Религия — последний предмет, который начинает понимать интеллект. В юности мы могли с гордым превосходством возмущаться ее заветными невероятностями; в наши менее уверенные годы мы удивляемся ее благополучному выживанию в светский и научный век, ее терпеливому воскрешению после смертельных ударов Эпикура, или Лукреция, или Лукиана, или Макиавелли, или Юма, или Вольтера. В чем же секрет этой стойкости?

Мудрейшему мудрецу потребуется сотня жизней, чтобы дать адекватный ответ. Он мог бы начать с признания того, что даже в эпоху расцвета науки существует бесчисленное множество явлений, которым нет объяснения в терминах естественной причины, количественного измерения и необходимого следствия. Тайна разума все еще ускользает от формул психологии, а в физике тот же удивительный порядок природы, который делает возможной науку, может обоснованно поддерживать религиозную веру в космический разум. Наше знание — это удаляющийся мираж в расширяющейся пустыне невежества. Жизнь редко бывает агностической; она предполагает либо естественный, либо сверхъестественный источник любого необъяснимого явления и действует, исходя из одного или другого предположения; лишь небольшое меньшинство умов может упорно приостанавливать суждения перед лицом противоречивых свидетельств. Подавляющее большинство человечества вынуждено приписывать таинственные сущности или события сверхъестественным существам, возвышающимся над «естественным законом». Религия — это поклонение сверхъестественным существам, их умилостивление, выпрашивание или обожание. Большинство людей измучены жизнью и жаждут сверхъестественной помощи, когда естественные силы их подводят; они с благодарностью принимают веру, которая придает их существованию достоинство и надежду, а миру — порядок и смысл; они вряд ли могли бы так терпеливо мириться с беспечной жестокостью природы, кровопролитием и сутяжничеством истории или своими собственными бедами и утратами, если бы не верили, что все это — части непостижимого, но божественного замысла. Космос без известной причины или судьбы — это интеллектуальная тюрьма; нам хочется верить, что у великой драмы есть справедливый автор и благородный конец.

Более того, мы жаждем выжить, и нам трудно представить, что природа должна так кропотливо создавать человека, разум и преданность, чтобы уничтожить их на зрелом этапе развития. Наука наделяет человека все большими возможностями, но все меньшим значением; она совершенствует его инструменты и пренебрегает его целями; она молчит о конечных истоках, ценностях и целях; она не придает жизни и истории никакого смысла или ценности, которые не отменялись бы смертью или всеядным временем. Поэтому люди предпочитают уверенность в догматах неуверенности разума; устав от недоуменных размышлений и неопределенных суждений, они приветствуют руководство авторитетной церкви, катарсис исповеди, стабильность давно установленного вероучения. Стыдясь неудач, потеряв любимых, омраченные грехом и страшась смерти, они чувствуют себя искупленными божественной помощью, очищенными от вины и ужаса, успокоенными и вдохновленными надеждой, вознесенными к богоподобной и бессмертной судьбе.

Между тем религия приносит обществу и государству тонкие и всепроникающие дары. Традиционные ритуалы успокаивают дух и связывают поколения. Приходская церковь становится коллективным домом, объединяющим людей в общину. Собор возвышается как продукт и гордость объединенного муниципалитета. Жизнь украшается священным искусством, а религиозная музыка изливает свою умиротворяющую гармонию на душу и коллектив. К моральному кодексу, не свойственному нашей природе, но необходимому для цивилизации, религия предлагает сверхъестественные санкции и поддержку: всевидящее божество, угрозу вечного наказания, обещание вечного блаженства и заповеди, имеющие не шаткий человеческий авторитет, а божественное происхождение и непреложную силу. Наши инстинкты формировались на протяжении тысячи веков незащищенности и погони; они приспособлены к тому, чтобы быть жестокими охотниками и прожорливыми полигамистами, а не мирными гражданами; их некогда необходимая энергичность превышает нынешние социальные потребности; они должны проверяться по сто раз на дню, осознанно или нет, чтобы сделать общество и цивилизацию возможными. Семьи и государства, начиная с доисторических времен, прибегали к помощи религии, чтобы умерить варварские порывы людей. Родители находили религию полезной для приручения своенравного ребенка к скромности и самоограничению; педагоги ценили ее как ценное средство воспитания и воспитания молодежи; правительства давно искали ее сотрудничества в создании общественного порядка из разрушительного эгоизма и природного анархизма людей. Если бы религии не существовало, великие законодатели — Хаммурапи, Моисей, Ликург, Нума Помпилий — изобрели бы ее. Им не пришлось этого делать, поскольку она спонтанно и многократно возникала из потребностей и надежд людей.

На протяжении целого тысячелетия, от Константина до Данте, христианская церковь предлагала людям и государствам дары религии. Она превратила фигуру Иисуса в божественное воплощение добродетелей, с помощью которых грубые варвары могли быть пристыжены цивилизацией. Она сформулировала вероучение, которое делало жизнь каждого человека частью, пусть даже скромной, возвышенной космической драмы; оно связывало каждого человека судьбоносными отношениями с Богом, Который создал его, Который говорил с ним в Священном Писании, Который дал ему моральный кодекс, Который сошел с небес, чтобы претерпеть унижение и смерть во искупление грехов человечества, и Который основал Церковь как хранилище Его учения и земной проводник Его силы. Год за годом нарастала величественная драма; святые и мученики умирали за вероучение и завещали верующим свой пример и свои заслуги. Сто форм — сто тысяч произведений искусства — интерпретировали эту драму и сделали ее яркой даже для безграмотных умов. Дева Мария стала «прекраснейшим цветком всей поэзии», образцом женской нежности и материнской любви, адресатом самых нежных гимнов и посвящений, вдохновительницей величественной архитектуры, скульптуры, живописи, поэзии и музыки. Впечатляющая церемония ежедневно поднимала с миллиона алтарей мистическую и возвышающую торжественность мессы. Исповедь и покаяние очищали раскаявшегося грешника, молитва утешала и укрепляла его, Евхаристия приводила его к потрясающей близости с Христом, последние таинства очищали и помазывали его в ожидании рая. Редко когда религия достигала такого мастерства в своем служении человечеству.

Церковь была на высоте, когда благодаря утешениям своего вероучения, магии своего ритуала, благородной морали своих приверженцев, мужеству, рвению и честности своих епископов и высшей справедливости своих епископских судов она заняла место, освобожденное римским императорским правительством, в качестве главного источника порядка и мира в Темные века (приблизительно 524–1079 гг. н. э.) христианского мира. Церкви, как никакому другому институту, Европа обязана возрождением цивилизации на Западе после наводнения варварами Италии, Галлии, Британии и Испании. Ее монахи осваивали пустующие земли, ее монастыри давали пищу беднякам, образование мальчикам, ночлег путешественникам; ее больницы принимали больных и обездоленных. Ее женские монастыри давали приют безмужним женщинам и направляли их материнские порывы на социальные цели; на протяжении веков только монахини обеспечивали школьное образование для девочек. Если классическая культура и не погибла полностью в потоке неграмотности, то только потому, что монахи, допустив или допустив гибель многих языческих рукописей, скопировали и сохранили тысячи из них, а также сохранили греческий и латинский языки, на которых они были написаны; именно в церковных библиотеках, в Санкт-Галле, Фульде, Монте-Кассино и других местах, гуманисты Возрождения нашли драгоценные реликвии блестящих цивилизаций, которые никогда не слышали имени Христа. На протяжении тысячи лет, от Амброза до Вулси, именно Церковь готовила учителей, ученых, судей, дипломатов и государственных министров Западной Европы; средневековое государство опиралось на Церковь. Когда Темные века закончились — например, с рождением Абеляра, — именно Церковь построила университеты и готические соборы, предоставив людям дом для интеллекта и благочестия. Под ее защитой философы-схоласты возобновили древнюю попытку истолковать жизнь и судьбу человека с помощью разума. На протяжении девяти веков почти все европейское искусство вдохновлялось и финансировалось церковью; и даже когда искусство приняло языческую окраску, папы эпохи Возрождения продолжали покровительствовать ему. Музыка в ее высших формах была дочерью церкви.

Прежде всего, церковь в своем зените дала государствам Европы международный моральный кодекс и правительство. Как латинский язык, преподаваемый в школах церковью, служил объединяющим средством для учености, литературы, науки и философии разных народов, как католическая, то есть вселенская, религия и обряд придавали религиозное единство Европе, еще не разделенной на суверенные государства, так и Римская церковь, претендуя на божественное установление и духовное руководство, предложила себя в качестве международного суда, перед которым должны были нести моральную ответственность все правители и государства. Папа Григорий VII сформулировал эту доктрину христианской республики Европы; император Генрих IV признал ее, подчинившись Григорию в Каноссе (1077); столетие спустя более сильный император Фридрих Барбаросса после долгого сопротивления смирился в Венеции перед более слабым папой Александром III; а в 1198 году папа Иннокентий III поднял авторитет и престиж папства до такой степени, что на какое-то время стало казаться, что идеал Григория о нравственном супергосударстве воплотился в жизнь.

Великая мечта разбилась о природу человека. Администраторы папской судебной системы оказались людьми предвзятыми, продажными и даже вымогательскими; а короли и народы, тоже люди, возмущались любой наднациональной властью. Растущее богатство Франции стимулировало ее гордость национальным суверенитетом; Филипп IV успешно оспорил власть папы Бонифация VIII над имуществом французской церкви; эмиссары короля на три дня заточили престарелого понтифика в Ананьи, и вскоре после этого Бонифаций умер (1303). В одном из своих основных аспектов — восстании светских правителей против пап — Реформация началась именно тогда.

На протяжении всего четырнадцатого века Церковь переживала политическое унижение и моральный упадок. Начав с глубокой искренности и преданности Петра и Павла, она выросла в величественную систему семейной, школьной, социальной, международной дисциплины, порядка и морали; теперь она вырождалась в корыстный интерес, поглощенный самоокупаемостью и финансами. Филипп IV добился избрания француза на пост папы и убедил его перенести Святой престол в Авиньон на Роне. В течение шестидесяти восьми лет папы были настолько явными пешками и пленниками Франции, что другие народы оказывали им быстро уменьшающееся почтение и приносили доход. Обиженные понтифики пополняли свою казну за счет многочисленных поборов с иерархии, монастырей и приходов. Каждый церковный назначенец должен был перечислять в папскую курию — административное бюро папства — половину доходов от своей должности в течение первого года («аннаты»), а затем ежегодно десятую часть или десятину. Новый архиепископ должен был заплатить папе значительную сумму за паллиум — ленту из белой шерсти, которая служила подтверждением и знаком его власти. После смерти любого кардинала, архиепископа, епископа или аббата его личное имущество переходило к папе. В промежутке между смертью церковного деятеля и назначением его преемника папы получали чистый доход от благотворительности, и их обвиняли в затягивании этого промежутка. Каждое судебное решение или услуга, полученная от курии, предполагала дарение в знак благодарности, и решение иногда диктовалось дарением.

Большая часть этих папских налогов была законным средством финансирования центрального управления церкви, функционирующей, с уменьшающимся успехом, в качестве морального правительства европейского общества. Однако некоторые из них шли на откорм церковных прихлебателей и даже на вознаграждение куртизанок, заполонивших Авиньон. Вильгельм Дюран, епископ Менде, представил Вьеннскому собору (1311 г.) трактат, содержащий такие слова:

Вся Церковь могла бы быть реформирована, если бы Римская Церковь начала с удаления из себя дурных примеров… которыми люди скандалят, а весь народ, как бы, заражен….. Ибо во всех землях…. Церковь Рима пользуется дурной славой, и все кричат и распространяют по всему миру, что в ее лоне все люди, от величайших до самых малых, устремили свои сердца к любостяжанию….. То, что весь христианский народ берет от духовенства пагубные примеры чревоугодия, ясно и известно, так как духовенство пирует роскошнее…., чем князья и короли.1

«Волки властвуют над Церковью, — кричал высокопоставленный испанский прелат Альваро Пелайо, — и питаются кровью» христианской паствы.2 Эдуард III Английский, сам искушенный в налогообложении, напомнил Клименту VI, что «преемнику апостолов было поручено вести овец Господних на пастбище, а не обманывать их».3 В Германии папских сборщиков выслеживали, сажали в тюрьмы, калечили, душили. В 1372 году духовенство Кельна, Бонна, Ксантена и Майнца связало себя клятвой не платить десятину, взимаемую Григорием XI.

Несмотря на все жалобы и восстания, папы продолжали утверждать свой абсолютный суверенитет над королями земли. Около 1324 года Агостино Трионфо под покровительством Иоанна XXII написал «Сумму о церковной власти» в ответ на нападки на папство со стороны Марсилия Падуанского и Уильяма Оккама. Власть папы, говорил Агостино, исходит от Бога, чьим наместником он является на земле; даже если он великий грешник, ему следует повиноваться; он может быть низложен общим церковным собором за явную ересь; но за исключением этого его власть уступает только Божьей и превосходит власть всех земных владык. Он может свергать королей и императоров по своему усмотрению, даже несмотря на протесты их народа или избирателей; он может отменять указы светских правителей и конституции государств. Ни один указ любого князя не имеет силы, если папа не дал на него своего согласия. Папа стоит выше ангелов и может пользоваться равным почитанием с Богородицей и святыми.4 Папа Иоанн принял все это как логически вытекающее из общепризнанного основания Церкви Сыном Божьим и действовал в соответствии с этим с непреклонной последовательностью.

Тем не менее бегство пап из Рима и их подчинение Франции подорвали их авторитет и престиж. Как бы провозглашая свою вассальную зависимость, авиньонские понтифики при 134 назначениях в коллегию кардиналов назвали 113 французов.5 Английское правительство негодовало по поводу займов папы королям Франции во время Столетней войны и попустительствовало нападкам Виклифа на папство. Имперские курфюрсты в Германии отвергали любое дальнейшее вмешательство пап в выборы королей и императоров. В 1372 году аббаты Кёльна публично заявили, что «апостольский престол впал в такое презрение, что католическая вера в этих краях, похоже, подвергается серьезной опасности».6 В Италии папские государства — Лациум, Умбрия, Марки, Романья — были захвачены деспотами-кондотьерами, которые оказывали формальное повиновение далеким папам, но оставляли себе доходы. Когда Урбан V послал двух легатов в Милан, чтобы отлучить от церкви непокорных Висконти, Бернабо заставил их съесть буллы — пергамент, шелковые шнуры и свинцовые печати (1362).7 В 1376 году Флоренция, поссорившись с папой Григорием XI, конфисковала все церковное имущество на своей территории, закрыла епископские суды, снесла здания инквизиции, посадила в тюрьму или повесила сопротивляющихся священников и призвала Италию покончить со всей временной властью над церковью. Стало ясно, что авиньонские папы теряют Европу в своей преданности Франции. В 1377 году Григорий XI вернул папство в Рим.

Когда он умер (1378), конклав кардиналов, в подавляющем большинстве французский, но опасающийся римской толпы, выбрал итальянца папой Урбаном VI. Урбан не отличался урбанизмом; он оказался настолько буйным нравом и так настаивал на реформах, нежелательных для иерархии, что собравшиеся кардиналы объявили его избрание недействительным, как сделанное под принуждением, и провозгласили папой Роберта Женевского. Роберт вступил в должность Климента VII в Авиньоне, в то время как Урбан продолжал оставаться понтификом в Риме. Начавшийся таким образом папский раскол (1378–1417), как и многие другие силы, подготовившие Реформацию, был обусловлен ростом национального государства; по сути, это была попытка Франции сохранить моральную и финансовую помощь папства в ее войне с Англией. За Францией последовали Неаполь, Испания и Шотландия; но Англия, Фландрия, Германия, Польша, Богемия, Венгрия, Италия и Португалия приняли Урбана, и разделенная Церковь стала орудием и жертвой враждебных лагерей. Половина христианского мира считала другую половину еретиками, богохульниками и отлученными от церкви; каждая сторона утверждала, что таинства, совершаемые священниками противоположного послушания, ничего не стоят, а крещеные дети, кающиеся, постриженные, умирающие, помазанные таким образом, остаются в смертном грехе и обречены на ад или в лучшем случае на лимб — если смерть наступит. Расширяющийся ислам смеялся над распадающимся христианством.

Смерть Урбана (1389) не принесла компромисса; четырнадцать кардиналов в его лагере выбрали Бонифация IX, затем Иннокентия VII, затем Григория XII, и разделенные нации продлевали разделение папства. После смерти Климента VII (1394) авиньонские кардиналы назначили Бенедикта XIII испанским прелатом. Он предложил уйти в отставку, если Григорий последует его примеру, но родственники Григория, уже закрепившиеся на своем посту, и слышать об этом не хотели. Некоторые из кардиналов Григория покинули его и созвали генеральный собор. Король Франции призвал Бенедикта уйти; Бенедикт отказался; Франция отказалась от верности ему и приняла нейтралитет. Пока Бенедикт бежал в Испанию, его кардиналы объединились с теми, кто покинул Григория, и вместе призвали к собору, который должен был собраться в Пизе и избрать приемлемого для всех папу.

Бунтующие философы почти за столетие до этого заложили теоретические основы «концилиарного движения». Уильям Оккамский протестовал против отождествления Церкви с духовенством; Церковь, по его мнению, — это собрание всех верующих; это целое обладает властью, превосходящей любую часть; оно может делегировать свои полномочия генеральному собору всех епископов и аббатов Церкви; и такой собор должен обладать властью избирать, обличать, наказывать или низлагать папу.8 Всеобщий собор, сказал Марсилий Падуанский, — это собранная мудрость христианства; как может кто-то один ставить свой собственный разум выше него? Такой совет, по его мнению, должен состоять не только из священнослужителей, но и из мирян, избранных народом.9 Генрих фон Лангенштейн, немецкий теолог Парижского университета, применил (1381) эти идеи к папскому расколу. Какой бы ни была логика в притязаниях пап на верховенство, утверждал он, возник кризис, из которого логика не предлагала иного выхода, кроме одного: только власть вне папства и выше кардиналов может спасти Церковь от разрушающего ее хаоса; и этой властью может быть только Всеобщий собор.

Пизанский собор собрался 25 марта 1409 года. Он призвал Бенедикта и Григория предстать перед ним; они проигнорировали его; он объявил их низложенными, избрал нового папу, Александра V, велел ему созвать новый собор до мая 1412 года и удалился. Теперь вместо двух пап было три. Александр не помог делу тем, что умер (1410), и кардиналы назначили его преемником Иоанна XXIII, самого неуправляемого человека, занимавшего понтификальную кафедру с двадцать второго года его имени. Управляя Болоньей в качестве папского викария, этот церковный кондотьер Бальдассаре Косса разрешал и облагал налогом все, включая проституцию, азартные игры и ростовщичество; по словам его секретаря, он совратил 200 девственниц, матрон, вдов и монахинь.10 Но у него были деньги и армия; возможно, он сможет отвоевать у Григория папские государства и тем самым заставить его безнадежно отречься от престола.

Иоанн XXIII откладывал, сколько мог, созыв собора, постановленного в Пизе. Когда он открыл его в Констанце 5 ноября 1414 года, прибыла лишь малая часть из трех патриархов, 29 кардиналов, 33 архиепископов, 150 епископов, 300 докторов теологии, 14 университетских делегатов, 26 князей, 140 дворян и 4000 священников, которые должны были сделать завершившийся собор крупнейшим в истории христианства и самым важным со времени Никейского собора (325), утвердившего тринитарное вероучение Церкви. 6 апреля 1415 года великое собрание издало гордый и революционный декрет:

Сей святой Констанцский синод, будучи генеральным собором и законно собравшись в Святом Духе для прославления Бога, для прекращения нынешнего раскола и для объединения и реформы Церкви в ее главе и членах… постановляет, провозглашает и определяет следующее: Во-первых, он заявляет, что этот синод…. представляет Воинствующую Церковь и имеет свою власть непосредственно от Христа; и каждый, какого бы ранга или достоинства он ни был, включая также папу, обязан повиноваться этому собору в тех вещах, которые относятся к вере, к прекращению этого Раскола и к общей реформе Церкви в ее главе и членах. Подобным же образом он заявляет, что если кто-либо…., включая также папу, откажется повиноваться повелениям, уставам, постановлениям… этого святого собора… в отношении прекращения раскола или реформы Церкви, он будет подвергнут надлежащему наказанию…. и, в случае необходимости, будет прибегать к другим средствам правосудия.11

Собор потребовал отречения от престола Григория XII, Бенедикта XIII и Иоанна XXIII. Не получив ответа от Иоанна, он принял пятьдесят четыре обвинения против него как против язычника, угнетателя, лжеца, симониста, предателя, развратника и вора; шестнадцать других обвинений были отклонены как слишком суровые.12. 29 мая 1415 года она низложила его. Григорий оказался более уступчивым и тонким; он согласился уйти в отставку, но только при условии, что ему сначала будет позволено вновь созвать собор под своей властью. Созванный таким образом, собор принял его отставку (4 июля). Чтобы еще раз подтвердить свою ортодоксальность, он сжег на костре (6 июля) богемского реформатора Иоанна Гуса. 26 июля собор объявил Бенедикта XIII низложенным; он поселился в Валенсии и умер там в возрасте девяноста лет, по-прежнему считая себя папой. 17 ноября 1417 года избирательная комиссия выбрала кардинала Оттоне Колонну папой Мартином V. Все христианство признало его, и папский раскол завершился.

Победа собора в этом отношении нанесла ущерб его другой цели — реформированию Церкви. Мартин V сразу же взял на себя все полномочия и прерогативы папства. Натравливая каждую национальную группу делегатов на другую, он убедил их принять расплывчатый и безобидный минимум реформ. Совет уступил ему, потому что устал. 22 апреля 1418 года он распустился.

Мартин реорганизовал курию для более эффективного функционирования, но не нашел способа финансировать ее, кроме как подражая светским правительствам того времени и продавая должности и услуги. Поскольку церковь просуществовала столетие без реформ, но едва ли смогла бы прожить неделю без денег, он пришел к выводу, что деньги нужны больше, чем реформы. В 1430 году, за год до смерти Мартина, немецкий посланник в Риме отправил своему принцу письмо, в котором почти звучала тема и набат Реформации:

Жадность господствует при римском дворе, и день ото дня он находит новые…. приспособления для вымогательства денег у Германии….. Отсюда много возмущений и изжоги….. Возникнет множество вопросов в отношении папства, или же, наконец, от повиновения полностью откажутся, чтобы избежать этих возмутительных поборов со стороны итальянцев; и этот последний путь, как мне кажется, был бы приемлем для многих стран».13

Преемник Мартина столкнулся с накопившимися проблемами Апостольского престола, будучи набожным францисканским монахом, плохо подготовленным к государственной деятельности. Папство должно было управлять как государствами, так и Церковью; папы должны были быть людьми дела, по крайней мере, одной ногой в мире, и редко могли позволить себе быть святыми. Евгений IV мог бы стать святым, если бы беды не омрачили его дух. В первый год его понтификата Базельский собор вновь предложил утвердить верховенство генеральных соборов над папами. Он брал на себя одну за другой традиционно папские функции: выдавал индульгенции и диспенсации, назначал бенефиции, требовал, чтобы аннаты отправлялись ему самому, а не папе. Евгений приказал ее распустить; вместо этого она объявила его низложенным и назначила Амадея VIII, герцога Савойского, антипапой Феликсом V (1439). Папский раскол возобновился.

Чтобы завершить очевидное поражение папства, Карл VII Французский созвал ассамблею французских прелатов, дворян и юристов, которая провозгласила верховную власть генеральных соборов и издала Прагматическую санкцию Буржа (1438): церковные должности отныне должны были заполняться путем выборов местным духовенством, но король мог давать «рекомендации»; апелляции к папской курии запрещались, кроме как после исчерпания всех судебных путей во Франции; аннаты больше не должны были отправляться папе. По сути, санкция создавала независимую Галликанскую церковь и делала короля ее хозяином. Годом позже на диете в Майнце были приняты постановления, направленные на создание подобной национальной церкви в Германии. Богемия уже отделилась от папства. Казалось, что вся конструкция Римской церкви вот-вот рухнет.

Евгения спасли турки. По мере того как османы все ближе подходили к Константинополю, византийское правительство решило, что греческая столица стоит римской мессы и что воссоединение греческого и латинского христианства — необходимая прелюдия к получению военной или финансовой помощи с Запада. Греческие прелаты и вельможи в живописном паноптикуме прибыли в Феррару, а затем во Флоренцию, чтобы встретиться с римской иерархией, созванной папой (1438). После года споров было достигнуто соглашение, признававшее власть римского понтифика над всем христианством; и 6 июля 1439 года все участники конференции, с греческим императором во главе, преклонили колено перед тем самым Евгением, который еще недавно казался самым презренным и отверженным из людей. Согласие было недолгим, так как греческое духовенство и народ отреклись от него; но оно восстановило престиж папства и помогло положить конец новому расколу и Базельскому собору.

