в свои руки.

Кроме этих трех статей в газете были четко отпечатаны фотографии десяти документов.

Первые три имели отношение к смерти старшего Хорлэя и ясно показывали, что убийцей миллиардера были его дочь мисс Хорлэй и старший секретарь мистер Вуд. Еще три документа относились к методам, применявшимся фирмой Хорлэй по отношению к рабочим. Из них явствовало, что тысячи рабочих жизней были сознательно загублены капиталистической династией во имя повышения дивидендов. И наконец, один документ за подписью президента представлял небывалое зрелище.

Этот документ гласил, что за то, что мистер Хорлэй Старший отказывается от баллотировки в президенты Соединенных Штатов Северной Америки в пользу нынешнего президента, ему предоставляются концессии в штате Иллинойс и в штате Миссури сроком на сто лет. Эти концессии оценивались в два миллиарда долларов. При этом правительство Соединенных Штатов Северной Америки обязывалось провести в сенате закон, по которому все законы по охране рабочего труда на упомянутых концессиях отменялись, и таким образом двести тысяч рабочих отдавались в полную власть фирме Хорлэй. Следовали подписи президента и десяти сенаторов.

Еще один документ устанавливал, что прежняя война, принесшая миллионы смертей, была в немалой степени предприятием президента, сенаторов и фирмы Хорлэй с целью обогащения и наживы на боевых припасах, а также займах иностранным державам Европы. Это были документы, омытые кровью миллионов, документы, равных которым не было еще в истории, даже в богатой преступлениями истории капитализма. И последний документ устанавливал, что сенатом было дано тайное приказание прокурорам С. Ш. С. А., полиции всех штатов и сыщикам не чинить преследований черносотенной организации Ку-клукс-клан, во главе которой стояли три сенатора, пять капиталистов, мисс Хорлэй и ее брат Акула Хорлэй.

За этой газетой устроили охоту мобилизованные полицейские всей Америки. Ее выхватывали из рук и сжигали, а читавших немедленно арестовывали. Но, несмотря на экстренные меры, множество экземпляров этой газеты оказались в карманах рабочих, их читали ночью, и этой ночью много тысяч одурманенных до сих пор голов, тех, кому вбивали дурман капиталистическая пресса, капиталистическое кино, капиталистические школы – много тысяч голов прояснились и уразумели, в чем дело. Много тысяч рабочих поняли ясно, что такое капиталистический строй, и поклялись отдать свои силы на освобождение от него. В эту ночь выросли силы сознательного пролетариата, и это было самым страшным ударом для капиталистов и их правительства.

В эту же ночь произошло следующее.

Вечерний выпуск Нью-Йорк Экспресса устами Гарри Стоуна сообщал интервью с генеральным прокурором С. Ш. С. А. мистером Вастоном. Мистер Вастон сообщил:

Осторожный Гарри Стоун воздержался на этот раз от восхваления прокурора и сообщил обо всем очень сухо, без особых бульварных выкриков: тонкое чутье подсказывало королю репортажа, что здесь опасно становиться на чью-либо сторону и надо выждать, чтобы затем разразиться ураганом восхваления победителю в этой темной истории. Гарри Стоун недаром был лучшим репортером капиталистической прессы.

Газеты, в том числе социал-демократические, очень сдержанно передававшие интервью с прокурором С. Ш. С. А., вышли в девять часов вечера. А в десять часов вечера вышли экстренные бюллетени, сообщавшие об отставке генерального прокурора С. Ш. С. А. мистера Вастона и о замене его новым прокурором мистером Джоном Кальвином. Мистер Джон Кальвин уже проявил себя достаточно в деле о стачке рабочих на верфях на Гудзоне, результатом которого была ссылка на принудительные работы и заключение в тюрьмы около ста рабочих.

А в двенадцать часов ночи прежний прокурор мистер Вастон был убит неизвестно кем у себя в кабинете, и документы, над которыми он работал, были похищены.

Убийство не произвело особого впечатления, так как газеты печатали о нем на десятой странице петитом. На первой же странице лились дифирамбы Гарри Стоуна новому генеральному прокурору мистеру Кальвину.

В десять часов утра газеты сообщили, что арестованная по недоразумению и нашедшаяся таинственным образом мисс Хорлэй освобождена по приказанию нового генерального прокурора и прибыла к себе во дворец. Газеты, захлебываясь, сообщали о новом умопомрачительном туалете, в котором мисс Хорлэй появится в опере.

И огромными, гигантскими буквами газеты сообщали:

И так далее, в стиле Гарри Стоуна, который заработал в течение недели сто тысяч долларов и собирался купить себе виллу в окрестностях Сан-Франциско…

На заводе автомобилей «Хорлэй и К^о» широкоплечий человек по имени Джон сказал своему товарищу:

– Мы дали первый бой. И он увенчался успехом!

Его товарищ, более молодой и наивный, юноша лет двадцати, сказал:

– Но ведь ее освободили? Разве мы выиграли?

Глаза Джона, выражавшие огромную волю и не знающий преград ум, прищурились, когда он ответил:

– Да. Ее освободили. Именно это и важно. Десятки тысяч рабочих, до сих пор пребывающих в неведении, поняли, в чем дело. Эти несколько дней, эти опубликованные документы дали нам победу в несколько десятков тысяч человек: они теперь с нами. Следующие бои дадут нам новые тысячи соратников. И один из этих боев, мальчик, кончится окончательной победой, весь пролетариат поднимется, как один человек. Потому, что это должно быть! И это не за горами. Это – завтра истории. Понимаешь?

Он помолчал, пососал трубку и добавил:

– Паули, великого изобретателя; нашего товарища убили. Но формулы в наших руках. И у нас есть еще великий инженерный талант…

Он назвал шепотом:

– Хэллтон!

И опять, прищурившись, объяснил:

– Он будет здесь скоро. Он едет обратно из Европы вместе с Хорлэем, с Акулой. И с ним едет еще один товарищ, Кэлли, – железный ум, гибкость пантеры и беззаветная воля к победе. Понимаешь, парень?

Молодой кивнул головой.

Джон продолжил:

– Неудержимую волю к победе пролетариата мы соединим с последними изобретениями науки и техники. И мы победим во всем мире для новой справедливой жизни.

Он помолчал:

– За нами идете вы, молодые и сильные, и мы нашей волей и умом приложим все силы для того, чтобы вы победили. Это будет завтра, мальчик. А теперь пора идти, видишь, сюда идет инженер.

Они разошлись по своим цехам.

Приблизительно в то же время одиннадцать человек и среди них мистер Вуд, секретарь фирмы «Хорлэй», и мисс Хорлэй в одной из отдаленных вил, принадлежавших фирме «Хорлэй», вели оживленную беседу за обедом. Обед был сервирован царственно, но никто не прислуживал за столом: все слуги был удалены.

Мисс Хорлэй сказала, глядя светло-серыми глазами в лица гостей:

– Но где же эти формулы, эти формулы изобретателя Паули?

Младший Текстон, мануфактурщик, сказал с плохо сдержанным бешенством:

– Исчезли.

Мистер Вуд сказал:

– К. К. К. придется начать сначала. И употребить все силы для того, чтобы найти их. Сколько бы это ни стоило долларов или человеческих жизней.

Остальные подтвердили:

– Олл райт!

Мистер Текстон сказал:

– Когда мы уничтожили Паули и похитили формулы, мы были уверены…

Мисс Хорлэй прервала его:

– Вы плохо были уверены! Надо начать сначала. И затем…

С загоревшимся в глазах бешенством она сказала:

– Я дорого бы дала, чтобы найти того, в кожаной тужурке…

Мистер Вуд пристально взглянул на нее:

– Они ужасно обращались с вами?

Мисс Хорлэй топнула ногой в лакированной туфле.

– Я предлагала ему выйти за него замуж, предлагала миллионы и…

– И?.. – спросил мистер Вуд, съежившись.

– И это подействовало так же, как флирт вот с этой гранитной стеной.

Она стиснула в бешенстве зубы.

Мистер Вуд начал:

– Но я…

Бешенство мисс Хорлэй прорвалось:

– Вы… Вы мокрая курица, сэр! А тот был мужчина! Но он не для меня… Значит, надо его уничтожить!

Одиннадцать голосов проговорило:

– Уничтожить.

А в пятидесяти километрах от виллы в скромном рабочем домике человек в кожаной куртке и с глазами, выражавшими огромную силу воли и не знающий преград ум, опустил трубку радиотелефона, соединенного с микрофоном, пожал плечами и сказал с улыбкой, очень редко появлявшейся на его губах:

– Остервеневшая самка. Какая лестная аттестация для рабочего! А что касается до того, чтобы уничтожить…

Воля снова блеснула в его глазах.

– Это нелегко, господа капиталисты…

Он встал и сказал:

– Мэгги, дай мне поесть, я еще поеду на мотоцикле в город, есть дело.

И стройная, сильная Мэгги, накрывая стол скатертью, улыбаясь сверкающими зубами, сказала:

– Джон, не забудь купить для маленького в магазине игрушку. Ему хочется аэроплан.

Снова улыбка появилась на губах Джона:

– Ладно! Он успеет еще полетать на настоящих. Где он?

– Спит, – ответила Мэгги. – Суп будешь есть, Джон?

– Да, – сказал Джон.

Он поел, поцеловал жену, вскочил на мотоцикл и помчался по дороге по направлению к Нью-Йорку.

Огромный трехпалубный «Металуржик» шел по направлению к Нью-Йорку под всеми парами. Несколько тысяч пассажиров третьего класса, в большинстве эмигрантов, ищущих счастья в Америке, несколько сот пассажиров второго класса, главным образом мелких дельцов, адвокатов, туристов, итальянских и австрийских эмигрантов, более состоятельных, чем те, которые были внизу, в трюме, и наконец, несколько десятков пассажиров первого класса – важных персон, занимавших каюты из трех комнат. Для них были специальные дансинги, танцевальные залы, спортивные площадки, специальное помещение для игры в гольф, рестораны, салоны для чтения, салоны для отдыха, салоны для писания писем, радиотелефонный концертный зал, газета, турецкие бани, кабинет для массажа и все, что может потребовать человек, уплативший за проезд через океан сумму, вполне достаточную для прокормления в течение двух лет многочисленной семьи. Этих пассажиров приветствовал капитан особо, почтительно приподнимая при встрече белую фуражку, этим пассажирам предоставлялось все, что могло превратить путешествие, деловую поездку, в веселый, комфортабельно обставленный пикник.

Каюта № 2-в на верхней палубе, состоявшая из трех по-царски роскошно обставленных комнат, была окружена особыми заботами администрации «Металуржик». Лакеи пробегали мимо нее на цыпочках, стараясь быть более бесшумными, чем привидения. Капитан отдал приказ:

– Все, что возможно, для каюты № 2-в!

Это означало, что находившиеся на пароходе, от капитана до последнего мальчишки-стюарда, отдавались в распоряжение пассажира каюты № 2-в.

В этой каюте ехал обратно в Америку всесильный мистер Хорлэй, Акула Хорлэй, возвращавшийся после своего путешествия в Европу.

Мистер Хорлэй заперся в своих трех комнатах и совершенно не показывался на палубах, в дансингах, в салонах и на площадке для гольфа. Мистер Хорлэй пребывал в состоянии хронического бешенства, доводившего его до истерических припадков. Около каюты мистера Хорлэя бессменно дежурили три сыщика, рядом ехал секретарь, готовый в любую минуту явиться на зов Акулы.

Ни один человек не имел права проникнуть в каюту миллиардера, и даже капитан был там всего один раз, в начале поездки.

Секретарь, заходивший каждый час и сообщавший последние радиограммы мистеру Хорлэю, ходил на цыпочках, бесшумно шагая по толстым смирнским коврам, покрывавшим пол каюты. Мистер Хорлэй выслушивал доклад и отпускал секретаря легким отрывистым кивком головы.

Несмотря на замкнутость, несмотря на то, что в каюту Хорлэя доступа не было, миллиардеру пришлось в одну из ночей повести довольно продолжительный разговор. Сыщики мирно дремали у дверей каюты, секретарь находился в комнате радиотелеграфа, выслушивая позвякивания приемника и отрывистый стук получавшихся радиограмм. Мистер Хорлэй сидел в каюте-кабинете в глубоком кресле и сосредоточенно думал о чем-то. На его сигаре образовался холмик серого пепла, это означало, что мистер Хорлэй давно погрузился в задумчивость.

Из этой задумчивости его вывел спокойный голос, от которого как будто электрический ток пробежал по телу Хорлэя:

– Добрый вечер, Хорлэй!

Невнятное проклятие замерло на губах миллиардера: перед ним в другом кресле сидела знакомая широкоплечая фигура человека в синей блузе и глядела прямо в глаза Акуле Хорлэю слегка насмешливыми, проницательными глазами.

– Опять, – хрипло сказал Хорлэй, роняя сигару.

– Опять, – ответил неторопливо Кэлли.

Они помолчали. У Акулы было ощущение разговора с нереальным человеком, с привидением.

– Вы живы? – спросил он еще тише.

– Конечно, – ответил Кэлли сдержанно.

Снова молчание воцарилось в каюте. Стало так тихо, что ясно был слышен шум мощных винтов «Металуржика» и тиканье часов, стоявших на столе.

Мистер Хорлэй не пытался звонить к сыщикам и секретарю, не пытался стрелять из браунинга, не пытался вообще предпринимать каких-либо мер: на основании опыта предыдущих визитов он знал, что это бесполезно – звонок не действует, револьвер разряжен. Он глядел на Кэлли блестевшими в полутьме глазами. Эти глаза Акулы выражали ненависть, дошедшую до последних пределов.

Кэлли заговорил медленно и спокойно:

– Итак, мы возвращаемся в Америку. Великий замысел финансового короля Акулы Хорлэя не удался… Мало того, кое-что случилось за это время в Нью-Йорке, в старом Мэнгатанне, а?

Хорлэй молчал.

Кэлли встал и выпрямился:

– Мы победили! Ни один ваш замысел не удался. Ни субсидирование европейской реакции, ни договор с правительствами Франции и Польши и с теми… ну, вы сами знаете. Ни те меры, которые вы принимали, чтобы ликвидировать нас… Мы живы, и борьба только начинается…

Хорлэй сказал тихо и хрипло:

– Как вы уцелели?

Быстрая улыбка осветила суровое лицо Кэлли:

– Так же, как и в те разы. Чудес не бывает! Хэллтон и я – мы не маги и волшебством не занимаемся.

Он пожал плечами:

– Я был помощником шофера, боцманом на «Акуле», которую вы взорвали. Я был Гарри Стоуном и брал у вас интервью. Я был почти все время с вами! И даже на совещании в кабинете министра финансов я присутствовал: в качестве скромного лакея, подававшего вино. Я был всюду, и ни один ваш план…

Хорлэй прервал его:

– А разговор по телефону?

– О… Небольшое изобретение Хэллтона. Присоединение радио к обыкновенному телефону. Полезная штука, нам она еще пригодится…

Хорлэй стукнул кулаком по столу, бешенство снова загорелось в его глазах:

– Я вас поймаю!

– Ловите, – ответил Кэлли, не повышая голоса. Он равнодушно прибавил: – Поймать трудно. А если это случится… Нас много, есть кому сменить…

После секунды молчания:

– Ваши убили Паули, великого изобретателя, гения инженерного искусства. Помогло это? Нет! Даже формулы изобретения Паули остались в наших руках. А вместо Паули у нас есть Хэллтон. А не будет Хэллтона, на ваших заводах растет много молодых рабочих, будущих инженеров. Вам никто не поможет.

Он слегка повысил голос:

– Техника и наука идут к нам на помощь, Хорлэй. И когда ваш проклятый строй погибнет в потоках вызванной им крови, когда он рухнет, как гнилой столб, как постройка с подгнившим фундаментом, наука и техника станут строить заново мир: потому что этого хочет пролетариат, этого хочет человечество!

Хорлэй оживился на мгновение:

– Но там, в Нью-Йорке, вы проиграли с делом мисс Хорлэй, ее освободили и…

– Наоборот, благодаря этому мы выиграли. Мы могли бы ее уничтожить сами. Мы не сделали этого. Рабочие массы Америки могут убедиться теперь, как поступает ваше правосудие с убийцами, принадлежащими к династии миллиардеров.

Кэлли встал и сделал шаг к двери:

– Сегодняшний наш разговор кончен. Я хочу только напомнить: мы везде! Война началась. И она будет беспощадна. Под внешним спокойствием Нью-Йорка, где жизнь кипит в конторах, банках и биржах, под всем этим внешним спокойствием кипит война. И мы не отступим, прежде чем победим.

Акула Хорлэй крикнул хриплым голосом:

– До этого я с вами разделаюсь…

Кэлли пожал плечами, шагнул к двери и исчез. Вошедший в этот момент секретарь услышал только последнее восклицание Хорлэя и увидел искаженное бешенством лицо Акулы.

«Он сходит с ума…» – подумал с ужасом секретарь.

Мистер Хорлэй выпил стакан виски залпом и сказал коротко:

– Позвать капитана «Металуржика».

– Но сейчас два часа ночи, и он…

– Позвать немедленно!

В голосе Хорлэя прозвучало то, что всегда повергало в ужас секретаря: он кинулся к двери.

Капитан, бритый и холодный калифорниец, склонился почтительно перед всемогущим миллиардером:

– К вашим услугам, сэр.

– По моим сведениям на пароходе находятся два опасных преступника. Дайте приказание немедленно произвести проверку всех пассажиров всех трех классов. Сличите с этим…

Акула Хорлэй швырнул на стол две фотографии.

– Есть, – сказал капитан.

Он, его два помощника, представитель пароходной компании, три хорлэевских сыщика работали всю ночь, обходя каюты. Их старания не увенчались успехом. Ничего похожего на то, что среди пяти тысяч пассажиров могли находиться двое неизвестных.

– Никого нет, сэр, – дорожил на рассвете капитан.

И именно в этот момент Хорлэй был разбит легким параличом лицевых мускулов. Вызванные по радио лучшие профессора Нью-Йорка минута за минутой следили по радио за здоровьем миллиардера. Утром ему стало лучше.

Почти в одно и то же время старший помощник капитана, стоявший на вахте, сказал младшему штурману:

– Через двадцать четыре часа будем в Нью-Йорке, Хэллтон.

– Джон уже знает?

– Да, – ответил младший штурман, спускаясь вниз по трапу.

Через двадцать четыре часа «Металуржик» входил в гавань Нью-Йорка, медленно лавируя между десятками кораблей.

Наверху, на верхней палубе, стоял Акула Хорлэй, всматриваясь в знакомые очертания порта. Его нижняя челюсть вытянулась, глаза из-под козырька дорожной фуражки смотрели вперед. Неизвестно, о чем думал в этот момент миллиардер Хорлэй. Его глаза выражали бессильную ненависть и что-то вроде испуга. В этот момент заревели гудки верфей могучим, тысячекратным ревом. И им ответил пронзительный гудок «Металуржика», подходившего к гавани.

Несколько невнятных слов сорвалось с губ Акулы Хорлэя.