Череда сильных пап, обогащенных и возвышенных итальянским Ренессансом, вознесла папство до такого великолепия, какого оно не знало даже в гордые дни Иннокентия III. Николай V заслужил восхищение гуманистов, направив церковные доходы на покровительство учености и искусству. Каликст III установил гениальный обычай непотизма — передачи должностей родственникам — который стал опорой коррупции в Церкви. Пий II, блестящий как автор и бесплодный как папа, боролся за реформу курии и монастырей. Он назначил комиссию из прелатов, известных своей честностью и благочестием, для изучения недостатков Церкви, и перед этой комиссией он сделал откровенное признание:

Два дела особенно близки моему сердцу: война с турками и реформа римского двора. Изменение всего состояния церковных дел, которое я решил предпринять, зависит от этого суда как образца. Я намерен начать с улучшения нравов здешних церковников и изгнания симонии и других злоупотреблений».14

Комитет дал похвальные рекомендации, и Пий воплотил их в булле. Но в Риме почти никто не хотел реформ; каждый второй чиновник или сановник наживался на той или иной форме продажности. Апатия и пассивное сопротивление победили Пия, а неудачный крестовый поход, который он предпринял против турок, поглотил его энергию и средства. Под конец своего понтификата он обратился с последним воззванием к кардиналам:

Люди говорят, что мы живем ради удовольствий, накапливаем богатства, ведем себя высокомерно, ездим на тучных мулах и красивых полукровках…. держим гончих для погони, тратим много на актеров и тунеядцев и ничего на защиту веры. И в их словах есть доля правды: многие из кардиналов и других чиновников нашего двора действительно ведут подобный образ жизни. Если признаться честно, роскошь и пышность нашего двора слишком велики. И потому мы так ненавистны народу, что он не слушает нас, даже когда мы говорим то, что справедливо и разумно. Как вы думаете, что нужно делать при таком позорном положении вещей?… Мы должны выяснить, какими средствами наши предшественники завоевали авторитет и уважение Церкви….. Мы должны поддерживать этот авторитет теми же средствами. Воздержание, целомудрие, невинность, ревность по вере… презрение к земле, стремление к мученичеству возвысили Римскую церковь и сделали ее владычицей мира».15

Несмотря на труды таких пап, как Николай V и Пий II, а также таких искренних и опытных церковников, как кардиналы Джулиано Чезарини и Николай Куза, недостатки папского двора нарастали по мере приближения пятнадцатого века к концу.16 Павел II носил папскую тиару, которая по своей стоимости превосходила дворец. Сикст IV сделал своего племянника миллионером, с жадностью включился в политическую игру, благословил пушки, которыми велись его сражения, и финансировал свои войны, продавая церковные должности самым высоким покупателям. Иннокентий VIII праздновал в Ватикане браки своих детей. Александр VI, подобно Лютеру и Кальвину, считал безбрачие священнослужителей ошибкой и завел пять или более детей, прежде чем впасть в разумное целомудрие в качестве папы. Его гомосексуальная мужественность не так уж сильно впилась в глотку того времени, как мы могли бы предположить; некая тайная амурность была тогда принята как обычное явление среди духовенства; Европу оскорбило то, что беспринципная дипломатия Александра и безжалостный генералитет его сына Цезаря Борджиа отвоевали папские государства для папства и добавили необходимые доходы и силу Апостольскому престолу. В этой политике и кампаниях Борджиа использовали все те методы стратагемы и смерти, которые вскоре были сформулированы в «Князе» Макиавелли (1513) как необходимые для создания могущественного государства или объединенной Италии. Папа Юлий II превзошел Цезаря Борджиа в ведении войны против хищной Венеции и вторгшихся французов; он бежал, когда мог, из тюрьмы Ватикана, лично возглавлял свою армию и наслаждался грубой жизнью и речами военных лагерей. Европа была шокирована тем, что папство не только секуляризовано, но и военизировано; тем не менее, она не могла удержаться от восхищения могучим воином, превращенным в папу; и через Альпы дошли слухи о заслугах Юлия перед искусством в его разборчивом покровительстве Рафаэлю и Микеланджело. Именно Юлий начал строительство нового собора Святого Петра и впервые предоставил индульгенции тем, кто внес свой вклад в его строительство. Именно при его понтификате Лютер приехал в Рим и воочию увидел ту «раковину беззакония», которую Лоренцо Медичи назвал столицей христианства. Ни один правитель Европы больше не мог думать о папстве как о моральном суперправительстве, связывающем все народы в христианское содружество; само папство, как светское государство, стало националистическим; вся Европа, по мере угасания старой веры, распалась на национальные осколки, не признающие ни наднационального, ни международного морального закона, и была обречена на пять веков межхристианских войн.

Чтобы справедливо судить об этих папах эпохи Возрождения, мы должны рассматривать их на фоне их времени. Северная Европа могла чувствовать их недостатки, поскольку финансировала их; но только те, кто знал буйную Италию периода между Николаем V (1447–55) и Львом X (1513–21), могли смотреть на них с понимающей снисходительностью. Хотя некоторые из них были лично набожны, большинство из них приняли ренессансную убежденность в том, что мир, оставаясь для многих долиной слез и дьявольских ловушек, может быть также сценой красоты, интенсивной жизни и мимолетного счастья; им не казалось скандальным, что они наслаждаются жизнью и папством.

У них были свои достоинства. Они трудились, чтобы избавить Рим от уродства и убожества, в которые он впал, пока папы находились в Авиньоне. Они осушали болота (по удобной доверенности), мостили улицы, восстанавливали мосты и дороги, улучшали водоснабжение, основали Ватиканскую библиотеку и Капитолийский музей, расширяли больницы, раздавали милостыню, строили и ремонтировали церкви, украшали город дворцами и садами, реорганизовали Римский университет, поддерживали гуманистов в возрождении языческой литературы, философии и искусства, давали работу художникам, скульпторам и архитекторам, чьи работы теперь являются сокровищницей всего человечества. Они растратили миллионы; они использовали их конструктивно. Они потратили слишком много на новый собор Святого Петра, но вряд ли больше, чем короли Франции потратили бы на Фонтенбло, Версаль и замки Луары; возможно, они думали об этом как о превращении рассыпанных крох мимолетного богатства в непреходящее великолепие для народа и его Бога. Большинство этих пап в частной жизни жили просто, некоторые (например, Александр VI) — воздержанно, а к пышности и роскоши прибегали лишь по требованию общественного вкуса и дисциплины. Они возвысили папство, которое еще недавно было презираемым и нищим, до впечатляющего величия власти.

Но в то время как церковь, казалось, вновь обретала величие и авторитет, в Европе происходили экономические, политические и интеллектуальные изменения, которые постепенно подрывали структуру латинского христианства.

Религия обычно процветает в аграрном режиме, наука — в индустриальном. Каждый урожай — это чудо земли и прихоть неба; скромный крестьянин, подверженный непогоде и изнуренный трудом, видит повсюду сверхъестественные силы, молится о благосклонности небес и принимает феодально-религиозную систему ступенчатого перехода от вассала, сеньора и короля к Богу. Городской рабочий, торговец, фабрикант, финансист живут в математическом мире рассчитанных величин и процессов, материальных причин и закономерных следствий; машина и счетная таблица располагают их к тому, чтобы видеть на все более обширных территориях господство «естественного закона». Рост промышленности, торговли и финансов в XV веке, перемещение рабочей силы из деревни в город, подъем меркантильного класса, расширение местной, национальной и международной экономики — все это было дурным предзнаменованием для веры, которая так хорошо сочеталась с феодализмом и мрачными превратностями полей. Предприниматели отвергли церковные ограничения, а также феодальные повинности; церковь путем прозрачного теологического жонглирования вынуждена была признать необходимость взимания процентов за кредиты, если капитал должен расширять предприятия и промышленность; к 1500 году старый запрет на «ростовщичество» был повсеместно проигнорирован. Юристы и бизнесмены все больше и больше заменяли церковников и дворян в управлении государством. Само право, триумфально восстанавливая свои римские императорские традиции и престиж, возглавило шествие секуляризации и день за днем вторгалось в сферу церковного регулирования жизни каноническим правом. Светские суды расширяли свою юрисдикцию, епископальные — сокращали.

Подрастающие монархии, обогащаясь за счет доходов от торговли и промышленности, с каждым днем освобождались от господства церкви. Короли возмущались пребыванием в их владениях папских легатов или нунциев, которые не признавали никакой власти, кроме власти папы, и превратили церковь каждой страны в государство внутри государства. В Англии статуты Provisors (1351) и Praemunire (1353) резко ограничили экономические и судебные полномочия духовенства. Во Франции Прагматическая санкция Буржа была теоретически отменена в 1516 году, но король сохранил право назначать архиепископов, епископов, аббатов и приоров.17 Венецианский сенат настаивал на назначении на высокие церковные должности во всех венецианских зависимых территориях. Фердинанд и Изабелла отменили решения папы при заполнении многих церковных вакансий в Испании. В Священной Римской империи, где Григорий VII отстаивал против Генриха IV папское право на инвеституру, Сикст IV уступил императорам право назначения на 300 бенефиций и семь епископств. Короли часто злоупотребляли этими полномочиями, отдавая церковные должности политическим фаворитам, которые получали доходы, но игнорировали обязанности своих аббатств и соборов.18 Многие церковные злоупотребления были связаны с такими светскими назначенцами.

Тем временем интеллектуальная среда Церкви менялась, что было ей на руку. Она по-прежнему выпускала трудолюбивых и добросовестных ученых; но школы и университеты, которые она основала, воспитали образованное меньшинство, чье мышление не всегда нравилось святым. Слушайте святого Бернардино, около 1420 года:

Вероятно, представители делового класса были наименее набожными; с ростом богатства религия падает. Гоуэр (1325?-1408) утверждал, что английские купцы мало заботились о будущем, говоря: «Тот, кто может получить сладость этой жизни и оставить ее, будет глупцом, ибо никто не знает, куда и каким путем мы пойдем» после смерти.20 Неудача крестовых походов заставила медленно угасать вопрос о том, почему Бог христианства допустил победу ислама, а взятие Константинополя турками освежило эти сомнения. Деятельность Николая Кузского (1432) и Лоренцо Валлы (1439), разоблачивших «Доношение Константина» как подделку, нанесла урон престижу церкви и ослабила ее право на мирскую власть. Восстановление и публикация классических текстов подпитывали скептицизм, открывая мир знаний и искусства, процветавший задолго до рождения той христианской церкви, которая на Пятом Латеранском соборе (1512–17) отрицала возможность спасения вне ее лона: nulla salus extra ecclesiam.21 Открытие Америки и все более широкое освоение Востока открыли сотни народов, которые с очевидной безнаказанностью игнорировали или отвергали Христа и имели свои собственные верования, столь же позитивные и столь же морально эффективные, как и христианство. Путешественники, возвращавшиеся из «языческих» земель, привозили с собой целый ворох странных верований и ритуалов; эти чуждые культы соприкасались локтями с христианским поклонением и верой, а соперничающие догмы терпели поражение на рынке и в порту.

Философия, которая в XIII веке была служанкой теологии, посвятив себя поиску рациональных оснований для ортодоксальной веры, освободилась в XIV веке с Уильямом Оккамом и Марсилием Падуанским, а в XVI стала смело светской, вопиюще скептической с Помпонацци, Макиавелли и Гвиччардини. Примерно за четыре года до «Тезисов» Лютера Макиавелли написал поразительное пророчество:

Если бы религия христианства сохранялась в соответствии с таинствами Основателя, государство и сообщество христианства были бы гораздо более сплоченными и счастливыми, чем сейчас. Невозможно найти более весомое доказательство его упадка, чем тот факт, что чем ближе люди к Римской церкви, главе их религии, тем менее они религиозны. И тот, кто изучит принципы, на которых основана эта религия, и увидит, как сильно отличаются от этих принципов ее нынешняя практика и применение, поймет, что ее гибель или наказание уже близки.22

Стоит ли перечислять обвинения, выдвинутые лояльными католиками против Церкви XIV и XV веков? Первым и самым болезненным было то, что она любила деньги и имела их слишком много для своего блага.* В «Centum Gravamina», или «Сотне жалоб», перечисленных против Церкви Нюрнбергским сеймом (1522 г.), утверждалось, что она владеет половиной богатств Германии.23 Католический историк считает, что доля церкви составляет треть в Германии и пятую часть во Франции;24 А генеральный прокурор Парламента в 1502 году подсчитал, что три четверти всех французских богатств — церковные.25 Статистических данных для проверки этих оценок не существует. В Италии, конечно, одна треть полуострова принадлежала Церкви в виде папских государств, а в остальных она владела богатыми владениями.†

Шесть факторов способствовали накоплению земель во владении Церкви. (1) Большинство тех, кто завещал собственность, оставляли ей что-то в качестве «страховки от пожара»; а поскольку Церковь контролировала составление и обнародование завещаний, ее представители могли поощрять такие завещания. (2) Поскольку церковная собственность была в большей безопасности, чем другая, от разорения бандитами, солдатами или правительствами, некоторые люди в целях безопасности завещали свои земли Церкви, держали их как ее вассалы и передавали все права на них после смерти. Другие завещали Церкви часть или все свое имущество с условием, что она будет обеспечивать их в болезни или старости; таким образом, Церковь предлагала страхование от потери трудоспособности. (3) Крестоносцы продавали или закладывали и конфисковывали земли церковным органам, чтобы собрать деньги на свое предприятие. (4) Сотни тысяч акров были заработаны для Церкви благодаря мелиоративным работам монашеских орденов. (5) Земля, однажды приобретенная Церковью, была неотчуждаемой, и никто из ее сотрудников не мог ее продать или подарить, кроме как с помощью обескураживающе сложных способов. (6) Церковная собственность обычно не облагалась налогом со стороны государства; однако иногда короли, опасаясь проклятия, взимали с духовенства поборы или находили юридические уловки для конфискации части церковных богатств. Правители северной Европы, возможно, меньше роптали бы на богатства Церкви, если бы доходы от них или разнообразные пожертвования верующих оставались в пределах национальных границ; они приходили в ярость при виде северного золота, тысячами ручейков стекающегося в Рим.

Церковь, однако, рассматривала себя как главного агента в поддержании морали, социального порядка, образования, литературы, учености и искусства; государство полагалось на нее в выполнении этих функций; для их выполнения ей требовалась обширная и дорогостоящая организация; для ее финансирования она облагалась налогами и собирала сборы; даже церковь не могла управляться отцеубийцами. Многие епископы были как гражданскими, так и церковными правителями своих регионов; большинство из них назначались светскими властями и происходили из патрицианского сословия, привыкшего к легким нравам и роскоши; они облагали налогами и тратили, как князья; иногда, выполняя свои многочисленные функции, они скандалили со святыми, надевая доспехи и с воодушевлением ведя свои войска на войну. Кардиналов редко выбирали за их благочестие, обычно за их богатство, политические связи или административные способности; они смотрели на себя не как на монахов, обремененных обетами, а как на сенаторов и дипломатов богатого и могущественного государства; во многих случаях они не были священниками; и они не позволяли своим красным шапкам мешать им наслаждаться жизнью.26 Церковь забыла о бедности апостолов в потребностях и расходах власти.

Будучи мирскими, служители церкви зачастую были столь же продажными, как и чиновники современных правительств. Коррупция была заложена в нравах того времени и в природе человека; светские суды, как известно, поддавались убеждению денег, и ни одни папские выборы не могли соперничать по подкупу с избранием Карла V императором. За исключением этого случая, при римском дворе давались самые жирные взятки в Европе.27 За услуги курии была установлена разумная плата, но из-за корыстолюбия сотрудников фактические расходы превышали установленную законом сумму в двадцать раз.28 Можно было получить освобождение почти от любого канонического препятствия, почти от любого греха, если только побуждение было достаточным. Эней Сильвий, прежде чем стать папой, писал, что в Риме все продается и что там ничего нельзя получить без денег.29 Через поколение монах Савонарола с преувеличенным негодованием назвал Римскую церковь «блудницей», готовой продавать свои блага за монеты30.30 Еще через поколение Эразм заметил: «Бесстыдство Римской курии достигло своего апогея». 31 Пастор пишет:

Глубоко укоренившаяся коррупция завладела почти всеми чиновниками курии….. Непомерное количество вознаграждений и поборов переходило все границы. Более того, со всех сторон чиновники нечестно манипулировали делами и даже фальсифицировали их. Неудивительно, что со всех концов христианства посыпались громкие жалобы на коррупцию и финансовые поборы папских чиновников.32

В Церкви пятнадцатого века было необычным, когда за заслуги возвышались безнадежные люди. От умеренной платы за рукоположение в священники до огромных сумм, которые многие кардиналы платили за свое возвышение, почти каждое назначение требовало тайной подпитки со стороны начальства. Излюбленным папским приемом для сбора средств была продажа церковных должностей или (как считали папы) назначение на синекуры или почести, даже на кардинальские должности, лиц, которые могли бы внести существенный вклад в расходы Церкви. Александр VI создал восемьдесят новых должностей и получил 760 дукатов (19 000 долларов?) от каждого назначенца. Юлий II сформировал «коллегию» или бюро из 101 секретаря, которые вместе заплатили ему 74 000 дукатов за эту привилегию. Лев X назначил шестьдесят камергеров и 141 оруженосца в папский дом и получил от них 202 000 дукатов.33 Жалованье, выплачиваемое таким чиновникам, рассматривалось и дарителем, и получателем, как рента по дарственной политике; но Лютеру оно казалось чистейшей симонией.

В тысячах случаев назначенец жил вдали от благотворительного учреждения — прихода, аббатства или епископата, — чьи доходы поддерживали его труд или роскошь; один человек мог быть заочным бенефициаром нескольких таких должностей. Так, деятельный кардинал Родриго Борджиа (будущий Александр VI) получал от множества бенефиций доход в 70 000 дукатов (1 750 000 долларов?) в год; а его яростный противник, кардинал делла Ровере (впоследствии Юлий II), владел в одно время архиепископством Авиньона, епископствами Болоньи, Лозанны, Кутанса, Вивьера, Менде, Остии и Веллетри, а также аббатствами Нонантолы и Гроттаферраты.34 Благодаря такому «плюрализму» Церковь сохранила своих главных руководителей, а во многих случаях — ученых, поэтов и исследователей. Так, Петрарка, резкий критик авиньонских пап, жил на предоставленные им синекуры; Эразм, сатирически описавший сотню церковных глупостей, регулярно получал церковные пенсии; а Коперник, нанесший наибольший вред средневековому христианству, годами жил на церковные бенефиции, минимально отвлекаясь от своих научных занятий35.35

Более серьезное обвинение, чем плюрализм, было выдвинуто против личной морали духовенства. «Нравы духовенства развращены», — говорил епископ Торчелло (1458); «они стали оскорблением для мирян».36 Из четырех монашеских орденов, основанных в XIII веке, — францисканцев, доминиканцев, кармелитов, августинцев — все, кроме последнего, стали скандально слабыми в благочестии и дисциплине. Монашеские правила, сформулированные в пылу ранней набожности, оказались слишком строгими для человеческой природы, все больше освобождавшейся от сверхъестественных страхов. Освобожденные своим коллективным богатством от необходимости ручного труда, тысячи монахов и монашек пренебрегали религиозными службами, бродили за стенами монастырей, пили в тавернах и предавались любовным утехам.37 Доминиканец XIV века Джон Бромъярд говорил о своих собратьях-монахах:

Через столетие Эразм повторил это обвинение: «Многие мужские и женские монастыри мало чем отличаются от публичных борделей». 39 Петрарка нарисовал благоприятную картину дисциплины и набожности в карфузианском монастыре, где жил его брат, а несколько монастырей в Голландии и Западной Германии сохранили дух учебы и благочестия, который сформировал Братьев Общей Жизни и породил «Подражание Христу».40 Однако Иоганн Тритемиус, аббат из Шпонхайма (ок. 1490 г.), осуждал монахов этой рейнской Германии с яростной гиперболой:

Ги Жуанно, папский комиссар, посланный реформировать бенедиктинские монастыри Франции, представил мрачный отчет (1503 г.): Многие монахи играют в азартные игры, сквернословят, посещают трактиры, носят мечи, собирают богатства, прелюбодействуют, «ведут жизнь вакханалий» и «более мирские, чем простые мирские люди….. Если бы я захотел рассказать обо всем, что произошло на моих глазах, я бы сделал слишком длинный рассказ об этом».42 В условиях растущего беспорядка в монастырях многие из них пренебрегали теми достойными восхищения делами благотворительности, гостеприимства и образования, которые давали им право на общественное доверие и поддержку.43 Папа Лев X сказал (1516): «Отсутствие правил в монастырях Франции и нескромная жизнь монахов достигли такого размаха, что ни короли, ни принцы, ни верующие в целом не испытывают к ним никакого уважения». 44 Недавний католический историк подводит итог по состоянию на 1490 год, возможно, с чрезмерной суровостью:

Прочтите бесчисленные свидетельства этого времени — исторические анекдоты, обличения моралистов, сатиру ученых и поэтов, папские буллы, синодальные конституции — что они говорят? Всегда одни и те же факты и одни и те же жалобы: подавление монастырской жизни, дисциплины, нравственности….. Невероятно велико число монастырских разбойников и развратников; чтобы осознать их бесчинства, мы должны ознакомиться с подробностями, выявленными судебным расследованием, относительно внутреннего состояния большинства великих аббатств….. Злоупотребления среди картузианцев были столь велики, что орден пользовался дурной славой почти повсеместно….. Монашеская жизнь исчезла из женских монастырей….. Все это способствовало превращению этих молитвенных приютов в центры рассеянности и беспорядка.45

Светское духовенство, если мы будем снисходительно относиться к наложничеству, представляет собой лучшую картину, чем монахи и монахини. Главным грехом простого приходского священника было его невежество,46 Но он слишком плохо оплачивался и много работал, чтобы иметь средства или время для учебы, а благочестие людей говорит о том, что его часто уважали и любили. Нарушения священнического обета целомудрия были частым явлением. В Норфолке, Англия, из семидесяти трех обвинений в недержании мочи, поданных в 1499 году, пятнадцать были выдвинуты против священнослужителей; в Рипоне из 126 — двадцать четыре; в Ламбете из 58 — девять; то есть церковные преступники составляли около 23 процентов от общего числа, хотя духовенство, вероятно, составляло менее 2 процентов населения.47 Некоторые исповедники вымогали сексуальные услуги у кающихся женщин.48 Тысячи священников имели наложниц, в Германии — почти все.49 Предполагалось, что в Риме священники содержали наложниц; по некоторым данным, число проституток там составляло 6000 при населении не более 100 000 человек.50 Cнова процитируем католического историка:

Неудивительно, что, когда высшие чины духовенства находились в таком состоянии, среди регулярных орденов и светских священников пороки и нарушения разного рода становились все более распространенными. Соль земли потеряла свой аромат….. Но ошибочно полагать, что в Риме развращенность духовенства была сильнее, чем в других местах; существуют документальные свидетельства безнравственности священников почти в каждом городе итальянского полуострова….. Неудивительно, что, как с горечью свидетельствуют современные авторы, влияние духовенства упало, и во многих местах к нему почти не проявляли уважения. Их безнравственность была настолько грубой, что стали раздаваться предложения в пользу разрешения священникам жениться.51

Справедливости ради следует заметить, что похотливые священники считали наложничество не распутством, а почти всеобщим бунтом против правила безбрачия, навязанного безвольному духовенству папой Григорием VII (1074). Как греческая и русская православная церковь после раскола 1054 года продолжала разрешать браки своим священникам, так и духовенство Римской церкви требовало того же права; а поскольку каноническое право их церкви отказывало в этом, они брали наложниц. Епископ Анжерский Хардуэн сообщал (1428 г.), что духовенство его епархии не считало наложничество грехом и не пыталось скрыть, что пользуется им.52 В Померании около 1500 года такие союзы признавались народом как разумные и поощрялись им как защита для своих дочерей и жен; на общественных праздниках почетное место, как само собой разумеющееся, отводилось священникам и их супругам.53 В Шлезвиге епископ, пытавшийся объявить эту практику вне закона, был изгнан из своей резиденции (1499 г.).54 На Констанцском соборе кардинал Забарелла предложил, что если не удастся подавить наложничество священников, то следует восстановить брак священнослужителей. Император Сигизмунд в послании к Базельскому собору (1431 г.) утверждал, что брак духовенства улучшит общественную мораль.55 Современный историк Платина, библиотекарь Ватикана, цитировал Энея Сильвия, говоря, что есть веские причины для безбрачия духовенства, но есть и более веские причины против него.56 Нравственная история священства до Реформации предстает в лучшем свете, если рассматривать священническое наложничество как простительный бунт против жесткого правила, неизвестного апостолам и христианству Востока.

Жалобой, которая в конце концов вызвала Реформацию, стала продажа индульгенций. Благодаря полномочиям, переданным Христом Петру (Мф. 16:19), Петром — епископам, а епископами — священникам, духовенство получило право освобождать исповедующегося кающегося от вины за грехи и от наказания в аду, но не от совершения покаяния за них на земле. Теперь лишь немногие люди, как бы тщательно они ни каялись, могли рассчитывать на то, что умрут, совершив все положенные покаяния; за остальное пришлось бы расплачиваться годами страданий в чистилище, которое милосердный Бог учредил как временный ад. С другой стороны, многие святые своей набожностью и мученичеством заслужили заслуги, вероятно, превышающие положенные за их грехи; Христос своей смертью добавил бесконечное количество заслуг; эти заслуги, согласно церковной теории, можно рассматривать как сокровищницу, из которой папа может взять часть или все временные наказания, понесенные и неисполненные отпущенными кающимися. Обычно предписанные Церковью наказания принимали форму повторения молитв, раздачи милостыни, паломничества к святыне, участия в крестовом походе против турок или других неверных, пожертвования денег или труда на социальные проекты, такие как осушение болот, строительство дороги, моста, больницы или церкви. Замена наказания денежным штрафом (Wehrgeld) была давно устоявшимся обычаем светских судов, поэтому раннее применение этой идеи к индульгенциям не вызвало фурора. Раскаявшийся кающийся, заплатив такой штраф, то есть сделав денежный взнос на расходы церкви, получал частичную или полную индульгенцию, не совершая новых грехов, но избегая дня, месяца, года в чистилище или всего того времени, которое ему пришлось бы провести там, чтобы завершить покаяние за свои грехи. Индульгенция не отменяла вины в грехах; она, когда священник отпускал раскаявшемуся кающемуся грехи, прощалась на исповеди. Таким образом, индульгенция — это отпущение Церковью части или всех временных (т. е. не вечных) наказаний за грехи, вина за которые была прощена в таинстве покаяния.