– Что, сэр? – осведомился стоявший рядом секретарь.

– Ничего… – глухо ответил Хорлэй.

Он опустил на глаза фуражку и медленно спустился вниз, где его уже ждали прибывшие на катере Гарри Стоун, король репортеров, для интервью и восемь секретарей фирмы Хорлэй.

И всем девяти показалось, что Акула Хорлэй вернулся не тем, каким уехал из Америки. Его губы были стиснуты, глаза расширены, как это бывает у утопающих. Ничего не ответив ни Стоуну, ни секретарям, он сошел с парохода, сел в закрытый автомобиль и уехал.

Старший помощник капитана следил за его отбытием и сказал помощнику:

– Первый бой выигран. Теперь к следующим боям, Хэллтон.

– Есть, – ответил младший штурман, прикладывая по-морски руку к козырьку фуражки.

В два часа ночи в дежурной комнате одной из московских пожарных частей затрезвонил телефон. Подошедший дежурный услышал взволнованный голос, кричавший в трубку:

– Пожар в Сокольниках! Горит лаборатория химического завода… Немедле…

Голос оборвался так, как будто у говорившего вырвали трубку.

Дежурный отошел от телефона, но в этот момент телефон затрезвонил опять.

Дежурный вновь снял трубку:

– Дежурный пожарного депо…

Другой голос сказал раздельно и твердо:

– Горит правление химтреста на Мясницкой улице! Немедленно вышлите часть…

– Есть, – ответил дежурный, бросая трубку.

Через две минуты пожарные автомобили мчались в разные стороны: часть к Сокольникам, часть на Мясницкую к зданию химтреста.

Приблизительно в то же самое время телефонистка центральной станции ответила на короткий звонок:

– Станция…

– Будьте добры сообщить мне: вы соединяли только что пожарную команду с кем-нибудь?

Телефонистка ответила любезно:

– Дважды. Телефон из Сокольников и телефон из Петровского парка.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Это было пять минут назад?

– Да.

– Проклятие!

Телефонистка окаменела от изумления. Затем она сказала с негодованием:

– Как вы смеете ругаться по телефону?

Голос, говоривший по телефону, невнятно пробурчал что-то, затем снова сказал:

– Проклятие! Вы уверены в том, что соединяли станцию и пожарное депо дважды?

– Я не отвечаю нахалам…

– Мне не до деликатностей…

– Тогда подождите, пока вам будет до них…

Голос сказал хрипло:

– Умоляю вас… Вы соединяли дважды?

Изумленная телефонистка сказала:

– Да! Если это так важно…

Голос простонал:

– Очень. Спасибо.

Отбой. Барышня разъединила и пожала плечами.

Этот короткий разговор происходил в начале третьего ночи.

В половине третьего ночи, через полчаса, брандмейстер части сделал краткий доклад по телефону в милицию:

– По прибытии к Сокольнической заставе пожарная часть нашла помещение лаборатории охваченным огнем. Несмотря на все усилия, проникнуть внутрь не удается. Несколько взрывов, последовавшие только что, разрушили входы. Выезжайте сюда. Два пожарных ранено. Внутри здания находился, по сообщению сторожа, инженер Брагин, работавший в своем кабинете. В кабинет пробраться нет возможности. Да… Что?..» Да!

Он положил трубку. Прибывший через двадцать минут начальник милиции увидел полуобгоревшие стены, которые еще лизали языки огня. Двое пожарных сделали попытку вновь проникнуть внутрь, но вынуждены были отступить полуобожженные.

Здание продолжало гореть. По временам слышались короткие взрывы.

– Баллоны взрываются, – сообщил сторож, человек лет сорока, с шрамом на лбу.

По составлении протокола и прочих формальностей начальник милиции отбыл, успев сообщить брандмейстеру:

– Второй вызов пожарных на Мясницкую в правление химтреста оказался пустой тревогой: химтрест и не думал гореть.

Брандмейстер был усталым после бессонной ночи. Он проворчал:

– Шутники какие-нибудь…

К утру пожар был локализован. Здание обгорело снаружи совершенно, а внутри, вследствие огня, представляло собой груду обломков и тлеющих бревен.

Агенты милиции проникли внутрь, в место, бывшее еще накануне кабинетом инженера Брагина и после долгих поисков отрыли тело инженера, представляющее собой обгоревший обрубок, по которому даже нельзя было установить личности сгоревшего.

Прибывшая жена покойного установила его личность по кольцу на руке и упала в обморок. Врач скорой помощи привел ее в чувство, и она уехала домой, совершенно потрясенная ужасной смертью мужа.

– Всего месяц, как повенчались, – сообщил сторож, закуривая папиросу.

После тщательного осмотра здания, агентам милиции удалось установить, что пожар произошел вследствие замыкания электрических проводов. Находившиеся в лаборатории горючие вещества немедленно вспыхнули, несколько баллонов со взрывчатыми препаратами лопнули, и здание моментально оказалось охваченным огнем.

О пожаре лаборатории было сказано несколько слов в разных концах города.

– Вы уверены в том, что пожар произошел вследствие замыкания?

Этот вопрос был задан в правлении треста агенту милиции.

– Да.

– Хорошо. Так и будет отмечено.

Второй разговор произошел несколько позже, в кабинете правления химтреста. При этом разговоре присутствовали несколько инженеров, представитель военного ведомства и директор правления.

Директор сказал раздельно и четко:

– Вам известно, вероятно, товарищи, что инженеру Брагину были отпущены значительные средства на проведение крайне важных опытов. Изобретения Брагина были настолько важны, что…

– Мы знаем, – подтвердили инженеры.

– Эти опыты протекали в совершенной тайне. Брагин никому не доверял своих секретов до полного разрешения важной проблемы, над которой он работал…

– Он даже нас не пускал в лабораторию, – подтвердил один из инженеров.

Директор бросил папиросу в пепельницу:

– Опыты Брагина были настолько важны, что мы согласились на полное соблюдение тайны впредь до полного окончания его работы. Еще третьего дня Брагин был у меня и заявил, что его работы близятся к концу. Он заявил, что его изобретение произведет фурор во всем мире и даст в руки советской власти мощное средство для обороны, годное также и как могучий двигатель в промышленности… И все это погибло вследствие несчастной случайности, вследствие глупого случая… Это ужасно!

Инженеры наклонили головы в знак согласия.

– Я надеюсь, товарищи, что появится новый изобретатель, подобный Брагину, который заменит нам сгоревшего Брагина, возместит эту тяжелую утрату… Похороны Брагина состоятся завтра. Все служащие химтреста обязаны присутствовать на них. Вы свободны, товарищи…

Кабинет председателя правления опустел. Вошедший секретарь доложил:

– Вас хочет видеть один из наших служащих…

– Кто именно?

– Механик Беркут.

– Пусть войдет…

Беркут вошел неторопливой и спокойной походкой: это был человек выше среднего роста, мускулистый, с плотно сжатыми бритыми губами и холодными, проницательными, серыми глазами. На вид ему можно было дать лет тридцать. Но иногда казалось, что ему сорок.

Он пожал руку председателя правления, сел в кресло у стола и сказал:

– Извиняюсь, что беспокою вас, товарищ. Мне нужно разрешение на осмотр тела инженера Брагина и помещения лаборатории. То есть бывшего помещения лаборатории…

– Зачем? – коротко спросил председатель.

– Хочу сам расследовать причины пожара.

– Сгорело от соединения, – начал председатель.

Серые глаза Беркута прищурились:

– Знаю. Слышал. Мое расследование ничему не помешает. Просто осмотрю…

Председатель внимательно взглянул на холодное бритое лицо. Затем пожал плечами:

– Хорошо.

Беркут поднялся и поклонился. В эту минуту ему можно было дать сорок лет…

У самой двери он сказал:

– Лишнее говорить о моей просьбе кому бы то ни было…

Председатель правления поднял глаза:

Нетвердый голос Беркута повторил:

– Лишнее…

Его глаза встретились с глазами директора. Директор наклонил голову и сказал вполголоса:

– Хорошо…

Дверь закрылась за Беркутом. Председатель правления закурил папиросу, откинулся на спинку кресла и сказал:

– Черт возьми! Ну и глаза же у него… Как сталь! Как посмотрит, как будто стальными обручами сожмет…

Он задумался. Затем сказал самому себе:

– Сильный человек… А ведь ничем особенным не отличается. Обыкновенный механик, правда, с желанием работать и с большой инициативой. Пусть исследует, если хочет… Только Брагина…

В голосе председателя прозвучало неподдельное сожаление:

– … Только Брагина и его изобретения он не возвратит… Эх! Брагин!..

Председатель правления поднял голову и крикнул через приоткрытую дверь секретарю:

– Кто-нибудь еще есть на приеме?

– Никого, – ответил секретарь, появляясь на пороге.

В этот момент снизу раздался крик. Секретарь выскочил и через минуту возвратился:

– Ничего особенного, – сказал он, – на сходившего с лестницы Беркута обвалился кусок штукатурки и кирпич. Но только слегка ушиб его…

Председатель сказал с раздражением:

– Я двадцать раз говорил, что лестницу надо отремонтировать! Сделать строжайший выговор завдомом. Завтра же приступить к ремонту…

Секретарь сказал:

– Слушаю.

– Я поеду на завод. В случае надобности позвоните туда…

– Слушаю.

Председатель вышел, и секретарь остался один. Он подошел к телефону, позвонил и сказал:

– Станция?.. 2–45–6–6. Да.

– Позвонила.

– Спасибо. Кто у телефона? Ты, Комаров… Нет, ничего… На Беркута, у нас тут один такой механик есть, обвалилась штукатурка…

– Убила?

– Нет, только ушибла.

– Больше ничего?

– Нет.

– Хорошо.

Трубка легла на вилку. Секретарь вышел, насвистывая, из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь…

Андрей Иванович Беркут, служащий химического треста, 28 лет, среднего роста, блондин, гладко выбритый, с серыми холодными стальными глазами, служил в тресте два года. Он прибыл из-за границы, где служил в русских войсках, брошенных царским правительством на Западный фронт. Андрей Беркут был отправлен туда не без ведома жандармского корпуса, по той простой причине, что был крайне подозрителен в политическом отношении. Этот крепкий, с острым и холодным взглядом человек, бывший рабочий одного из сормовских заводов, затем техник на заводе военно-промышленного комитета, внушал сугубое недоверие жандармскому корпусу. Именно поэтому он и был отправлен в войска, следовавшие на Западный фронт.

При назначении военный следователь, ведший дело Беркута, сказал негромко, но достаточно внушительно:

– На Западном баловаться не дадут. Живо выучат, тем более что…

Он затянулся папиросным дымом и с улыбкой довел до сведения слушавшего его полковника:

– Все равно не вернется: пушечное мясо, что и говорить!

Полковник кивнул головой: судьба Андрея Беркута была решена.

Три года, проведенные за границей, не прошли даром для Беркута. Несмотря на тяжелые условия, беспрерывное пребывание на передовых позициях, Беркут овладел в совершенстве английским и французским языками и, кроме того, вынес огромную жгучую ненависть ко всему, что видел на фронте. Он убедился в том, что такое оборотная сторона капиталистической культуры и, когда его умиравший от ран товарищ, французский солдат Пуаре, сказал, хрипя в агонии:

– Отомсти за нас тем…

Он не докончил, вытянулся и умер.

Беркут посмотрел на труп товарища и холодно, и спокойно, но сказал с такой силой, что не понявший, в чем дело, капрал вздрогнул:

– Слово Беркута: ты и те другие, вы будете отомщены!

Капрал понял: он кивнул головой и сказал одобрительно:

– Отомстим бошам, э, товарищ?..»

Беркут окинул его тем же холодным, как ледяная вода, взглядом и ничего не ответил.

По окончании войны русские войска не распускались. Французское правительство не хотело расставаться с нужными ему для колоний рабами, одетыми в военную форму. Беркут бежал: зарево великой революции, охватившее небо бывшей Российской империи, влекло его к себе. Он прибыл в Москву и, как знающий иностранные языки, занял место в химтресте в отделе торговых операций с Западом.

Краткая биография Беркута была бы не полна, если бы не прибавить, что этот холодный спокойный человек ни разу не опоздал на службу, ни разу не сказал лишнего слова во время служебных занятий. Его прозвали сослуживцы «машиной», но у этой машины было два серых холодных проницательных глаза, выражавших непреоборимую, не знающую преград волю.

Кусок штукатурки, упавший сверху, слегка задел Беркута. Кирпич пролетел мимо… Беркут холодно взглянул на лежавший кирпич и сказал сквозь зубы:

– На дюйм ближе – и я последовал бы за Брагиным…

Затем он спустился вниз, не удостоив даже взглядом потолок, с которого кирпич сорвался.

Беркут сел на первый вагон трамвая линии «А» и доехал до Сретенки. Здесь он слез для того, чтобы навестить одного человека, который ему был очень нужен…

В небольшой комнате, меблированной столом, шкафом, двумя стульями и умывальником, Беркут сел и, глядя прямо в глаза нужному человеку, сказал:

– Сколько времени я тебя знаю?

– Два года…

– Ладно.

Он замолчал… Владелец комнаты был молод, лет двадцати шести-семи, с аккуратным пробором черных волос, с быстрыми хитрыми глазами и мягкими вкрадчивыми движениями. Его звали Павлом Николаевичем Корневым, он был студентом-химиком, личным знакомым Брагина и Беркута.

Молчание было нарушено Беркутом:

– Ты когда в последний раз видел Брагина?

Корнев разбирал на деревянном крашеном столе бумаги. Не поднимая головы, он ответил:

– На той неделе. На похоронах будешь?..»

– Едем, – коротко ответил Беркут.

Голова Корнева поднялась. Он удивленно спросил:

– Куда?

– В Сокольники…

– Зачем?

– Скажу по дороге…

Когда через час Беркут и Корнев приехали к зданию бывшей лаборатории, сторож встретил их неприветливо:

– Ходят, все ходят, отбою нет… И чего шатаются?

– А разве еще кто был? – быстро спросил Корнев.

Беркут тоже обернулся к сторожу:

– Кто еще осматривал?

– Разные, – ответил неохотно сторож.

– Кто именно?

– Да вчерась один из угрозыска был… Позавчерась еще один был… А сегодня еще приперся один…

– Кто?

– Шут его знает. По-русски ни бе ни ме… Плел что-то. Я его и не понял…

Беркут спросил еще раз:

– Осматривал?

– Эге! Осмотрел, все вынюхал, на прощанье пять рублей дал. Ей-богу…

– А какой он из себя?

– Чернявый… А с ним другой был, так тот рыжий, как петух.

– Ладно, – сказал Беркут. Корнев молчал.

Они стали осматривать развалины. После получаса тщательного осмотра Беркут кивнул самому себе головой и сказал:

– Теперь идем осматривать останки Брагина…

Тело инженера лежало на столе в просторной комнате. Беркут посвятил осмотру этого обугленного обрубка около часу.

Обернувшийся раз Корнев заметил, что Беркут что-то спрятал в карман.

– Что там такое? – спросил он отрывисто.

– Пустяки, – пробормотал Беркут, – бумажонку выронил и опять спрятал. Ладно, можно идти…

Они вышли и сели в трамвай. Корнев, глядя в окно, спросил небрежно:

– Какого черта тебе эта возня нужна с телом Брагина?

Беркут посмотрел ему в глаза:

– Вкратце я тебе сказал… А подробно объясню потом… Поймешь…

Корневу было холодно, апрельский вечер был сыроват. Он вздрогнул, пожал плечами и сказал:

– Я слезу в центре. Хочу в кино пойти…

– Сходи, – ровным голосом сказал Беркут. Он сосредоточенно думал о чем-то другом.

Так же рассеянно он пожал руку Корневу, когда тот выходил из вагона.

На пороге Корнев обернулся и сказал:

– Завтра зайду к тебе…

Беркут кивнул головой и отвернулся к окну. Вагон тронулся, кондуктор подошел и спросил:

– Ваш билет?

Солянка, 5, третий этаж, квартира направо. Маленькая бронзовая дощечка: «Инженер А. И. Брагин».

Твердая сухая рука Беркута легла на кнопку звонка. За дверью легкие шаги, шаги женщины. Звучный низкий женский голос:

– Кто там?

– По срочному делу…

– По какому?

– Мне нужно видеть вдову инженера Брагина.

– А кто это?

– Механик Беркут.

– Подождите минуту…

За дверью шепот. Затем снова шаги, дверь открылась, пропуская невысокого человека в пальто с поднятым воротником и в мягкой шляпе, плотно надвинутой на глаза. Обернувшись назад, человек сказал с явным иностранным акцентом:

– Я зайду завтра, мадам… Желаю здоровья…

«Где я голос этот слышал?» – подумал Беркут, входя в небольшую полутемную переднюю.

Он подал руку, спросив:

– Анна Ивановна Брагина?

Два карих глаза с беспокойным любопытством взглянули на него. Тот же звучный бархатистый голос ответил:

– Да. Пожалуйста, заходите…

Она пошла вперед, Беркут за ней, изучая легкую, плавную походку.

В очень хорошо обставленной комнате, со спущенными на окнах шторами, Анна Ивановна Брагина оказалась очень молодой, изящной женщиной, с золотистыми волосами, карими глазами и прекрасным цветом лица. Карие глаза смотрели несколько беспокойно. Темное, траурное платье оттеняло золото темно-каштановых волос.

«Именно такая», – подумал Беркут, изучив и взвесив в одно мгновение женщину.

Она смотрела вопросительно, не предлагая садиться.

Беркут сказал просто, как говорят обыденные вещи относительно погоды:

– Пришел допросить вас.

Карие глаза расширились, рука, лежавшая на столе, вздрогнула:

– Как… допросить…

Беркут разрешил своим глазам улыбнуться:

– Не беспокойтесь, не официально… Добровольный следователь… Разрешите сесть?

– Пожалуйста, – сказала она нехотя. В ее глазах все еще сквозило беспокойство.

Беркут сел, не сводя с нее взгляда.

После минуты молчания он сказал тем же обыденным тоном:

– Всего несколько вопросов…

Женщина рассмеялась негромким, явно деланым смехом:

– Вы мне раньше скажите, кто вы такой? С кем я имею дело?

Беркут медленно сказал:

– Моя биография вряд ли… Впрочем: рабочий сталелитейного завода… Сидел в тюрьме за забастовку… Затем Западный фронт… Затем революционная Россия… Служба в химтресте… Инженер Брагин мой друг и великий изобретатель… Довольно?

На этот раз ее голос прозвучал сухо:

– Это ваша биография… А дело, которое?..»

– Которое меня привело сюда? Вот: инженер Брагин, мой лучший друг, погиб неожиданно и странно. Интересуюсь подробностями.

Карие глаза опять взглянули беспокойно:

– Обратитесь к следователю. Я ничего не знаю. Следователь знает больше.

Беркут облокотился на ручку кресла и спросил:

– Курить разрешите? То, что знает следователь, меня не интересует. Меня интересуют другие детали…

– Спрашивайте, – сказала она с видом жертвы, откидываясь к стенке дивана.