Эта хитроумная и сложная теория вскоре была преобразована простотой народа и жадностью quaestiarii, или «прощателей», которым поручалось или предполагалось раздавать индульгенции. Поскольку этим распространителям разрешалось оставлять себе процент от выручки, некоторые из них не настаивали на покаянии, исповеди и молитве, оставляя получателю свободу трактовать индульгенцию как освобождающую его от покаяния, исповеди и отпущения грехов и почти полностью зависящую от денежного взноса. Около 1450 года Томас Гаскойн, канцлер Оксфордского университета, жаловался, что

Папы — Бонифаций IX в 1392 году, Мартин V в 1420 году, Сикст IV в 1478 году — неоднократно осуждали эти заблуждения и злоупотребления, но они были слишком стеснены в средствах, чтобы осуществлять эффективный контроль. Они издавали буллы так часто и по таким запутанным поводам, что образованные люди потеряли веру в теорию и обвинили Церковь в бессовестной эксплуатации человеческого легковерия и надежд.58 В некоторых случаях, как в случае с индульгенциями, предложенными Юлием II в 1510 году или Львом X в 1513 году, официальная формулировка поддавалась чисто денежной интерпретации59.59 Один высокопоставленный францисканский монах с гневом описывал, как во всех церквях Германии были установлены сундуки для приема платежей от тех, кто, не имея возможности поехать в Рим на юбилей 1450 года, мог теперь получить ту же самую пленарную индульгенцию, бросив деньги в ящик; и он предупреждал немцев, за полвека до Лютера, что с помощью индульгенций и других средств их сбережения утекают в Рим.60 Даже духовенство жаловалось на то, что индульгенции перекачивают в папскую казну пожертвования, которые в противном случае могли бы пойти на местные церковные нужды.61 И снова католический историк подводит итог этому вопросу с восхитительной откровенностью:

Почти все злоупотребления, связанные с индульгенциями, проистекали из того, что верующие, после посещения таинства покаяния как признанного условия для получения индульгенции, оказывались вынужденными делать денежные пожертвования, соразмерные их средствам. Это подношение за добрые дела, которое должно было быть только вспомогательным, в некоторых случаях превращалось в главное условие….. Нужда в деньгах, а не благо душ, слишком часто становилась целью индульгенции….. Хотя в формулировках булл никогда не отступали от учения Церкви, а исповедь, раскаяние и предписанные добрые дела становились условием получения индульгенции, все же финансовая сторона вопроса всегда была очевидна, и необходимость делать денежные пожертвования самым скандальным образом выставлялась на первый план. Индульгенции все больше приобретали форму денежного соглашения, что приводило к многочисленным конфликтам со светской властью, которая постоянно требовала свою долю от доходов.62

Почти таким же корыстным делом, как продажа индульгенций, было принятие или выпрашивание духовенством денежных выплат, грантов, наследств за совершение месс, которые должны были сократить срок наказания души умершего в чистилище. Благочестивые люди выделяли на эти цели большие суммы, чтобы облегчить участь усопшего родственника или друга, либо сократить или отменить свой собственный чистилищный срок после смерти. Бедняки жаловались, что из-за их неспособности оплачивать мессы и индульгенции именно земные богачи, а не кроткие, наследуют Царство Небесное; а Колумб с горечью восхвалял деньги, поскольку, по его словам, «тот, кто ими владеет, обладает способностью переносить души в рай».63

Тысяча других претензий раздули дело против Церкви. Многие миряне возмущались освобождением духовенства от действия государственных законов и опасной снисходительностью церковных судов к церковным преступникам. Нюрнбергский сейм 1522 года объявил, что светский истец не может добиться справедливости в отношении ответчика-церковника в духовном суде, и предупредил, что если духовенство не будет подвергнуто светским судам, то в Германии начнется восстание против Церкви;64 Восстание, конечно, уже началось. В дальнейших жалобах говорилось об отрыве религии от морали, об акценте на ортодоксальной вере, а не на хорошем поведении (хотя реформаторы должны были быть в этом отношении большими грешниками, чем церковь), о поглощении религии ритуалом, о бесполезном безделье и предполагаемом бесплодии монахов, об эксплуатации народного легковерия с помощью фальшивых реликвий и чудес, злоупотребление отлучением и интердиктом, цензура публикаций духовенством, шпионаж и жестокость инквизиции, использование не по назначению средств, выделенных на крестовые походы против турок, и притязания разорившегося духовенства на роль единственного распорядителя всех таинств, кроме крещения.

Все вышеперечисленные факторы повлияли на антиклерикализм в римско-католической Европе в начале XVI века. «Презрение и ненависть мирян к деградирующему духовенству, — говорит Пастор, — не были средним фактором в великом отступничестве».65 Один лондонский епископ в 1515 году жаловался, что люди «так злонамеренно настроены в пользу еретической праведности, что они… осудят любого клирика, хотя бы он был невиновен, как Авель».66 Среди мирян, по словам Эразма, звание клерка, священника или монаха было горьким оскорблением.67 В Вене священство, некогда самое желанное из всех профессий, за двадцать лет, предшествовавших Реформации, не получило ни одного рекрута.68

По всему латинскому христианству люди взывали к «реформе Церкви в главе и членах». Такие страстные итальянцы, как Арнольд из Брешии, Иоахим из Флоры и Савонарола из Флоренции, выступали против церковных злоупотреблений, не переставая быть католиками, но двое из них были сожжены на костре. Тем не менее, добрые христиане продолжали надеяться, что реформа может быть осуществлена верными сынами Церкви. Гуманисты, такие как Эразм, Коле, Мор и Буде, боялись открытого разрыва; было достаточно того, что греческая церковь решительно отделялась от римской; любое дальнейшее разрывание «бесшовного одеяния Христа» угрожало выживанию самого христианства. Церковь неоднократно, и часто искренне, пыталась очистить свои ряды и суды, а также принять финансовую этику, превосходящую светскую мораль того времени. Монастыри снова и снова пытались восстановить свои строгие правила, но человеческая конституция переписала все конституции. Соборы пытались реформировать Церковь, но были побеждены папами; папы пытались, но были побеждены кардиналами и бюрократией курии. Сам Лев X в 1516 году оплакивал полную неэффективность этих попыток.69 Просвещенные церковники, такие как Николай Кусский, добились местных реформ, но даже они были преходящими. Обличения недостатков Церкви, как со стороны ее врагов, так и со стороны ее почитателей, будоражили школы, волновали кафедры, наводняли литературу, день за днем, год за годом накапливались в памяти и негодовании людей, пока плотина благоговения и традиции не прорвалась, и Европу охватила религиозная революция, более масштабная и глубокая, чем все политические преобразования нового времени.

2 5 февраля 1308 года Эдуард II, шестой король из дома Плантагенетов, во время торжественной коронации перед иерархией и дворянством, собравшимися в Вестминстерском аббатстве, принес клятву, которую Англия с гордостью требует от всех своих государей:

Архиепископ Кентерберийский: Сир, даруете ли вы и сохраните ли, и подтвердите ли своей клятвой народу Англии законы и обычаи, дарованные ему древними королями Англии, вашими праведными и благочестивыми предшественниками, и особенно законы, обычаи и привилегии, дарованные духовенству и народу славным королем святым Эдуардом, вашим предшественником?

Король: Я дарую их и обещаю.

Архиепископ: Сир, сохранишь ли ты к Богу и Святой Церкви, к духовенству и народу мир и согласие в Боге, всецело, после твоей власти?

Король: Я сохраню их.

Архиепископ: Сир, сделаете ли вы так, чтобы во всех ваших судах совершалась равная и правильная справедливость и благоразумие, милосердие и истина, в соответствии с вашей властью?

Я так и сделаю.

Архиепископ: Сир, согласны ли вы придерживаться и соблюдать законы и праведные обычаи, которые изберет община вашего королевства, и будете ли вы защищать и укреплять их к чести Божьей, насколько хватит ваших сил?

Король: Я дарую и обещаю.1

Поклявшись в этом и должным образом помазавшись и освятившись святыми маслами, Эдуард II передал управление страной в коррумпированные и некомпетентные руки и посвятил себя легкомысленной жизни с Пирсом Гавестоном, своим Ганимедом. Бароны восстали, поймали и убили Гавестона (1312) и подчинили Эдуарда и Англию своей феодальной олигархии. Вернувшись с позором после поражения от шотландцев при Бэннокберне (1314), Эдуард уединился с новой любовью, Хью ле Деспенсером III. Заговор его брошенной жены, Изабеллы Французской, и ее любовника, Роджера де Мортимера, низложил его (1326); он был убит в замке Беркли агентом Мортимера (1327), а его пятнадцатилетний сын был коронован как Эдуард III.

Самым благородным событием этой эпохи в истории Англии стало создание (1322 г.) прецедента, согласно которому для принятия любого закона требовалось согласие национального собрания. Издавна у английских монархов был обычай в случае необходимости созывать «Королевский совет» из видных дворян и прелатов. В 1295 году Эдуард I, воюя одновременно с Францией, Шотландией и Уэльсом и очень желая получить деньги и людей, приказал «каждому городу, боро и ведущему городу» послать двух бургезов (граждан, имеющих право голоса), а каждому ширу или графству — двух рыцарей (мелких дворян) на национальное собрание, которое вместе с Советом короля должно было сформировать первый английский парламент. У городов были деньги, которые можно было убедить их делегатов отдать королю; у графств были йомены (свободные землевладельцы), из которых получились бы крепкие лучники и пикинеры; пришло время встраивать эти силы в структуру британского правительства. Не было никаких притязаний на полную демократию. Хотя города были — или к 1400 году должны были стать — свободными от феодального господства, право голоса в городах принадлежало лишь небольшому меньшинству собственников. Дворяне и духовенство оставались правителями Англии: они владели большей частью земли, использовали большую часть населения в качестве своих арендаторов или крепостных, а также организовывали и направляли вооруженные силы страны.

Парламент (так он стал называться при Эдуарде III) заседал в королевском дворце в Вестминстере, напротив исторического аббатства. Справа от короля сидели архиепископы Кентерберийский и Йоркский, восемнадцать епископов и главные аббаты; слева — полсотни герцогов, маркизов, графов, виконтов и баронов; возле трона собрались принц Уэльский и Совет короля; а судьи королевства, сидящие на мешках с шерстью, чтобы напомнить им, как важна для Англии торговля шерстью, присутствовали, чтобы давать советы по вопросам права. При открытии сессии бюргеры и рыцари, впоследствии известные как общинники, стояли под барьером, отделявшим их от прелатов и лордов; теперь впервые (1295 год) в национальном собрании были Верхняя и Нижняя палаты. Объединенные палаты получали от короля или его канцлера pronunciatio (позднее «речь с трона»), в которой объяснялись темы для обсуждения и желаемые ассигнования. Затем общинники удалялись, чтобы собраться в другом зале — обычно в палате глав Вестминстерского аббатства. Там они обсуждали королевские предложения. По окончании обсуждений они назначали «спикера», который докладывал о результатах Верхней палате, и представляли свои петиции королю. По окончании заседаний обе палаты вновь собирались вместе, чтобы получить ответ государя и быть уволенными им. Только король имел право созывать или распускать парламент,

Обе палаты претендовали на свободу дебатов и обычно пользовались ею. Во многих случаях они энергично высказывали или излагали свои мысли правителю; впрочем, несколько раз он сажал в тюрьму слишком дерзких критиков. Теоретически полномочия парламента распространялись на законодательство; на практике большинство принятых статутов были представлены королевскими министрами в виде законопроектов; но палаты часто представляли рекомендации и жалобы и откладывали голосование по средствам до тех пор, пока не получали определенного удовлетворения. Единственным оружием общин была «власть кошелька»; но по мере того как росли расходы на управление и богатство городов, власть общин возрастала. Монархия не была ни абсолютной, ни конституционной. Король не мог открыто и прямо изменить закон, принятый парламентом, или принять новый; но большую часть года он правил без парламента, который мог бы его контролировать, и издавал исполнительные указы, которые затрагивали все сферы английской жизни. Он вступил на престол не по избранию, а по родословной. Его личность считалась религиозно священной; послушание и верность ему прививались со всей силой религии, обычая, закона, воспитания и церемониальной присяги. Если этого было недостаточно, закон об измене предписывал тащить пойманного мятежника против государства по улицам к виселице, вырывать у него внутренности и сжигать перед его лицом, а затем вешать.2

В 1330 году восемнадцатилетний Эдуард III возглавил правительство и начал одно из самых богатых событиями царствований в истории Англии. «Его тело было прекрасным, — говорит современный летописец, — а лицо — как у бога»;3 Пока его не ослабила венера, он был настоящим королем. Он почти не обращал внимания на внутреннюю политику, будучи скорее воином, чем государственным деятелем; он дружелюбно уступал полномочия парламенту, пока тот финансировал его кампании. За время своего долгого правления он обескровил Францию, пытаясь присоединить ее к своей короне. Однако в нем было рыцарство, часто проявлялась галантность, а обращение с пленным французским королем Иоанном было таким, что украсило бы двор короля Артура. Построив Виндзорскую круглую башню с помощью подневольного труда 722 человек, он устроил там Круглый стол со своими любимыми рыцарями; он председательствовал на многих рыцарских поединках. Фруассар рассказывает непроверенную историю о том, как Эдуард пытался соблазнить прекрасную графиню Солсбери, получил вежливый отпор и устроил турнир, чтобы вновь насладиться ее красотой.4 Очаровательная легенда рассказывает, как графиня уронила подвязку, танцуя при дворе, а король поднял ее с пола и сказал: Honi soit qui mal y pense — «Позор тому, кто дурно думает об этом». Эта фраза стала девизом ордена Подвязки, который Эдуард основал в 1349 году.

Алиса Перрерс оказалась менее сложной, чем графиня; хотя она и была замужем, но уступила алчному монарху, получила взамен большие земельные наделы и приобрела такое влияние на него, что парламент выразил протест. Королева Филиппа (по словам ее любящего пенсионера Фруассара) терпеливо перенесла все это, простила его и на смертном одре попросила его лишь выполнить ее обещания по благотворительности и, «когда Богу будет угодно призвать вас, не выбирать другого гроба, кроме как лежать рядом со мной».5 Он пообещал «со слезами на глазах», вернулся к Алисе и подарил ей драгоценности королевы.6

Он вел свои войны энергично, смело и умело. Война тогда считалась высшим и благороднейшим делом королей; невоинственных правителей презирали, и три таких правителя в истории Англии были свергнуты. Если позволите небольшой анахронизм, естественная смерть была позором, который не мог пережить ни один человек. Каждого представителя европейской знати готовили к войне; он мог продвинуться к владениям и власти только благодаря мастерству и храбрости в оружии. Народ страдал от войн, но до этого царствования редко участвовал в них; его дети потеряли память о страданиях, слышали старые рыцарские рассказы о славе и увенчивали своими лаврами тех своих королей, которые пролили больше всего чужой крови.

Когда Эдуард предложил завоевать Францию, мало кто из его советников осмелился посоветовать примирение. Только когда война затянулась на целое поколение и обременила налогами даже богатых, совесть страны подняла крик о мире. Недовольство приблизилось к революции, когда кампании Эдуарда, переходящие от победы к поражению, угрожали крахом экономики страны. До 1370 года Эдуард получал выгоду в войне и дипломатии от мудрой и верной службы сэра Джона Чандоса. Когда этот герой умер, его место во главе королевского совета занял сын Эдуарда, герцог Ланкастерский, прозванный Джоном Гонтским от Ганта или Гента, где он родился. Джон небрежно передал управление государством политическим магнатам, которые набивали свои кошельки за государственный счет. В парламенте звучали требования реформ, а люди доброй воли молились о счастливом выздоровлении нации через скорую смерть короля. Другой из его сыновей, Черный принц, названный так, вероятно, из-за цвета доспехов, мог бы привнести новую энергию в правительство, но в 1376 году он скончался, а старый король продолжал жить. «Добрый парламент» того года принял ряд реформ, посадил в тюрьму двух злоумышленников, отстранил Алису Перрерс от суда и обязал епископов отлучить ее от церкви, если она вернется. После того как парламент разошелся, Эдуард, игнорируя его постановления, вернул власть Джону Гонту, а Алису — в королевскую опочивальню; ни один епископ не осмелился ее упрекнуть. Наконец упрямый монарх согласился умереть (1377). Сын Черного принца вступил на престол под именем Ричарда II, одиннадцатилетнего юноши, на фоне экономического и политического хаоса, а также религиозного бунта.

Какие условия привели Англию в XIV веке к реформации?

Вероятно, нравы духовенства играли в этой драме лишь второстепенную роль. Высшее духовенство примирилось с безбрачием; мы слышим о епископе Бернелле, у которого было пять сыновей,7 но предположительно он был исключительным. Виклиф, Лэнгленд, Гоуэр и Чосер сходятся в том, что среди монахов и монашек есть пристрастие к хорошей еде и плохим женщинам. Но британцы вряд ли стали бы поднимать национальный фурор из-за таких отклонений, уже освященных временем, или из-за монахинь, которые приходили на службы с собаками на поводке и домашними птицами на руках8,8 или о монахах, которые наперегонки читали бессвязные молитвы. (В шутливом английском языке Сатана назначил специального помощника, который собирал все слоги, оброненные «хватателями, прыгунами, галопирующими, бормочущими, передними и бегущими» в таких синкопированных посвящениях, и назначал грешнику год в аду за каждый пропущенный или растоптанный слог.9)

Кошельковые нервы мирян и правительства были уязвлены растущим и мигрирующим богатством английской церкви. Духовенство неоднократно отчисляло десятую часть своих доходов в пользу государства, но настаивало на том, что ни один налог не может быть наложен на них без согласия их соборов. Помимо того, что в верхней палате парламента их представляли епископы и аббаты, они собирались, непосредственно или через прокторов, в соборы при архиепископах Кентерберийском и Йоркском и решали там все вопросы, касающиеся религии или духовенства. Как правило, именно из числа духовенства, как наиболее образованного сословия Англии, король выбирал высших должностных лиц государства. Иски мирян к священнослужителям, затрагивающие церковное имущество, подлежали рассмотрению в королевских судах, но суды епископов обладали исключительной юрисдикцией в отношении нарушителей пострига. Во многих городах церковь сдавала имущество в аренду арендаторам и претендовала на полную судебную власть над ними, даже если они совершали преступления.10 Такие условия вызывали раздражение, но главным раздражителем был поток богатств от английской церкви к папам — то есть в XIV веке в Авиньон — то есть во Францию. Подсчитано, что больше английских денег уходило папе, чем государству или королю.11

При дворе сформировалась антиклерикальная партия. Были приняты законы, заставлявшие церковную собственность нести большую и постоянную долю в расходах правительства. В 1333 году Эдуард III отказался больше платить дань, которую король Англии Иоанн обязался выплатить папе в 1213 году. В 1351 году Статут провизоров попытался положить конец папскому контролю над персоналом и доходами английских бенефиций. Первый статут о престолонаследии (1353 г.) объявил вне закона англичан, которые подавали иски в «иностранные» (папские) суды по вопросам, которые, по мнению короля, относились к светской юрисдикции. В 1376 году общины официально пожаловались на то, что папские сборщики в Англии отправляют большие суммы денег Папе, а отсутствующие французские кардиналы получают богатые доходы от английских визитаций.12

Антиклерикальную партию при дворе возглавлял Иоанн Гонтский, чья защита позволила Джону Виклифу умереть естественной смертью.

Первый из английских реформаторов родился в Хипсвелле, недалеко от деревни Уайклиф, в северном Йоркшире около 1320 года. Он учился в Оксфорде, стал там профессором теологии и в течение года (1360) был магистром Баллиол-колледжа. Он был рукоположен в священники и получил от папы различные бенефиции или жительства в приходских церквях, но тем временем продолжал преподавать в университете. Его литературная деятельность вызывала тревогу. Он написал обширные схоластические трактаты по метафизике, теологии и логике, два тома полемики, четыре тома проповедей и множество коротких, но влиятельных трактатов, включая знаменитый Tractatus de civili dominio. Большинство его сочинений написаны на изящной и непроницаемой латыни, которая должна была сделать их безвредными для всех, кроме грамматиков. Но среди этих неясностей скрывались взрывоопасные идеи, которые едва не отделили Британию от Римской церкви за 155 лет до Генриха VIII, ввергли Богемию в гражданскую войну и предвосхитили почти все реформаторские идеи Джона Гуса и Мартина Лютера.

Выставив худшую ногу вперед и уступив логике и красноречию Августина, Виклиф построил свое вероучение на ужасной доктрине предопределения, которая и по сей день остается магнитом и растворителем протестантской теологии. Бог, писал Виклиф, дарует Свою благодать всем, кому пожелает, и предопределил каждого человека, за вечность до рождения, быть потерянным или спасенным на протяжении всей вечности. Добрые дела не дают спасения, но они указывают на то, что тот, кто их совершает, получил божественную благодать и является одним из избранных. Мы действуем в соответствии с предрасположенностью, которую Бог нам определил; говоря словами Гераклита, наша судьба — это наш характер. Только Адам и Ева обладали свободной волей; своим непослушанием они лишили ее себя и свое потомство.

Бог — суверенный повелитель всех нас. Верность, которую мы должны Ему хранить, прямая, как клятва каждого англичанина королю, а не косвенная, через верность подчиненному лорду, как в феодальной Франции. Поэтому отношения человека с Богом прямые и не нуждаются в посредниках; любые притязания церкви или священника на роль необходимого посредника должны быть отвергнуты.13 В этом смысле все христиане являются священниками и не нуждаются в рукоположении. Бог властвует над всей землей и ее содержимым; человек может по праву владеть собственностью только как Его покорный вассал. Тот, кто находится в состоянии греха, то есть восстания против Божественного Владыки, теряет всякое право на владение, ибо для законного владения («господства») необходимо состояние благодати. Из Писания ясно, что Христос хотел, чтобы у Его апостолов, их преемников и рукоположенных делегатов не было собственности. Любая церковь или священник, владеющие собственностью, нарушают заповедь Господа, находятся в состоянии греха и, следовательно, не могут совершать таинства. Самая необходимая реформа в Церкви и духовенстве — это полный отказ от словесных благ.

Как будто это было недостаточно хлопотно, Виклиф вывел из своего богословия теоретический коммунизм и анархизм. Любой человек, находящийся в состоянии благодати, разделяет с Богом право собственности на все блага; в идеале все должно быть в общем владении праведников.14 Частная собственность и государство (как учили некоторые философы-схоласты) — это результат греха Адама (то есть человеческой природы) и унаследованной греховности человека; в обществе всеобщей добродетели не было бы ни индивидуальной собственности, ни рукотворных законов церкви или государства.15 Подозревая, что радикалы, которые в это время замышляли восстание в Англии, истолкуют это буквально, Виклиф объяснил, что его коммунизм следует понимать только в идеальном смысле; власть предержащие, как учил Павел, установлены Богом и должны быть послушны. Это заигрывание с революцией было почти в точности повторено Лютером в 1525 году.

Антиклерикальная партия видела определенный смысл если не в коммунизме Уиклифа, то, по крайней мере, в его осуждении церковных богатств. Когда парламент вновь отказался платить дань короля Иоанна папе (1366 г.), Уиклиф был привлечен в качестве специального клирика (peculiaris regis clericus) — клирика на службе у короля — для подготовки защиты этого акта.16 В 1374 году Эдуард III подарил ему ректорство Люттерворта, по-видимому, в качестве вознаграждения.17 В июле 1376 года Уиклиф был назначен членом королевской комиссии, отправленной в Брюгге, чтобы обсудить с папскими агентами продолжающийся отказ Англии платить дань. Когда Джон Гонт предложил правительству конфисковать часть церковной собственности, он пригласил Виклифа защитить это предложение в серии проповедей в Лондоне; Виклиф подчинился (сентябрь 1376 года), после чего клерикальная партия заклеймила его как орудие Гонта. Епископ Лондона Кортеней решил косвенно напасть на Гонта, обвинив Виклифа в еретичестве. Проповедника вызвали на совет прелатов в соборе Святого Павла в феврале 1377 года. Он явился, но в сопровождении Джона Гонта с вооруженной свитой. Солдаты вступили в спор с некоторыми зрителями; завязалась драка, и епископ счел благоразумным удалиться. Уайклиф вернулся в Оксфорд невредимым. Кортеней отправил в Рим подробное обвинение, в котором приводились пятьдесят два отрывка из работ Уиклифа. В мае Григорий XI издал буллы, осуждающие восемнадцать положений, в основном из трактата «О гражданском господстве», и приказал архиепископу Садбери и епископу Куртенэю выяснить, придерживается ли Уайклиф этих взглядов; если да, то они должны были арестовать его и держать в цепях до получения дальнейших указаний.

К этому времени Виклиф заручился поддержкой не только Джона Гонта и лорда Перси Нортумберлендского, но и значительной части общественного мнения. Парламент, собравшийся в октябре, был настроен резко антиклерикально. Аргумент в пользу лишения церкви церковных прав прельстил многих членов, которые считали, что если король конфискует все богатства, принадлежащие сейчас английским епископам, аббатам и приорам, он сможет содержать на них пятнадцать графов, полторы тысячи рыцарей, шестьсот сквайров и иметь 20 тысяч фунтов стерлингов в год для себя.18 В это время Франция готовилась к вторжению в Англию, и английская казна была почти пуста; как глупо было позволять папским агентам собирать средства с английских приходов для французского папы и коллегии кардиналов, в подавляющем большинстве состоящей из французов! Советники короля попросили Виклифа подготовить мнение по вопросу: «Может ли Английское королевство законно, когда необходимость отражения вторжения неизбежна, удерживать сокровища королевства, чтобы они не были отправлены в чужие края, хотя папа требует этого под страхом порицания и в силу повиновения ему? Виклиф ответил памфлетом, в котором фактически призывал к отделению английской церкви от папства. «Папа, — писал он, — не может требовать эти сокровища иначе, как в виде милостыни. Поскольку всякое милосердие начинается дома, было бы делом не милосердия, а фатума направлять милостыню королевства за границу, когда само королевство в ней нуждается». Против утверждения, что английская церковь является частью вселенской или католической церкви и должна ей подчиняться, Уиклиф рекомендовал церковную независимость Англии. «Английское королевство, по словам Писания, должно быть единым телом, а духовенство, лорды и простолюдины — членами этого тела».19 Это предвидение Генриху VIII показалось настолько смелым, что советники короля приказали Виклифу больше не делать никаких заявлений по этому вопросу.