Беркут помедлил. Затем, закурив папиросу, спросил в упор:

– Сколько времени вы замужем за инженером Брагиным?

Вопрос попал в цель: вдова Брагина вздрогнула от неожиданности, но сейчас же овладела собой. Кружевной платок приблизился к глазам, слезинка скатилась вниз:

– Полгода…

Ее голос прервался.

В голосе Беркута не было ничего похожего на сочувствие, когда он спросил:

– Где вы познакомились с ним?

Карие глаза снова выглянули из-под кружевного платочка:

– В Берлине. Он приезжал туда…

– По делам службы… знаю… Вы – немка?

– Нет, русская…

– А каким образом вы попали в Берлин?

– Но…

– Вы – эмигрантка?

– Мой отец – эмигрант…

– Вот как… Он генерал ваш отец?

Снова невольная дрожь, рука Анны Ивановны вздрогнула:

– Да, но я не жила вместе с отцом, мы – чужие друг другу…

– Так…

Минута молчания. Беркут опустил глаза вниз: его очень заинтересовал узор ковра. Затем снова неожиданный вопрос:

– Кто был этот человек, который вышел отсюда, когда я вошел?

На этот раз женщина рассердилась:

– Это вас не касается! Я вообще не знаю, по какому праву…

Карие глаза расширились, в них замерцали странные огоньки.

Беркут медленно встал, наклонился над ней. Затем ровным голосом, обыденными интонациями:

– Любовник?

Вдова Брагина вскочила, задев при этом Беркута:

– Вон! Если вы явились меня оскорблять… Я…

Она заплакала в кружевной платок, прислонившись к дивану.

– Не плачьте, – сказал снова Беркут. Ни брезгливости, ни сожаления не было в его спокойном голосе.

– Не плачьте, – повторил он, – это мешает допросу, мне некогда утешать вас.

– Вы еще осмеливаетесь…

Что-то мелькнуло в глазах Беркута, его голос стал жестче:

– Послушайте, перестаньте наконец… У меня серьезное дело… Сядьте и отвечайте серьезно…

– Не хочу…

– Вы не ребенок.

– Все равно…

– Я – не ваш любовник, чтобы выносить ваши капризы.

Из-под платка раздался заглушенный смех:

– Тем приятнее…

Папироса сломалась в сжатых пальцах Беркута. Он наклонился вперед:

– Если вы сейчас же не бросите этих штук, я вынужден буду позвонить по телефону…

Из-под кружевного платка показалось розовое лицо:

– Куда?

Он шепотом сказал короткое трехсложное слово.

Мгновение они смотрели в глаза друг другу. Затем, сев, она сказала спокойным тоном:

– Спрашивайте…

– Так лучше, – пробормотал Беркут. Он мельком отметил стоявший в глубине несгораемый шкаф, выдвинутый ящик письменного стола и лежавший на столе портфель.

Ровным и спокойным голосом он задал ей еще десять вопросов, каждый аккуратно отмечая в записной книжке. Затем так же спокойно приподнялся и сказал:

– Вы обязуетесь никуда не уезжать, не предупредив меня об этом. Мой телефон 5–67–89. Если я узнаю, что вы уехали, вам же будет хуже…

Кружевной платок к концу разговора превратился в лохмотья. Его беспощадно теребили узкие пальцы с заостренными отлакированными ногтями. Анна Ивановна Брагина покорно сказала:

– Хорошо…

– Еще один последний вопрос: кто он, этот ваш любовник?

– Этого я не скажу…

– Вы скажете.

– Нет…

– Вы скажете.

Рука Беркута сжала узкие розовые пальцы.

– Пустите, мне больно…

– Ну?

Шепотом она сказала:

– Инженер Вельс, технический советник английской миссии.

– Благодарю вас, – сказал Беркут, выпуская руку.

Он поднялся и небрежно сказал:

– Я зайду к вам на днях…

Обернувшись на пороге, Беркут добавил:

– Если кто-нибудь узнает о нашем разговоре… Хотя бы этот ваш Вельс… Помните, я не шучу… А жить вам предстоит только один раз…

Она кивнула головой.

Спускаясь по лестнице, Беркут пробормотал:

– Я так и знал…

Больше он ничего не сказал. Его губы были плотно сжаты, когда он садился в вагон трамвая, глаза смотрели спокойно в лицо кондуктору, когда он ровным голосом сказал:

– Две станции…

Беркут вернулся поздно ночью домой. Он плотно запер дверь, внимательно осмотрел замок: все было в порядке. Положив перед собой на стол вынутый из кармана браунинг, Беркут сел к столу и вынул из кармана крошечный сверток, тщательно завернутый в бумагу. Закурив папиросу, он бережно развернул сверток и положил на стол прядь рыжих волос, вынутую из бумаги.

Серые глаза Беркута внимательно и неподвижно уставились на прядь волос.

– Рыжие, – сказал он вполголоса.

Затем, хлопнув рукой по столу, повторил:

– Рыжие…

Откинувшись назад, он ярко припомнил лицо сгоревшего друга, лицо инженера Брагина:

– Высокого роста, сухой, с неукротимой волей к работе и творчеству…

Что-то вроде нежности заблестело в глазах Беркута. Затем они сразу стали снова холодными и твердыми: он взглянул на прядь волос и снова припомнил:

– Глаза – темно-карие… Волосы – черные, как смоль, причесанные назад…

Снова удар кулаком по столу, от удара рыжая прядь подпрыгнула.

– Черные, как смоль… Черные, как смоль…

Пять минут Беркут неподвижно сидел, устремив свой взгляд на рыжую прядь обыкновенных волос, очевидно, очень его занимавшую. Затем он бережно завернул ее в бумагу, запер в ящик письменного стола, разделся и лег в постель, не забыв проверить браунинг, который он положил под подушку.

Свет погас, но в темноте еще долго светилась папироса.

Беркут молча курил и думал…

Утро застало Беркута в парикмахерской на Мясницкой. Он брился, оживленно беседовал с парикмахером о клиентуре, о делах, о налогах. Затем ушел.

Через час его можно было видеть в парикмахерской на Дмитровке. На этот раз он стригся, но беседовал так же оживленно.

В этот день Беркута можно было видеть во всех парикмахерских Москвы, вплоть до самых неказистых. Можно было подумать, что он изучал парикмахерское дело. Еще через день он посетил парикмахерские, расположенные за Москвой-рекой. Повсюду он вел оживленные разговоры, стригся, брился, маникюрил ногти, подстригал усы, затем сбрил их совершенно. В одной парикмахерской он заказал парик, в другой – просто просил освежить лицо одеколоном.

Этому странному занятию Беркут посвятил три дня. На четвертый он нашел то, что ему нужно было.

– У нас бреются лучшие клиенты, – сказал парикмахер, подстригая волосы Беркута, – даже из английской миссии, что недавно приехала…

– Торговой? – спросил Беркут спокойно.

– Да.

Беркут расплатился и вышел.

На другой день он снова был в той же парикмахерской. Он сидел и терпеливо ждал очереди. Невысокого роста иностранец сидел перед зеркалом: его брил и стриг словоохотливый парикмахер. Кончив с иностранцем, парикмахер сказал Беркуту:

– Пожалуйте…

Беркут помедлил мгновение, подождав, пока иностранец вышел. Затем сказал быстро:

– Разрешите мне взять с собой клок волос, вот он валяется на полу…

– Пожалуйста, – сказал изумленный парикмахер.

Беркут схватил клок ярко-рыжих волос и выскочил из парикмахерской.

– Сумасшедший, – сказал парикмахер, проводив его удивленным взглядом.

– Всякий народ тут шляется… – добавил он задумчиво. И, обратясь к новому посетителю, пригласил: – Пожалуйте…

Беркут в это время летел на лихаче на Тверскую. Он беспрерывно подгонял извозчика:

– Скорее, скорее!

Подлетев к подъезду высокого кирпичной окраски дома, он бросил извозчику:

– Подождите…

И скрылся за парадной дверью с вывеской: «Бактериологический кабинет».

Через минуту он стоял перед врачом в белом халате и размеренным спокойным голосом говорил:

– Мне нужен срочный анализ…

Врач надел пенсне:

– Какой?

– Вот…

Рука Беркута бережно развернула две бумажки с двумя прядями рыжих волос:

– Надо сличить…

Врач кивнул головой.

Беркут терпеливо сидел и ждал, пока будет произведен анализ. Его глаза холодно смотрели в окно. На лице застыла маска, ничего не выражавшая.

Врач кончил, отставил микроскоп и сказал:

– Обе пряди принадлежат одному и тому же человеку.

– Вы в этом твердо уверены?

Врач улыбнулся:

– Не я уверен, а вот он…

Он показал на микроскоп.

– Кроме того… Я был двадцать лет судебным экспертом, у меня достаточный опыт.

– Я знаю, – сказал Беркут. – иначе я не обратился бы к вам…

Он схватил обе пряди, расплатился и вышел. Лихачу он сказал:

– На Бронную…

На Бронной жил Корнев. Беркут поднялся по лестнице, постучал в дверь, но ответа не получил. Он снова постучал с тем же успехом. Постояв с минуту, Беркут снова постучал. Молчание… Тогда, нажав плечом шаткую деревянную дверь, Беркут высадил ее и вошел в комнату. В комнате было полутемно. Распахнув ставни, Беркут обернулся, ухватил быстрым взглядом беспорядок в комнате, шагнул вперед и увидел лежащего на полу Корнева. Рядом с ним лежал опрокинутый стул.

Беркут наклонился над Корневым. Его серые, стальные глаза встретили странный неподвижный взгляд глаз Корнева: Корнев был мертв, рядом с ним валялся браунинг. Вперив свои глаза в мертвые глаза Корнева, Беркут застыл на мгновение.

Затем, выпрямившись, сказал:

– Успели…

Кивнул головой, затем спросил:

– Зачем?

Он еще раз заглянул в мертвые глаза Корнева, как бы ища в них ответа. Потом поднял браунинг: в нем были все заряды. Корнев был убит ударом чего-то твердого по голове.

Беркут оглянул комнату и затем сказал самому себе:

– Обо мне не должны знать…

Он бесшумно вышел, притворил дверь и, никем не замеченный, выскользнул на улицу.

Через минуту он ехал в вагоне трамвая «16», спокойный, холодный и непроницаемый, как всегда…

Двадцать три года, стройная блондинка выше среднего роста, зеленоватые глаза, золотистые волосы: мисс Эллен Старк, танцовщица из мюзик-холла «Палас». Начало карьеры мисс Старк можно поискать по ту сторону Сити, в рабочем квартале, в семье старого докера Старка, умершего от туберкулеза. Затем обыденная история: полуголодная мать, четверо детей.

Десятилетняя Эллен стройна и гибка, шарманщик Джордж учитывает это, несколько уроков, во время которых удары хлыстом являются не последним средством для усвоения маленькой Эллен премудростей балетного искусства. Затем шумные улицы Лондона, сырой промозглый туман, простуженный Джордж вертит ручку шарманки, и Эллен на отсыревших плитах тротуара танцует шотландский танец. Одобрительные возгласы любопытных прохожих, пенсы сыплются в маленькую тарелочку, протянутую ручкой Эллен… Так проходят четыре года… На пятом году один из прохожих в цилиндре и великолепном пальто с воротником из персидского барашка внимательно следит за танцующей джигу Эллен. Затем пальцы в лайковой перчатке опускают в тарелочку шиллинг, холодный голос спрашивает:

– Как тебя зовут, девочка?

Мисс Эллен приседает, ей пятнадцатый год, она почти девушка, ее зеленоватые глаза застенчиво смотрят из-под прядей золотых волос:

– Эллен Старк, сэр…

Рука в лайковой перчатке делает жест по направлению к шарманщику Джорджу. Джордж низко кланяется, он простужен и жалок, Джордж, он дрожит от сырости ноябрьского дня.

Спокойный голос джентльмена в цилиндре говорит:

– Зайдете с девочкой ко мне от пяти-шести часов вечера, завтра…

Джордж низко кланяется, он похож во время поклона на ученого пуделя:

– А как адрес джентльмена?

Спокойный голос говорит раздельно:

– Квартал Мейфер, Парк-лейн, особняк Вельса…

Джентльмен в цилиндре удаляется неторопливой походкой, Джордж кланяется ему вслед, Джордж говорит дрожащим голосом испуганной и удивленной Эллен:

– Квартал Мейфер, боже мой, боже мой, девочка! Это квартал знати, это квартал лордов, я сорок пять лет живу в Лондоне и никогда еще там не был… Завтра мы пойдем туда, девочка.

Эллен спрашивает дрожащим голосом:

– Чего он хочет, этот джентльмен?

– Почем я знаю? Мало ли капризов у лордов… Может быть…

Голос Джорджа прерывается от волнения:

– Может быть, он хочет подарить нам кое-какое старое платье. У них много старья набирается, Эллен, у лордов, они не продают его старьевщикам…

На другой день в квартале Мейфер, в квартале особняков, дворцов и парков, появляются в пять часов вечера дрожащий согнутый шарманщик, похожий на ученого пуделя, и пятнадцатилетняя Эллен.

Швейцар, похожий на генерала, швейцар с седыми баками и грозным голосом, докладывает лорду Вельсу о странных гостях:

– Они говорят, сэр, что вы сами сказали…

Сэр Артур Вельс слегка улыбается, улыбкой пятидесятилетнего человека, видевшего на своем веку все, от международных конференций до будуаров самых великих актрис Европы.

Сэр Артур соблаговолил улыбнуться:

– А… Зеленоглазая девочка и шарманщик… Сентиментальный мотив, нечто из Диккенса.

Сэр Артур умеет острить, его юмор хорошо известен в парламенте и салонах, на бирже и в театрах…

Сэр Артур говорит лакею:

– Девочке дать чашку шоколада и бисквит: пусть она посидит там. А шарманщика позовите сюда…

Сэр Артур внимательно разглядывает выхоленные ногти, шарманщик стоит перед ним согнувшись.

Наконец сэр Артур, не поднимая глаз, говорит негромким, спокойным голосом:

– Девочка ваша дочь?

– Нет, сэр…

– Родители?

– Умерли, сэр…

– Хорошо. Сколько?

– Что, сэр?..»

– Я спрашиваю – сколько?

– Чего, сэр?

Серые глаза лорда поднимаются и встречают растерянный жалкий взгляд шарманщика:

– Я спрашиваю, сколько вы возьмете за то, чтобы девочка осталась здесь?

– О, сэр…

– Я не люблю лишних разговоров: двести фунтов, это даст вам возможность отдохнуть остаток дней где-нибудь в Поплере.

– Но, сэр…

Властный голос говорит:

– Что… но…

– Для чего это вам, сэр?

– Триста фунтов за избавление от лишних вопросов.

Шарманщик Джордж одно мгновение колеблется, но призрак теплой комнаты, горячего обеда, еще многого:

– Да, сэр…

Голос шарманщика дрожит и срывается, голос лорда спокоен и тверд:

– Вот чек. Можете идти. Но помните: с этого дня вы исчезаете из жизни девочки.

– Да, сэр…

Согнутые ноги волочат старого Джорджа в переднюю, он целует Эллен и собирается уходить. Эллен плачет:

– Я боюсь…

– Не бойся, дитя мое… тебя не…

Слово «обидят» застревает в горле Джорджа, он сейчас похож на побитого пуделя, но призрак теплой печки, призрак горячего обеда и стаканчика виски: Джордж исчезает за зеркальной дверью вестибюля особняка.

Так началась карьера мисс Эллен. У лорда Вельса бывали капризы, и он умел исполнять их: Эллен училась балетному искусству у лучших учителей, через два года семнадцатилетняя Эллен была самой хорошенькой мисс в Лондоне, а еще через полгода Джордж Вельс, сын сэра Артура, внимательно посмотрел на нее, когда она выходила из балетной школы. Лорд Джордж Вельс служил на Востоке, в Индии, служил в Персии, служил в Афганистане, это был самый смелый и предприимчивый из чиновников Его Британского Величества на Востоке: он не привык останавливаться ни перед чем для того, чтобы достигнуть цели… Когда надо было отравить индийского раджу для того, чтобы заставить горный округ покориться власти Великобритании, сэр Джордж отравил его без колебания, хладнокровно выбрав самый сильнодействующий яд. Он пустил пулю в лоб индийскому «сикху», туземному офицеру, не отдавшему ему чести на самой людной улице Калькутты.

Сэр Джордж внимательно посмотрел на Эллен… А через полгода мисс Эллен, беременная, была выброшена на улицу, как «развратная тварь»: сэр Артур был безжалостен в вопросах морали. Сэр Джордж поехал на фронт, в эти дни была объявлена война…

Апрель 1924 года застал мисс Эллен, как сказано, танцовщицей мюзик-холла «Палас», самого популярного мюзик-холла в Лондоне. Среди акробатов, жонглеров, певцов уличных песенок, комиков, рассказчиков и клоунов, заполнявших программу «Паласа», значилось номером 15:

«Мисс Эллен, эксцентрические танцы».

В черно-белом трико, завитая и подкрашенная, мисс Эллен исполняла на эстраде мюзик-холла эксцентрические танцы и пользовалась большим успехом. Ее приезжали смотреть даже дипломаты, директор мюзик-холла очень ценил мисс Эллен:

– Боевой номер… – говорил он, покашливая в кулак.

Мисс Эллен разгримировывалась у себя в уборной, когда горничная Эстер подала ей букет и записку.

Мисс Эллен быстро пробежала глазами:

Мисс Эллен улыбнулась: Стрейтон импресарио, вероятно, предложение контракта в Глазго, легко догадаться…

Она кивнула Эстер:

– Хорошо, я буду готова через десять минут.

Эстер быстро подала ей платье. Через десять минут пухлые пальцы Стрейтона мягко прижали заостренные пальцы мисс Эллен, вкрадчивый голос Стрейтона сказал:

– Обворожительная мисс Старк… Ваши танцы…

Он поцеловал тонкие пальцы и более деловым голосом прибавил:

– Машина у подъезда…

Закрытый автомобиль понес их в ресторан. Глядя в окно, Стрейтон прибавил рассеянно:

– Я забыл вам сказать, что с нами будет еще…

Мисс Эллен посмотрела на него удивленно:

– Но ведь мы по делу?

Глаза Стрейтона забегали, вкрадчивый голос произнес:

– Именно по делу… Это заинтересованное лицо.

Мисс Эллен, резко обернувшись, спросила:

– Кто?

– Очень милый деловой человек. Мистер Тобб, адвокат. Именно у него и есть к вам дело…

В отдельном кабинете ресторана сверкал белоснежный скатертью стол, отражая в хрустале сверкающий блеск люстры.

Мистер Тобб церемонно поклонился:

– Гарри Тобб, адвокат… Очень счастлив…

Он был средних лет, во фраке, очень чинный и сухой на вид.

«Судейская крыса», – внутренне расхохоталась мисс Эллен.

Она улыбнулась мистеру Тоббу:

– Я жду изложения дела…

– О…

Мистер Тобб развел руками:

– Сначала ужин, потом дела… Какое вино предпочитаете, мисс?

Через четверть часа, за стаканом вина мистер Тобб изложил подробности дела:

– Я только поверенный, мисс. А настоящий инициатор… Но вы понимаете, анонимная антреприза, полномочным представителем являюсь я, я подпишу контракт и аванс…

Он улыбнулся:

– Будет выдан тоже мной…

Мисс Эллен посмотрела на него внимательно:

– Хорошо, но куда? В Глазго?

– О, немного дальше…

Мистер Тобб выдержал паузу, затем коротко сказал:

– Москва…

Мисс Эллен широко раскрыла глаза:

– Москва? Россия? Но там…

Мистер Тобб был сама любезность и предупредительность:

– Мисс Эллен, условия прекрасные, город, говорят, также неплохой. Всего на три месяца. Контракт здесь со мной, вот он, аванс сейчас же… Подробности завтра, Стренд, контора Тобба и Вейлора – от пяти до шести вечера. Согласны?

Мисс Эллен откинулась на спинку кресла, белое вино зашумело в ушах мисс Эллен, перед ней промелькнула карта и кружок с надписью: «Москва».

«Занятная поездка, Грес будет злиться и завидовать», – мелькнуло в голове мисс Эллен.

Она кивнула золотистой головкой и улыбнулась:

– Согласна.

Через две минуты контракт был подписан, аванс в виде пачки фунтов стерлингов исчез в сумочке мисс Эллен. Мистер Тобб, кланяясь, произнес:

– Завтра в конторе подробности. Стренд, контора «Тобб и Вейлор-сын». Спокойной ночи, мисс…

Мисс, покачиваясь в купе автомобиля, нащупывала в сумочке пачку фунтов и улыбалась. Внезапно тень пробежала по ее лицу, странная тревога проникла в сердце мисс Эллен Старк…

Но она отогнала кивком головы дурные мысли и сказала самой себе:

– Это белое вино дьявольски крепко. Всего только два бокала…

И мисс Эллен рассмеялась звонким и беззаботным смехом.

Шофер сказал, просунув голову в окно:

– Приехали, мисс…

И мисс Эллен Старк, танцовщица из «Паласа», ангажированная в Москву, беззаботно вбежала в лифт отеля, где она жила…

Мистер Тобб, адвокат, компаньон фирмы «Тобб и Вейлор-сын», низко кланяясь, встретил в конторе мисс Эллен:

– Очень рад вас видеть, мисс.

– Кажется, я аккуратна?

– Опоздали на пять минут, но для артистки…

Мистер Тобб рассмеялся скрипучим адвокатским смехом, мисс Эллен улыбнулась.

– Я прошу вас, мисс, пройти в кабинет, там будет удобней разговаривать, – сказал мистер Тобб.

Кожаный мрачный кабинет мистера Тобба походил на средневековый кабинет для пыток. Кресла, казалось, были сделаны для нужд инквизиции, так тверды они были. Здесь сидели злостные неплательщики, прогоревшие банкиры, извиваясь от пытки под взглядами мистера Тобба. Но на этот раз мистер Тобб был любезен и галантен:

– Позвольте представить вас мистеру Гресби.

Мистер Гресби, сухой, жилистый, сорока пяти лет, с явной выправкой майора или полковника английской службы, наклонил коротко остриженную голову:

– Гресби.

Это прозвучало как выстрел из казенного штуцера, принятого в британской армии.

Мисс Эллен уселась на инквизиторском кресле и ждала подробностей. Она была насмешливо настроена: необычные импресарио, даже не поставившие в контракте неустойки, забавляли ее.

– Я жду, – сказала она свежим и звонким голосом, болтая ножкой в лакированной туфле и глядя на обоих импресарио зеленоватыми смеющимися глазами.

– Сейчас, – ответил мистер Тобб. Он тщательно прикрыл двери кабинета, хотя в приемной никого не было, это были не приемные часы.

Мистер Гресби поднял на мисс Эллен тусклый взгляд серых глаз:

– Мисс Старк подписала контракт в Москву?

– Да, – ответила мисс Эллен, улыбаясь самой своей обворожительной улыбкой, – да, подписала. Аванс я уже получила. Жду подробных разъяснений.

Мистер Гресби кивнул коротко остриженной головой:

– Вы их сейчас получите…

Он вынул небольшой футляр, раскрыл его и, протянув мисс Эллен изящный браслет с тремя бриллиантами, сказал:

– Вам нравится эта вещица?

Мисс Эллен была изумлена: эта деловая обстановка не подходила для подарков.

– Очень, – сказала она удивленно.

– Он ваш, – сказал сухо мистер Гресби.

Помолчав, он добавил:

– Я попросил бы мисс Эллен внимательно рассмотреть эту вещицу.

Мисс Эллен исполнила это желание.

– Очень изящно, – сказала она после осмотра, – эти камни чистой воды…

– Не в камнях дело, – сказал Гресби, его голос неожиданно стал ворчливым: – Вот здесь…

Он взял из рук мисс Эллен браслет, нажал как будто невидимую пружинку и показал под камнями маленькое углубление, совершенно незаметное до этого.

– Видите?

– Я вижу, – сказала пораженная мисс Эллен.

Голос Гресби стал деловым и сухим:

– Мисс Эллен будет гастролировать в Москве. На одном из спектаклей молодой человек посетит уборную мисс Эллен, он скажет всего только три слова: «Тобб, Вейлор, Гресби». Мисс Эллен будет так любезна передать ему этот браслет, который ей будет возвращен через десять минут. В это углубление будет положена маленькая бумажка. Затем мисс Эллен кончит гастроли и возвратится в Лондон. Браслет должен быть передан в этой комнате мне. Это все.

Мисс Эллен молчала. Затем она сказала:

– Я, кажется, понимаю… Это, очевидно, правительственная антреприза, мой контракт с вами.

Мистер Гресби согласился, опустив глаза, безмолвно.

Мисс Эллен сказала испуганно:

– Но как же вы поручаете это мне? Ведь вы меня не знаете…

Неожиданная улыбка раздвинула сухие, бледные губы Гресби.

Он сказал скрипучим голосом:

– О вас наведены справки, во-первых. Вы будете только гастролировать в Москве, во-вторых. И, в-третьих…

Глаза мистера Гресби стали свинцовыми:

– Вам двадцать шесть лет, мисс…

Мисс Эллен сделала невольный жест.

Гресби снова улыбнулся:

– Ну да, для театров, импресарио и прессы вам двадцать три, но мы ведь знаем… Вам двадцать шесть лет и вам очень хочется жить, вы очень любите жизнь. А если контракт вами будет нарушен – то неустойкой будет…

Мистер Гресби устремил на мисс Эллен свинцовый взгляд:

– Будет смерть… Это не угроза, это простое констатирование факта. Таким образом, в ваших интересах исполнить контракт. Итак, вы выезжаете в субботу в Москву. Все формальности будут исполнены Тоббом.

Мисс Эллен безмолвно повиновалась: свинцовый взгляд полковника Гресби парализовал ее волю. Уже на обратной дороге в автомобиле она всхлипнула и шепнула себе самой:

– Ленни, милая, ты попала в прескверную историю…

Она поникла головой и шепнула еще раз:

– Но на попятный поздно…

В ее ушах прозвучал сухой, как выстрел, возглас Гресби:

– … будет смерть…

В этот вечер мисс Эллен Старк танцевала свои эксцентрические танцы в «Паласе» чрезвычайно скверно, сбивалась с такта и заслужила замечание дирижера. В уборной она разразилась слезами и сообщила своей горничной Эстер:

– Эсс, мы уезжаем в субботу в Москву.

– Но зачем же плакать, мисс. Прекрасная поездка, интересные гастроли…

Мисс Эллен сказала сквозь всхлипывания:

– Мне жаль покидать Лондон…

Эстер, трезвая и толковая горничная, знавшая все кулисы от Парижа до Каира, сказала, пожав плечами:

– Но мы ведь вернемся сюда через три месяца.

«Вернемся ли», – пронеслось в голове Эллен. Она вытерла слезы и сказала:

– Завтра начнете приготовления к отъезду…

И отвернулась к зеркалу, чтобы припудрить заплаканные глаза…

Дела Беркута были разнообразны. Его можно было видеть в самых разнообразных концах Москвы: и на Тверской, и в Сокольниках, и в Петровском парке, и на Ходынском аэродроме, и в Камерном театре, и в оперетте, и в ресторанах…

Повсюду он появлялся с тем же холодным и безразличным лицом, со спокойным и пристальным взглядом серо-стальных глаз.

В данный момент, в шесть часов вечера, Беркут внимательно изучал афишу, объявлявшую о гастролях в саду Эрмитажа известной английской балерины мисс Эллен Старк. Прочитав внимательно всю афишу, он закурил папиросу и медленно пошел по направлению к Охотному Ряду. Несколько раз он пробормотал:

– Английская… Значит, те будут. Это обязательно…

Внезапно его лицо изменилось. Он щелкнул пальцами, вскочил в трамвай и поехал домой.

Дома Беркут произвел целый ряд сложных операций. Он тщательно выбрился, поглядел в зеркало, провел несколько раз рукой по щеке, остался доволен результатом, вынул из гардероба новый синий костюм, белую сорочку, из ящика письменного стола трубку и английский табак в жестяной коробке.

Затем переоделся и посмотрел в зеркало: зеркало отразило сильную фигуру безупречно одетого человека, очень похожего на англичанина или американца, в синем костюме, с трубкой во рту и с холодным блеском спокойных серых глаз.

Затем Беркут вышел из дому и поехал в Эрмитаж.

На главной аллее сада он походил несколько минут с рассеянным видом. Затем прошел в боковую аллею, вышел оттуда и несколько раз прошелся по старому парку. Затем, как бы приняв определенное решение, он быстро пошел к эстраде.

Обогнув ее, Беркут пошел за кулисы и спросил первого попавшегося человека:

– Как пройти к мисс Старк?

– Вторая дверь налево.

Беркут мгновенно изучил положение. За дверью был темный угол. Именно в этом углу и поместился Беркут, совершенно невидимый тому, кто шел бы по коридору, направляясь к двери.

Ему пришлось недолго ждать: по коридору послышались шаги, среднего роста человек в мягкой надвинутой на голове шляпе и макинтоше подошел к двери и постучал. Затем он вошел и тщательно прикрыл за собой дверь.

Беркут подошел к двери, но услышать ничего нельзя было, кроме короткого возгласа по-английски: женский голос что-то сказал, затем наступило молчание.

Беркут внезапно принял решение и, распахнув дверь, вошел в уборную. Его неожиданное появление было так внезапно, что стоявший спиной к нему человек успел кончить начатую фразу:

– Эйлор Гресби…

Легкий возглас балерины, человек обернулся к Беркуту, и они смерили друг друга пристальными взглядами.

– Что нужно? – спросил человек в макинтоше.

– Техник, осмотреть электричество, – лаконично ответил Беркут.

– Надо стучать…

– Извиняюсь, – пробормотал Беркут. Он подошел к шнуру от лампы и мгновенно выключил электричество. Балерина слегка вскрикнула, человек в макинтоше издал невнятное проклятие и кинулся к двери. Железная рука перехватила его по дороге и сжала с такой силой, что он вскрикнул.

Это произошло в одно мгновение, в следующее мгновение человек вырвался из рук Беркута, распахнул дверь и исчез за ней, оставив в руке Беркута кусок макинтоша.

Беркут снова включил электричество и сказал испуганной мисс Эллен:

– Приношу свои извинения. Ваш знакомый очень пуглив, он так спешил, что оставил в моей руке кусок своего дождевика…

Мисс Эллен смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Беркут наклонил голову и вышел.

Он снова прошел в сад, несколько времени ходил по аллеям, внимательно посмотрел эксцентрические танцы мисс Эллен в ее черно-белом трико, затем решительной походкой снова направился за кулисы. На этот раз он постучал в дверь, вошел и, улыбаясь, сказал мисс Эллен на чистейшем английском языке:

– На этот раз не электричество. Простите за то, что я испугал вас, мисс.

– О, пожалуйста, – начала мисс.

– Разрешите представиться: Беркут, только что прибыл из Афганистана с торговыми намерениями.

Он был прерван посыльным, передавшим мисс Эллен небольшой футляр. Острый взгляд Беркута перехватил футляр прежде, чем он скрылся в ящике туалета.

После нескольких ничего не значащих фраз о танцах мисс Эллен, о Лондоне и погоде, Беркут внезапно спросил:

– Не знает ли мисс в Лондоне мистера Гресби?

Мисс Эллен побледнела и повернулась к Беркуту:

– Вы знакомы с ним?

– Немного, – небрежно сказал Беркут: – встречался с ним когда-то в Лондоне. Как он поживает, старина?

– Он… – начала мисс Эллен и запнулась. Затем она сказала: – Прошу меня извинить: я очень устала.

Беркут заметил, что она смертельно побледнела. Он откланялся и вышел.

Когда мисс Эллен уезжала из сада, сопровождаемая своей горничной, два глаза следили за ней из-за ограды. Другие два глаза следили за балериной с противоположного тротуара, где тень от деревьев защищала смотревшего.

Владельцы обоих пар глаз пошли в разные стороны, не зная ничего друг о друге…

Следующая ночь Андрея Беркута носила несколько иной, далекий от искусства характер. Он провел первую половину ночи в ресторане на Тверской, прочел несколько газет, выкурил несколько папирос и в половине первого ночи вышел на улицу. Здесь он сел на извозчика и поехал в Чистые пруды.

Что делал Беркут в остальную половину ночи, осталось неизвестным. Он вернулся домой в шестом часу утра, бросил на диван шляпу и долго смывал под умывальником кровь с лица и с рук.

Затем подошел к зеркалу и внимательно изучил свое лицо. На левой щеке была ссадина, немного ниже у губы еще одна.

– Острые ногти, – пробормотал Беркут.

Затем он бросился на диван и уснул, как засыпают очень измученные люди: в том же положении, в каком упал на диван.

Слабый утренний свет осветил лицо Беркута, дышавшую неровно грудь и исцарапанные щеки. На белом воротнике было пятно, очевидно, от крови.

Губы Беркута были плотно сжаты, и кулаки он крепко стиснул: очевидно, ему снилось что-то, потому что он несколько раз сказал во сне:

– Гресби… Гресби… Гресби…

Третья гастроль мисс Эллен Старк прошла с огромным успехом. Эксцентрические танцы английской балерины понравились Москве, аплодисменты звучали, как залпы, горничная Эстер, наблюдая за зрительным залом сквозь дыру в занавесе, констатировала:

– Больший успех, чем в лондонском «Паласе» и чем в «Альказаре» в Каире!

Мисс Эллен быстро пробежала в уборную, на ходу бросив горничной:

– Переодеваться, Эсс.

Она была возбуждена успехом и теми неожиданными встречами, которые ее взволновали с утра.

Первым был Вельс. Тот самый Вельс, лорд Джордж Вельс, сын сэра Артура, благодаря которому когда-то мисс Эллен была выброшена на улицу без пощады, по всем законам английской морали, тот самый лорд Вельс, который…

Одним словом, мистер Вельс, низко склоняясь в поклоне, произнес утром:

– Мисс Эллен, какая неожиданная встреча. Здесь, на Востоке…

Москва была для лорда Вельса Востоком, другими словами, тем, что заставляло английского джентльмена покинуть лондонские туманы, скачки, клуб и партию в футбол – для срочной поездки по весьма важным делам, которые в английской прессе комментировались, как «весьма важная по своим последствиям поездка торговой миссии для ознакомления с рынками России».

О рынках России у лорда Вельса было смутное представление. Тем не менее в числе десяти секретарей миссии значилось: «Мистер Джордж Вельс, младший секретарь по торговым делам».

Как сказано, мисс Эллен Старк была сильно взволнована неожиданной встречей с мистером Вельсом. Перед ней мгновенно возникли сырые улицы Лондона, шарманщик Джордж, она сама, танцующая шотландский танец, и неожиданная рука в лайковой перчатке, делающая короткий жест:

– У меня, в квартале Мейфер…

Подобно киноленте, пронеслась перед мисс Эллен вся ее карьера от сырой комнаты в Поплере, где умирал ее отец от туберкулеза, продолжая дворцом сэра Артура и кончая мюзик-холлом «Палас».

Эти мысли были прерваны спокойным твердым голосом, который произнес:

– Мисс глубоко задумалась…

Мисс подняла глаза и встретила спокойный холодный взгляд своего вчерашнего знакомца, этого странного человека с кристальными глазами.

– О, мистер Беркоуд, – сказала мисс Эллен, отрываясь от воспоминаний.

На приглашение встретиться вечерам мисс Эллен была вынуждена ответить отказом: она вечером ужинала со своими соплеменниками, с некоторыми лицами из английской колонии в Москве.

– Мистер Ченсбери, – сказал, слегка улыбаясь одними губами, Беркут.

Его глаза были совершенно серьезны.

Мисс Эллен кивнула головой, и они расстались.

Мисс Эллен была очень поражена, когда вечером после спектакля мистер Ченсбери, слегка улыбаясь, произнес:

– Мисс Эллен не будет неприятно, если кроме нас двоих за ужином будет присутствовать еще…

Мисс коротко спросила:

– Кто?

– Мистер Беркоуд…

– Вы с ним знакомы?

– Сегодня познакомился. Очень дельный и милый человек… И…

Мистер Ченсбери нагнулся к мисс Эллен и сказал шепотом:

– Мисс будет с ним любезна, надеюсь? Нам… Нам… очень нужно выяснить кое-какие подробности. Одним словом, мисс Эллен понимает…

Мисс Эллен ничего не поняла. Но она была покорна предписаниям мистера Ченсбери, потому что в его голосе ей слышался сухой голос полковника Гресби:

– Будет смерть…

Наемный автомобиль нес вечером мисс Эллен после спектакля в ресторан по улицам Москвы. Залитые электрическим светом витрины, кишащие толпой тротуары не занимали мисс Эллен: утренняя встреча с Вельсом парализовала ее, все ее прошлое встало перед ней, и с ужасом мисс Эллен поняла, что мистер Вельс, что лорд Джордж не был ей до сих пор безразличен…

Ужин был не хуже, чем в лондонских ресторанах. И двое джентльменов, сидевшие с мисс Эллен за столом, были не менее корректны, чем в Лондоне.

Справа мистер Ченсбери, слева мистер Беркоуд, полурусский, полуангличанин, прибывший в Москву из Афганистана с торговыми намерениями.

Мистер Ченсбери поднял бокал:

– За здоровье мисс Эллен, за здоровье отъезжающей завтра в Англию мисс Эллен. Пожелаем ей счастливого пути…

Бокал звякнул о бокал мисс Эллен. Мистер Беркоуд спросил холодно:

– Мисс Эллен уезжает завтра в Лондон?

– Улетает, – сказал мистер Ченсбери, – аэроплан Москва – Берлин, оттуда в Лондон. Мы расстаемся с прекраснейшей из танцовщиц, потому что, увы, наши дела заставляют нас еще находиться на Востоке…

– Вот как, – ровным голосом произнес мистер Беркоуд.