Парламент объявил перерыв 28 ноября. 18 декабря озлобленные епископы опубликовали осуждающие буллы и приказали канцлеру Оксфорда привести в исполнение приказ Папы об аресте. В то время университет находился на пике своей интеллектуальной независимости. В 1322 году он получил право сместить неудовлетворительного канцлера, не посоветовавшись со своим официальным начальником, епископом Линкольна; в 1367 году он сбросил с себя весь епископальный контроль. Половина факультета поддерживала Виклифа, по крайней мере, в его праве выражать свое мнение. Канцлер отказался повиноваться епископам и отрицал власть любого прелата над университетом в вопросах веры; при этом он посоветовал Уайклифу некоторое время оставаться в скромном уединении. Но редкий реформатор способен на молчание. В марте 1378 года Уайклиф предстал перед собранием епископов в Ламбете, чтобы защитить свои взгляды. Когда слушания только начинались, архиепископ получил письмо от матери короля Ричарда II, в котором она отговаривала от окончательного осуждения Уайклифа; в разгар заседания толпа прорвалась на улицу и заявила, что английский народ не потерпит в Англии никакой инквизиции. Уступив этой комбинации правительства и населения, епископы отложили решение, и Виклиф снова отправился домой невредимым — более того, торжествующим. 27 марта умер Григорий XI, а через несколько месяцев папский раскол расколол и ослабил папство и всю власть Церкви. Уайклиф возобновил наступление и выпускал трактат за трактатом, многие на английском языке, распространяя свои ереси и восстания.

В эти годы он предстает перед нами как человек, закаленный в спорах и ставший пуританином с возрастом. Он не был мистиком; скорее, воином и организатором; и, возможно, он довел свою логику до безжалостных крайностей. Его талант к язвительности теперь проявлялся свободно. Он осуждал монахов за то, что они проповедуют бедность и накапливают коллективные богатства. Некоторые монастыри он считал «притонами воров, гнездами змей, домами живых дьяволов».20 Он оспаривал теорию о том, что заслуги святых могут быть использованы для спасения душ из чистилища; Христос и апостолы не учили доктрине индульгенций. ’Прелаты обманывают людей, притворяясь индульгенциями или помилованиями, и с проклятием лишают их денег….. Люди — большие дураки, что покупают эти буллы о помиловании так дорого».21 Если у Папы была власть вырвать души из чистилища, почему бы ему из христианского милосердия не вырвать их сразу же?22 С нарастающей яростью Виклиф утверждал, что «многие священники…. оскверняют жен, девиц, вдов и монахинь всяческими развратными действиями».23 и требовал, чтобы преступления духовенства карались светскими судами. Он осуждал викариев, которые льстили богатым и презирали бедных, которые легко прощали грехи богатых, но отлучали от церкви неимущих за неуплату десятины, которые охотились, промышляли азартными играми и рассказывали о поддельных чудесах24.24 Английские прелаты, обвинял он, «отнимают у бедняков средства к существованию, но не противостоят угнетению»; они «больше ценят гнилой пенни, чем драгоценную кровь Христа»; они молятся только для показухи и собирают плату за каждую религиозную службу, которую совершают; они живут в роскоши, ездят на толстых лошадях с упряжью из серебра и золота; «они — разбойники…. злобные лисы…. хищные волки…. обжоры…. дьяволы…. обезьяны»;25 Здесь даже язык Лютера является прогнозируемым. ’Симония царит во всех государствах Церкви….. Больше всего вреда приносит симония римского двора, ибо она наиболее распространена и прикрывается наибольшей святостью, и больше всего лишает нашу землю людей и сокровищ».26 Скандальное соперничество пап (во время раскола), их отлучения, их неприкрытая борьба за власть «должны побудить людей верить папам лишь в той мере, в какой они следуют за Христом».27 Папа или священник «является господином, да, даже королем» в духовных вопросах; но если он берет на себя земные владения или политическую власть, он недостоин своего поста. У Христа не было места, где бы покоилась Его голова, но люди говорят, что у этого папы больше половины империи….. Христос был кроток… Папа сидит на своем троне и заставляет лордов целовать его ноги». 28 Возможно, мягко предположил Виклиф, папа — это Антихрист, предсказанный в Первом послании апостола Иоанна,29 зверь Апокалипсиса,30 предвещающий второе пришествие Христа.31

Решение проблемы, по мнению Виклифа, заключалось в отделении Церкви от всех материальных благ и власти. Христос и его апостолы жили в бедности, так же должны жить и его священники.32 Монахи и монахи должны вернуться к полному соблюдению своих правил, избегая всякой собственности и роскоши;33 Священники «должны с радостью терпеть, когда у них отнимают мирскую власть»; они должны довольствоваться пищей и одеждой и жить на свободно раздаваемую милостыню.34 Если духовенство не отречется от себя путем добровольного возвращения к евангельской бедности, государство должно вмешаться и конфисковать его имущество. Пусть лорды и короли чинят их» и «заставляют священников придерживаться бедности, предписанной Христом».35 Пусть король при этом не боится проклятий папы, ибо «ничье проклятие не имеет силы, кроме как в той мере, в какой проклинает сам Бог».36 Короли ответственны только перед Богом, от Которого они получают свою власть. Вместо того чтобы принять доктрину Григория VII и Бонифация VIII о том, что светские правительства должны подчиняться Церкви, государство, говорил Виклиф, должно считать себя верховным во всех мирских делах и взять под контроль всю церковную собственность. Священников должен рукополагать король.37

Власть священника заключалась в его праве совершать таинства. Виклиф обратился к ним с полным предвосхищением Лютера и Кальвина. Он отрицал необходимость ушной исповеди и выступал за возвращение к добровольной публичной исповеди, которую поддерживали первые христиане. «Тайная исповедь, совершаемая священникам… не нужна, но привнесена в последнее время извергом; ибо Христос не использовал ее, и никто из Его апостолов после Него».38 Сейчас она делает людей рабами духовенства и иногда используется в экономических или политических целях; и «с помощью этой тайной исповеди монах и монахиня могут согрешить вместе».39 Добрые миряне могут отпустить грех более эффективно, чем нечестивые священники; но на самом деле отпустить грех может только Бог. В целом мы должны сомневаться в действительности таинства, совершенного грешным или еретическим священником. Священник, хороший или плохой, также не может превратить хлеб и вино Евхаристии в физическое тело и кровь Христа. Ничто не казалось Уиклифу более отвратительным, чем мысль о том, что некоторые из священников, которых он знал, могли совершить такое богоугодное чудо.40 Как и Лютер, Виклиф отрицал транссубстанциацию, но не реальное присутствие; в результате таинства, которое никто не пытался объяснить, Христос стал «духовно, истинно, реально, действенно» присутствовать, но вместе с хлебом и вином, которые не перестали существовать (как учила Церковь).41

Виклиф не признал, что эти идеи были еретическими, но теория «консубстанциальности» встревожила некоторых его сторонников. Джон Гонт поспешил в Оксфорд и призвал своего друга больше ничего не говорить о Евхаристии (1381). Виклиф отверг этот совет и подтвердил свои взгляды в «Исповеди» от 10 мая 1381 года. Месяц спустя в Англии разразилась социальная революция, которая напугала всех владельцев собственности и заставила отказаться от любого учения, угрожающего любой форме собственности, мирской или церковной. Теперь Уиклиф потерял большую часть своей поддержки в правительстве, а убийство мятежниками архиепископа Садбери выдвинуло его самого решительного врага, епископа Куртенэя, на главенство в Англии. Кортеней считал, что если позволить концепции Уайклифа о Евхаристии распространиться, то это подорвет престиж духовенства, а значит, и основу морального авторитета Церкви. В мае 1382 года он созвал совет духовенства в монастыре Блэкфрайерс в Лондоне. Убедив собравшихся осудить двадцать четыре предложения, которые он зачитал из произведений Уиклифа, он направил канцлеру Оксфорда императивное распоряжение запретить автору впредь учить или проповедовать, пока не будет доказана его ортодоксальность. Король Ричард II в ответ на восстание, едва не свергнувшее его с престола, приказал канцлеру изгнать Виклифа и всех его приверженцев. Виклиф удалился жить в Люттерворт, где его, по-видимому, все еще защищал Иоанн Гонтский.

Смущенный восхищением, которое выражал ему священник Джон Болл, один из главных участников восстания, Виклиф выпустил несколько трактатов, в которых отмежевался от повстанцев; он отрекся от социалистических взглядов и призвал своих последователей терпеливо подчиняться своим земным владыкам в твердой надежде на воздаяние после смерти.42 Тем не менее он продолжал выступать с памфлетами против церкви и организовал группу «Бедных священников-проповедников», чтобы распространять свою Реформацию среди народа. Некоторые из этих «лоллардов* были людьми со скудным образованием, некоторые были донами Оксфорда. Все они были одеты в черные шерстяные одежды и босиком, как первые монахи; все были согреты пылом людей, заново открывших для себя Христа. В них уже был протестантский акцент на непогрешимой Библии в противовес ошибочным традициям и догмам Церкви, на проповеди на просторечии в противовес мистическому ритуалу на иностранном языке.43 Для этих священников-мирян и для их грамотных слушателей Уиклиф написал на грубом и энергичном английском языке около 300 проповедей и множество религиозных трактатов. А поскольку он призывал вернуться к христианству Нового Завета, он поручил себе и своим помощникам перевести Библию как единственный и безошибочный путеводитель по истинной религии. До этого времени (1381 г.) на английский язык были переведены лишь небольшие фрагменты Писания; французский перевод был известен образованным слоям населения, а англосаксонская версия, непонятная для Англии Уиклифа, дошла до нас со времен короля Альфреда. Церковь, обнаружив, что еретики, такие как вальденсы, активно используют Библию, отговаривала людей от чтения неавторизованных переводов,44 и осуждала вероисповедный хаос, который она ожидала, когда каждая партия должна будет сделать и раскрасить свой собственный перевод, а каждый читатель будет волен делать свое собственное толкование текста Писания. Но Виклиф был решительно настроен на то, чтобы Библия была доступна любому англичанину, умеющему читать. Судя по всему, он сам перевел Новый Завет, оставив Ветхий Завет Николасу Херефорду и Джону Перви. Перевод был завершен примерно через десять лет после смерти Уиклифа.

Перевод был сделан с латинской версии Иеронима, а не с иврита Ветхого Завета или греческого Нового. Он не был образцом английской прозы, но стал важнейшим событием в истории Англии.

В 1384 году папа Урбан VI призвал Виклифа предстать перед ним в Риме. Другая повестка превышала его по полномочиям. 28 декабря 1384 года у больного реформатора случился паралитический удар во время мессы, и через три дня он умер. Он был похоронен в Люттерворте, но по постановлению Констанцского собора (4 мая 1415 года) его кости были выкопаны и брошены в близлежащий ручей.45 Были проведены поиски его трудов, и все, что было найдено, было уничтожено.

Все основные элементы Реформации были в Виклифе: восстание против мирской жизни духовенства и призыв к более строгой морали; возвращение от Церкви к Библии, от Аквинского к Августину, от свободы воли к предопределению, от спасения делами к избранию божественной благодатью; отказ от индульгенций, ушной исповеди и транссубстанциации; низложение священника как посредника между Богом и человеком; протест против отчуждения национальных богатств в пользу Рима; призыв к государству прекратить подчинение папству; нападение (готовящееся Генрихом VIII) на мирские владения духовенства. Если бы Великое восстание не положило конец государственной защите усилий Уиклифа, Реформация могла бы принять форму и укорениться в Англии за 130 лет до того, как она вспыхнула в Германии.

В 1307 году население Англии и Уэльса составляло 3 000 000 человек — медленный рост по сравнению с предполагаемыми 2 500 000 человек в 1066 году.46 Эти цифры свидетельствуют о вялом развитии сельскохозяйственных и промышленных технологий, а также об эффективном контроле над размножением людей в результате голода, болезней и войн на плодородном, но узком острове, который никогда не был предназначен для поддержания своими собственными ресурсами большого количества людей. Вероятно, три четверти населения составляли крестьяне, а половина из них — крепостные; в этом отношении Англия отставала от Франции на столетие.

Классовые различия были более резкими, чем на континенте. Жизнь, казалось, вращалась вокруг двух очагов: милостивая или высокомерная светлость на одном конце, надежда или обида на службу — на другом. Бароны, помимо своих ограниченных обязанностей перед королем, были хозяевами всего, что им принадлежало, и многого другого. Герцоги Ланкастерские, Норфолкские и Букингемские обладали поместьями, соперничающими с королевскими, а Невиллы и Перси — едва ли меньше. Феодал обязывал своих вассальных рыцарей и их оруженосцев служить и защищать его и носить его «ливрею».* Тем не менее, можно было переходить из класса в класс; дочь богатого купца могла получить дворянство и титул, и Чосер, возродившись, был бы поражен, обнаружив свою внучку герцогиней. Представители среднего класса переняли манеры аристократии, которые им удавались; они стали обращаться друг к другу как Master в Англии, Mon seigneur во Франции; вскоре каждый мужчина был Mister или Monsieur, а каждая женщина — Mistress или Madame.†

Промышленность развивалась быстрее, чем сельское хозяйство. К 1300 году в Британии разрабатывались почти все угольные месторождения; добывались серебро, железо, свинец и олово, а экспорт металлов занимал важное место во внешней торговле страны; было распространено замечание, что «королевство имеет большую ценность под землей, чем над ней». 47 Шерстяная промышленность начала в этом веке делать Англию богатой. Лорды изымали все больше и больше земель из общего пользования, которое раньше разрешалось их крепостным и арендаторам, и превращали большие участки в овцеводческие загоны; на продаже шерсти можно было заработать больше денег, чем на обработке земли. Некоторое время торговцы шерстью были самыми богатыми торговцами в Англии, они могли давать огромные суммы в виде займов и налогов Эдуарду III, который разорил их. Устав от того, что сырая шерсть уходила из Англии на нужды швейной промышленности Фландрии, Эдуард (1331 и далее) переманил фламандских ткачей в Британию и с их помощью основал там текстильную промышленность. Затем он запретил экспорт шерсти и импорт большинства иностранных тканей. К концу XIV века производство одежды заменило торговлю шерстью в качестве основного источника ликвидного богатства Англии и достигло полукапиталистической стадии.

Новая отрасль требовала тесного сотрудничества многих ремесел — ткацкого, суконного, чесального, красильного, отделочного; старые ремесленные гильдии не могли организовать дисциплинированное сотрудничество, необходимое для экономичного производства; предприимчивые мастера-предприниматели собрали разнопрофильных рабочих в одну организацию, которую финансировали и контролировали. Однако здесь не возникло такой фабричной системы, как во Флоренции и Фландрии; большая часть работы по-прежнему выполнялась в небольших мастерских мастером, его учениками и несколькими подмастерьями, или на маленьких сельских мельницах с водяным двигателем, или в деревенских домах, где терпеливые пальцы работали на ткацком станке, когда позволяли домашние дела. Ремесленные гильдии боролись с новой системой с помощью забастовок, но ее превосходная производительность преодолевала все возражения; и рабочие, конкурировавшие за продажу своего труда и мастерства, все больше оказывались во власти тех, кто предоставлял капитал и управление. Городские пролетарии «жили, перебиваясь с ноги на ногу…., были безразлично одеты и обуты, в хорошие времена хорошо питались, а в плохие не питались вовсе». 48 Все жители мужского пола английских городов подлежали призыву к труду на общественных работах, но богатые люди могли оплачивать замену.49 Бедность была горькой, хотя, вероятно, не такой крайней, как в начале XIX века. Нищих было много, и они организовывались для защиты и управления своей профессией. Церкви, монастыри и гильдии обеспечивали хромающую благотворительность.

На эту сцену Черная смерть ворвалась не только как катастрофический визит, но и почти как экономическая революция. Английский народ жил в климате, более благоприятном для растительности, чем для здоровья; поля зеленели круглый год, но население страдало от подагры, ревматизма, астмы, радикулита, туберкулеза, водянки, болезней глаз и кожи.50 Все классы питались тяжелой пищей и согревались алкогольными напитками. «Немногие мужчины сейчас достигают сорокалетнего возраста, — сказал Ричард Ролле около 1340 года, — и еще меньше — пятидесятилетнего».51 Общественная санитария была примитивной; вонь от кожевенных заводов, свинарников и уборных оскверняла воздух; только у зажиточных людей был водопровод в домах; большинство получало воду из труб или колодцев и не могло тратить ее на еженедельные ванны.52 Низшие классы были готовыми жертвами для моров, которые периодически уничтожали население. В 1349 году бубонная чума перешла из Нормандии в Англию и Уэльс, а через год — в Шотландию и Ирландию; она возвращалась в Англию в 1361, 1368, 1375, 1382, 1390, 1438, 1464 годах; в общей сложности она уносила каждого третьего англичанина.53 Почти половина духовенства умерла; возможно, некоторые из злоупотреблений, на которые позже жаловались в английской церкви, были вызваны необходимостью поспешного привлечения на службу людей, не обладавших должной подготовкой и характером. Пострадало искусство; церковное строительство почти прекратилось на целое поколение. Пострадала мораль; семейные узы ослабли, сексуальные отношения вышли за рамки, в которых институт брака стремился их ограничить ради общественного порядка. Законам не хватало чиновников, которые могли бы их исполнять, и они часто игнорировались.

Чума в сочетании с войной ускорила упадок помещичьей системы. Многие крестьяне, потеряв детей или других помощников, уходили из своих поместий в города; землевладельцы были вынуждены нанимать свободных работников с оплатой вдвое выше прежней, привлекать новых арендаторов на более легких условиях, чем раньше, и переводить феодальные повинности в денежные платежи. Вынужденные платить растущие цены за все, что они покупали, помещики обратились к правительству с просьбой стабилизировать заработную плату. Королевский совет ответил на это (18 июня 1349 года) следующим ордонансом:

Поскольку большая часть людей, особенно рабочих и слуг, умерла от моровой язвы, и многие… не будут служить, пока не получат чрезмерную плату, а некоторые скорее готовы просить в безделье, чем трудом добывать себе пропитание; мы, учитывая тяжкие неудобства, которые из-за недостатка особенно пахарей и таких работников могут возникнуть в будущем, после обсуждения и договора с прелатами и дворянами, и учеными людьми, помогающими нам, по их взаимному совету постановили:

Этот ордонанс так часто игнорировался работодателями и работниками, что парламент издал (9 февраля 1351 года) Статут о рабочих, в котором указывалось, что заработная плата не должна выплачиваться выше ставки 1346 года, устанавливались определенные цены на большое количество услуг и товаров, а также создавались механизмы принуждения. Еще один акт 1360 года постановил, что крестьяне, покинувшие свои земли до истечения срока договора или аренды, могут быть возвращены силой и, по усмотрению мировых судей, могут быть заклеймены на бровях.55 Подобные меры, все более суровые, были приняты в период с 1377 по 1381 год. Несмотря на них, заработная плата повышалась, но возникшие разногласия между рабочими и правительством разжигали классовый конфликт и давали новое оружие проповедникам восстания.

Последовавшее за этим восстание имело дюжину источников. Крестьяне, которые все еще оставались крепостными, требовали свободы; те, кто был свободен, требовали отменить феодальные повинности; арендаторы требовали снизить арендную плату за землю до четырех пенсов (1,67 доллара?) за акр в год. Некоторые города все еще находились под властью феодалов и жаждали самоуправления. В освобожденных общинах рабочие ненавидели меркантильную олигархию, а подмастерья протестовали против своей незащищенности и бедности. Все в равной степени — крестьяне, пролетарии, даже приходские священники — осуждали бесхозяйственность правительства в последние годы правления Эдуарда Ill и в самые ранние годы правления Ричарда II; они спрашивали, почему английское оружие так регулярно терпело поражения после 1369 года и почему для финансирования этих поражений были установлены такие высокие налоги. Они особенно осуждали архиепископа Садбери и Роберта Хейлза, главных министров молодого короля, а также Джона Гонта, который стоял во главе и защищал правительственную коррупцию и некомпетентность.

Лоллардские проповедники были мало связаны с этим движением, но они участвовали в подготовке умов к восстанию. Джон Болл, интеллектуал восстания, с одобрением цитировал Виклифа, а Уот Тайлер вслед за Виклифом требовал отречения от Церкви. Болл был «безумным священником из Кента» (как называл его Фруассар), который учил своих прихожан коммунизму и был отлучен от церкви в 1306 году.56 Он стал странствующим проповедником, обличая нечестивое богатство прелатов и лордов, призывая к возвращению духовенства к евангельской бедности и высмеивая соперничающих пап, которые в расколе разделили одежды Христа.57 Традиция приписывает ему знаменитое двустишие:

— То есть, когда Адам копал землю, а Ева ткала станок, существовало ли в Эдеме классовое деление? Фруассар, который так любил английскую аристократию, с симпатией цитирует предполагаемые взгляды Болла:

Мои добрые друзья, дела в Англии не пойдут на лад, пока все не станет общим; когда не будет ни вассалов, ни лордов, когда лорды будут не более господами, чем мы сами. Как плохо они с нами обращаются! По какой причине они держат нас в рабстве? Разве все мы не происходим от одних и тех же родителей, Адама и Евы? И что они могут показать, почему они должны быть большими хозяевами, чем мы сами?… Нас называют рабами, и если мы не выполняем свою службу, нас бьют….. Пойдемте к королю и поспорим с ним; он молод, и от него мы можем получить благоприятный ответ; а если нет, то мы должны сами попытаться изменить наше положение».59

Болла трижды арестовывали, и когда вспыхнуло восстание, он находился в тюрьме.

Налог на голосование 1380 года положил конец недовольству. Правительство приближалось к банкротству, заложенные драгоценности короля должны были быть конфискованы, война во Франции требовала новых средств. На народ был наложен налог в 100 000 фунтов стерлингов (10 000 000 долларов?), который должен был взиматься с каждого жителя старше пятнадцати лет. Все разнообразные элементы восстания были объединены этим новым налогом. Тысячи людей ускользнули от сборщиков, и общая сумма поступлений не достигла поставленной цели. Когда правительство прислало новых уполномоченных, чтобы вычислить уклонистов, население собралось с силами и бросило им вызов; в Брентвуде королевские агенты были изгнаны из города камнями (1381), и подобные сцены произошли в Фоббинге, Коррингеме и Сент-Олбансе. В Лондоне прошли массовые собрания протеста против налога; они подбадривали сельских повстанцев и приглашали их идти на столицу, присоединиться к восставшим и «так надавить на короля, чтобы в Англии больше не было ни одного крепостного».60

Группа коллекционеров, вошедшая в Кент, получила бунтарский отпор. 6 июня 1381 года толпа вскрыла темницы в Рочестере, освободила заключенных и разграбила замок. На следующий день восставшие выбрали своим вождем Уота Тегелера, или Тайлера. О его происхождении ничего не известно; очевидно, он был бывшим солдатом, так как приучил беспорядочную орду к совместным действиям и добился быстрого повиновения своим командам. 8 июня эта толпа, вооруженная луками и стрелами, дубинами, топорами и мечами и набравшая рекрутов почти из каждой деревни Кента, напала на дома непопулярных помещиков, адвокатов и правительственных чиновников. 10 июня они были приняты в Кентербери, разграбили дворец отсутствующего архиепископа Садбери, открыли тюрьму и разграбили особняки богачей. Теперь к восстанию присоединился весь восточный Кент; город за городом поднимались, а местные чиновники бежали перед бурей. Богачи бежали в другие районы Англии, прятались в укромных местах или спасались от дальнейших бед, делая пожертвования на дело повстанцев. 11 июня Тайлер направил свою армию к Лондону. В Мейдстоне он освободил из тюрьмы Джона Болла; тот присоединился к кавалькаде и каждый день проповедовал перед ней. Теперь, говорил он, начнется то царствование христианской демократии, о котором он так долго мечтал и за которое так ратовал; все социальные неравенства будут сглажены; больше не будет богатых и бедных, лордов и крепостных; каждый человек будет королем.61

Тем временем в Норфолке, Саффолке, Беверли, Бриджуотере, Кембридже, Эссексе, Мидлсексе, Сассексе, Хартфорде, Сомерсете произошли различные восстания. В Бери-Сент-Эдмунд жители отрубили голову настоятелю, который слишком рьяно отстаивал феодальные права аббатства на город. В Колчестере бунтовщики убили нескольких флорентийских купцов, которые, как считалось, посягали на английскую торговлю. Везде, где только можно, они уничтожали грамоты, договоры аренды или хартии, в которых фиксировались феодальные владения или кабала; так, горожане Кембриджа сожгли хартии университета, а в Уолтхэме все документы из архива аббатства были преданы огню.

11 июня армия повстанцев из Эссекса и Хартфорда подошла к северным окраинам Лондона; двенадцатого числа повстанцы из Кента достигли Саутварка, расположенного на другом берегу Темзы. Приверженцы короля не оказали организованного сопротивления. Ричард II, Садбери и Хейлз спрятались в Тауэре. Тайлер отправил королю просьбу о беседе, но получил отказ. Мэр Лондона Уильям Уолворт закрыл городские ворота, но они были вновь открыты революционерами внутри города. 13 июня кентские войска вошли в столицу, были радушно встречены народом, к ним присоединились тысячи рабочих. Тайлер довольно хорошо держал свою армию на поводке, но успокоил ее ярость, позволив ей разграбить дворец Джона Гонта. Там ничего не было украдено; один бунтовщик, пытавшийся похитить серебряный кубок, был убит толпой. Но все было разрушено: дорогая мебель выброшена из окон, богатые вешалки разорваны в лохмотья, драгоценности разбиты вдребезги; затем дом сожгли дотла, а несколько веселых бунтарей, напившихся до одурения в винном погребе, были забыты и сожжены в пламени. Затем армия двинулась на Темпл, цитадель английских юристов; крестьяне вспомнили, что юристы составляли акты об их рабстве или оценивали их владения для налогообложения; там тоже устроили католический костер из записей, а здания сожгли дотла. Тюрьмы в Ньюгейте и Флите были разрушены, и счастливые узники присоединились к толпе. Утомленные попытками вместить столетнюю месть в один день, толпы людей улеглись на открытых пространствах города и уснули.