Он, в свою очередь, поднял бокал:

– За здоровье мисс Эллен. Пусть ей…

Неожиданно он поставил бокал на стол и, улыбаясь, обратился к мистеру Ченсбери:

– У меня к вам просьба, сэр…

Мистер Ченсбери любезно оторвался от созерцания белой руки мисс Эллен, на которой так прекрасно выделялся великолепный браслет с тремя бриллиантами, и ответил:

– Целиком к вашим услугам, дорогой мистер Беркоуд.

Из-за двери доносились заглушенные звуки оркестра.

Мистер Беркоуд любезно наклонился к мистеру Ченсбери и сказал звучным спокойным голосом:

– Мне бы очень хотелось. Пусть моя просьба не покажется странной…

Мистер Ченсбери вновь произнес предупредительно:

– Что угодно, дорогой мистер Беркоуд.

И холодный голос мистера Беркоуда сказал раздельно:

– Обменяться с вами, дорогой мистер Ченсбери, бокалами. Так, как это принято на Востоке. Возьмите мой бокал с вином, а я возьму ваш.

Мисс Эллен Старк, танцовщица из «Паласа», увидела, как побледнел мистер Ченсбери, этот корректный, выдержанный мистер Ченсбери.

Мисс Эллен услышала затем деревянный голос мистера Ченсбери:

– Но, зачем… Эти восточные обычаи…

Твердый, стальной голос мистера Беркоуда внезапно стал громче:

– Мне очень хочется…

Спокойная рука пододвинула бокал с вином к мистеру Ченсбери, бокал мистера Ченсбери очутился перед мистером Беркоудом, и два глаза, два серых стальных глаза мистера Беркоуда вонзились в растерянный взгляд мистера Ченсбери.

Минута мертвого молчания, мисс Эллен переводила взгляд с мистера Ченсбери на мистера Беркоуда, ничего не понимая. Затем она увидела, как мистер Ченсбери, смертельно бледный, встал и сказал:

– Я не буду пить… Я… плохо себя чувствую…

Стальной взгляд стал тверже. Мистер Беркоуд сказал:

– Вы будете пить…

Явная угроза в голосе заставила мисс Эллен вздрогнуть.

Мистер Ченсбери направился к двери ресторанного кабинета, но одним эластичным точным движением был откинут обратно к столу, и снова твердый голос произнес:

– Итак, вы выпьете бокал. Ну, я жду?

Мистер Ченсбери сказал с отчаянием:

– Нет!

И тогда раздался негромкий смех, от которого кровь застыла в жилах мисс Эллен Старк. Мистер Беркоуд рассмеялся коротко и отрывисто, этот смех звучал только одну секунду, но мисс Эллен запомнила его на всю жизнь:

– Мистер Ченсбери очень нелюбезен. Мистер Ченсбери отказывается пить из бокала, который он сам предложил мне. Должен я из этого сделать какие-нибудь выводы?

И снова прозвучал этот короткий ужасный смех мистера Беркоуда в ушах мисс Эллен.

Затем мистер Беркоуд встал:

– Разрешите мне откланяться, мисс Старк. Мистер Ченсбери явно чувствует себя плохо…

Пауза:

– Что касается до этого бокала, то я рекомендую его вылить, чтобы случайно он не был кем-нибудь выпит. Может произойти ужасная ошибка… Стрихнин, если не ошибаюсь? Так ведь, мистер Ченсбери?

Короткий поклон, дверь тщательно закрылась за мистером Беркоудом…

Бледный мистер Ченсбери выплеснул вино из бокала и сказал дрожащим голосом:

– Не удалось!

– Что? – спросила перепуганная, еще не понимающая, в чем дело, мисс Эллен.

В этот момент взгляд мистера Ченсбери, устремленный на мисс Эллен, расширился, стал диким от ужаса, и мистер Ченсбери крикнул:

– Браслет!..

Окаменевшая мисс Эллен взглянула на свою руку: браслета, того самого браслета с тремя бриллиантами, возвращенного ей мистером Ченсбери для передачи кое-кому в Лондоне, не было… Он исчез бесследно, как будто его и не было на руке мисс Эллен. В полуобморочном состоянии мисс Эллен услышала хриплый шепот мистера Ченсбери:

– Проклятье: он одурачил нас!..

В мозгу мисс Эллен промелькнуло сухое бритое лицо, зеленоватые глаза. Сквозь гул от выпитого вина в ушах мисс Эллен прозвучали вновь сказанные в конторе «Тобб и Вейлор-сын» слова:

– … будет смерть…

И мисс Эллен упала в обморок, слыша проклятия, произносимые хриплым голосом ошеломленного Ченсбери.

В прохладном воздухе росистого утра, на фоне зеленой травы ходынского аэродрома, «Фоккер РР44бис», линия Москва – Кенигсберг, походил на чудовищную черно-желтую птицу, готовую к прыжку в воздух.

Два механика пробовали мотор, пилот с поднятым воротником непромокаемого пальто невозмутимо курил маленькую трубку.

Подставляя разгоряченное лицо прохладному ветерку, мисс Эллен сказала единственному человеку, провожавшему ее, мистеру Ченсбери:

– Мой отъезд походит на бегство. Но все обошлось благополучно, вчера я была близка к разрыву сердца, вчера ночью…

Мистер Ченсбери после бессонной ночи был бледен, его веки покраснели и вспухли, но выражение лица было довольное, как у человека, только что закончившего тяжелую работу. Он сказал медленно:

– Какое счастье, что мисс пришло в голову спрятать эту… Наши будут довольны, мисс. Вы можете рассчитывать на дальнейшие поручения, если…

Мисс Эллен вздрогнула:

– О… С меня вполне достаточно! Отныне я вновь только танцовщица из мюзик-холла. Я не приспособлена к политике, вы понимаете, сэр?

Улыбка раздвинула желтые зубы мистера Ченсбери, мистер Ченсбери ответил любезно:

– Гресби очень пожалеет о вас. Такие сотрудницы встречаются нечасто, мисс Эллен.

Он посмотрел в сторону аэроплана и добавил:

– Вам пора садиться, мисс. Ваша горничная уже внесла вещи в каюту.

Мисс Эллен резко повернулась и пошла к аппарату. У подножки в каюту аэроплана, протягивая руку для поцелуя мистеру Ченсбери, она сказала торопливо:

– Привет сэру Джорджу. Я не успела…

Мистер Ченсбери нагнулся к руке мисс Эллен, выражение лица мистера Ченсбери ускользнуло от мисс Эллен. Выпрямляясь, он ответил:

– Будет исполнено, мисс…

– Я иду, Эстер! – крикнула мисс Эллен. Обернувшись, она добавила: – И передайте сэру Джорджу…

Мистер Ченсбери не расслышал, его взор приковался к фигуре человека, торопливо бежавшего с маленьким чемоданом в руке к аэроплану. Добежав, человек пробормотал:

– К счастью, успел…

Этот человек, чуть не опоздавший к отлету аэроплана пассажир, явно заинтересовал мистера Ченсбери, он хотел что-то сказать, но в этот момент затрещал пропеллер, подбежавший механик махнул рукой, и мисс Эллен скрылась внутри каюты.

Придерживая шляпу рукой от ветра, мистер Ченсбери отошел в сторону, «ФРР44бис» вздрогнул, пробежал по земле и плавно поднялся над ходынским аэродромом, забирая вправо.

Одну минуту мистер Ченсбери следил за аппаратом, затем он медленно пошел к выходу. Садясь в автомобиль, он высоко над собой увидел «ФРР44бис», летевший к западу. Мистер Ченсбери откинулся на спинку автомобильного сиденья и удовлетворенно сказал:

– Игра выиграна. А ведь чуть…

Мистер Ченсбери пожал плечами и возразил самому себе:

– Хорошие спортсмены не проигрывают. Но нам здесь, с этим… придется повозиться…

Глаза мистера Ченсбери стали озабоченными:

– Надо сказать Джорджу, чтобы он… Впрочем…

И мистер Ченсбери погрузился в обдумывание предстоящих в текущий день дел. Автомобиль резко загудел и свернул на Тверской бульвар.

«ФРР44бис» уверенно летел на запад. Пилот и механик застыли на своих местах, метроном указывал 800 метров, легкий ветер слегка покачивал аппарат. Мисс Эллен смотрела вниз, на пеструю панораму Москвы, этого странного города, сочетания Запада и Востока по внешности, живущего кипучей жизнью мирового центра.

Внизу медленно проплыл Кремль, затем мосты Москвы-реки. Мисс Эллен смутно почувствовала странную тоску, какой не чувствовала, расставаясь с другими городами.

«Я нервничаю», – подумала она, поправляя выбившуюся прядь волос.

Горничная Эстер дремала рядом. Подняв глаза, мисс Эллен встретила взгляд пассажира, чуть не опоздавшего к отлету аэроплана, эти глаза выражали восхищение красотой балерины. Мисс Эллен потупила глаза, внутренне улыбаясь. Затем она перевела взор на сладко заснувшую Эстер: горничная Эстер везде чувствовала себя, как дома, даже в каюте аэроплана, летящего на запад из Страны Советов, этой странной страны, в которой, в которой…

На этом мисс Эллен, подчиняясь плавной качке аппарата, заснула. «ФРР44бис», поблескивая на солнце крыльями, ныряя в воздушные ямы, летел на высоте 900 метров, унося с собой балерину мисс Эллен Старк, горничную Эстер и неизвестного пассажира, пристально смотревшего на уснувших пассажирок Застывшие фигуры пилота и механика были видны в окно, соединяющее каюту с пилотом. Внизу черной змеей вилось шоссе, промелькнула и скрылась деревня, мотор стучал размеренно и спокойно. Неизвестный пассажир положил голову на руку и также уснул…

Мисс Эллен проснулась от странного ощущения холода. Она вздрогнула, взглянула на пассажира, глядевшего на нее пристально и выглянула в окно: линия железной дороги показалась мисс Эллен похожей на нитку, протянутую по темному фону. Аппарат медленно планировал к Кенигсбергскому аэродрому. Легкий толчок об землю, Эстер также проснулась, аппарат побежал по земле и остановился.

Дверь каюты распахнулась, и агент компании, вежливо приложив руку к козырьку фуражки, сообщил:

– Автомобиль готов; поезд отходит через двадцать минут.

Мисс Эллен Старк и ее горничная Эстер очутились в спальном купе вагона скорого поезда Кенигсберг – Берлин и, облегченно вздыхая, мисс Эллен сообщила горничной Эстер:

– Через два дня Лондон, Эсс. Ты рада?

Эстер улыбнулась уголком губ, ей было безразлично, где быть в Москве, Каире или Лондоне. Везде есть театры и везде надо торопиться выгладить трико к спектаклю, и везде надо таскать букеты цветов из уборной в гостиницу. А все остальное неважно…

– Мне все равно, мисс, – ответила она осторожно. И прибавила: – Но московские гастроли, мисс, по успеху напоминают мне Чикаго. Только здесь меньше цветов и больше аплодисментов. Но эти русские, это странный народ, мисс… Они…

На этом она была прервана стуком в дверь купе. Тот самый пассажир из каюты фоккера линии Москва – Кенигсберг вошел, извинился и сказал мисс Эллен три слова, заставившие ее вздрогнуть.

– Тобб, Вейлор, Гресби…

– Эсс, ты можешь выйти в коридор, – сказала мисс Эллен горничной, стараясь быть спокойной.

Эстер вышла, и взоры мисс Эллен устремились на пассажира.

Он сказал деловито и сухо:

– По поручению Гресби. Ввиду некоторых соображений, поручено принять от вас…

Остальное он договорил шепотом и затем прибавил:

– Личная подпись Гресби со мной, разрешите показать.

Затем, показав документ, прибавил:

– Мистер Гресби справедливо опасается берлинских гостиниц. Возможно, что из Москвы дано знать…

Мисс Эллен сверила подпись, все было правильно. Достав из сумочки маленький конверт, мисс Эллен передала его пассажиру, попрощалась с ним легким кивком головы и осталась одна в купе.

Вошедшей Эстер она сказала звонким и радостным голосом:

– Теперь спать, Эсс, спать, спать! Я умираю от усталости…

Мисс Эллен откинула голову в белоснежном чепчике на подушку и уснула с радостным сознанием того, что ее миссия кончилась, документы переданы агенту, они отправятся в Лондон иным путем. С этой минуты мисс Эллен Старк снова только балерина, только исполнительница эксцентрических танцев и так называемая политика и все эти страшные вещи… Можно даже одну гастроль в Берлине, я там не была, не была…

Мисс Эллен постаралась вспомнить, сколько времени она не была в Берлине, но не смогла: ровный стук вагонных колес убаюкал мисс Эллен; уже погружаясь в сон, она вспомнила лицо сэра Джорджа, затем Ченсбери, затем перед ней медленно проплыл этот странный и страшный мистер Беркоуд, затем пестрая панорама Москвы с высоты 900 метров…

Мисс Эллен крепко уснула. На другом конце поезда, в купе международного вагона, сидел пассажир, летевший из Москвы на аэроплане вместе с мисс Эллен. Он не спал, курил трубку и, пристально глядя в окно, думал о чем-то сосредоточенно… Свой саквояж, обыкновенный небольшой чемодан из так называемой крокодиловой кожи, он не выпускал из рук, чем очень раздражал сидевшего напротив немецкого офицера.

Две радиограммы легли на стол полковника Гресби, две радиограммы, отправленные одна из Москвы, другая из Берлина. Первая гласила:

Полковник Гресби медленно прочел вторую депешу, отправленную из Берлина:

Подписи не было, но полковнику Гресби и не нужна была подпись. Сухим, как выстрел казенного штуцера, голосом полковник Гресби приказал подать себе автомобиль, обе депеши бережно уложил в портфель и через минуту уже мчался по лондонским улицам в военное министерство. Полковник Гресби служил в военном министерстве, за ним была двадцатипятилетняя служба в британской армии, и посты полковника Гресби всегда были ответственными постами, ибо полковник Гресби был одним из самых энергичных и находчивых полковников британской армии. Его сухой, слегка надтреснутый голос хорошо знали те, кому приходилось с ним сталкиваться, и они знали, что этот голос не менялся даже тогда, когда полковнику Гресби грозила верная смерть.

В кабинете министерства полковник Гресби пробыл недолго, он снова сел в автомобиль и поехал по направлению к Трафальгар-скверу. Здесь автомобиль свернул и подъехал к довольно мрачному, старинной стройки дому в три этажа. Полковник Гресби легко поднялся на третий этаж, коротко спросив у юной мисс, открывшей дверь:

– Гарри дома?

И, получив утвердительный ответ, быстро прошел коридор, открыл дверь и вошел решительно в комнату.

Если бы пришлось подробно описывать наружность того, кого полковник называл Гарри, надо было бы исписать много сотен страниц. Этот человек ниже среднего роста, почти горбатый, в очках в черепаховой оправе, с коротко обрубленным носом и парой черных пронизывающих глаз, был одновременно похож на ворона и ястреба. Он был бы безобразен, если бы в его черных глазах не светился ум, настоящий ум, сверкавший в глазах, скользивший в углах опущенных губ и звучавший в резком, гортанном голосе. Полковник Гресби медленно опустился в кресло, не сводя глаз с лица Гарри.

– Какое-нибудь дело? – спросил Гарри резко и отрывисто.

Гресби кивнул головой.

– Ну?..»

– Подожди, Гарри, – сказал полковник Гресби озабоченно. Он старательно прикрыл дверь. Резкий и неприятный смех Гарри заставил полковника Гресби обернуться.

– Полковник, сзади вы удивительно напоминаете мне одного человека, которого я видел в Бенаресе…

Полковник пожал плечами.

– И этот человек плохо кончил, – снова прозвучал резкий смех Гарри.

Несколько более торопливо, чем это было в его манере, полковник Гресби сказал:

– Дело важнее, чем ты думаешь, Гарри. Слушай внимательно.

Он заговорил вполголоса…

Через три минуты Гарри сказал:

– Мало у вас инженеров, что ли? Для чего же вы содержите всю эту банду?

Сухой голос полковника приобрел неожиданно почти мягкие ноты:

– Только ты, Гарри. Только ты сможешь расшифровать эти формулы. Только такой гениальный ум, как…

Резкий смех Гарри снова прервал полковника:

– Перестаньте, Гресби! Я не девчонка, которую можно взять лестью. Я многим обязан вам, это правда и, кроме того…

Гарри сказал после паузы:

– Я не забыл Индии и не забыл того вечера в Бенаресе, когда вы спасли мне жизнь. Странно, я не способен на благодарность, но что-то вроде чувства долга по отношению к вам… Короче говоря: где они? Эти ваши идиотские формулы? Я попробую расшифровать их и таким образом присоединю свое имя к списку почтенных работников секретного отдела, отдающих все силы для того, чтобы с возможно большим комфортом отправлять на тот свет возможно больше людей. Итак, где ваши формулы?

Полковник Гресби сообщил вполголоса:

– Их привезут завтра. Лаборатория для опытов в Эдиссон-коттедже к твоим услугам. Я недаром оборудовал ее. Гарри, сделай это и, если понадобится пятьдесят раз спасти твою жизнь, я сделаю это, даже если мне придется погибнуть…

Гарри снова рассмеялся резким смехом, напоминающим крик ястреба:

– Ладно! Думаю, что это не нужно будет. Нечего спасать!.. Еще шесть месяцев, максимум год, и инженера-химика Гарри Рода не будет ни для того, чтобы расшифровывать формулы для почтенных надобностей военного министерства, и вообще ни для чего: это последние новости о состоянии моего здоровья…

Почти умоляя, полковник Гресби сказал:

– Гарри, поторопись с работой над формулами, потому что, если…

Гарри Род сказал с почти старческой улыбкой:

– Полковник, я завидую вам… Вы моложе меня минимум на триста лет, вы способны еще увлекаться всей этой дребеденью, все равно обреченной на гибель… Потому что они погибнут. Эта ваша банда, именуемая Великобританским Королевским Правительством… Они сломают себе шеи, полковник, рано или поздно, и вы сможете убедиться в напрасной трате своей энергии и своего…

Полковник Гресби сказал сухо:

– Я исполняю свой долг. И ты должен исполнить свой…

Гарри Род, который был моложе полковника на двадцать лет, взглянул на него, как на ребенка, и махнул рукой.

– Ладно… По крайней мере, скажите мне, кто же был тот, кто создал эти формулы, которые мне придется расшифровывать? Кто был творцом этих ребусов и почему он лучше не работал для семейных журналов: там очень требуются ребусы с невинными разгадками.

Полковник Гресби насупил брови, его взгляд снова стал свинцовым:

– Это ведь совершенно неважно, Гарри… Он не успел передать нам секрета… и…

– И умер, конечно? И я готов поручиться последним годом своей жизни, что он умер не без благосклонного содействия полковника Гресби, а?

Снова прозвучал резкий смех Гарри Рода. Откашливаясь, он сказал:

– Ладно, я сказал, что приступлю к работе и не выйду из лаборатории, пока не сделаю всего. Если только меня раньше не заберут черти… Это будет неприятно, Гресби, кое для кого?

– Да, – коротко сказал Гресби.

Он прибавил:

– Люди, нужные для работы, будут тебе даны. Лаборатория расположена в двадцати километрах от Лондона, там тебе будет спокойно работать. Завтра ты будешь там, на месте.

Голос Гресби прозвучал, как приказание.

Гарри Род кивнул:

– Да. Это будет моей последней работой на земле. К черту, не все ли равно, какая работа? Через год черви будут лакомиться моим телом…

Он рассмеялся:

– Очень невкусная и непитательная пища, Гресби…

Когда полковник Гресби уехал, Гарри Род просидел еще около часу в кресле, покашливая и раздумывая о неутомимой энергии полковника Гресби. Его губы кривила ироническая улыбка обреченного человека. Туберкулез съедал шаг за шагом тело этого тридцатипятилетнего человека, самого талантливого инженера-химика в Англии и самого иронического ума в Британии, Индии, Египте и всех прочих колониях…

Полковник Гресби не терял даром времени: через два часа он был в Эдиссон-коттедже, отстроенном специально для секретных работ Генерального штаба, и отдавал приказания нескольким рабочим.

Затем он выбрал из присланных штабом по его требованию нескольких молодых инженеров трех, которые внушили ему наибольшее доверие, и заперся с ними в одном из кабинетов.

Здесь полковник Гресби произвел небольшой допрос, дополнительно к сведениям штаба.

– Фамилия, имя?

Первый из инженеров, молодой, белокурый лондонец, ответил торопливо:

– Джон Вилькинс, сэр…

– Хорошо… А ваша?

– Роберт Прэс, сэр.

– Очень хорошо… Ваша?

Третий ответил отрывисто:

– Уильям Ворд, сэр…

– Великолепно, – сказал полковник Гресби таким голосом, каким говорят: – Будьте прокляты.

Затем голос полковника Гресби произвел выстрел из казенного штуцера британской армии:

– Джентльмены, вы будете работать здесь.

После паузы еще выстрел:

– Здесь!

Полковник Гресби погрозил сухим пальцем и добавил:

– Надеюсь, что доверие, оказанное вам Великобританией, вами будет оправдано… Вы будете работать под руководством инженера Рода…

– О! – сказали инженеры. В их голосах прозвучало неподдельное уважение к имени Рода.

– Да, – сказал ворчливо полковник Гресби. – Неглупый мальчик, только вредные мысли в голове. Но это все равно, он будет работать, а мы за ним присмотрим. А после этого…

Трудно было поверить, но полковник Гресби рассмеялся: его смех произвел на молодых инженеров впечатление пулеметного обстрела. Затем пулеметы стихли, полковник Гресби сказал коротко:

– До завтрашнего утра вы свободны, джентльмены… Алло, еще одно: до завтра вы кончите все свои дела, в течение всего срока работы никто отлучаться отсюда не будет: будет поставлена охрана. Так что – вы проститесь со своими там…

Полковник взглянул на молодые лица военных инженеров и махнул жилистой сухой рукой:

– Ну, там, невестами, что ли… Вы свободны, джентльмены.

Инженеры вышли. Они шли через сад, окружавший Эдиссон-коттедж, молча. Выйдя на улицу, один из них, назвавшийся Робертом Прэс, сказал:

– Должно быть, очень важная работа.

– Да, Вилли, не увидеть тебе твоей Мод добрых шесть месяцев…

Вилли пожал плечами:

– Не все ли равно? А если бы меня отправили в Индию, было бы хуже. Не так ли?

На другой день три молодых жизнерадостных инженера вошли в коттедж Эдиссона и были представлены инженеру Роду. Черные, иронические глаза инженера изучили их в одну минуту:

– Годятся, – сказал он коротко полковнику Гресби.

И в лабораториях Эдиссон-коттеджа закипела подготовительная работа. Полковник Гресби удалился, предварительно проверив все выходы из Эдиссон-коттеджа. У каждого выхода сидели по двое фигур в подчеркнуто штатских костюмах. Полковник Гресби поморщился:

– Это штатское платье сидит на наших молодцах, как седла на коровах…

На дороге, ведущей к Лондону, зоркий глаз полковника Гресби также приметил несколько штатских фигур.

– Все в порядке, – сказал он себе.

Автомобиль полковника Гресби, обыкновенный военный автомобиль серой окраски, увез полковника в Лондон. Полковник Гресби ехал с срочным докладом об организации работ в Эдиссон-коттедже под руководством инженера Гарри Рода, самого талантливого инженера в британской армии и самого иронического человека во всей Великобритании.

Население Эдиссон-коттеджа составляли Род, три инженера-химика и восемь солдат, особо рекомендованных штабом, заведомо верных и опытных людей…

Приблизительно в то же самое время, в семь часов вечера, мисс Эллен Старк, известная балерина, закончив берлинские гастроли, села со своей горничной в пароход «Гамильтон», отходивший в Лондон.

Мисс Эллен Старк ехала в каюте номер 6, а в каюте № 16 по тому же коридору ехал человек в обыкновенном дорожном пальто, с небольшим чемоданом из русской кожи, небрежно брошенным в сетку для вещей. Этот человек, несмотря на усталость, ясно сказывавшуюся в том, как он сел на койку и, слегка сгорбившись, оперся о сетку, не сомкнул ни разу своих серых глаз. Очевидно, ему нельзя было спать…

Только когда пароход «Гамильтон» уже входил в берега Темзы, неизвестный пассажир каюты № 16 взял свой чемодан и вышел наверх, где он и простоял до самого прихода парохода к пристани.

Затем он смешался с толпой выходивших пассажиров и, вероятно, не видел, с каким огромным букетов цветов явился встречать мисс Эллен Старк импресарио Стрейтон.

Закрытый автомобиль унес мисс Старк и импресарио, горничная Эстер осталась получить из багажа бесчисленные чемоданы и баулы мисс Старк. В этот момент к ней подошел человек, лицо которого показалось Эстер знакомым, и вежливо спросил, где останавливается мисс Старк в Лондоне?

Горничная Эстер дала ему исчерпывающие сведения, после чего неизвестный человек поклонился и исчез.

Эстер, трясясь в наемном автомобиле, тщетно старалась припомнить, где она видела эти холодные стальные глаза, но это ей не удалось, и она направила свои мысли в другую сторону: как она будет встречена одним молодым джентльменом, по имени Фред, по профессии металлистом чугунно-литейного завода в окрестностях Лондона. Горничная Эстер имела все основания думать, что будет встречена вышеупомянутым джентльменом с теплотой, достаточной для того, чтобы опровергнуть все установившиеся понятия о британской холодности…

Пассажир каюты № 16, расспрашивавший горничную Эстер о месте пребывания в Лондоне мисс Элен Старк, исчез в пестрой толпе пассажиров, сошедших с «Гамильтона». Этот человек, прибывший в Англию с одним небольшим саквояжем в руках, исчез бесследно в толпе пассажиров и вынырнул только на Оксфорд-стрит, улице магазинов и сверкающих витрин. Он посетил дворцы розничной универсальной торговли Сольфридж, Уайтлейс и Харрод, поднимаясь с этажа на этаж, рассеянно пропуская витрины показной роскоши, сверкающие в электрическом свете золотые портсигары, серебряные маникюрные приборы, серебристую, голубую, зеленую эмаль, бриллианты, рубины, топазы, тысячи золотых часиков, меховые витрины, каракулевые, собольи котиковые манто и палантины… Его серые стальные глаза равнодушно скользили по всем этим витринам и только раз зажглись насмешливым, злым огнем: ему бросился в глаза сделанный из небольших бриллиантов и украшенный рубинами значок Английской рабочей партии, очевидно, приготовленный для какого-нибудь из социалистов Его Британского Величества, может быть, для самого Макдональда: подарок какого-нибудь капиталиста, искренне растроганного патриотической деятельностью королевского лакея… Но глаза пассажира из каюты № 16 сейчас же приобрели свой стальной оттенок и стали такими же холодными. Пассажир каюты № 16 продолжал свою прогулку по магазинам универсальных фирм Риджент и Бонд-стрит, с тем же небольшим саквояжем в руках и с тем же холодным, непроницаемым выражением лица. В специальной «комнате молчания», где уставший от беготни по магазинам и от сверкания витрин утомленный посетитель может отдохнуть на мягких креслах и диванах, пассажир каюты № 16 присел на несколько минут, размышляя о чем-то. Затем он прошел в ресторан, где быстро пообедал, не утруждая лакея расспросами о меню.

Затем странного посетителя можно было увидеть в Сити, где он с тем же рассеянным и холодным видом посетил несколько банков: саквояж в его руках служил неоднократно предметом пристального внимания полисменов, но холодный корректный вид занятого человека не давал им никакого повода для подозрений.

Послеобеденные часы застали пассажира № 16 у одного из самых лучших портных Лондона, у мистера Вайли, главы фирмы «Вайли и сын». С мистером Вайли у пассажира № 16 произошел краткий диалог:

– Полный гардероб джентльмена…

– В какую цену, сэр?

– Самый дорогой.

Мистер Вайли проникся благоговением к джентльмену, не считающемуся со средствами. Снимая благоговейно мерку, как бы священнодействуя, мистер Вайли осведомился:

– Джентльмен прибыл из колоний?

В стальных глазах мелькнуло что-то. Короткий кивок головой.

Примеряя фрак, неизвестный джентльмен уронил негромко:

– С волками жить, по-волчьи и выть…

Странные звуки незнакомого языка пробудили любопытство мистера Вайли, маэстро фраков и смокингов. Он спросил почтительно:

– Это индусский, сэр?

– Вроде, – ответил неизвестный джентльмен. Что-то вроде легкой улыбки пробежало по его губам и скрылось в углах этих твердо стиснутых губ.

Мистер Вайли справился:

– Адрес джентльмена: гардероб будет прислан на дом.

На этот раз неизвестный джентльмен запнулся. В следующую секунду он сказал ровным голосом:

– Сообщу по телефону.

Мистер Вайли поклонился, пропуская вперед неизвестного джентльмена с саквояжем в руках. Если бы мистер Вайли мог читать чужие мысли, у мистера Вайли, главы солидной фирмы «Вайли и сын», случился бы разрыв сердца по прочтении случайно скользнувшей мысли в мозгу неизвестного джентльмена. Но мистер Вайли не был чтецом чужих мыслей: он еще раз глубоко склонился перед джентльменом, почтившим заказом фирму «Вайли и сын».

Если бы наметить пунктиром путь, проделанный пассажиром № 16, то он представлял бы чрезвычайно изломанную линию, начало которой было бы у Темзы, на пристани парохода «Гамильтон», и продолжалось бы Оксфорд-стрит. Затем пунктир прошел бы по Сити, Пикадилли, Гайд-парку, Лестер-сквер и снова закончился бы на Пикадилли в отеле «Риц», одном из самых больших отелей в Лондоне.

Неизвестный пассажир с саквояжем в руке вошел в отель, где швейцары напоминали жрецов неведомого свирепого божества своей торжественной осанкой, и коротко сказал:

– Комнату.

Жрец неведомого божества окинул незаметным взглядом простого смертного: взгляд остановился на мгновение на небольшом саквояже из русской кожи, затем поднялся наверх и встретил холодный пристальный и суровый взгляд двух стальных глаз. Глаза жреца в швейцарской фуражке потупились, молниеносно пронеслось в мозгу, под швейцарской фуражкой:

– Всего только один саквояж. Но глаза…

Жрец неведомого божества склонился:

– Номер в три комнаты с телефоном и ванной…

– Хорошо.

– Вещи джентльмена?

– Привезут из фирмы «Вайли и сын».

Фуражка с галуном слетела с головы жреца:

– Слушаю, сэр: будет исполнено. Пикколо, комнату джентльмену…

Пикколо-бой, пятнадцатилетний негритенок в пестрой синей с красным ливрее, с лукавой и развращенной мордочкой рано испорченного ребенка, провел джентльмена с саквояжем в номер, предназначенный для него. Неизвестный джентльмен скользнул взглядом по мягкой мебели и произнес негромко:

– Хорошо.

Пикколо-бой задом попятился из комнаты, сообщив мимоходом проходившей по коридору горничной:

– Серьезный джентльмен…

Горничная дала ему пинка, и он сломя голову ринулся по лестнице.

Через пять минут паспорт неизвестного джентльмена послужил предметом пристального рассмотрения администрацией отеля «Риц». Помощник управляющего, старший швейцар и комиссионер прочли паспорт на английском языке с визами:

– Сингапур… Каир… Берлин…

– Из колоний, – коротко сказал старший жрец в швейцарской фуражке.

– Да, – подтвердил помощник управляющего.

– Гардероб заказан у Вайли…

– Да… – подтвердил комиссионер.

– Джентльмен вернулся на родину…

– Да…

– Почтенный джентльмен… Но глаза…

Вторично суждению старшего жреца в швейцарской фуражке о глазах не суждено было появиться на свет: телефон затрезвонил как раз в этот момент, и жрец, взяв трубку, сказал:

– Отель «Риц»… Да, сэр…

Оставшись один в номере, пассажир каюты № 16 запер дверь, внимательно осмотрел гостиную и ванную, затем положил саквояж под кровать в спальной, на мгновение присел в мягкое кресло и закрыл глаза. В следующее мгновение он встал и, как бы поднятый пружиной, зашагал по комнате. Пассажир каюты № 16 шагал по номеру № 178 отеля «Риц», Лондон, Пикадилли до трех часов утра.

Он, очевидно, проделывал трудную умственную работу, потому что его губы были плотно сжаты, а у бровей появилась глубокая морщина. В три часа утра он медленно разделся и лег. Затем неожиданно вскочил и негромко вскрикнул:

– Проклятие! Я забыл про…

Он замолчал, сидя неподвижно на постели. Затем легкая судорога прошла по его лицу. Он откинулся, укрылся одеялом и уснул.

Даже во сне лицо пассажира каюты № 16 сохраняло то же суровое и непреклонное выражение. Внимательно посмотревший на него в это время сказал бы, что это человек огромной, не знающий препятствий воли, устремленной в данное время к одной цели. Изредка по этому суровому бритому лицу пробегали судороги: даже во сне мозг пассажира каюты № 16 был занят сосредоточенной тяжелой работой.

В сумерках, царивших в номере 178 отеля «Риц», это лицо на белой подушке казалось изваянным из мрамора художником, решившим дать в человеческом лице максимальное выражение непреклонной воли.

Почти в то же самое время в разных концах Лондона разные люди по-разному заканчивали свой день.

Известная танцовщица мисс Эллен Старк после ужина в ресторане с импресарио Стрейтон завернулась в мягкий пеньюар из белоснежной ангорской шерсти и сладко уснула, не тревожимая никакими подозрениями и опасениями.

В другом конце Лондона полковник Гресби закончил доклад, который он писал в течение трех часов, потянулся, зевнул и лег спать на жесткой, почти походной постели, на которой спал всю жизнь.

И еще в одном конце Лондона горничная Эстер получала в это время подтверждения самого искреннего внимания и теплоты со стороны металлиста Фреда, широкоплечего молодца с ясными и энергичными голубыми глазами.

Ровно в двенадцать часов дня пассажир каюты № 16 стоял в приемной квартиры мисс Эллен Старк и ровным спокойным голосом сообщил горничной Эстер о своем желании видеть танцовщицу.

– Мисс еще спит, – сказала Эстер.

– Я подожду, – коротко сказал неизвестный джентльмен.

– Она вряд ли встанет раньше двух часов дня, мисс легла очень поздно…

– Я подожду.

Горничная Эстер окинула взглядом этого странного человека. С минуту она колебалась:

– Может быть… разбудить мисс, если это очень срочно…

– Нет, не нужно, я подожду.

Неизвестный джентльмен уселся в мягком кресле и развернул «Дейли ньюс». В течение часа горничная Эстер пять раз заглядывала в комнату и видела неизвестного джентльмена, сидящего в том же положении, с газетой в руках. На его лице не отражалось никакого нетерпения: это было невозмутимое, гладкое, выбритое лицо корректного человека.

Мисс Эллен Старк проснулась на своей широкой, мягкой, убранной кружевами постели и сладко потянулась. Вторым ее жестом было прикоснуться к кнопке звонка: горничная Эстер явилась сейчас, и блаженное состояние мисс Эллен было нарушено:

– Вас ждет джентльмен.

– Кто?

– Не знаю, мисс… Он справлялся о мисс еще на пристани…

Легкая складка появилась на безукоризненном чистом лбу мисс Эллен.

– Джентльмен ждет уже два часа, – сообщила Эстер. Один час она прибавила, руководимая чувством художественной меры.

Мисс Эллен Старк не любила ранних гостей. Но профессия танцовщицы имеет свои неудобства: импресарио – занятые люди и час дня для них не раннее время…

Мисс Эллен сказала:

– Пеньюар и приготовьте ванну…

Через двадцать минут горничная Эстер сообщила неизвестному джентльмену:

– Мисс Эллен ждет вас, сэр, за завтраком…

Неизвестный джентльмен медленно поднялся, аккуратно сложил газету и направился в столовую, предводимый горничной Эстер. Он появился в дверях столовой, мисс Эллен подняла глаза с любезной улыбкой, но приветствие застыло на ее губах…

Затем горничная Эстер стала свидетельницей странной и тяжелой сцены: мисс Эллен Старк, прославленная танцовщица мюзик-холлов всей Европы, смертельно побледнела, наклонилась вправо и упала в обмороке со стула, на котором она сидела, на пол, покрытый толстым ковром.

Через несколько минут, приведенная в чувство при помощи горничной Эстер и средств домашней аптечки, мисс Эллен, лежа на диване, слабым голосом сказала:

– Оставьте нас, Эстер.

Горничная Эстер удалилась, терзаемая пыткой женского любопытства. Эту пытку она постаралась утолить, прильнув к замочной скважине, но ее нос чуть не был разбит: неизвестный джентльмен порывисто открыл дверь и сказал спокойным и холодным голосом:

– Со своим носом надо обращаться бережней… На сегодня вы свободны: мисс Эллен хорошо чувствует себя.

Он вернулся в комнату, старательно прикрыв за собой дверь…

Горничная Эстер вернулась домой в десять часов вечера. Странный гость, так неприятно подействовавший на мисс Эллен, еще находился в квартире. Эстер справилась, не нужна ли она, и получила от гостя немедленный ответ:

– Очень. Мисс Эллен сильно устала. Вы закроете за мной дверь и поможете ей лечь спать.

Затем он удалился спокойной медленной походкой. Горничная Эстер приступила к своим обязанностям: она приготовила ванну, постель, ночной пеньюар, все, что нужно было избалованной танцовщице. Затем сообщила:

– Готово, мисс…

Мисс Эллен, не проронив ни одного звука, последовала за горничной в спальню. Также молча она разделась, приняла ванну и легла в постель. Эстер, привыкшая к вечерним беседам, была потрясена необычайной молчаливостью мисс Эллен, но не осмелилась задать ей ни одного вопроса. Улегшись, мисс Эллен молча махнула рукой. Горничная Эстер так же молча потушила свет и бесшумно удалилась из спальни.