Вечером совет короля решил, что ему лучше отказаться от разговора с Тайлером. Они послали Тайлеру и его сторонникам приглашение встретиться с Ричардом на следующее утро в северном пригороде, известном как Майл-Энд. Вскоре после рассвета 14 июня четырнадцатилетний король, рискуя жизнью, выехал из Тауэра вместе со всеми членами своего совета, за исключением Садбери и Хейлза, которые не осмеливались выставлять себя напоказ. Маленький отряд пробился сквозь враждебную толпу к Майл-Энду, где уже собрались мятежники Эссекса; за ними последовала часть кентской армии, во главе которой шел Тайлер. Он был удивлен готовностью Ричарда удовлетворить почти все требования. Крепостное право должно было быть отменено по всей Англии, все феодальные повинности и службы должны были прекратиться, аренда арендаторов должна была быть такой, как они просили; и всеобщая амнистия должна была освободить всех, кто участвовал в восстании. Тридцать клерков сразу же принялись за работу, составляя хартии о свободе и прощении для всех районов, которые подали заявки. Одно требование король отклонил — выдать народу королевских министров и других «предателей». Ричард ответил, что все лица, обвиненные в неправомерных действиях правительства, будут судимы в установленном законом порядке и понесут наказание, если будут признаны виновными.

Не удовлетворившись этим ответом, Тайлер с отборной группой быстро поскакал к Тауэру. Они застали Садбери за пением мессы в часовне. Они выволокли его во двор и прижали шеей к бревну. Палач был дилетантом, и ему потребовалось восемь ударов топором, чтобы отрубить голову. Затем повстанцы обезглавили Хейлза и еще двоих. На голове архиепископа они закрепили митру гвоздем, вбитым в череп; насадив головы на пики, они пронесли их в процессии по городу и установили над воротами Лондонского моста. Весь остаток того дня прошел в резне. Лондонские торговцы, возмущенные конкуренцией со стороны фламандцев, приказали толпе убивать всех фламингов, которых можно было встретить в столице. Чтобы определить национальность подозреваемого, ему показывали хлеб и сыр и просили назвать их; если он отвечал «brod und käse» или говорил на фламандском наречии, то лишался жизни. В этот июньский день в Лондоне было убито более 150 иностранцев — купцов и банкиров, а многие английские юристы, сборщики налогов и приверженцы Джона Гонта пали под топорами и секирами без разбору. Подмастерья убивали своих мастеров, должники — своих кредиторов. В полночь сытые победители вновь удалились на покой.

Узнав об этих событиях, король вернулся из Майл-Энда и отправился не в Тауэр, а в покои своей матери возле собора Святого Павла. Тем временем большая часть эссекского и хертфордского контингентов, радуясь полученным хартиям свободы, разошлась по домам. 15 июня король отправил оставшимся мятежникам скромное послание с просьбой встретиться с ним на открытом пространстве Смитфилда за Олдерсгейтом. Тайлер согласился. Прежде чем назначить встречу, Ричард, опасаясь смерти, исповедался и принял таинство; затем он ускакал со свитой из 200 человек, чье мирное одеяние скрывало мечи. В Смитфилде Тайлер вышел вперед с единственным спутником для охраны. Он выдвинул новые требования, о которых ничего не известно, но, судя по всему, они включали конфискацию церковного имущества и распределение вырученных средств между людьми.62 Завязался спор; один из сопровождавших короля назвал Тайлера вором; Тайлер приказал своему помощнику ударить его; мэр Уолворт преградил ему путь; Тайлер ударил Уолворта ножом, жизнь которому спасли доспехи под плащом; Уолворт ранил Тайлера короткой тесакой, а один из оруженосцев Ричарда дважды проткнул Тайлера мечом. Тайлер поскакал обратно к своим воинам, крича об измене, и упал замертво у их ног. Потрясенные тем, что казалось им откровенным предательством, мятежники наложили стрелы и приготовились стрелять. Хотя их численность уменьшилась, они все еще представляли собой значительную силу, которую Фруассар оценил в 20 000 человек; вероятно, они могли бы одолеть королевскую свиту. Но Ричард храбро поскакал навстречу им, восклицая: «Сэры, вы будете стрелять в своего короля? Я буду вашим вождем и капитаном; вы получите от меня то, что ищете. Только следуйте за мной в поле». Он медленно поскакал, не уверенный, что его услышат или пощадят. Мятежники заколебались, затем последовали за ним, и большая часть королевской стражи смешалась с ними.

Уолворт, однако, резко повернул назад, галопом въехал в город и разослал приказ олдерменам двадцати четырех округов присоединиться к нему со всеми вооруженными силами, которые они могли собрать. Многие горожане, поначалу сочувствовавшие восстанию, теперь были встревожены убийствами и грабежами; каждый человек, имевший хоть какую-то собственность, чувствовал, что его имущество и жизнь находятся в опасности; поэтому мэр собрал импровизированную армию из 7000 человек, поднявшихся по его приказу словно из-под земли. Он повел их обратно в Смитфилд; там он вновь присоединился к королю, окружил его и предложил расправиться с мятежниками. Ричард отказался; мятежники пощадили его, когда он был у них на милости, и теперь он не проявит меньшего великодушия. Он объявил им, что они могут спокойно уходить. Остатки Эссекса и Хартфорда быстро разбежались, лондонские мятежники скрылись в своих убежищах, остался только контингент Кента. Их проход через город преградили вооруженные люди Уолворта, но Ричард приказал никому не приставать к ним; они благополучно отбыли и в беспорядке вернулись по Старой Кентской дороге. Король вернулся к матери, которая встретила его со слезами счастливого облегчения. «Ах, прекрасный сын, сколько боли и мук я испытала за тебя в этот день!» «Конечно, мадам», — ответил мальчик. «Я хорошо это знаю. Но теперь радуйся и восхваляй Бога, ибо сегодня я вернул себе утраченное наследие, а заодно и королевство Англия».63

Рис. 1 — Поль де ЛИМБУРГ: «Месяц октябрь», миниатюра из «Богатых дней дуэ де Берри». Музей Конде, Шантийи

Рис. 2 — Клаус Слютер: Моисей. Музей, Дижон

Рис. 3 — Губерт и Ян Ван Эйк: Богородица, деталь из «Поклонения Агнцу». Церковь Святого Бавона, Гент

Рис. 4 — Губерт и Ян Ван Эйк: Поклонение агнцу. Церковь Святого Бавона, Гент

Рис. 5 — Часовня Королевского колледжа (интерьер), Кембридж

Рис. 6 — Капелла Генриха VII, Вестминстерское аббатство, Лондон

Рис. 7 — Дом Жака Кёра, Бурж

Рис. 8 — РОДЖЬЕ ВАН ДЕР ВЕЙДЕН: Портрет дамы. Национальная галерея искусств, Вашингтон, округ Колумбия (коллекция Меллона)

Рис. 9 — Маттиас Грюне-Вальд: Распятие, деталь из Изенгеймского алтаря. Музей, Кольмар

Рис. 10 — Альбрехт Дюрэр: Портрет Иеронима Хольцшухера. Музей кайзера Фридриха, Берлин

Рис. 11 — Ганс Хольбайн Младший: Эразм. Лувр, Париж

Рис. 12 — ALBRECHT DÜRER: Четыре апостола (слева: Иоанн и Петр; справа: Марк и Павел). Хаус дер Кунст, Мюнхен

Рис. 13 — Люкас Крэнач: Мартин Лютер. Художественная коллекция Джона Г. Джонсона, Филадельфия

Рис. 14 — Мемориал Лютера, Вормс

Рис. 15 — ALBRECHT DÜRER: Филипп Меланхтон. Музей изящных искусств, Бостон

Рис. 16 — Рене Бойвен: Кальвин. Публичная и университетская библиотека, Женева

Рис. 17 — Памятник Реформации, Женева

Рис. 18 — Замок Франциска I, Шамбор

Рис. 19 — Галерея Франциска I, Фонтенбло

Рис. 20 — Церковь Святого Маклу, Руан

Рис. 21 — Тициан: Карл V в Мюльберге. Прадо, Мадрид

Рис. 22 — Мишель Коломб: Святой Георгий и дракон. Лувр, Париж

Рис. 23 — Жан Гужон: Водяные нимфы, из Фонтана невинных. Лувр, Париж

Рис. 24 — Жан Клуэ: Франциск Л. Лувр, Париж

Вероятно, под влиянием спасшего его мэра Ричард 15 июня того же года издал указ, изгоняющий из Лондона под страхом смерти всех, кто не жил там в течение года. Уолворт и его отряды обыскивали улицы и дома в поисках таких пришельцев, многих поймали, нескольких убили. Среди них был некий Джек Строу, который, предположительно под пытками, признался, что люди из Кента планировали сделать Тайлера королем. Тем временем в Уолтем прибыла депутация от повстанцев Эссекса и потребовала от короля официального подтверждения обещаний, данных им 14 июня. Ричард ответил, что они были даны под давлением и что он не намерен их выполнять; напротив, он сказал им: «Холопами вы были и холопами останетесь»; и пригрозил страшной местью любому, кто продолжит вооруженное восстание.64 Разгневанные депутаты призвали своих сторонников возобновить восстание; некоторые так и поступили, но были перебиты с большой резней людьми Уолворта (28 июня).

2 июля разгневанный король отменил все хартии и амнистии, выданные им во время вспышки, и открыл путь к судебному расследованию личности и действий главных участников. Сотни людей были арестованы и преданы суду; 110 или более были преданы смерти. Джон Болл был схвачен в Ковентри; он бесстрашно заявил о своей главной роли в восстании и отказался просить короля о помиловании. Его повесили, нарисовали и четвертовали, а его голова, а также головы Тайлера и Джека Стро, заменили головы Садбери и Хейлза в качестве украшения Лондонского моста. 13 ноября Ричард представил парламенту отчет о своих действиях; если, сказал он, собравшиеся прелаты, лорды и общинники желают освободить крепостных, он вполне готов. Но члены парламента почти все были землевладельцами; они не могли признать право короля распоряжаться их собственностью; они проголосовали за сохранение всех существующих феодальных отношений.65 Избитые крестьяне вернулись к своим плугам, угрюмые рабочие — к своим станкам.

Английский язык медленно становился подходящим средством для создания литературы. Нормандское вторжение 1066 года остановило эволюцию англосаксонского языка в английский, и на некоторое время официальным языком королевства стал французский. Постепенно сформировался новый словарь и идиома, в основном германские, но смешанные и украшенные галльскими словами и оборотами. Возможно, долгая война с Францией подтолкнула народ к восстанию против языкового господства врага. В 1362 году английский был объявлен языком закона и судов, а в 1363 году канцлер создал прецедент, открыв парламент английской речью. Ученые, летописцы и философы (вплоть до Фрэнсиса Бэкона) продолжали писать на латыни, чтобы привлечь внимание международной аудитории, но поэты и драматурги отныне говорили на языке Англии.

Самой древней из сохранившихся английских драм была «мистерия» — драматическое представление религиозной истории, представленное в Мидлендсе около 1350 года под названием The Harrowing of Hell, в котором разыгрывалась словесная дуэль в пасти ада между Сатаной и Христом. В XIV веке стало обычным делом, когда гильдии города представляли цикл мистерий: одна гильдия готовила сцену, обычно из Библии, перевозила декорации и актеров на плавучем судне и разыгрывала сцены на временных сценах, построенных в многолюдных центрах города; а в последующие дни другие гильдии представляли более поздние сцены из того же библейского повествования. Самый ранний из известных сегодня циклов — это Честерские мистерии 1328 года; к 1400 году подобные циклы были представлены в Йорке, Беверли, Кембридже, Ковентри, Уэйкфилде, Таунли и Лондоне. Уже в 1182 году в латинских мистериях появилась разновидность под названием «чудо», в центре которой было чудо или страдания какого-нибудь святого. Около 1378 года появилась еще одна разновидность — «моралите», в которой излагалась мораль, разыгрывая сказку; эта форма достигла своего пика в «Эвримене» (ок. 1480 г.). В начале пятнадцатого века мы слышим о еще одной драматической форме, несомненно, уже старой: интермедии, не пьесе между пьесами, а лудусе — спектакле или представлении, разыгрываемом между двумя или более актерами. Ее тема не ограничивалась религией или моралью, она могла быть светской, юмористической, профанической и даже непристойной. Труппы менестрелей играли интермедии в залах баронств или гильдий, на городских или деревенских площадях или во дворе часто посещаемого трактира. В 1348 году в Эксетере был построен первый известный английский театр, первое европейское здание со времен классических римских построек, специально и регулярно предназначавшееся для драматических представлений.66 Из интерлюдий вырастут комедии, а из мистерий и моралите — трагедии пылкой елизаветинской сцены.

Первая крупная поэма — одна из самых странных и сильных — на английском языке называлась «Видение Уильяма о Пирсе Пахаре» (The Vision of William Concerning Piers the Plowman). Об авторе ничего не известно, кроме его поэмы; если предположить, что она автобиографична, мы можем назвать его Уильямом Лэнглендом и отнести его рождение к 1332 году. Он принял незначительные ордена, но так и не стал священником; он скитался по Лондону и зарабатывал на пропитание, распевая псалмы на мессах по умершим. Он вел беспутную жизнь, грешил «любостяжанием очей и скупостью плоти», завел дочь, возможно, женился на ее матери и поселился с ними в лачуге на Корнхилле. Он описывает себя как высокую, исхудалую фигуру, одетую в мрачное одеяние, соответствующее серому разочарованию его надежд. Он очень любил свою поэму, издавал ее трижды (1362, 1377, 1394) и каждый раз доводил ее до большего объема. Как и англосаксонские поэты, он использовал не рифму, а аллитерационный стих неправильного метра.

Он начинает с того, что представляет себе, как засыпает на холме в Малверне и видит во сне «поле, полное людей» — множество богатых, бедных, хороших, плохих, молодых, старых — и среди них прекрасную и благородную даму, которую он отождествляет со Святой Церковью. Он преклоняет перед ней колени и просит: «Не надо сокровищ, но скажи, как мне спасти свою душу». Она отвечает:

Во втором сне он видит семь смертных грехов и под каждой главой в мощной сатире обличает злобу человека. На какое-то время он предается циничному пессимизму, ожидая скорого конца света. Затем в поэму вступает пахарь Пирс (Питер). Он — образцовый фермер, честный, дружелюбный, щедрый, пользующийся всеобщим доверием, много работающий, живущий в верности со своей женой и детьми и всегда благочестивый сын церкви. В более поздних видениях Уильям видит того же Пирса в образе Христа, апостола Петра, папы римского, который затем исчезает во время папского раскола и прихода антихриста. Духовенство, говорит поэт, уже не является спасительным остатком; многие из них развратились; они обманывают простых, отпускают богатых за вознаграждение, торгуют святынями, продают само небо за монету. Что же делать христианину в таком вселенском бедламе? Он должен, говорит Уильям, снова идти вперед, преодолевая все промежуточные институты и развращение, и искать Самого живого Христа.68

В «Пирсе Пахаре» есть доля глупости, а его туманные аллегории утомляют любого читателя, который возлагает на авторов моральное обязательство быть ясными. Но это искренняя поэма, беспристрастно обличающая негодяев, ярко изображающая человеческую сцену, поднимающаяся благодаря чувствам и красоте на второе место после «Кентерберийских рассказов» в английской литературе XIV века. Его влияние было поразительным; Пирс стал для английских повстанцев символом праведного, бесстрашного крестьянина; Джон Болл рекомендовал его эссекским повстанцам 1381 года; вплоть до Реформации его имя упоминалось в критике старого религиозного порядка и требованиях нового.69 Завершая свои видения, поэт вернулся от Пирса-папы к Пирсу-крестьянину; если бы все мы, заключил он, были, подобно Пирсу, простыми, практикующими христианами, это была бы величайшая, окончательная революция; никакая другая уже не была бы нужна.

Джон Гауэр — менее романтичный поэт и фигура, чем загадочный Лэнгленд. Он был богатым землевладельцем из Кента, который набрался слишком много схоластической эрудиции и достиг скуки в трех языках. Он тоже нападал на недостатки духовенства, но трепетал перед ересью лоллардов и удивлялся дерзости крестьян, которые, прежде довольствовавшиеся пивом и кукурузой, теперь требовали мяса, молока и сыра. Три вещи, говорил Гауэр, безжалостны, когда выходят из-под контроля: вода, огонь и толпа. Разочаровавшись в этом мире и беспокоясь о следующем, «нравственный Гоуэр» в старости удалился в монастырь и провел последний год жизни в слепоте и молитвах. Современники восхищались его нравственностью, сожалели о его нраве и стиле и с облегчением обратились к Чосеру.

Он был человеком, наполненным кровью и пивом веселой Англии, способным принять естественные трудности жизни, отвести их жало с прощающим юмором и изобразить все этапы английской сцены с кистью, широкой, как у Гомера, и духом, пылким, как у Рабле.

Его имя, как и многое в его языке, было французского происхождения; оно означало «сапожник» и, вероятно, произносилось как shosayr; потомство играет с нашими именами и помнит нас только для того, чтобы переделать по своей прихоти. Он был сыном Джона Чосера, лондонского виноторговца. Он получил хорошее образование как от книг, так и от жизни; его поэзия изобилует знаниями о мужчинах и женщинах, литературе и истории. В 1357 году «Джеффрет Чосер» был официально зачислен на службу в дом будущего герцога Кларенса. Через два года он отправился на войну во Францию; попал в плен, но был освобожден за выкуп, который внес Эдуард III. В 1367 году он становится «йоменом королевской палаты» с пожизненной пенсией в двадцать марок (1333 доллара?) в год. Эдуард много путешествовал со своими домочадцами по пятам; предположительно Чосер сопровождал его, наслаждаясь Англией в пути. В 1366 году он женился на Филиппе, служащей королеве, и жил с ней в умеренных раздорах до самой ее смерти.70 Ричард II продолжил выплату пенсии, а Джон Гонт добавил к ней десять фунтов (1000 долларов?) в год. Были и другие аристократические подарки, что, возможно, объясняет, почему Чосер, так много повидавший на своем веку, почти не обратил внимания на Великое восстание.

В те времена, когда восхищались поэзией и красноречием, было принято посылать литераторов с дипломатическими миссиями за границу. Так, Чосеру поручили вместе с двумя другими вести переговоры о торговом соглашении в Генуе (1372); а в 1378 году он отправился с сэром Эдвардом Беркли в Милан. Кто знает, может быть, он встретился с больным Боккаччо, стареющим Петраркой? В любом случае, Италия стала для него преображающим откровением. Он увидел там культуру, гораздо более отточенную, грамотную и тонкую, чем английская; он научился новому благоговению перед классикой, по крайней мере, перед латынью; французское влияние, сформировавшее его ранние стихи, уступило теперь итальянским идеям, стихотворным формам и темам. Когда он, наконец, обратился к своей собственной земле для создания сцен и персонажей, он был уже опытным художником и зрелым умом.

В то время ни один человек не мог жить в Англии, сочиняя стихи. Можно было бы предположить, что пенсии Чосера позволяли ему нормально жить, питаться и одеваться; после 1378 года их общая сумма составляла около 10 000 долларов в пересчете на деньги нашего времени; кроме того, его жена получала свои собственные пенсии от Джона Гонта и короля. Как бы то ни было, Чосер чувствовал необходимость пополнять свои доходы, занимая различные государственные должности. В течение двенадцати лет (1374–86) он служил «контролером таможен и субсидий» и в это время занимал жилье над башней Олдгейт. В 1380 году он выплатил неустановленную сумму Сесилии Чампейн за отзыв ее иска против него за изнасилование.71 Пять лет спустя он был назначен мировым судьей в Кенте, а в 1386 году был избран в парламент. Именно в перерывах между этими трудами он писал свои стихи.

В «Доме славы» он описывает себя спешащим домой после того, как «сделал свои подсчеты», и погружающимся в свои книги, сидящим «немым как камень», живущим как отшельник во всем, кроме бедности, целомудрия и послушания, и настраивающим свое «остроумие на создание книг, песен и частушек в риме». В юности, рассказывает он, он написал «много песен и развратных частушек».72 Он перевел «De consolatione philosophiae» («Утешение философией») Боэция в хорошую прозу, а часть «Romaunt de la rose» Гийома де Лорриса — в превосходные стихи. Он начал ряд поэм, которые можно назвать крупными: Дом славы, Книга герцогини, Парламент фавнов и Легенда о хороших женщинах; он опередил нас, не сумев их закончить. Это были амбициозные, но робкие попытки, откровенное подражание, по теме и форме, континентальным истокам.

В своей лучшей поэме, «Троиле и Крисеиде», он продолжал подражать, даже переводить; но к 2730 строкам, взятым из «Филострато» Боккаччо, он добавил 5696 строк другого происхождения или отчеканенных на собственном монетном дворе. Он не пытался обмануть; он неоднократно ссылался на свой источник и извинялся за то, что не перевел его полностью. Такие переводы из одной литературы в другую считались законными и полезными, ведь даже образованные люди не могли тогда понять ни одного наречия, кроме своего собственного. Сюжеты, как считали греческие и елизаветинские драматурги, были общим достоянием; искусство заключалось в форме.

Несмотря на все скидки, «Троил» Чосера — первая великая повествовательная поэма на английском языке. Скотт назвал ее «длинной и несколько скучной», что так и есть; Россетти назвал ее «возможно, самой красивой повествовательной поэмой значительной длины на английском языке»;73 И это тоже верно. Все длинные поэмы, какими бы красивыми они ни были, становятся скучными; страсть — суть поэзии, а страсть, растянувшаяся на 8386 строк, превращается в прозу почти так же быстро, как исполненное желание. Никогда не требовалось столько строк, чтобы затащить даму в постель, и редко когда любовь колебалась, размышляла, медлила и капитулировала с такой великолепной и неуместной риторикой, мелодичным замыслом и легким изяществом рифмы. Только «Миссисипи» Ричардсона могла соперничать с этим «Нилом» в неторопливой психологии любви. Однако даже тяжеловесное ораторство, бесконечная многословность, упрямо демонстрируемая эрудиция не могут разрушить поэму. В конце концов, это философская сказка о том, как женщина создана для любви и скоро полюбит Б, если А будет слишком долго вдали. В ней живо изображен один персонаж: Пандар, который в «Илиаде» является предводителем ликийской армии в Трое, а здесь становится буйным, находчивым, неустрашимым посредником, который ведет влюбленных к их греху; и таким образом слово висит. Троил — воин, поглощенный отражением греков, и презирающий мужчин, которые, упиваясь мягкой грудью, становятся пленниками аппетита. Он с первого взгляда безумно влюбляется в Крисеиду и в дальнейшем не думает ни о чем, кроме ее красоты, скромности, мягкости и изящества. Крисеида, с тревогой ожидающая на протяжении 6000 строк признания в любви от этого робкого солдата, с облегчением падает в его объятия, и Тройл забывает сразу о двух мирах:

Исчерпав себя в достижении этого экстаза, Чосер спешит за блаженством влюбленных к трагедии, которая спасает его от скуки. Отец Крисеиды дезертировал к грекам, и ее отправляют к ним разгневанные троянцы в обмен на пленного Антенора. Разбитое сердце влюбленных расстается с клятвой в вечной верности. Прибыв к грекам, Крисеида отдается Диомеду, чья прекрасная мужественность так пленяет его пленницу, что она — qual plum’ in vento — отдает в одной странице то, что до этого скрывала в книге. Поняв это, Троил бросается в бой в поисках Диомеды и находит смерть на копье Ахилла. Чосер закончил свою любовную эпопею благочестивой молитвой к Троице и, мучимый совестью, отправил ее «моралисту Гауэру, чтобы тот исправил твою благосклонность».

Вероятно, в 1387 году он начал «Кентерберийские рассказы». Это был блестящий замысел: присоединиться к разношерстной компании англичан в трактире «Табард» в Саутварке (где Чосер сам опустошил не один танкер эля), отправиться с ними в отпускное паломничество к святилищу Бекета в Кентербери и вложить в их уста сказки и мысли, которые собирались в голове странствующего поэта на протяжении полувека. Подобные приемы сшивания историй воедино использовались уже много раз, но этот был лучшим из всех. Боккаччо собрал для своего «Декамерона» только один класс мужчин и женщин; он не выделил их как разнообразные личности; Чосер же создал множество персонажей, настолько разнородных и реальных, что они кажутся более правдивыми для английской жизни, чем набитые фигуры истории. Они живут и буквально двигаются, они любят и ненавидят, смеются и плачут; и пока они бегут по дороге, мы слышим не только истории, которые они рассказывают, но и их собственные проблемы, ссоры и философию.

Кто будет возражать против того, чтобы еще раз процитировать эти по-весеннему свежие начальные строки?

Затем, один за другим, Чосер представляет их в причудливых зарисовках своего несравненного Пролога:

И сын рыцаря:

И старшина, чтобы прислуживать рыцарю и сквайру, и очаровательная настоятельница:

Добавьте сюда еще одну монахиню, трех священников, веселого монаха, «который любил венерианство» (то есть охоту), и монаха, которому не было равных в выжимании пожертвований из благочестивых кошельков.