В своей комнате, обсуждая подробности этого странного визита, продолжавшегося девять часов и подействовавшего так катастрофически на мисс Эллен, горничная Эстер ударила рукой по спинке кровати и сказала самой себе:

– Клянусь Фредом, здесь не любовная история…

Любовных историй горничная Эстер за время своей службы у мисс Эллен видела много и еще больше читала о них в дешевой библиотеке, руководимой очень крупными литературными силами Британии с единственной целью дать широкой читательской массе вполне доброкачественный материал для чтения и отвлечь их от вредного направления мыслей, в частности, о коммунизме и связанных с ним крайне неприятных для руководителей издательства вопросов.

– Клянусь Фредом, здесь не любовная история, – повторила Эстер.

Она попробовала угадать: может быть, кредитор? Но дела мисс Эллен были достаточно хороши… Муж, вернувшийся из долголетнего отсутствия? Но у мисс Эллен не было мужа: история с лордом Вельсом-младшим хорошо была известна Эстер… Тогда что же?

Эстер решила рассказать все это Фреду:

– Он умный и все разгадает. Недаром он почти коммунист…

Эстер знала, что такое коммунизм: ее карьера началась в семье докера, и Эстер получала от Фреда коммунистическую газету. То, что она служила горничной у танцовщицы, помогло ей разобраться во многом…

Эстер трижды подходила к дверям спальни мисс Эллен, терзаемая беспокойством и любопытством, и трижды была поражена: мисс Эллен не спала, она несколько раз вставала, ходила по комнате из угла в угол.

«Как политический деятель», – подумала изумленная Эстер.

Из романов ей было известно, что политические деятели ходят всю ночь напролет:

«Он всю ночь шагал по комнате из угла в угол», – вспомнила Эстер фразу из популярного романа.

То, что мисс Эллен стала походить на политического деятеля, повергло Эстер в ужас…

В четыре часа ночи, прильнув к замочной скважине, она услышала сказанные мисс Эллен хрипло, надтреснутым голосом слова:

– Я погибла…

Затем Эстер услышала стон. Мисс Эллен, очевидно, снова легла в постель: наступило молчание…

Горничная Эстер не спала всю ночь, обуреваемая самыми разнообразными ощущениями. Утром она была вызвана звонком мисс Эллен в девять часов, что также было необычно: мисс Эллен не вставала раньше часу дня.

Обе они, мисс Эллен и Эстер, были бледны после бессонной ночи.

– Ванну и одеваться, – сказала мисс Эллен негромким и совершенно чужим голосом.

Эстер помогла ей одеваться молча. Затем она спросила:

– Мисс поедет на репетицию? Сегодня репетиция «танца с крокодилами»…

Мисс Эллен сказала:

– Нет. Эстер, не спрашивайте, это ужасно…

Эстер сжала губы: она больше не задала ни одного вопроса.

Мисс Эллен едва прикоснулась к завтраку, посмотрела в зеркало на свое бледное лицо и потребовала румяна. Приведя себя к более жизнерадостный вид, она сказала:

– Вызовите автомобиль.

– Слушаю, мисс…

Автомобиль был вызван, мисс Эллен сошла вниз и сказала шоферу:

– Карлтон-клуб.

Шофер приподнял фуражку, и автомобиль тронулся.

«Карлтон-клуб» был местом необычайной тишины: члены этого клуба проводили время в чтении газет и отрывистых беседах вполголоса.

В приемной мисс Эллен сказала секретарю:

– Я должна видеть мистера Гресби. Полковника Гресби.

– Слушаю, мисс…

Он сказал в трубку:

– Мистера Гресби.

Мистер Гресби появился в приемной через три минуты. Увидев мисс Эллен, он немного удивился, затем сказал коротко:

– Разговор? Прошу, мисс, сюда, здесь кабинет для переговоров.

Он прикрыл дверь и спросил:

– Я вас слушаю, мисс…

Мисс Эллен сказала внятно и раздельно:

– Я хочу продолжать у вас службу. То есть работу… Я…

Она запнулась и замолчала.

Полковник Гресби пристально посмотрел на нее:

– Но ведь вы отказались от дальнейшей работы…

– Я раздумала. Я хочу работать у вас.

Полковник Гресби выстрелил из казенного штуцера:

– Это опасно…

– Я знаю…

– Что вас побуждает?

– Я хочу быть полезной Великобритании…

Полковник Гресби сказал:

– О…

Затем он сказал сухо:

– Вероятно, также и деньги?

– Да.

– Хорошо. Вы приедете ко мне завтра в пять часов. Вы будете нам полезной. Но помните… Если что-нибудь… Если… если… Тогда, слово полковника Гресби…

Выстрел из казенного штуцера:

– Будет смерть…

Краска отлила от лица мисс Эллен, это было заметно даже под румянами. Автоматически, она повторила:

– Будет смерть…

Полковник Гресби сказал твердо:

– Да.

Затем официальным голосом, считая мисс Эллен с этого момента подчиненным лицом, сказал:

– Вы свободны до завтра. В пять часов…

Неровной походкой мисс Эллен вышла из клуба и сказала шоферу:

– Театр «Палас». Скорей.

Она откинулась на автомобильном сиденье и, смертельно бледная, повторила:

– Я погибла…

В мюзик-холле «Палас» мисс Эллен отказалась репетировать новый индийский танец с крокодилами, сказав, что она нездорова.

Дирижер и директор были огорчены: танец обещал огромные сборы.

– Надеюсь, что вы скоро выздоровеете, мисс Эллен, – вкрадчиво сказал директор.

Мисс Эллен молча кивнула головой. По дороге домой она снова повторила:

– Я погибла…

И судорожно вцепилась руками в поручни автомобильного кресла.

Мисс Эллен Старк имела смутное представление о греческой мифологии: профессия мисс Эллен не требовала подобного рода познаний. Но мисс Эллен знала, что есть люди, находящиеся в ужасном положении, между молотом и наковальней, что об этих людях говорят:

– Он находится между Сциллой и Харибдой.

Точное местопребывание упомянутых Сциллы и Харибды не интересовало мисс Эллен: она твердо знала, что находится между Сциллой и Харибдой.

Поэтому, направляясь в контору «Тобб и Вейлор-сын», мисс Эллен поникла золотистой головкой и шепнула самой себе:

– Ленни, дорогая, ты находишься между Сциллой и Харибдой.

Самое ужасное было то, что ни с кем нельзя было поделиться тайной, даже Эстер, и той нельзя было сказать ни слова: это приводило мисс Эллен в ужас, все тайны, известные ей до сих пор, можно было поверять под строжайшим секретом, с примечанием «тебе одной», и Эстер, и подругам-актрисам, и помощнику режиссера мюзик-холла «Палас», и дирижеру, и суфлеру, и многим другим.

Полковник Гресби встретил мисс Эллен обычным коротким кивком коротко остриженной, с густой проседью, головы; мистер Тобб, адвокат, поцеловав руку мисс Эллен, испарился из кабинета, как китайская тень: молниеносно и бесшумно.

Мисс Эллен, чувствуя, как у нее холодеют ноги и сжимается сердце, сидела на инквизиторском кресле конторы «Тобб и Вейлор-сын» против полковника Гресби и слушала короткие, подобные выстрелам, слова полковника.

– С настоящего момента вы находитесь в моем распоряжении.

– Да, сэр.

– Вы продолжаете выступать в мюзик-холле «Палас» до того момента, как нам понадобятся ваши гастроли в другом месте.

– Да, сэр.

– Вы получаете за услуги, оказываемые учреждению, представителем которого я являюсь, сто фунтов в месяц. Достаточная сумма?

– Да, сэр, – сказала мисс Эллен едва слышным голосом.

– Все остальные расходы будут оплачиваться особо. Обо всех подробностях вашей жизни, даже интимных, вы обязаны ставить в известность меня.

– Да, сэр.

– Все происходящее в этой комнате, все поручения, все беседы, остаются полной тайной и никому решительно не должны быть известны. Вы понимаете, мисс?

– Да, сэр…

Полковник Гресби пристально посмотрел на сидящую перед ним молодую и красивую женщину:

– Ваши родители?

– Умерли.

– Так… А…

Полковник Гресби сделал паузу:

– А… любовник?

Мисс Эллен почувствовала, как краска приливает к ее лицу. Ее зеленоватые глаза показались еще прозрачней:

– У меня нет возлюбленного, сэр…

– Никого?

– Никого.

– Так, – сказал Гресби с бесцеремонностью, вывезенной им из колоний. – Мне было бы приятней, чтобы ваш… э… ну, словом, чтобы это было лицо, причастное нашей работе. Впрочем, может понадобиться… Об этом потом…

Полковник Гресби передал мисс Эллен сто фунтов, жалованье за первый месяц, и сказал:

– Вы свободны, мисс.

Оставшись один, он погрузился в необычную для него задумчивость. Затем сказал раздельно и презрительно:

– По долгу службы, конечно… Не люблю возиться с женщинами: крайне опасный элемент в подобного рода делах. В Индии уже раз нарвался на крупную неприятность… Но…

Полковник Гресби кивнул в пространство головой:

– Необходимо… Самая лакомая приманка…

Вошедшему Тоббу он сказал:

– Тобб, как идет процесс, возбужденный нами против Вейля?

– Исправно. Но доказать виновность трудно… Потому что…

Полковник слегка стукнул рукой по столу:

– Она должна быть доказана. Это имеет первостепенное значение.

Тобб сказал сухо:

– Я знаю, сэр. Мы прилагаем все усилия…

– Вот именно. Прощайте, Тобб.

Полковник Гресби уехал на своем автомобиле в «Карлтон-клуб». Перед отъездом он успел дать по телефону короткое распоряжение:

– Томсон, за квартирой балерины Эллен Старк – вы знаете адрес – особое наблюдение. Корректив не мешает.

– Да. С сегодняшнего дня.

– Кого хотите. Но опытного. Обо всем докладывать лично мне… Нет. Не путайте сюда Скотленд-Ярд. Не люблю этих молодцов с уголовной практикой. Из наших, конечно. И помните: опытного… Трех парней на дорогу к Эдиссон-коттеджу послали? Хорошо. Завтра доложите. Все.

Полковник Гресби отправился в «Карлтон-клуб» на партию бриджа: в покер полковник Гресби не играл, считая его дамской игрой.

Партнеры полковника Гресби, его постоянные партнеры в течение пятнадцати лет, встретили его нетерпеливо. Сдавая карты, полковник Гресби сказал медленно:

– Прочел сегодня в «Таймс» известия из Индии. Наше правительство мешкает с экстренными мерами. В Индии надо быть жестоким и ни на минуту не отпускать вожжей. Иначе…

– Ваш ход… Вы знаете хорошо условия в Индии, полковник?

– Э… Я прослужил там двенадцать лет, в Пенджабе и некоторых горных округах. Был на границе Афганистана…

– Сдаю. Опасная граница, сэр…

– Хм… да… Ваш ход…

В это же время мисс Эллен подъехала к отелю «Риц» и спросила у жреца в швейцарской фуражке:

– Мистер Эндрю Беркоуд?

Жрец снял фуражку:

– № 138, мисс… Дома. Бой, лифт!

Лифт-бой повез мисс Эллен наверх. На легкий стук спокойный голос ответил:

– Войдите…

Мистер Эндрью Беркоуд встретил мисс Эллен с обычной вежливой холодностью. Не поднимая глаз, мисс Эллен сказала:

– Я исполнила…

– Садитесь, мисс Эллен, – сказал мистер Беркоуд, ибо пассажир каюты № 16 был именно он.

Он помолчал мгновение.

– Итак, вы снова на службе Особого секретного отдела. Но на этот раз с некоторыми иными заданиями… Мисс, я снова напоминаю вам: дело наше – дело огромной важности, и, пока я не добьюсь всего, я не отпущу вас. И если… если…

И мисс Эллен услышала из уст мистера Беркоуда уже слышанные ею слова, только часом раньше их сказал полковник Гресби.

– Будет смерть…

Мисс Эллен сидела рядом с Беркутом на диване и слушала резкий металлический голос:

– Преступление, совершенное английским секретным отделом в лице полковника Гресби, должно быть ликвидировано. Это сделаю я. Миллионы трудящихся всего мира…

Беркут сделал короткий жест, и мисс Эллен показалось, что она видит миллионы, бесконечные миллионы людей, согнутых за работой, на фабриках, рудниках, заводах, пристанях, доках, железнодорожных депо… Этих людей придавили и давят. Но они поднимают головы, миллионы голов, и мисс Эллен показалось, что она видит миллионы глаз…

– Миллионы трудящихся, – продолжал металлический голос, – миллионы порабощенных людей на Востоке и Западе, на Севере и Юге, не знают о преступлении, задуманном Секретным отделом. Это преступление раскрою я. Я против Гресби… И я должен его победить или погибнуть. Вы должны помнить: если погибну я, вместе со мной погибнете и вы. Поняли?

– Да, – сказала еле слышно мисс Эллен.

– И вы можете гордиться, что участвуете в правом деле на стороне тех, кто прав. Нам выпала тяжелая работа, очень тяжелая и опасная работа. Во имя истины мы ее сделаем.

– Да, – сказала мисс Эллен тем же шепотом.

– А затем еще несколько слов: к вам я не буду приезжать, так как за вашей квартирой, конечно, установлен надзор, как за всеми особо важными агентами Секретного отдела. Нам придется встречаться в заранее назначенных местах, так как сколько я пробуду здесь, в этом отеле, – неизвестно. Я буду вам сообщать по телефону. Причем…

Он на минуту задумался:

– Я придумаю способ. И помните еще раз: если вы предадите меня, вместе со мной вы предадите миллионы порабощенных людей, вы предадите их на новую беспощадную бойню во имя нескольких миллиардов фунтов, которые заработают на этой бойне банки и конторы Сити.

– Я не предам вас, – сказала тихо мисс Эллен.

На этот раз ее голос прозвучал искренне.

Беркут пожал ей руку так крепко, что она вскрикнула. С неожиданной на его лице мягкой улыбкой он извинился:

– Простите. Я забываю, что мои руки тверды, как железо…

Мисс Эллен ехала в автомобиле домой, и ее не покидало стоявшее в воображение зрелище: бесконечные миллионы людей, изможденных непосильной работой… Затем в ее памяти мелькнул давно умерший отец, докер лондонского порта… И ей показалось, что все эти миллионы лиц похожи на лицо отца, на лицо ее отца, умершего от туберкулеза и переутомления от непосильной работы.

Мисс Эллен стиснула руки в лайковых дорогих перчатках; эта прославленная балерина на мгновение почувствовала, что под изнеженной внешностью избалованной танцовщицы, служащей для развлечения пресыщенных чиновников и владельцев контор в Сити и колониях, что в сердце этой балерины на мгновение проснулось странное ощущение: мисс Эллен почувствовала, что в ней заговорила другая Эллен, вторая, настоящая Эллен, которую загнали, заставили забыть о себе самой: дочь докера Огарка, девчонка, бегавшая по грязным улицам рабочего Поплера, дочь пролетариата.

Это странное и необычайное ощущение взволновало мисс Эллен. Что-то больно кольнуло сердце балерины. Сжав губы, она постаралась отогнать это ощущение усилием воли и задумалась о Беркуте. Мисс Эллен умела уважать мужество и силу воли. И ей представился Беркут, один в огромном Лондоне, без друзей, без сообщников, один против полковника Гресби и его тысяч агентов, один против всего государственного строя, против правительства и армии… Мисс Эллен почувствовала внезапно что-то, подобное преклонению перед Беркутом. В ее представлении возникли вдруг две фигуры: полковника Гресби и мистера Эндрю Беркута. Оба они сильны, оба обладают огромной волей. Но один во главе тысяч людей, обладает всеми нужными средствами, всеми средствами английского казначейства и военного министерства. А другой один… И мисс Эллен подумала внезапно: «Если Гресби – Сцилла, то я на стороне… то я ближе, хочу быть ближе к Харибде… Да».

И, выходя из автомобиля, она кивнула шоферу более приязненно, чем всегда.

Эдиссон-коттедж, в двадцати трех километрах от Лондона, имел самый невинный, самый скромный вид из всех коттеджей, выстроенных в окрестностях Лондона для праздничного и дачного отдыха. Эдиссон-коттедж был выстроен разбогатевшим во время войны фабрикантом консервов, одним из сравнительно мелких хищников, поживившихся на мировой бойне. Это был двухэтажный коттедж, первый этаж которого представлял собой скромную квартиру в три комнаты, а второй имел четыре комнаты, разделенных коридором. Когда полковник Гресби приобрел этот коттедж на свое имя, он имел в виду, что местность, в которой находился коттедж, мало популярна, дорога, ведущая к нему, пустынна и только по воскресным дням наполняется велосипедами и мотоциклами клерков, пользующихся свободным днем. Подъем, который вел в Кингстон-Хилл, очень удачно скрывал от нескромных взоров коттедж, находившийся внизу, в долине, а шоссе, ведущее к виллам Сербитона, проходило несколько правее. Эшер, Рипли и Гильдфорд, небольшие городки, находятся в стороне от главного шоссе и, таким образом, Эдиссон-коттедж был одновременно укромным и в то же самое время не возбуждающим никаких подозрений местом…

Три молодых инженера – Джон Вилькинс, Роберт Прэс и Уильям Ворд – были предупреждены о том, что за время пребывания в Эдиссон-коттедже ни они, ни их никто не увидит. Если первых двух это мало огорчало, то Роберт Прэс явно тосковал по внешнему миру; где-то за каменной оградкой Эдиссон-коттеджа, всего в двадцати трех километрах, был огромный кипящий Лондон, и в нем на одной из скромных улиц белокурая Мод двадцати семи лет. Даже инженер-химик британской армии не властен над сердцем. Короче говоря, инженер Роберт Прэс, состоящий в звании инженер-лейтенанта территориальных войск Великобритании, малодушно тосковал по невесте, и это было по нему заметно. Товарищи по работе посмеивались над Робертом Прэсом, но втайне сочувствовали ему. Почти ежедневно Роберт Прэс получал по почте маленькие конверты: письма от Мод. Мод служила стенографисткой конторы в Сиги.

Все три инженера попали под начальство Гарри Рода, самого талантливого инженера-химика в Великобритании и самого иронического человека в метрополии и колониях. Отхаркивая кровавыми обрывками легких и ироническими, резкими замечаниями, Гарри Род работал над формулами, доставленными в Эдиссон-коттедж полковником Гресби.