Чосеру больше нравится молодой студент-философ:

Была там и «Жена из Бани», о которой мы еще расскажем, и бедный парсон, «богатый святыми вещами и работами», и пахарь, и мельник, у которого «на копе [вершине] носа был вертеп, а на нем стоял хохолок из камыша, как щетина у свиноматки»; и «маунсипл», или покупатель трактира или колледжа; «рив», или надсмотрщик в поместье; и «сомнур», или податель повесток:

С ним

Здесь были и купец, и законоведы, и франкелейн, и фригольдер, и плотник, и ткач, и красильщик, и тапёр, и обойщик, и повар, и корабельщик. Был и сам Джойфри Чосер, стоявший робко в стороне, «большой» (толстый), которого трудно обнять, и «вечно озиравшийся по сторонам, словно в поисках зайца». И не менее важным был мой хозяин, владелец гостиницы «Табард», который клянется, что никогда не принимал столь веселую компанию; более того, он предлагает пойти с ними и быть их проводником; и он предлагает, чтобы проехать пятьдесят шесть миль, чтобы каждый из пилигримов рассказал две истории в пути и две на обратном пути, и тот, кто расскажет лучше всех, «получит super at our aller cost» (ужин за общий счет), когда они снова придут в гостиницу. Все решено; трогательная сцена этой комедии разыграна; паломничество началось; и куртуазный рыцарь рассказывает первую историю о том, как два закадычных друга, Паламон и Арцит, увидели в саду девушку, собирающую цветы, влюбились в нее по уши и сошлись в смертельном поединке за нее как за почетный приз.

Кто бы мог поверить, что столь романтичное перо способно в один миг перейти от этой рыцарской суеты к скатофильской непристойности «Сказки Мельника»? Но Мельник выпил и предвидит, что его ум и язык соскользнут в привычную плоскость; Чосер извиняется за него и за себя — он должен сообщать о делах честно — и предлагает целомудренному читателю перейти к какой-нибудь истории, «которая затрагивает gentillesse…. moralitee, and holinesse». Повесть настоятельницы начинается на сладостно-религиозной ноте, а затем пересказывает горькую легенду о христианском мальчике, якобы убитом евреем, и о том, как староста города послушно арестовал своих евреев и замучил нескольких из них до смерти. От такого благочестия Чосер переходит в прологе к «Рассказу о Пардонере» к острой сатире на торговцев индульгенциями на мощах; этой теме будет уже много веков, когда Лютер раструбит о ней на весь мир. Затем, в прологе к «Сказке жены Бани», наш поэт достигает надира своей нравственности и зенита своего могущества. Это бурный протест против девственности и безбрачия, вложенный в развратные уста знатока брака, женщины, которая с двенадцати лет имела пять мужей, похоронила четырех из них и с нетерпением ждет шестого, чтобы утолить свою молодость:

Мы не будем цитировать ее физиологические признания, равно как и их мужской аналог в «Сказке Сомнура», где Чосер берется изучать анатомию метеоризма. Воздух проясняется, когда мы переходим к басне о вечно послушной Гризельде в «Повести оксфордского клирика»; ни Боккаччо, ни Петрарка не рассказывали так хорошо эту легенду, приснившуюся какому-то домогающемуся мужчине.

Из пятидесяти восьми историй, обещанных в Прологе, Чосер дает нам только двадцать три; возможно, он, как и читатель, считал, что пятисот страниц достаточно и что колодец его изобретательности иссяк. Даже в этом бурлящем потоке есть мутные места, которые благоразумный глаз пропустит. Тем не менее медленное, глубокое течение несет нас по течению и дарит воздух свежести, как если бы поэт жил на зеленых берегах, а не за воротами Лондона — хотя и там Темза была недалеко. Некоторые из восхвалений красоты природы — стереотипные литературные упражнения, но движущаяся картина оживает с такой естественностью и непосредственностью чувств и речи, с таким откровенным наблюдением за людьми и нравами из первых рук, какое редко можно найти между обложками одной книги; и с таким рогом образов, подобий и метафор, какой мог бы дать только Шекспир. (Пардонер «взошел на кафедру, кивает на восток и запад прихожанам, как голубь на фронтоне амбара»). Восточно-мидлендский диалект, которым пользовался Чосер, стал через него литературным языком Англии: словарный запас уже достаточно богат, чтобы выразить все изящества и тонкости мысли. Теперь впервые речь английского народа стала средством выражения великого литературного искусства.

Материал, как и у Шекспира, в основном вторичен. Чосер брал свои истории откуда угодно: «Рыцарскую сказку» — из «Тезеиды» Боккаччо, «Гризельду» — из «Декамерона», а дюжину — из французских сказок. Последний источник может объяснить некоторую непристойность Чосера, однако самые фетишистские из его историй не имеют другого источника, кроме него самого. Несомненно, он, как и елизаветинские драматурги, считал, что для того, чтобы земляки не заснули, им время от времени нужно давать пошлятину; он заставлял своих мужчин и женщин говорить так, как это соответствовало их званию и образу жизни; кроме того, повторяет он, они выпили много дешевого эля. По большей части его юмор здоров — здоровый, пылкий, сытый юмор упитанных англичан до пуританского вымирания, удивительным образом смешанный с лукавой тонкостью современного британского остроумия.

Чосер знал все недостатки, грехи, преступления, глупости и тщеславие человечества, но любил жизнь, несмотря на них, и мог мириться с любым, кто не продавал бункомб слишком дорого. Он редко обличает, он просто описывает. В «Жене из Бани» он сатирически высмеивает женщин из низших слоев среднего класса, но при этом наслаждается их биологическим изобилием. Он нелестно суров к женщинам; в его язвительных остротах и оскорблениях можно увидеть раненого мужа, мстящего пером за ночные поражения своего языка. И все же он с нежностью говорит о любви, считая, что ни одно другое благо не может быть столь богатым,75 и заполняет галерею портретами хороших женщин. Он отвергает дворянство, зависящее от рождения, и называет джентльменом лишь того, кто совершает джентльменские поступки. Но он не доверяет непостоянству общества и считает глупцом того, кто держится за популярность или объединяется с толпой.

Он был в значительной степени свободен от суеверий своего времени. Он разоблачал самозванство алхимиков, и хотя некоторые из его рассказчиков привносили астрологию, сам он ее отвергал. Он написал для своего сына трактат об астролябии, демонстрируя хорошее знание современных астрономических знаний. Он не был очень ученым человеком, но любил демонстрировать свою образованность; он испещряет свои страницы большими фрагментами Боэция и заставляет даже Жену из Бани цитировать Сенеку. Он упоминает некоторые проблемы философии и теологии, но беспомощно пожимает плечами. Возможно, он, как и любой человек из мира, считал, что благоразумный философ не станет носить свою метафизику на рукаве.

Был ли он верующим христианином? Ничто не может превзойти безжалостность и грубость его сатиры на монахов в прологе и основной части «Повести Сомнура»; впрочем, подобные дротики не раз направляли в братьев люди ортодоксального благочестия. То тут, то там он ставит под сомнение какой-нибудь религиозный догмат: не более чем Лютер он мог согласовать божественное предвидение со свободой воли человека;76 Он заставляет Троила излагать детерминизм, но в эпилоге отвергает его. Он подтверждает свою веру в рай и ад, но при этом пространно замечает, что это — переходы, из которых не возвращается ни один свидетельствующий путешественник.77 Его беспокоит зло, очевидно, несовместимое со всемогущей благожелательностью, и он заставляет Арцита усомниться в справедливости богов, упрекая их так же смело, как Омар Хайям:

В более поздние годы он пытался вернуть благочестие своей юности. К незаконченным «Кентерберийским рассказам» он приложил «Preces de Chaucer», или «Молитву Чосера», в которой просил прощения у Бога и людей за свои непристойности и мирскую суету, а также предлагал «к моим ливам…. смирить мои позолоты и учиться спасению моей души».

В эти последние годы его радость жизни уступила место меланхолии человека, который в упадке здоровья и здравого смысла вспоминает беззаботную похотливость юности. В 1381 году он был назначен Ричардом II «Клерком наших работ в Вестминстерском дворце» и других королевских резиденциях. Десять лет спустя, хотя ему было немногим больше пятидесяти, его здоровье, похоже, пошатнулось; в любом случае, его задачи оказались слишком тяжелыми для его сил, и он был освобожден от своей должности. В дальнейшем мы не находим у него никакой работы. Его финансы пришли в упадок, и он был вынужден просить у короля шесть шиллингов восемь пенсов.79 В 1394 году Ричард назначил ему пожизненную пенсию в размере двадцати фунтов в год. Этого было недостаточно; он попросил у короля ежегодный бочонок вина и получил его (1398 г.), а когда в том же году на него подали в суд за долг в четырнадцать фунтов, он не смог его выплатить.80 Он умер 25 октября 1400 года и был похоронен в Вестминстерском аббатстве, первый и величайший из множества поэтов, которые вновь несут на себе мерный стук ног.*

«Ради Бога, давайте сядем на землю и будем рассказывать печальные истории о смерти королей».81

«Ричард II, — говорит Холиншед, — был, кажется, красив и благосклонен, и от природы достаточно хорош, если бы порочность и гадливость тех, кто был рядом с ним, не изменили его….. Он был расточителен, честолюбив и много уделял удовольствиям тела».82 Он любил книги и помогал Чосеру и Фруассару. Во время Великого восстания он проявил мужество, присутствие духа и разумные действия; но после этого изнуряющего кризиса он впал в изнуряющую роскошь и оставил управление страной расточительным министрам. Против этих людей сформировалась мощная оппозиция, возглавляемая Томасом, герцогом Глостерским, Ричардом, графом Арунделом, и Генри Болингброком, внуком Эдуарда III. Эта фракция доминировала в «Беспощадном парламенте» 1388 года, который объявил импичмент и повесил десять помощников Ричарда. В 1390 году король, еще молодой человек двадцати трех лет, взял на себя активную власть и в течение семи лет управлял конституционно — то есть в согласии с законами, традициями и избранными представителями нации.

Смерть богемной королевы Ричарда Анны (1394) лишила его благотворного и умеренного влияния. В 1396 году он женился на Изабелле, дочери Карла VI, в надежде закрепить мир с Францией; но поскольку она была ребенком всего семи лет, он тратил свое состояние на фаворитов и фавориток. Новая королева привезла в Лондон французскую свиту, а та принесла с собой французские нравы и, возможно, французские теории абсолютной монархии. Когда парламент 1397 года направил Ричарду жалобу на расточительность его двора, он надменно ответил, что подобные вопросы не входят в компетенцию парламента. Он потребовал назвать имя члена парламента, предложившего жалобу; парламент, струсив, приговорил его к смерти; Ричард помиловал его.

Вскоре после этого Глостер и Арундел внезапно покинули Лондон. Заподозрив заговор с целью его низложения, король приказал их арестовать. Арундел был обезглавлен, а Глостер задушен до смерти (1397). В 1399 году умер Джон Гонт, оставив богатое поместье; Ричард, нуждаясь в средствах для экспедиции в Ирландию, конфисковал имущество герцога, к ужасу аристократии. Пока король восстанавливал мир в Ирландии, изгнанный сын Гонта и лишенный наследства наследник Генри Болингброк высадился в Йорке с небольшой армией, которая быстро росла, поскольку к его делу присоединились влиятельные дворяне. Вернувшись в Англию, Ричард обнаружил, что его войска настолько уступают в численности, а друзья в панике отступают от него, что он сдал свою персону и трон Болингброку, который был коронован как Генрих IV (1399). Так закончилась династия Плантагенетов, начавшаяся с Генриха II в 1154 году; так началась династия Ланкастеров, которая закончится с Генрихом VI в 1461 году. Ричард II умер в тюрьме в Понтефракте (1400) в возрасте тридцати трех лет, возможно, от зимней суровости заключения, а возможно, был убит, как считали Холиншед и Шекспир, слугами нового короля.

Франция 1300 года отнюдь не была тем величественным царством, которое сегодня JL простирается от Ла-Манша до Средиземного моря, от Вогезов и Альп до Атлантики. На востоке она простиралась только до Роны. На юго-западе большая территория — Гвиенна и Гасконь — была присоединена к английской короне в результате брака Генриха II с Элеонорой Аквитанской (1152); на севере Англия получила графство Понтёй с Аббевилем; и хотя английские короли держали эти земли как вотчины французских монархов, они сохраняли над ними фактический суверенитет. Прованс, Дофине и Франш-Конте («свободное графство») принадлежали Священной Римской империи, главами которой обычно были немцы. Французские короли правили опосредованно, через своих ближайших родственников — княжеские уделы Валуа, Анжу, Бурбон и Ангулем. Непосредственно они управляли Нормандией, Пикардией, Шампанью, Пуату, Овернью, большей частью Лангедока и Иль-де-Франсом — «островом» на севере центральной Франции с центром в районе Парижа. Артуа, Блуа, Невер, Лимож, Арманьяк и Валентинуа управлялись феодалами, которые попеременно то прислуживали королям Франции, то воевали с ними. Бретань, Бургундия и Фландрия были французскими вотчинами, но они были, по выражению Шекспира, «почти королевскими герцогствами», которые вели себя как практически независимые государства. Франция еще не была Францией.

Самым жизненно важным и изменчивым из французских владений в начале XIV века было графство Фландрия. Во всей Европе к северу от Альп только Фландрия соперничала с Италией в экономическом развитии. Ее границы путано менялись во времени и пространстве; обозначим их как область, включающую Брюгге, Гент, Й-прес и Куртрей. К востоку от Шельды располагалось герцогство Брабант, включавшее в себя Антверпен, Мехлин (Малинес), Брюссель, Турнай и Лувен. К югу от Фландрии располагались независимые епископства Льеж и Камбрей, а также графство Хайнаут, расположенное вокруг Валансьена. В свободном смысле слова «Фландрия» включала в себя Брабант, Льеж, Камбрей и Хайнаут. На севере находилось семь маленьких княжеств, примерно составлявших современную Голландию. Своего расцвета эти голландские регионы достигнут лишь в XVII веке, когда их империя будет простираться, так сказать, от Рембрандта до Батавии. Но уже в 1300 году Фландрия и Брабант пульсировали промышленностью, торговлей и классовыми войнами. Канал длиной двенадцать миль соединял Брюгге с Северным морем; ежедневно по нему ходили сто судов, привозивших товары из ста портов на трех континентах; Эней Сильвий включил Брюгге в число трех самых красивых городов мира. Золотых дел мастера Брюгге составляли целую дивизию городского ополчения; ткачи Гента обеспечивали двадцать семь полков его вооруженных сил, насчитывавших 189 000 человек.

Средневековая организация гильдий, наделившая ремесленника достоинством свободы и гордостью мастерства, в текстильной и металлургической промышленности Фландрии и Брабанта уступила место капиталистической системе.* в которой работодатель поставлял капитал, материалы и машины цеховым рабочим, получавшим поштучную оплату и уже не защищенным гильдией. Вступление в гильдию становилось все дороже; тысячи рабочих становились подмастерьями-однодневками, которые переходили из города в город, из цеха в цех, получая лишь временную работу, с зарплатой, которая заставляла их жить в трущобах и оставляла им мало имущества, кроме одежды, которую они носили.1 Среди пролетариев и крестьян появились коммунистические идеи; бедняки спрашивали, почему они должны голодать, в то время как амбары баронов и епископов скрипят зерном; все люди, не работающие руками, были объявлены тунеядцами. Работодатели, в свою очередь, жаловались на риск, которому подвергались их инвестиции, на неопределенность и периодичность поставок, на то, что их грузы могут быть основаны, на колебания рынка, на уловки конкурентов и на постоянные забастовки, которые повышали зарплаты и цены, нарушали курс валюты и сужали прибыль некоторых работодателей до грани платежеспособности.2 Луи де Невер, граф Фландрии, слишком решительно встал на сторону работодателей. Население Брюгге и Ипра, поддержанное окрестным крестьянством, подняло восстание, свергло Людовика, разграбило аббатства и убило несколько миллионеров. Церковь наложила интердикт на восставшие районы; тем не менее повстанцы заставляли священников читать мессу, а один из лидеров, пройдя 450 лет по пути Дидро, поклялся, что никогда не успокоится, пока не повесит последнего священника.3 Людовик обратился к своему сеньору, французскому королю; Филипп VI прибыл, разбил революционные силы при Касселе (1328), повесил бургомистра Брюгге, восстановил графа и сделал Фландрию зависимой от Франции.

Франция в целом была гораздо менее индустриализована, чем Фландрия; производство по большей части оставалось на стадии ремесла, но Лилль, Дуай, Камбрей и Амьен повторяли текстильную оживленность близлежащих фламандских городов. Внутренней торговле мешали плохие дороги и феодальные пошлины, но благоприятствовали каналы и реки, составлявшие систему естественных магистралей по всей Франции. Растущий предпринимательский класс в союзе с королями достиг к 1300 году высокого положения в государстве и такого богатства, которое шокировало богатое землей и бедное деньгами дворянство. Купеческие олигархии правили городами, контролировали гильдии, ревностно ограничивали производство и торговлю. Здесь, как и во Фландрии, в городах кипел революционный пролетариат.

В 1300 году восстание бедных крестьян, известных в истории как пастухи Пастуро, пронеслось по городам, как и в 1251 году, собрав за собой возмущенных пролетариев. Во главе с монахом-бунтарем они двинулись на юг, в основном босые и безоружные, провозгласив своей целью Иерусалим. Голодные, они грабили лавки и поля; сопротивляясь, они находили оружие и становились армией. В Париже они вскрыли тюрьмы и разгромили войска короля. Филипп IV заперся в Лувре, дворяне удалились в свои крепости, купцы затаились в своих домах. Орда шла дальше, пополняясь обездоленными жителями столицы; теперь она насчитывала 40 000 мужчин и женщин, грубиянов и пиетистов. В Вердене, Ауше и Тулузе они вырезали всех имеющихся евреев. Когда они собрались в Эгесморте, на берегу Средиземного моря, сенешаль или шериф Каркассона окружил их своими войсками, лишил припасов и ждал, пока все мятежники не умерли от голода или моровой язвы, за исключением нескольких человек, которых он повесил.4

Что это было за правительство, оставившее Францию на произвол алчных богачей и беззаконной бедности? Во многих отношениях это было самое умелое правительство в Европе. Сильные короли XIII века подчинили феодалов государству, организовали национальную судебную систему и администрацию с обученной гражданской службой и время от времени созывали Генеральные штаты — первоначально общее собрание владельцев поместий, затем совещательное собрание делегатов от дворянства, духовенства и бюргерства или среднего класса. Вся Европа восхищалась французским двором, где могущественные герцоги, графы и рыцари смешивались с облаченными в шелка женщинами на элегантных празднествах и в изящных рогоносцах, а поединки на блестящих турнирах поддерживали рыцарский блеск. Король Иоанн Богемский называл Париж «самой рыцарской резиденцией в мире» и признавался, что не выносит жизни за его пределами.5 Петрарка, посетивший его в 1331 году, описывал его менее романтично:

Париж, хотя он всегда уступал своей славе и был во многом обязан лживости собственного народа, несомненно, великий город. Более грязного места я не видел, разве что Авиньон. В то же время в нем живут самые ученые люди, и он похож на большую корзину, в которой собраны самые редкие плоды всех стран. Было время, когда из-за свирепости своих нравов французы считались варварами. В настоящее время ситуация полностью изменилась. Веселый нрав, любовь к обществу, непринужденность и игривость в разговоре теперь характеризуют их.

Они ищут любую возможность отличиться и ведут войну против всех забот, шутя, смеясь, распевая, едя и выпивая.6

Филипп IV, несмотря на свои квазипиратские конфискации у тамплиеров и евреев, завещал почти пустую казну своему сыну (1314). Людовик X умер после недолгого правления (1316), не оставив наследника, но оставив беременную жену. После некоторого перерыва его брат был коронован как Филипп V. Соперничающая фракция добивалась трона для четырехлетней дочери Людовика — Жанны; но собрание дворян и духовенства издало знаменитое постановление (1316), согласно которому «законы и обычаи, нерушимо соблюдаемые среди франков, исключают дочерей из короны».7 Когда сам Филипп умер без сына (1322), это постановление было повторено, чтобы не допустить его собственную дочь к трону, и его брат был провозглашен королем как Карл IV.* Очень вероятно, что эти решения были направлены также на то, чтобы исключить из престолонаследия сестру Филиппа IV, Изабель, которая вышла замуж за Эдуарда II Английского и родила Эдуарда III (1312). Французы решили, что ни один английский король не должен править Францией.

Когда Карл IV умер, не оставив потомства (1328 год), прямая линия королей Капетингов прервалась. Эдуард III, ставший королем Англии за год до этого, представил собравшейся аристократии Франции свои претензии на французский престол как внук Филиппа IV и самый прямой живой потомок Хью Капета. Собрание отклонило его притязания на том основании, что мать Эдуарда не может передать ему корону, от которой она сама была отстранена постановлениями 1316 и 1322 годов. Бароны предпочли племянника Филиппа IV, графа Валуа; так Филипп VI положил начало династии Валуа, которая правила Францией до тех пор, пока Генрих IV не открыл династию Бурбонов (1589). Эдуард протестовал, но в 1329 году он приехал в Амьен, принес дань уважения и поклялся в полной верности Филиппу VI как своему феодалу в Гаскони, Гиени и Понтё. По мере того как Эдуард взрослел и мудрел, он раскаивался в своем подданстве и снова мечтал сесть на два трона сразу. Советники уверяли его, что новый Филипп — слабак, который планирует вскоре отправиться в крестовый поход в Святую землю. Это казалось благоприятным временем для начала Столетней войны.

В 1337 году Эдуард официально возобновил свои притязания на французскую корону. Отказ от его притязаний стал лишь ближайшей причиной войны. После нормандского завоевания Англии Нормандия в течение 138 лет принадлежала английским королям; Филипп II вновь завоевал ее для Франции (1204); теперь многие английские дворяне нормандского происхождения могли рассматривать предстоящую войну как попытку вернуть свою родину. Часть английской Гиени была отторгнута Филиппом IV и Карлом IV. Гиенна благоухала виноградниками, а торговля вином из Бордо была слишком ценным благом для Англии, чтобы потерять ее ради того, чтобы отсрочить на несколько лет гибель 10 000 англичан. Шотландия была занозой в боку Англии, и французы неоднократно вступали в союз с Шотландией в ее войнах с Англией. Северное море было полно рыбы; английский флот заявил о своем суверенитете в этих водах, в проливе Ла-Манш, в Бискайском заливе и захватывал французские корабли, которые нарушали это первое провозглашение английского господства над волнами. Фландрия была важнейшим рынком сбыта английской шерсти; английским дворянам, чьи овцы выращивали шерсть, английским купцам, которые ее экспортировали, не нравилось, что их главный рынок зависит от доброй воли короля Франции.

В 1336 году граф Фландрии приказал посадить всех англичан в тюрьму; очевидно, Филипп VI рекомендовал это сделать в качестве меры предосторожности против английских заговоров. Эдуард III в ответ приказал арестовать всех фламандцев в Англии и запретил экспорт шерсти во Фландрию. Через неделю фламандские ткацкие станки остановились из-за нехватки материала; рабочие выходили на улицы в поисках работы. В Генте ремесленники и промышленники объединились и отказались от верности графу; они выбрали предполагаемого пивовара Якоба ван Артевельде в качестве губернатора города и одобрили его политику поиска дружбы и шерсти в Англии (1337). Эдуард отменил эмбарго, граф бежал в Париж, вся Фландрия приняла диктатуру Артевельде и согласилась присоединиться к Англии в войне против Франции. 1 ноября 1337 года Эдуард III, следуя рыцарским обычаям, направил Филиппу VI официальное заявление о том, что через три дня Англия начнет военные действия.

Первым крупным столкновением Столетней войны стало морское сражение у фламандского побережья при Слуисе (1340), где английский флот уничтожил 142 из 172 кораблей французского флота. Позже в том же году Жанна Валуа, сестра Филиппа и свекровь Эдуарда, покинула свой монастырь в Фонтенеле и уговорила французского короля поручить ей миссионерство. Пройдя через множество опасностей к лагерю английских вождей, она добилась их согласия на конференцию, и ее героическое посредничество склонило королей к девятимесячному перемирию. Усилиями папы Климента VI мир сохранялся до 1346 года.

В этот светлый промежуток времени на сцену вышла классовая война. Хорошо организованные ткачи из Гента составляли рабочую аристократию Низины. Они осуждали Артевельде как жестокого тирана, растратчика государственных средств, приверженца Англии и буржуазии. Артевельде предложил Фландрии принять принца Уэльского в качестве своего правителя, и Эдуард III приехал в Слуис, чтобы подтвердить это соглашение. Когда Артевельде вернулся из Слуиса в Гент, его дом окружила разъяренная толпа. Как истинный фламандский патриот, он просил сохранить ему жизнь, но его вытащили на улицу и зарубили до смерти (1345).9 Ткачи установили в Генте пролетарскую диктатуру и разослали по Фландрии своих агентов, чтобы те призывали рабочих к восстанию. Но гентские фулеры рассорились с ткачами, ткачи были свергнуты, а многие из них подверглись резне, народ устал от нового правительства, и Луи де Мале, теперь уже граф Фландрии, подчинил себе все свои города.

По истечении срока перемирия Эдуард III вторгся в Нормандию и опустошил ее. 26 августа 1346 года английская и французская армии встретились в Креси и приготовились к решающей битве. Вожди и люди с обеих сторон слушали мессу, ели тело и пили кровь Иисуса Христа и просили Его о помощи в разгроме друг друга.10 Затем они сражались с отвагой и свирепостью, не давая сдачи. Эдуард Черный принц заслужил в этот день похвалу своего отца-победителя; сам Филипп VI стоял на своем, пока на поле не осталось всего шесть его солдат. Тридцать тысяч человек, по вольной оценке Фруассара, погибли в этой битве. Феодализм тоже едва не погиб: конное рыцарство Франции, галантно атакуя короткими копьями, остановилось перед стеной длинных английских пик, нацеленных в грудь их лошадей, а английские лучники на флангах разбрасывали смерть среди шевалье. Долгий расцвет кавалерии, наступивший в Адрианополе за 968 лет до этого, здесь начал угасать; на первый план вышла пехота, и военное превосходство аристократии пошло на убыль. Артиллерия использовалась при Креси в небольших масштабах, но трудности с ее перемещением и перезарядкой сделали ее скорее хлопотной, чем эффективной, так что Виллани ограничил ее полезность шумом.* 11

Из Креси Эдуард повел свою армию на осаду Кале и там применил пушки против стен (1347). Город продержался год; затем, умирая от голода, он принял условие Эдуарда, что оставшиеся в живых могут уйти с миром, если шесть главных горожан придут к нему с веревками на шее и ключами от города в руках. Шестеро вызвались, и когда они предстали перед королем, он приказал обезглавить их. Королева Англии встала перед ним на колени и умоляла сохранить им жизнь; он уступил ей, и она приказала проводить мужчин в их дома в целости и сохранности. Женщины заслуживают большего уважения, чем короли в истории, и храбро сражаются в отчаянной битве за цивилизацию мужчин.

Кале стал частью Англии и оставался ею до 1558 года, стратегически важным пунктом переброски товаров и войск на континент. В 1348 году он восстал; Эдуард снова осадил его и сам, инкогнито, участвовал в штурме. Французский рыцарь Юстас де Рибомон дважды поразил Эдуарда, но был побежден и взят в плен. Когда город был взят, Эдуард пригласил своих знатных пленников на ужин; английские лорды и принц Уэльский ждали их, и Эдуард сказал Рибомону:

Сэр Юстас, вы самый доблестный рыцарь в христианстве, которого я когда-либо видел нападающим на врага. Я присуждаю вам награду за доблесть выше всех рыцарей моего двора.

Сняв со своей головы богатую чашу, которую он носил, английский король возложил ее на голову французского шевалье, сказав:

Сэр Юстас, я дарю вам эту чашу… и прошу вас носить ее в этом году из любви ко мне. Я знаю, что вы живы и любвеобильны и любите общество дам и девиц; поэтому, куда бы вы ни пошли, говорите, что я дал вам его. Я также даю тебе свободу, без выкупа, и ты можешь идти, куда пожелаешь».13

То тут, то там, среди жадности и резни, рыцарство выживало, и легенды об Артуре приближались к живой истории на страницах Фруассара.

Великая чума беспристрастно обрушилась на Англию, процветающую за счет французских трофеев, и Францию, опустошенную поражением. Мор был нормальным явлением в средневековой истории; он терзал Европу в течение тридцати двух лет четырнадцатого века, сорока одного года пятнадцатого, тридцати лет шестнадцатого; так природа и человеческое невежество, эти решительные мальтузианцы, сотрудничали с войной и голодом, чтобы противостоять репродуктивным экстазам человечества. Черная смерть была самым страшным из этих визитов и, вероятно, самым ужасным физическим бедствием в исторические времена. Она пришла в Прованс и Францию из Италии, а возможно, и напрямую с Ближнего Востока через восточных крыс, высадившихся в Марселе. В Нарбонне, согласно сомнительной традиции, от нее умерло 30 000 человек, в Париже — 50 000;14 в Европе — 25 000 000;15 Возможно, в целом «четвертая часть населения цивилизованного мира».16 Медицина была беспомощна; она не знала причины болезни (Китазато и Ерсин открыли бациллу бубонной чумы в 1894 году) и могла лишь рекомендовать кровопускания, чистки, сердечные средства, чистоту дома и тела, а также окуривание парами уксуса.17 Некоторые врачи и священники, опасаясь заражения, отказывались лечить больных, но подавляющее большинство мужественно выдержало испытание; тысячи врачей и священнослужителей отдали свои жизни.18 Из двадцати восьми кардиналов, живших в 1348 году, девять были мертвы год спустя; из шестидесяти четырех архиепископов — двадцать пять; из 375 епископов — 207.19

Эпидемия отразилась на всех сферах жизни. Поскольку бедные умирали в большей степени, чем богатые, возникла нехватка рабочей силы; тысячи акров остались необработанными, миллионы сельдей умерли естественной смертью. Труд на некоторое время стал более выгодным; он повысил заработную плату, отказался от многих сохранившихся феодальных обязательств и устроил восстания, которые держали в напряжении дворянские зубы в течение полувека; даже священники бастовали за более высокую оплату.20 Крепостные крестьяне уходили с ферм в города, промышленность расширялась, предпринимательский класс еще больше наседал на землевладельческую аристократию. Общественная санитария была вынуждена умеренно улучшиться. Безмерные страдания и трагедия ослабили многие умы, породив заразные неврозы; казалось, целые группы людей сходили с ума в унисон, как флагелланты, которые в 1349 году, как и в XIII веке, маршировали по городским улицам почти голыми, били себя в знак покаяния, проповедуя Страшный суд, утопии и погромы. Люди с большим, чем обычно, рвением слушали предсказателей, толкователей снов, колдунов, шарлатанов и прочих знахарей. Православная вера ослабевала, суеверия процветали. Чуме приписывали странные причины. Одни приписывали ее несвоевременному соединению Сатурна, Юпитера и Марса, другие — отравлению колодцев прокаженными или евреями. Евреи были убиты в полусотне городов от Брюсселя до Бреслау (1348–49). Социальный порядок был почти разрушен смертью тысяч полицейских, судей, правительственных чиновников, епископов и священников. Даже военное дело претерпело некоторый упадок; от осады Кале до битвы при Пуатье (1356) Столетняя война затянулась в неохотном перемирии, а поредевшие ряды пехоты пополнялись людьми, слишком бедными, чтобы ценить жизнь дороже нескольких шиллингов за смерть.

Филипп VI утешил себя чумой и поражением, женившись в возрасте пятидесяти шести лет на восемнадцатилетней Бланш Наваррской, которую он предназначал для своего сына. Через семь месяцев он умер. Этот сын, Иоанн II, «Добрый» (1350–64), был очень добр к дворянам; он освободил их от налогов, платил им за защиту их земель от англичан и поддерживал все рыцарские формы и милости. Он также обесценил валюту как старый способ оплаты военных долгов, неоднократно повышал налоги на низшие и средние классы и с пышностью отправился на встречу с англичанами в Пуатье. Там его 15 000 рыцарей, шотландцев и слуг были разбиты, убиты или взяты в плен 7000 человек Черного принца; а сам король Джон, сражавшийся с ожесточением и руководивший глупостью, оказался среди пленных, вместе со своим сыном Филиппом, семнадцатью графами и бесчисленными баронами, рыцарями и оруженосцами. Большинству из них было позволено выкупиться на месте, а многие были освобождены под обещание привезти выкуп в Бордо к Рождеству. Принц обошелся с королем по-королевски и не спеша отвез его в Англию.

После катастрофы в Пуатье вся Франция погрузилась в хаос. Нечестность и некомпетентность правительства, обесценивание валюты, дорогостоящие выкупы короля и рыцарей, опустошения, вызванные войной и чумой, удручающие налоги на сельское хозяйство, промышленность и торговлю привели нацию к отчаянному бунту. Генеральные штаты северных провинций, вызванные в Париж девятнадцатилетним Дофином,* Карл Валуа, для сбора новых налогов, взялся создать во Франции парламентское правительство. В Париже и других городах уже давно существовали парламенты, но это были небольшие назначаемые органы, обычно состоявшие из юристов, которые обычно ограничивались тем, что давали юридические советы местному правителю или королю и регистрировали его указы в качестве части французского законодательства. Генеральные штаты, контролируемые временной коалицией духовенства и буржуазии, требовали от королевского совета, почему огромные суммы, собранные на войну, привели лишь к недисциплинированным войскам и позорным поражениям; они приказали арестовать двадцать два правительственных агента и потребовали от управляющих казной вернуть суммы, в растрате которых их обвиняли; Она наложила ограничения на королевскую прерогативу; она даже подумывала о том, чтобы сместить Иоанна Доброго, лишить его сыновей права наследования и передать трон Франции королю Карлу Плохому Наваррскому, потомку Хью Капета. Умиротворенная благоразумным смирением дофина, она признала его регентом и выделила ему средства на 30 000 человек вооруженных сил; но она приказала ему уволить продажных или невежественных чиновников, предостерегла его от вмешательства в чеканку монеты и назначила комитет из тридцати шести человек для наблюдения за операциями и расходами правительства. Судьи были осуждены за их расточительное снаряжение, придирчивое безделье, за то, что их календари отстали на двадцать лет; впредь они должны были начинать свои заседания на рассвете, в тот же час, когда честные граждане отправлялись в свои лавки или на поля. Этот «Великий ордонанс» 1357 года также запрещал дворянам покидать Францию или вести частную войну и предписывал местным властям городов арестовывать любого дворянина, нарушающего этот эдикт. По сути, аристократия должна была подчиняться коммунам, дворяне — предпринимательскому классу; король, принц и бароны должны были подчиняться избранным представителям народа. За четыре века до революции во Франции было создано конституционное правительство.21

Дофин подписал ордонанс в марте, а в апреле начал уклоняться от его исполнения. Англичане требовали за его отца непомерный выкуп и угрожали наступлением на Париж. Народ не спешил платить налоги, ссылаясь на то, что они могут взиматься только Генеральными штатами. С трудом удерживая деньги, Карл созвал этот орган на повторное заседание 1 февраля 1358 года; тем временем он еще больше обесценил валюту, чтобы увеличить своих средств. 2 февраля Этьен Марсель, богатый купец, который, будучи главой купеческих гильдий, сыграл ведущую роль в разработке «Великого ордонанса» и уже год управлял Парижем, во главе вооруженного отряда горожан — все в капюшонах официальных цветов города, синего и красного, — вошел в королевский дворец. Он упрекнул Карла в неповиновении инструкциям Генеральных штатов, а когда принц не пообещал повиноваться, Марсель приказал своим людям убить двух камергеров, охранявших дофина, так что их кровь брызнула на королевскую мантию.22

Новые Генеральные штаты были в ужасе от такого дерзкого насилия; тем не менее, они продвинули революцию, издав декрет (май 1358 года), согласно которому впредь только Генеральные штаты должны были принимать законы для Франции, а король во всех важных вопросах должен был действовать только с одобрения эстафеты.23 Многие представители дворянства и духовенства бежали из Парижа; многие административные чиновники покинули свои посты в страхе за свою жизнь. Марсель заменил их бюргерами, и некоторое время парижские купцы пытались управлять Францией. Дофин укрылся у дворян в Пикардии, собрал армию и призвал жителей Парижа выдать ему лидеров восстания. Марсель организовал оборону столицы, обнес ее новыми стенами и занял Лувр, бывший в то время резиденцией и символом суверенитета.

Пока революция захватывала Париж, крестьяне в сельской местности решили, что это подходящий момент, чтобы отомстить своим хозяевам. По-прежнему в основном крепостные,24 Обложенные налогами, чтобы содержать своих господ, обложенные налогами, чтобы выкупить их, разграбленные солдатами и разбойниками, подвергнутые пыткам, чтобы выдать свои трудовые сбережения, истребленные чумой и уморенные войной, они поднялись в нерасчетливой ярости, ворвались в феодальные замки, перерезали ножами все дворянские глотки, до которых могли дотянуться, и утолили свой голод и жажду в баронских кладах и погребах. Дворяне традиционно давали обычно добродушным крестьянам прозвище Жак Бонхомм — Джеймс Гудман; теперь тысячи таких Жаков, терпение которых истощилось, врывались в свирепые жакерии, убивали своих господ, насиловали дам, убивали наследников и одевали собственных жен в наряды мертвецов.25

Надеясь, что эта сельская революция отвлечет Дофина от нападения на Париж, Марсель отправил 800 своих людей на помощь крестьянам. Подкрепленные таким образом, они двинулись на Мо. Герцогини Орлеанская и Нормандская, а также многие другие женщины с высоким происхождением нашли там убежище; теперь они увидели, как толпа крепостных и арендаторов вливается в город, и сдались, потеряв и добродетель, и жизнь. И тут чудесным образом, как в каком-нибудь артурианском романе, рыцарский отряд, возвращавшийся из крестового похода, галопом ворвался в Мо, обрушился на крестьян, убил тысячи из них и сбросил грудами в соседние ручьи. Дворяне вышли из укрытия, наложили на деревни штрафные санкции и прошли по деревне, уничтожив 20 000 крестьян, мятежных или невинных (июнь 1358 года).26

Войска Дофина подошли к Парижу и лишили его продовольствия.

Отчаявшись добиться успеха в сопротивлении другими способами, Марсель предложил корону Карлу Плохому и приготовился ввести свои войска в город. Отвергнув этот план как измену, помощник и друг Марселя Жан Майярт заключил тайное соглашение с дофином, и 31 июля Жан и другие зарубили Марселя топором. Дофин вошел в Париж во главе вооруженного дворянства. Он вел себя сдержанно и осторожно, поставив перед собой задачу выкупить отца и восстановить мораль и экономику Франции. Люди, пытавшиеся создать суверенный парламент, отступили в безвестность и молчание; благодарные дворяне сплотились вокруг трона, а Генеральные штаты стали послушным орудием укрепившейся монархии.

В ноябре 1359 года Эдуард III высадился со свежей армией в Кале. Он избежал Парижа, уважая стены, недавно возведенные Марселем, но подверг окружающую страну от Реймса до Шартра такому систематическому уничтожению урожая, что Париж снова стал голодать. Карл умолял о мире на невыносимых условиях. Франция должна была отдать Англии Гасконь и Гиень, освободившись от всех феодальных уз французского короля; она также должна была уступить Пуату, Перигор, Кверси, Сентонж, Руэрг, Кале, Понтё, Аунис, Ангумуа, Агенуа, Лимузен и Бигорр; и заплатить 3 000 000 крон за возвращение своего короля. Взамен Эдуард отказывался от всех притязаний на трон Франции для себя и своих потомков. Бретиньийский мир был подписан 8 мая 1360 года, и одна треть Франции стала страдать от английского владычества. Два сына короля Иоанна — герцоги Анжуйский и Беррийский — были отправлены в Англию в качестве заложников за верность Франции договору; Иоанн вернулся в Париж под звон колоколов и радость знатных и простых людей. Когда герцог Анжуйский нарушил условия договора и сбежал к своей жене, король Иоанн вернулся в Англию, чтобы заменить своего сына в качестве заложника и в надежде договориться о более мягком мире. Эдуард принял его как гостя и ежедневно чествовал как цветок рыцарства. Джон умер в Лондоне в 1364 году и был похоронен в соборе Святого Павла, плененный смертью. Дофин в возрасте двадцати шести лет стал Карлом V Французским.

Он заслужил прозвище Мудрец, которое дали ему его люди, хотя бы потому, что умел выигрывать сражения, не поднимая руки. Его правая рука постоянно распухала, а рука хромала, так что он не мог поднять копье; поговаривали, что его отравил Карл Дурной. Наполовину вынужденный вести сидячий образ жизни, он собрал вокруг себя благоразумных советников, реорганизовал все департаменты правительства, реформировал судебную систему, восстановил армию, поощрял промышленность, стабилизировал валюту, поддерживал литературу и искусство, собрал в Лувре королевскую библиотеку, которая обеспечила классическими текстами и переводами французское Возрождение и стала ядром Национальной библиотеки. Он уступил дворянам в восстановлении феодальных пошлин, но пошел у них на поводу, назначив коннетаблем — главнокомандующим всех французских армий — смуглого, плосконосого, толстошеего, массивного бретонца Бертрана Дю Гесклена. Вера в превосходство этого «Орла Бретани» над всеми английскими генералами подвигла Карла взяться за освобождение Франции от английского владычества. В 1369 году он направил Эдуарду III официальное объявление войны.

В ответ Черный принц покорил Лимож и уничтожил 3000 мужчин, женщин и детей; такова была его концепция политического воспитания. Этого оказалось недостаточно; каждый город на его пути укрепился, обзавелся гарнизоном и провизией для успешной обороны, и принцу пришлось опустошать открытую местность, сжигать посевы и разорять покинутые крестьянские дома. Дю Гесклен воздержался от сражения, но преследовал княжеские тылы, захватывал фуражиров и ждал, пока английские войска проголодаются. Они голодали и отступали, Дю Гесклен наступал, одна за другой отвоевывал уступленные провинции, и после двух лет замечательного полководческого искусства и взаимной преданности полководца и короля англичане были изгнаны из всей Франции, кроме Бордо, Бреста, Шербура и Кале; Франция впервые дошла до Пиренеев. Карл и его великий коннетабль могли умереть с почестями в том же году (1380) на гребне победы.

Азартная игра в наследственную монархию теперь заменила компетентного правителя на любвеобильного идиота. Карлу VI было двенадцать лет, когда умер его отец; его дяди исполняли обязанности регентов до двадцати лет и позволили ему расти в безответственном разврате, в то время как пол-Европы стояло на пороге революции. В 1359 году рабочие Брюгге, надев красные колпаки, штурмовали историческую гостиницу де Виль в порыве бунта. В 1366 году низшие классы Ипра подняли восстание, проповедуя священную войну против богатых. В 1378 году Чомпи установили во Флоренции диктатуру пролетариата. В 1379 году голодающие крестьяне Лангедока — южно-центральной Франции — начали шестилетнюю партизанскую войну против дворян и священников под предводительством вождя, отдавшего приказ «убивать всех, у кого мягкие руки».27 Рабочие восстали в Страсбурге в 1380 году, в Лондоне в 1381 году, в Кельне в 1396 году. С 1379 по 1382 год революционное правительство управляло Гентом. В Руане тучный драпировщик был коронован королем в результате восстания городских рабочих; а в Париже народ убил свинцовыми молотами сборщиков налогов короля (1382).

Карл VI взял бразды правления в свои руки в 1388 году и в течение четырех лет правил так хорошо, что получил прозвище Бьен-Эме, Любимец. Но в 1392 году он сошел с ума. Он перестал узнавать свою жену и умолял незнакомку прекратить свои приставания. Вскоре только самые скромные слуги обращали на него внимание. В течение пяти месяцев он не менял одежду, а когда, наконец, было решено искупать его, понадобилась дюжина мужчин, чтобы преодолеть его нежелание.28 Тридцать лет французскую корону носил жалкий имбецил, в то время как мужественный молодой король готовился возобновить нападение Англии на Францию.

11 августа 1415 года Генрих V отплыл из Англии с 1300 кораблями и 11 000 человек. Четырнадцатого числа они высадились у Арфлера, в устье Сены. Арфлер сопротивлялся галантно, но тщетно. Ликуя от победы и торопясь из-за дизентерии, англичане двинулись к Кале. Рыцарство Франции встретило их у Азенкура, недалеко от Креси (25 октября). Французы, ничему не научившись при Креси и Пуатье, по-прежнему полагались на кавалерию. Многие из их лошадей были обездвижены грязью, а те, что продвинулись вперед, натолкнулись на острые колья, которые англичане под углом вбили в землю вокруг своих луков. Обескураженные лошади повернули и бросились на свою собственную армию; англичане обрушились на эту хаотичную массу с булавами, секирами и мечами; их король Хэл доблестно вел их, слишком возбужденный для страха; и их победа была ошеломляющей. Французские историки оценивают потери англичан в 1600 человек, французов — в 10 000.

Генрих вернулся во Францию в 1417 году и осадил Руан. Горожане съели все запасы продовольствия, затем лошадей, собак и кошек. Чтобы спасти продовольствие, женщин, детей и стариков выгнали за городские стены; они искали прохода через английские линии, получали отказ, оставались без еды и крова между своими родственниками и врагами и умирали от голода; 50 000 французов умерли от голода во время этой беспощадной осады. Когда город сдался, Генрих удержал свою армию от расправы над оставшимися в живых, но взыскал с них штраф в 300 000 крон и держал их в тюрьме до тех пор, пока они не были выплачены. В 1419 году он вступил в Париж, в котором не осталось ничего, кроме коррупции, нищеты, жестокости и классовой войны. Превзойдя унижение 1360 года, Франция по договору в Труа (1420) отказалась от всего, даже от чести. Карл VI отдал свою дочь Катерину в жены Генриху V, обещал завещать ему французский трон, передал ему управление Францией и, чтобы устранить все неясности, отрекся от дофина как от своего сына. Королева Изабелла, получив ренту в 24 000 франков, не стала защищаться от этого обвинения в прелюбодеянии; и действительно, при королевских дворах той эпохи женщине было нелегко узнать, кто является отцом ее ребенка. Дофин, владевший югом Франции, отказался от договора и организовал свои гасконские и арманьякские отряды для продолжения войны. Но король Англии царствовал в Лувре.

Два года спустя Генрих V умер от дизентерии; гермы не подписали договор. Когда Карл VI сменил его (1422), Генрих VI Английский был коронован как король Франции; но поскольку ему не исполнилось и года, регентом стал герцог Бедфордский. Герцог управлял сурово, но так справедливо, как ни один англичанин не смог бы управлять Францией. Он подавил разбойничество, повесив за год 10 000 бандитов; судите по этому состоянию страны.

Демобилизованные солдаты — декораторы (скорняки), кокильщики (саперы) — делали дороги опасными и наводили ужас даже на такие крупные города, как Париж и Дижон. По Нормандии, словно адский смертоносный прилив, туда-сюда проносились разорение войны; даже в более удачливом Лангедоке исчезла треть населения.29 Крестьяне бежали в города, прятались в пещерах или укреплялись в церквях, когда приближались армии, феодальные группировки или разбойничьи шайки. Многие крестьяне так и не вернулись в свои нестабильные владения, а жили нищенством или воровством, умирали от голода или чумы. Церкви, фермы, целые города были заброшены и оставлены на произвол судьбы. В Париже в 1422 году было 24 000 пустых домов, 80 000 нищих,30 при населении около 300 000 человек.31 Люди ели плоть и внутренности собак. Плач голодных детей преследовал улицы.

Нравы были такими, каких можно было ожидать в любой стране после столь долгого и трагического отсутствия экономики и правительства. Джеффри де ла Тур-Ландри около 1372 года написал две книги, чтобы наставить своих детей в хаосе; сохранилась только та, которую он адресовал своим дочерям. Это мягкий и нежный том, согретый родительской любовью и встревоженный заботой о девственности, особенно неустойчивой в те времена, когда многие женщины через щедрые грехи попадали под неблагородное презрение. Против таких искушений, считал добрый рыцарь, лучшей защитой является частая молитва.32 Книга отражает эпоху, все еще сохранявшую цивилизованные чувства и нравственное чувство. Семьдесят лет спустя мы встречаем жуткую фигуру маршала де Раиса или Реца, великого и богатого лорда Бретани. Он имел обыкновение приглашать детей в свой замок под предлогом обучения их для хора капеллы; одного за другим он убивал их и приносил в жертву демонам, у которых вымаливал магическую силу. Но также он убивал ради удовольствия и (как нам говорят) смеялся над криками своих замученных или умирающих хористов. В течение четырнадцати лет он следовал этому распорядку, пока наконец отец одной из жертв не осмелился предъявить ему обвинение; он признался во всех этих подробностях и был повешен (1440), но только потому, что обидел герцога Бретани; людей его ранга редко удавалось привлечь к ответственности, какими бы ни были их преступления.33 Однако аристократия, к которой он принадлежал, в изобилии порождала героев, таких как король Иоанн Богемский или Гастон Феб де Фуа, столь любимый и воспетый Фруассаром. В этой трясине распустились последние цветы рыцарства.