В верхнем этаже помещалась комната, в которой стоял несгораемый шкаф, охраняемый бессменно двумя сержантами, заслужившими особое доверие. Содержимое несгораемого шкафа было известно только Гарри Роду и полковнику Гресби. Там стоял небольшой чемодан из поддельной крокодиловой кожи темно-зеленого цвета, доставленный в Лондон специальными агентами полковника Гресби. Кроме него в шкафу находился металлический ящик, в котором находилось то, что вывезла из Москвы мисс Эллен Старк, и то, что было у нее взято в вагоне скорого поезда контрольным агентом Гресби. Это был небольшой квадратный клочок бумаги, на котором химическим карандашом была нанесена главная формула сгоревшего в Москве инженера Брагина. Этот полуобгоревший клочок бумаги представлял огромную ценность, в нем заключалось все, это была основная формула изобретения инженера Брагина. Над расшифровкой этой и остальных формул и работали под руководством Гарри Рода три инженера и восемь помощников лаборатории в Эдиссон-коттедже.

Гарри Род, как сказано, извергал из себя кровавые отхаркивания с кусками легких и иронические замечания. Он работал лихорадочно, стараясь выполнить обещание, данное полковнику Гресби: ибо дни Гарри Рода были сочтены и работу надо было кончить до того момента, когда вместе с последним куском легкого и последним ироническим замечанием то, что называлось инженером Родом, исчезло бы в вечности.

Гарри Род работал лихорадочным темпом, дни и ночи, он спал только три часа в сутки и заставлял молодых инженеров делать то же самое. Ибо срок жизни Рода был короток: это сказали лучшие врачи Лондона…

Полковник Гресби навещал через день Эдиссон-коттедж, его автомобиль ежедневно преодолевал подъем в Кингстон-Хилл и останавливался у ограды Эдиссон-коттеджа.

В этот день полковник Гресби приехал багровый от бешенства, он молча прошел в кабинет Гарри Рода.

– Как работа?

– Идет.

– Гарри, два слова…

Гарри Род сплюнул кровавый сгусток и сказал:

– Если бы вы приезжали раз в неделю, работа шла бы быстрее в два раза, а если бы вы совсем не приезжали – возможно, что мы кончили бы ее в один месяц.

– Гарри, срочное дело…

Гарри Род пожал плечами:

– Я вас слушаю, полковник.

– Один из ваших подчиненных…

– Кто?

– Роберт Прэс.

– Ну?..»

– По донесению нашего агента, он пренебрег предписаниями и виделся вчера вечером у ограды Эдиссон-коттеджа со своей невестой Мод Аткинсон, стенографисткой конторы Байт в Сити, приехавшей на велосипеде в половине десятого вечера по нормальному лондонскому времени.

Гарри Род ухмыльнулся:

– Поразительная точность, полковник. Дальше!

– Роберт Прэс подлежит военному суду за ослушание.

– Гресби, вы старый осел. Если вы каждый раз будете у меня забирать помощников для предания военному суду, я никогда не кончу работы. Прэс способный мальчик.

Гресби сказал упрямо:

– Подлежит военному суду… Сегодня я снимаю его с работы.

Род снова сплюнул сгусток крови:

– Делайте, что хотите, его я не отдам.

Полковник Гресби сказал угрожающе:

– К черту! Здесь подчиняются мне. Я дам другого. Прэс будет под судом.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Глаза Гарри Рода следили за полковником. Затем он сказал с хрипотой в голосе:

– Старый убийца, ему не надоело еще возиться с этим…

Полковник Гресби вызвал Роберта Прэса и учинил ему краткий допрос внизу, в приемной Эдиссон-коттеджа:

– Вы виделись с девицей Мод Аткинсон, двадцати семи лет, стенографисткой конторы Байт в Сити вчера в девять часов тридцать две минуты по нормальному лондонскому времени…

Бледный Роберт Прэс ответил:

– Да.

– Как вы проникли за ограду?

– Не могу сказать.

– Вы скажете!

– Нет!

Гресби схватил за горло молодого инженера:

– Вы скажете.

Инженер прохрипел:

– Нет…

– Вы назовете того, кто открыл вам калитку…

– Нет…

Молодой инженер хрипел. Гресби сказал:

– Я не отпущу вас, пока…

Через минуту он отпустил инженера, который упал на пол, как мешок. Наклонившись над ним, Гресби сказал вполголоса:

– Задушил. Руки Гресби по-прежнему сильны… Э, черт, я так и не узнал, кто его пропустил через калитку… Надо сменить караульных.

Он позвонил и сказал сержанту:

– Уберите это…

И добавил:

– Инженер Прэс умер от сердечного припадка. Он будет похоронен в ограде Эдиссон-коттеджа завтра утром. Никто не должен знать. Понятно?

– Да, сэр.

– Вы отвечаете собой…

– Слушаю, сэр.

Тело инженера Роберта Прэса было отнесено в задние комнаты коттеджа. Гресби вышел молча и уехал на автомобиле, не повидавшись вторично с Родом.

Мистер Ченсбери, несколько более бледный, чем всегда, отправил срочную коммерческую телеграмму из Главного отделения телеграфа в Москве:

Эта телеграмма через два часа поступила в контору «Тобб и Вейлор-сын», а еще через пятнадцать минут была доставлена посыльным на мотоцикле полковнику Гресби. Полковник Гресби молчал минуту с четвертью по прочтении депеши, затем побагровел и испустил проклятие. Еще полминуты он сидел, окаменев, затем, вскочив с кресла, зашагал по комнате.

Должно быть, Гресби пришел к определенному выводу, потому что, подойдя к телефону, вызвал Скотленд-Ярд. Краска стыда проступила на огрубевшем лице полковника, когда он потребовал к телефону начальника розыска Скотленд-Ярда.

В голове полковника простучало:

«Позор, секретному особому отделу пользоваться услугами этих мошенников из Скотленд-Ярда, специалистов по уголовщине. Но…»

Полковник Гресби спросил:

– Алло…

– У телефона.

– Говорит полковник Гресби.

В голосе конкурента из Скотленд-Ярда прозвучало торжество:

– Слушаю, сэр.

– Можно говорить, никто не услышит?

– Нашими проводами, сэр, пользуемся только мы.

– Хорошо… Необходим розыск находящегося в Лондоне секретного агента. Фамилия – Беркоуд, Эндрю. Может быть под другой фамилией. Приметы…

– Не трудитесь, сэр. Нам известны его приметы.

Полковник Гресби сказал с бешенством:

– Вы ловкие ребята… Где?

– Не могу точно сказать… Арестовать?

– Да.

– Хорошо!

– И доставить в Секретный отдел.

– Слушаю, сэр. Работа Скотленд-Ярда заслуживает одоб…

Полковник Гресби с бешенством швырнул телефонную трубку и поклялся предать суду пятнадцать человек своих подчиненных, фамилии которых пронеслись в мозгу полковника и которые, по его мнению, занимались вместо слежки ловлей ворон на улицах Лондона.

Жрец в швейцарской фуражке не был поражен, когда в отель «Риц» явился прилично одетый молодой человек, вежливо снял шляпу и сказал вполголоса:

– Скотленд-Ярд…

– Слушаю…

– Где управляющий?

Управляющему скромный молодой человек сказал:

– Нужна справка…

– Фамилия?

– Беркоуд.

Управляющий поискал в книге:

– Вот: № 138, четвертый этаж, три комнаты.

– Документы?

– Хранятся в конторе.

– Покажите…

Паспорт с визами Сингапура, Константинополя и Берлина был извлечен из несгораемого шкафа.

– Я возьму его на полчаса.

– Хорошо.

Скромный молодой человек доставил паспорт мистера Эндрю Беркоуда в Скотленд-Ярд, где паспорт был подвергнут экспертизе.

Специалист-эксперт пожал плечами:

– Грубая подделка. Визы Сингапура и Константинополя сделаны в Ревеле. Там есть мастерская…

Его прервал начальник:

– Немедленно отправить в отель «Риц» пять агентов. Взять живым и срочно доставить сюда.

Начальник Скотленд-Ярда торжествовал: наконец, он покажет этим наглецам из Особого секретного отдела, что старый Скотленд-Ярд умеет ловить не только взломщиков и карманных воришек.

– Клянусь Конан Дойлем, мы утрем им носы, – сказал торжественно начальник.

Пять агентов прибыли в отель «Риц» и заняли посты: двое в номере, занимаемом именующим себя Эндрю Беркоудом, двое в коридоре и один у лифта.

Ловушке не пришлось долго ждать: зверь показался очень скоро.

Мистер Беркоуд приехал на автомобиле и вошел быстрой и твердой походкой в вестибюль отеля. Жрец в швейцарской фуражке снял ее, приветствуя мистера Беркоуда, обреченного попасть через три минуты в лапы агентов Скотленд-Ярда.

Мистер Беркоуд вошел в лифт, лифт-бой повернул рукоятку и внезапно сказал шепотом:

– Мистер Беркоуд, в вашем номере агенты. Вас арестуют. Я подниму двумя этажами выше. Я и коридорный лакей поможем вам выйти другим ходом. Мы ваши друзья, мистер…

Мистер Беркоуд не очень удивился. Только глаза его стали еще сосредоточенней.

Лифт прошел четвертый этаж, оставив агента с раскрытым ртом стоять у площадки. Агент испустил проклятие и бросился по лестнице вверх.

Задыхаясь, он подскочил к лифту на одну секунду позже. Лифт-бой сказал:

– Мистер прошел направо по коридору.

Агент бросился по коридору. Он встретил лакея и бросил ему на ходу:

– Джентльмен высокого роста в коричневом пальто…

– Прошел вниз, – ответил лакей.

И когда агент, как серна, запрыгал по ступеням, лакей пожал украшенными галунами плечами и сказал:

– Поймать Беркута – не вам, агенты Скотленд-Ярда.

Он пошел медленно по лестнице, держа в руках поднос с пустыми чашками из-под кофе и слегка насвистывая…

Полковник Гресби, багровый от бешенства, выслушал донесение начальника Скотленд-Ярда, сделанное траурным тоном:

– Скрылся бесследно…

– Сапожники, – сказал презрительно Гресби.

– Что, сэр?

– Ничего… Что найдено в номере?

– Вещи.

– О, – сказал Гресби. – Какие-нибудь документы?

– Нет, сэр. Только гардероб, изготовленный фирмой «Вайли и сын».

– Проклятие! Вы сапожник, сэр…

– Мы с вами почти коллеги, сэр…

Полковник Гресби швырнул трубку и зашагал по комнате. Затем он потребовал автомобиль.

Автомобиль полковника Гресби помчался в Эдиссон-коттедж: полковник отдал приказание удвоить караулы у всех входов в коттедж и поставить по дороге в Кингстон-Хилл удвоенное количество агентов.

Затем автомобиль полковника заколесил по улицам Лондона. Он побывал и в Секретном отделе, и в мюзик-холле «Палас», и еще в десятках мест. Совершенно измученный шофер услышал, как полковник Гресби, выходя вечером из автомобиля, испустил невнятное проклятие…

Мисс Мод, невеста инженера Роберта Прэса, стенографистка конторы «Байт» в Сити, не получала в течение недели писем от жениха.

Обеспокоенная, она дважды просила соединить станцию с коттеджем, но станция отвечала:

– Аппарат испорчен…

На второй неделе беспокойство мисс Мод достигло апогея. Она не находила себе места, трижды получила выговор от шефа, мистера Байта, и, наконец, решилась поехать сама к Эдиссон-коттеджу.

Велосипед мисс Мод бесшумно скользил по дороге в Кингстон-Хилл в мягких апрельских сумерках. Мисс Мод усердно работала педалями. На повороте дороги мисс Мод была остановлена, и человек в резиновом пальто спросил:

– Куда?

– В Эдиссон-коттедж, тут недалеко…

– Я знаю. Туда проехать нельзя.

– Почему?

– Нельзя…

Это был агент Гресби. Ему даны были директивы: не пропускать к коттеджу вечером никого. Мисс Мод умоляющим голосом объяснила агенту, что она невеста работающего в Эдиссон-коттедже инженера.

– Как фамилия инженера, мисс? – спросил агент.

– Прэс… Роберт Прэс…

Агент сказал с солдатской прямотой:

– Вам незачем ехать туда, мисс. Роберт Прэс, инженер, скончался две недели назад.

Он бросился поднимать упавшую с велосипеда Мод. Подняв, он попытался ее утешить:

– Мы все впоследствии последуем за Прэсом…

Он не знал, что его предсказание осуществится с большей, чем это было бы желательно, быстротой. Из-за поворота дороги показался автомобиль полковника Гресби. Полковник остановился у края дороги и спросил резко:

– В чем дело?

Агент сказал:

– Невеста инженера Прэса, сэр… Я не…

– Э, проклятие… Инженера Прэса нельзя видеть, мисс, он очень занят.

– Он жив… Жив! – крикнула мисс Мод.

– Конечно, – благодушно сказал Гресби, – зачем ему умирать? Отправляйтесь-ка обратно, мисс. Через месяц вы увидите своего жениха.

– Он сказал мне, что Роберт… Роберт умер… – сказала мисс Мод, указывая на агента.

Полковник Гресби бросил короткий взгляд на агента.

– Он дурак, мисс… Вы можете ехать спокойно домой.

И в эту минуту агент сказал:

– Но, сэр, быть может, вы не знаете… Прэс умер две недели назад. Он похоронен в саду коттеджа.

Ледяным голосом полковник Гресби сообщил агенту:

– Вы болван! Умер другой, его фамилия не Прэс… Я вчера видел вашего жениха, мисс, и он был не мертвее меня.

Мисс Мод, заплаканная, ехала назад на велосипеде, с трудом преодолевая подъем. Полковник Гресби сказал агенту:

– Садитесь в автомобиль.

И, когда агент сел, он добавил:

– С такими молодцами военный суд расправляется довольно умело.

Агент был ирландец. Он вспылил:

– Сэр, я получил приказание не пропускать по вечерам никого к коттеджу. Но мне не приказывали не говорить…

– Молчать!

– Я…

– Я говорю вам молчать!

– Здесь живут убийцы, в Эдиссон-коттедже, – сказал хрипло ирландец. – Я не солдат, сэр. Я вольнонаемный и могу это сказать. Я завтра же…

Короткий удар рукояткой револьвера прекратил его возражение; предсказание агента исполнилось: он последовал за инженером Прэсом через двадцать минут после предсказания…

Вышедшему сержанту полковник Гресби сказал:

– Уберите это, Том, и заройте там же. И удалите всех вольнонаемных сегодня. Только военнообязанные, слышите, должны охранять коттедж!

Полковник Гресби поднялся наверх, в кабинет Гарри Рода. Род сидел над вычислениями. Увидев Гресби, он привстал и сказал:

– Вы все-таки отправили Прэса…

– Да, – коротко сказал Гресби.

– Я предупреждал вас…

– Гарри, здесь командую я. И, несмотря на наше долголетнее знакомство, я приказываю вам молчать.

– Я не солдат…

– Вы на службе Секретного отдела.

– Я откажусь работать!

Полковник Гресби сказал резко и отрывисто:

– Я спас вам в Бенаресе жизнь. Я отниму ее теперь, черт возьми…

Гарри Род улыбнулся:

– А формулы?

Полковник Гресби ничего не ответил. Минуту длилось молчание, затем полковник спросил:

– Как работа?

– Идет. Если бы не ваша жажда убийства…

– Я исполняю свой долг.

– Это долг убийцы!

– Все равно… Гарри, надо кончать скорее работу…

– Мы и так работаем по пятнадцать часов в сутки… Очень трудная работа… Почти невозможно расшифровать… Но…

– Но?.. – спросил Гресби…

– Но я – Гарри Род, и я сделаю это.

Полковник сказал, почти умоляя:

– Гарри, мальчик, сделай это… Сделай это, и тебе…

Гарри Род ответил ему словами песни индийских сикхов:

Полковник Гресби уехал поздно ночью. Он ехал в автомобиле, опустив голову и о чем-то размышляя. Шофер дважды услышал, как полковник Гресби сказал:

– Будь я не Гресби…

Мисс Эллен была вызвана по телефону в мюзик-холле «Палас».

Она услышала знакомый, твердый голос:

– Все благополучно. Я должен вас увидеть сегодня.

– Где?

– На углу Трафальгар-роад, возле магазина мод.

– Хорошо.

После спектакля мисс Эллен отправилась одна погулять. И ее можно было увидеть гуляющей по Трафальгар-скверу в течение часа в непринятое для прогулок время. Тот, кого она ждала, не приходил…

Человек в пальто с поднятым воротником долго следил за мисс Эллен. Увидев, что она собирается уходить, он подошел к ней:

– Прошу вас следовать за мной.

Мисс Эллен испуганно запротестовала:

– Вы не имеете права…

– Я агент Скотленд-Ярда. Если вы не последуете за мной добровольно – мне придется…

Мисс Эллен последовала. Таксомотор увез вместе с агентом балерину Эллен Старк в туманные дали лондонских улиц…

Почти в то же самое время в одной из таверн Поплера, в матросской таверне, владелец которой, Чанг-Сен, китаец с темным прошлым, не удивлялся ничему и никому, – от Шанхая и до Лондона он перевидал столько людей, «сколько в небе звезд», объяснял Чанг-Сен, – в этой таверне происходил разговор между двумя людьми, сидевшими в углу за столиком.

Один из говоривших, в форме боцмана, сказал:

– Я встретил вас в нужный момент…

Другой, с очень смуглым цветом лица, с гортанным акцентом индуса, ответил:

– Положитесь на меня…

– Хорошо. Мне нужно сегодня переночевать где-нибудь. Потому что…

Индус прервал его:

– Не объясняйте. Мы сейчас отправимся…

Неожиданно движение между посетителями заставило их замолчать. Дверь с улицы широко открылась, и несколько полицейских, предводимых агентом, ворвались в таверну.

В суете, происшедшей вслед за появлением полицейских, индус успел шепнуть:

– Отступайте скорее назад, за занавеску… Чанг-Сен пропустит нас на улицу…

Они быстро пошли по темной улице, несколько раз сворачивали, затем индус сказал:

– Ушли… Но чуть-чуть…

Взглянув на своего спутника, он спросил:

– Вы давно не спали?

– Трое суток.

Индус покачал головой. Затем сказал медленно:

– Мы пойдем…

Он не успел кончить: из-за угла выскочили два агента и крикнули:

– Руки вверх!

Спутник индуса отскочил мягким и эластическим движением. Индус с ловкостью кошки бросился в сторону, крикнул:

– Бегите!

Выстрел агента попал ему в грудь. Падая, он успел хрипло сказать:

– Беги…

Двое агентов наклонились над ним:

– Ранен. Ничего, его надо перевезти. Джон, позови машину…

Двое других, бросившихся преследовать спутника индуса, вернулись назад:

– Скрылся, – сказал один из них.

– Ладно, ничего не поделаешь… Помоги поднять его, Дик…

Подъехавший автомобиль с полицейским значком принял индуса, находившегося в бессознательном состоянии.

Рядом с ним сел один из агентов:

– Трогай, – сказал он, придерживая индуса, голова которого повисла бессильно вниз.

Автомобиль медленно отъехал. В глубине темных, каменных ворот дома напротив тень человека осторожно выглянула наружу и металлический голос сказал:

– Он жив, значит, он…

Он не закончил и снова нырнул в темноту ворот: мимо прошли агенты, принимавшие участие в погоне.

Прождав минуту, тень снова вынырнула из ворот и пошла в противоположную агентам сторону…