Нравственность людей разделяла общее бедствие. Жестокость, вероломство и коррупция были повсеместны. И простолюдины, и правители были одинаково открыты для взяток. Процветало сквернословие; канцлер Герсон жаловался, что самые священные праздники проходили за игрой в карты,* азартных играх и богохульстве.35 Точильщики, фальшивомонетчики, воры, бродяги и нищие днем загромождали улицы, а ночью собирались, чтобы полакомиться добычей, в Париже, на Курсе чудес, названном так потому, что там появлялись в прекрасном состоянии всех конечностей лекари, которые днем выдавали себя за калек.36

Содомия была частым явлением, проституция — всеобщим явлением, прелюбодеяние — почти повсеместным.37 Секта «адамитов» в XIV веке пропагандировала нудизм и практиковала его публично, пока инквизиция не подавила их.38 Непристойные картинки продавались так же широко, как и сейчас; по словам Герсона, их продавали даже в церквях и в святые дни.39 Поэты, такие как Дешам, писали эротические баллады для знатных дам.40 Николя де Клеманж, архидиакон Байе, описывал монастыри своего округа как «святилища, посвященные культу Венеры».41 Считалось само собой разумеющимся, что короли и принцы должны иметь любовниц, поскольку королевские — и многие дворянские — браки были политическими поединками, в которых, как считалось, не должно быть любви. Высокородные дамы продолжали вести официальные дискуссии о казуистике сексуальных отношений. Филипп Смелый Бургундский учредил «двор любви» в Париже в 1401 году.42 Среди или под этой денежной распущенностью предположительно существовали добродетельные женщины и честные мужчины; мы можем получить мимолетное представление о них в странной книге, написанной около 1393 года анонимным шестидесятилетним человеком, известным под именем Парижского Менеджера, или Домовладельца:

Я верю, что, когда два хороших и благородных человека вступают в брак, все любви отменяются…., кроме любви каждого к другому. И кажется, что когда они находятся в присутствии друг друга, они смотрят друг на друга больше, чем на других; они сжимают и обнимают друг друга; и они не желают говорить и делать знаки, кроме как друг другу….. И все их особое удовольствие, их главное желание и совершенная радость — это делать удовольствие или повиноваться друг другу.43

Преследования евреев (1306, 1384, 1396) и прокаженных (1321), суды и казни животных за нанесение увечий или совокупления с людьми,44 публичные повешения, собиравшие огромные толпы жаждущих зрителей, вошли в картину эпохи. На кладбище при церкви Невинных в Париже так много новых мертвецов, что тела эксгумировали, как только можно было ожидать, что плоть отпадет от костей; кости без разбора сваливали в чертогах рядом с монастырями; тем не менее, эти монастыри были популярным местом встречи; там открывались магазины, и проститутки приглашали к себе покровителей.45 На одной из стен кладбища в 1424 году художник несколько месяцев трудился над картиной «Пляска смерти», в которой демоны, пируя с мужчинами, женщинами и детьми, шаг за шагом ведут их в ад. Эта картина стала символической темой отчаявшегося века; в 1449 году в Брюгге ее представили в пьесе; Дюрер, Гольбейн и Босх проиллюстрируют ее в своем творчестве. Пессимизм написал половину поэзии этого периода. Дешам порицал жизнь почти во всех ее проявлениях; мир представлялся ему слабым, робким, жадным стариком, растерянным и разложившимся; «все идет плохо», — заключал он. Жерсон согласился с ним: «Мы жили в дряхлости мира», и Страшный суд был близок. Одна старушка считала, что каждое подергивание пальцев на ногах означает, что еще одна душа отправляется в ад. Ее оценка была умеренной: согласно народным поверьям, за последние тридцать лет никто не попал в рай.46

Что же делала религия в этом крахе подвергшейся нападению нации? В первые четыре десятилетия Столетней войны римские папы, находившиеся в Авиньоне, получали защиту и покровительство французских королей. Значительная часть доходов, получаемых из Европы папами из этого плена, шла этим королям на финансирование борьбы не на жизнь, а на смерть против Британии; за одиннадцать лет (1345–55) церковь выделила монархии 3 392 000 флоринов (84 800 000 долларов?).47 Папы снова и снова пытались прекратить войну, но безуспешно. Церковь тяжело переживала столетнее опустошение Франции; сотни церквей и монастырей были заброшены или разрушены, а низшее духовенство участвовало в деморализации эпохи. Рыцари и лакеи игнорировали религию до часа битвы или смерти, и, должно быть, испытывали некоторые сомнения в вере из-за безумного безразличия небес. Народ же, нарушая все заповеди, страшно цеплялся за Церковь и веру; он приносил свои гроши и горести к утешительным святыням Богоматери; он массово впадал в религиозный экстаз при искренней проповеди монаха Ричарда или святого Винсента Феррера. В некоторых домах стояли статуэтки Богородицы, сделанные так, что прикосновение к ним открывало ее живот и показывало Троицу.48

Интеллектуальными лидерами Церкви в этот период были в основном французы. Пьер д’Айли был не только одним из самых ярких ученых того времени; он принадлежал к числу самых способных и неподкупных лидеров Церкви; он был одним из церковных государственных деятелей, которые на Констанцском соборе исцелили раскол в папстве. Будучи директором Наваррского колледжа в Париже, он имел среди своих учеников юношу, который стал выдающимся богословом своего поколения. Жан де Жерсон посетил Низины, и на него произвели большое впечатление мистицизм Рюйсбрука и современная набожность Братьев Общей Жизни. Став канцлером Парижского университета (1395), он стремился внедрить эту форму благочестия во Франции, порицая при этом эгоизм и пантеизм мистической школы. Шесть его сестер были побеждены его аргументами и примером, и нам говорят, что они оставались девственницами до конца своих дней. Герсон осуждал народные суеверия, шарлатанство астрологии, магии и медицины, но признавал, что чары могут иметь силу, воздействуя на воображение. Наши знания о звездах, считал он, слишком несовершенны, чтобы делать конкретные предсказания; мы не можем даже точно рассчитать солнечный год; мы не можем определить истинное положение звезд, потому что их свет преломляется, проходя к нам через различные среды. Жерсон выступал за ограниченную демократию и верховенство соборов в церкви, но поддерживал сильную монархию во Франции; возможно, его непоследовательность была оправдана состоянием его страны, которая больше нуждалась в порядке, чем в свободе. Он был великим человеком в своей моде и в своем поколении; его добродетели, как сказал бы Гете, были его собственным достижением, а его заблуждения — заблуждениями эпохи. Он возглавил движение за низложение соперничающих пап и реформу церкви; он участвовал в отправке на костер Иоанна Гуса и Иеронима Пражского.

На фоне нищеты своего народа высшие классы прославляли свои лица и украшали свои дома. Простые люди носили простые джерки, блузы, кюлоты или брюки и высокие сапоги; средний класс, подражая королям, несмотря на законы о роскоши, носил длинные одежды, возможно, окрашенные в алый цвет или отороченные мехом; знатные лорды носили дублеты и длинные рукава, красивые плащи и шляпы с перьями, которые вздымались до земли в придворных поклонах. Некоторые мужчины носили рога на носках обуви, чтобы соответствовать менее заметным эмблемам на голове. Высокородные дамы носили конические шляпы, похожие на церковные шпили, обтягивающие жакеты и пестрые панталоны, величественно распускали по полу пушистые юбки и грациозно демонстрировали грудь, подчеркивая лицо вуалью. В моду вошли пуговицы для застежек,49 которые раньше были лишь украшением; теперь мы меняем это направление. Шелк, золотые ткани, парча, кружева, украшения в волосах, на шее, руках, платье и туфлях заставляли сверкать даже крепких женщин; и под этим защитным блеском почти все женщины высшего класса приобрели рубенсовскую амплитуду.

Дома бедняков остались такими же, как и в прежние века, за исключением того, что теперь в них повсеместно использовались стеклянные окна. Но виллы и городские дома (отели) богачей уже не были мрачными донжонами; это были роскошные и хорошо обставленные особняки с просторными фонтанирующими дворами, широкими винтовыми лестницами, нависающими балконами и резко покатыми крышами, которые рассекали небо и сбрасывали снег; в них были комнаты для слуг, кладовые, караульное помещение, комната портье, бельевая, прачечная, винный погреб и пекарня, а также большой зал и спальни семьи хозяина. Некоторые замки, такие как Пьерфон (ок. 1390 г.) и Шатодун (ок. 1450 г.), уже предвосхищали королевские замки Луары. Лучше всех дворцов того времени сохранился дом великого капиталиста Жака Кюмюра в Бурже, длиной в целый квартал, с готической башней из резного камня, богато украшенными карнизами и рельефами, окнами в стиле ренессанс, все это стоит, как нам говорят, около 4 000 000 долларов в пересчете на сегодняшние деньги.50 Интерьеры теперь были роскошно обставлены: великолепные камины, способные обогреть как минимум одну сторону комнаты и ее обитателей; прочные стулья и столы, украшенные неутомимой резьбой; мягкие скамьи вдоль гобеленовых стен; гигантские комоды и шкафы с золотыми и серебряными пластинами и куда более красивым стеклом; толстые ковры, полы из полированного дуба или эмалированной плитки; высокие кровати с балдахином, достаточно большие, чтобы вместить лорда, его даму и ребенка или двух. На этих тронах мужчины и женщины XIV и XV веков спали обнаженными;51 Ночные рубашки еще не были обязательным препятствием.

Среди руин мужчины и женщины продолжали писать книги. Книга Николая Лирского «Postillae perpetuae» (1322–31) стала важным вкладом в текстуальное понимание Библии и подготовила почву для Нового Завета Эразма и немецкого перевода Лютера. В художественной литературе того периода предпочтение отдавалось легким эротическим рассказам, таким как «Сто новых романов» Антуана де ла Салля, или рыцарским романам, таким как «Флор и Бланшефлер». Почти такой же выдумкой была книга льежского врача Джехана а ля Барбе, который назвался сэром Джоном Мандевилем и опубликовал (ок. 1370 г.) отчет о своих предполагаемых путешествиях по Египту, Азии, России и Польше. Джон утверждал, что посетил все места, названные в Евангелиях: «дом, где милая Дева ходила в школу», место, где «была согрета вода, которой Господь омыл ноги апостолов», церковь, в которой Мария «спряталась, чтобы почерпнуть молока из своей достойной груди; в этой же церкви находится мраморная колонна, к которой она прислонилась и которая все еще влажная от ее молока; и там, где упало ее достойное молоко, земля все еще мягкая и белая».52 Иоанн Бородатый лучше всего описывает Китай, где его красноречие меньше всего стеснено эрудицией. Время от времени он переходит к науке, например, когда рассказывает, как «человек путешествовал все дальше и дальше на восток, пока снова не пришел в свою страну», подобно Жюлю Верну в «М. Пассепарт». Он дважды пил у фонтана молодости, но вернулся в Европу калекой с артритом, который, возможно, он подхватил, никогда не покидая Льеж. Эти «Путешествия», переведенные на сотню языков, стали одной из литературных сенсаций позднего Средневековья.

Самым ярким произведением французской литературы XIV века стали «Хроники» Жана Фруассара. Он родился в Валансьене в 1338 году, в раннем возрасте увлекся поэзией, а в двадцать четыре года отправился в Лондон, чтобы положить свои стихи к ногам жены Эдуарда Ill, Филиппы из Хайнаута. Он стал ее секретарем, встречался с английскими аристократами и слишком откровенно восхищался ими, чтобы быть беспристрастным в своей истории. Жажда путешествий вскоре выбила его из колеи, и он побывал в Шотландии, Бордо, Савойе и Италии. Вернувшись в Хайнаут, он стал священником и каноником Шимея. Теперь он решил переписать свою книгу в прозе и расширить ее с двух сторон. Он снова путешествовал по Англии и Франции, усердно собирая материал. Вернувшись в Шимай, он посвятил себя завершению «этой благородной и приятной истории…., которая будет востребована, когда меня не станет… чтобы ободрить все доблестные сердца и показать им достойные примеры».53 Ни один роман не может быть более увлекательным; тот, кто начнет эти 1200 страниц с намерением перепрыгнуть с вершины на вершину, найдет долины тоже привлекательными и с удовольствием и неторопливо дойдет до конца. Этот священник, как и Юлий II, не любил ничего так сильно, как войну. Его манили действия, галантность, аристократизм; простолюдины попадали на его страницы только как жертвы разборок между владыками. Он не вникал в мотивы; он слишком доверял приукрашенным или предвзятым рассказам; он не претендовал на то, чтобы добавить философию к повествованию. Он был всего лишь летописцем, но лучшим из всех летописцев.

Драма обозначала время. Мистерии, моралите, «чудеса», интермедии и фарсы занимали сцены, временно возведенные в городах. Темы становились все более светскими, а юмор — зачастую скандальным; но религиозные сюжеты все равно преобладали, и народ не уставал от зрелищ, представляющих Страсти Христовы. Самая известная театральная гильдия того времени — парижская Confrairie de la Passion de Nôtre Seigneur — специализировалась на постановке истории о кратком пребывании Христа в Иерусалиме. Одна из таких «Страстей», написанная Арнулем Гребаном, насчитывала 35 000 строк.

Поэзия тоже имела свои гильдии. В 1323 году в Тулузе была создана Консистория наук Геи, или Академия наук Геи; под ее эгидой проводились публичные поэтические конкурсы, призванные возродить искусство и дух трубадуров. Подобные литературные общества были созданы в Амьене, Дуэ и Валансьене, готовясь к созданию Французской академии Ришелье. Короли и вельможи держали при своих домах поэтов, а также менестрелей и буффонов. Добрый Рене, герцог Анжуйский и Лотарингский и титулярный король Неаполя, содержал множество поэтов и художников при своих дворах в Нанси, Тарасконе и Экс-ан-Провансе и настолько соперничал с лучшими рифмоплетами, что получил титул «последнего из трубадуров». Карл V позаботился об Эсташе Дешаме, который воспевал красоту женщин, женился, осуждал браки в 12 000 строк Le Miroir de mariage и оплакивал несчастья и нечестие своего времени:

Кристина де Пизану, воспитанная в Париже как дочь итальянского врача Карла V, после смерти мужа осталась с тремя детьми и тремя родственниками, которых нужно было содержать; она чудесным образом справилась с этой задачей, написав изысканную поэзию и патриотическую историю, и заслуживает поклонения как первая женщина в Западной Европе, живущая благодаря своему перу. Алену Шартье повезло больше: его любовные стихи, такие как «Прекрасная дама без милости», мелодично порицающие женщин за то, что они накапливают свои прелести, настолько очаровали аристократию, что будущая королева Франции Маргарита Шотландская, как говорят, поцеловала губы поэта, когда он спал на скамейке. Этьен Паскье, столетие спустя, очаровательно пересказал эту легенду:

Когда многие удивились этому — ведь, по правде говоря, природа поместила прекрасный дух в самое некрасивое тело, — дама сказала им, что они не должны удивляться этой тайне, ибо она хочет поцеловать не мужчину, а губы, из которых вырвались такие золотые слова.55

Лучшему французскому поэту эпохи не пришлось писать стихи, ведь он был племянником Карла VI и отцом Людовика XII. Но Карл, герцог Орлеанский, был взят в плен при Азенкуре и провел двадцать пять лет (1415–40) в благородном плену в Англии. Там, с тяжелым сердцем, он утешал себя, сочиняя нежные стихи о красоте женщин и трагедии Франции. Некоторое время вся Франция пела его песню весны:

Даже в Англии есть красивые девушки, и Чарльз забывал о своих печалях, когда мимо проходила скромная красавица:

Получив наконец разрешение вернуться во Францию, он превратил свой замок в Блуа в счастливый центр литературы и искусства, где Вийона принимали, несмотря на его бедность и преступления. Когда наступила старость, и Шарль уже не мог участвовать в веселье своих молодых друзей, он оправдывался перед ними изящными строками, которые могли бы послужить ему эпитафией:

Художники Франции в эту эпоху превосходили ее поэтов, но и они страдали от ее горького обнищания. Ни город, ни церковь, ни король не оказывали им щедрого покровительства. Коммуны, которые выражали гордость своих гильдий величественными храмами, посвященными непререкаемой вере, были ослаблены или уничтожены в результате расширения королевской власти и превращения экономики из местной в национальную. Французская церковь больше не могла финансировать и вдохновлять такие грандиозные сооружения, которые в двенадцатом и тринадцатом веках поднимались на почве Франции. Вера, как и богатство, пришла в упадок; надежда, которая в те столетия одновременно брала на себя крестовые походы и соборы — предприятие и его молитву, — утратила свой порождающий экстаз. Четырнадцатому веку было не под силу завершить в архитектуре то, что начала более оптимистичная эпоха. Тем не менее Жан Рави достроил Нотр-Дам в Париже (1351), Руан добавил «Дамскую капеллу» (1302) к собору, уже посвященному Богоматери, а Пуатье подарил своему собору гордый западный фасад (1379).

Районный стиль готики (1275 г.) постепенно уступает место геометрической готике, в которой вместо лучеобразных линий использовались евклидовы фигуры. В этом стиле Бордо построил свой собор (1320–25), Кан воздвиг красивый шпиль (разрушенный во время Второй мировой войны) на церкви Сен-Пьер (1308), Осер получил новый неф (1335), Кутанс (1371–86) и Амьен (1375) добавили прекрасные часовни к своим историческим святыням, а Руан приумножил свою архитектурную славу благородной церковью Сен-Уан (1318–1545).

В последней четверти XIV века, когда Франция считала себя победительницей, ее архитекторы представили новую готику, радостную по духу, изобилующую резными деталями, причудливо запутанную в ажурном орнаменте, безрассудно упивающуюся орнаментом. Огива, или остроконечная арка с продолженной кривой, теперь стала огивой, или конической аркой с обращенной кривой, похожей на язык пламени, который дал стилю название Flamboyant. Капители вышли из употребления; колонны стали рифлеными или спиралевидными; хоровые капеллы были обильно украшены резьбой и закрыты железными экранами тонкой лакировки; пендикты превратились в сталактиты; своды представляли собой пустыню из переплетенных, исчезающих и вновь появляющихся ребер; мульоны окон избегали старых твердых геометрических форм и перетекали в очаровательную хрупкость и неисчислимую прихотливость; шпили казались построенными из декора; структура исчезла за орнаментом. Новый стиль дебютировал в капелле Святого Жана-Батиста (1375) в соборе Амьена; к 1425 году он захватил Францию; в 1436 году началось одно из его хрупких чудес, церковь Святого Маклу в Руане. Возможно, возрождение французского мужества и оружия благодаря Жанне д’Арк и Карлу VII, рост торгового богатства, о котором говорит Жак Кёр, и склонность поднимающейся буржуазии к роскошным украшениям способствовали триумфу фламбойского стиля в первой половине пятнадцатого века. В таком женственном виде готика просуществовала до тех пор, пока французские короли и дворяне не привезли с собой из Италии классические архитектурные идеи Возрождения.

Рост гражданской архитектуры свидетельствовал о растущем секуляризме того времени. Короли и герцоги считали, что церквей достаточно, и строили себе дворцы, чтобы произвести впечатление на народ и разместить своих любовниц; богатые бюргеры тратили состояния на свои дома; муниципалитеты заявляли о своем богатстве с помощью великолепных отелей-де-вилль, или городских ратуш. Некоторые больницы, например, в Боне, отличались свежей и воздушной красотой, которая, должно быть, убаюкивала больных. В Авиньоне папы и кардиналы собирали и подпитывали разнообразных художников; но строители, художники и скульпторы Франции теперь обычно группировались вокруг знатного человека или короля. Карл V построил Венсенский замок (1364–73) и Бастилию (1369), а также поручил разностороннему Андре Боневу вырезать фигуры Филиппа VI, Иоанна II и самого Карла для внушительного ряда королевских гробниц, которые заполнили амбулаторий и крипту Сен-Дени (1364). Людовик Орлеанский возвел замок Пьерфон, а Иоанн, герцог Беррийский, хотя и был жесток к своим крестьянам, стал одним из величайших меценатов в истории.

Для него Бонев проиллюстрировал Псалтырь в 1402 году. Это был лишь один из серии иллюминированных манускриптов, занимающих одно из первых мест в том, что можно назвать камерной графикой. Для того же взыскательного господина Жакемар де Эсдин написал «Маленькие часы», «Большие часы» и «Великие часы», иллюстрирующие книги «часов» для канонических ежедневных молитв. И снова для герцога Иоанна братья Поль, Жаннекин и Герман Малуэль из Лимбурга создали «Очень богатые часы» (1416) — шестьдесят пять изысканно красивых миниатюр, изображающих жизнь и пейзажи Франции: дворянскую охоту, крестьянскую работу, сельскую местность, очищенную снегом. Эти «Очень богатые часы», ныне скрытые даже от глаз туристов в музее Конде в Шантийи, и миниатюры, выполненные для короля Рене Анжуйского, были почти последним триумфом иллюминирования; ведь в XV веке этому искусству бросили вызов и гравюра на дереве, и развитие процветающих школ настенной и станковой живописи в Фонтенбло, Амьене, Бурже, Туре, Мулене, Авиньоне и Дижоне, не говоря уже о мастерах, работавших для герцогов Бургундии. Бонев и Ван Эйки принесли во Францию фламандские стили живописи; а благодаря Симоне Мартини и другим итальянцам в Авиньоне и анжуйскому правлению в Неаполе (1268–1435) итальянское искусство оказало влияние на французское задолго до того, как французские войска вторглись в Италию. К 1450 году французская живопись встала на ноги и ознаменовала свое совершеннолетие анонимной «Пьетой» из Вильнева, хранящейся сейчас в Лувре.

Жан Фуке — первая яркая личность во французской живописи. Он родился в Туре (1416), семь лет учился в Италии (1440–47) и вернулся во Францию с тем пристрастием к классическим архитектурным фонам, которое в XVII веке станет манией у Николя Пуссена и Клода Лоррена. Тем не менее он написал несколько портретов, которые являются сильными откровениями характера: Архиепископ Жювеналь де Урсен, канцлер Франции — статный, суровый, решительный и не слишком набожный для государственной деятельности; Этьен Шевалье, казначей королевства — меланхоличный человек, страдающий от невозможности собрать деньги так быстро, как правительство может их потратить; сам Карл VII, после того как Аньес Сорель сделала из него человека; и Аньес в розовой плоти, превращенная Фуке в холодную и величественную Деву с опущенными глазами и возвышенной грудью. Для Шевалье Жан оформил Часослов, скрасив нудность ритуальной молитвы почти благоухающими сценами из долины Луары. Эмалированный медальон в Лувре запечатлел Фуке таким, каким он видел себя, — не принцем Рафаэлем, скачущим во весь опор, а простым мастером кисти, одетым для работы, жаждущим и сдержанным, озабоченным и решительным, с отпечатком столетней бедности на челе. Однако он без проблем переходил из одного царствования в другое и, наконец, стал королевским живописцем при неисчислимом Людовике XI. После долгих лет труда приходит успех, а вскоре и смерть.

В 1422 году отвергнутый сын Карла VI провозгласил себя королем как Карл VII. В своем опустошении Франция обратилась к нему за помощью и впала в еще большее отчаяние. Этот робкий, вялый, невнимательный двадцатилетний юноша вряд ли верил собственному провозглашению и, вероятно, разделял сомнения французов в законности своего рождения. На портрете Фуке у него грустное и домашнее лицо, впадины под глазами и вытянутый нос. Он был страшно религиозен, ежедневно служил три мессы и не позволял ни одному каноническому часу пройти без чтения положенных молитв. В промежутках он ухаживал за длинной чередой любовниц и родил двенадцать детей от своей добродетельной жены. Он заложил свои драгоценности и большую часть одежды со своей спины, чтобы финансировать сопротивление Англии, но у него не было тяги к войне, и он оставил борьбу своим министрам и генералам. Они тоже не отличались энтузиазмом и бдительностью; они ревниво ссорились между собой — все, кроме верного Жана Дюнуа, родного сына Людовика, герцога Орлеанского. Когда англичане двинулись на юг, чтобы осадить этот город (1428 год), никаких согласованных действий для сопротивления им предпринято не было, и беспорядок стал порядком дня. Орлеан лежал в излучине Луары; если бы он пал, то весь юг, теперь нерешительно преданный Карлу VII, присоединился бы к северу и превратил бы Францию в английскую колонию. И север, и юг следили за осадой и молились о чуде.

Даже далекая деревня Домреми, наполовину уснувшая на берегу Мёз на восточной границе Франции, следила за борьбой с патриотической и религиозной страстью. Крестьяне там были полностью средневековыми по вере и настроениям; они жили от природы, но со сверхъестественным; они были уверены, что духи обитают в окружающем воздухе, и многие женщины клялись, что видели их и разговаривали с ними. Мужчины и женщины, как и во всей сельской местности Франции, считали англичан дьяволами, которые прячут свои хвосты во фраках. Когда-нибудь, гласило пророчество, распространенное в деревне, Бог пошлет pucelle, девственную деву, чтобы спасти Францию от этих демонов и положить конец долгому сатанинскому правлению войны.60 Жена мэра Домреми шепнула об этих надеждах своей крестнице Жоан.

Отец Жанны, Жак д’Арк, был зажиточным фермером и, вероятно, не придавал значения подобным россказням. Жанна отличалась среди этих благочестивых людей своей набожностью; она любила ходить в церковь, регулярно и ревностно исповедовалась и занималась приходской благотворительностью. В ее маленьком саду птицы и птицы ели с ее руки. Однажды, когда она постилась, ей показалось, что над ее головой появился странный свет, и она услышала голос, который сказал: «Жанна, будь хорошим послушным ребенком. Часто ходи в церковь».61 Тогда (1424) ей шел тринадцатый год; возможно, какие-то физиологические изменения озадачили ее в это самое впечатлительное время. В течение следующих пяти лет ее «голоса» — так она называла явления — давали ей множество советов, пока наконец ей не показалось, что сам архангел Михаил повелел ей: «Иди на помощь королю Франции, и ты восстановишь его королевство….. Иди к месье Бодрикуру, капитану в Вокулере, и он проведет тебя к королю». И в другой раз голос сказал: «Дочь Божья, ты поведешь дофина в Реймс, чтобы он мог там достойно принять свое помазание» и коронацию. Ибо пока Карл не будет помазан Церковью, Франция будет сомневаться в его божественном праве править; но если святое масло будет вылито на его голову, Франция объединится за ним и будет спасена.

После долгих и тревожных колебаний Джоан рассказала о своих видениях родителям. Ее отец был потрясен мыслью о том, что невинная девушка берет на себя столь фантастическую миссию; вместо того чтобы разрешить это, он сказал, что утопит ее собственными руками.62 Чтобы еще больше сдержать ее, он подговорил молодого жителя деревни объявить, что она обещала ему свою руку в замужестве. Она отрицала это; чтобы сохранить девственность, которую она обещала своим святым, а также повиноваться их приказам, она бежала к дяде и уговорила его отвезти ее в Вокулерс (1429). Там капитан Бодрикур посоветовал дяде хорошенько отлупить семнадцатилетнюю девушку и вернуть ее родителям; но когда Жанна пробилась в его присутствие и твердо заявила, что она послана Богом, чтобы помочь королю Карлу спасти Орлеан, отважный комендант растаял и, даже считая ее очарованной дьяволом, послал в Шинон просить благоволения короля. Королевское разрешение пришло; Бодрикур подарил Деве шпагу, жители Вокулера купили ей лошадь, а шесть солдат согласились сопровождать ее в долгом и опасном путешествии через всю Францию в Шинон. Возможно, чтобы отбить мужские ухаживания, облегчить езду и завоевать признание генералов и войск, она надела мужское и военное одеяние — джеркин, дублет, рукава, гетры, шпоры — и подстригла волосы, как у мальчика. Она спокойно и уверенно скакала по городам, которые колебались между страхом перед ней как перед ведьмой и поклонением ей как святой.

Проехав 450 миль за одиннадцать дней, она пришла к королю и его совету. Хотя его бедное одеяние не выдавало королевской власти, Жанна (нам говорят — как могла легенда уберечься от ее истории?) сразу же выделила его и учтиво приветствовала: «Дай Бог вам долгих лет жизни, нежный дофин! Меня зовут Жанна ла Пюсель. Царь Небесный обращается к вам через меня и говорит, что вы будете помазаны и коронованы в Реймсе и станете лейтенантом Царя Небесного, который является королем Франции». Священник, ставший капелланом фрейлины, позже рассказывал, что наедине она уверяла короля в его законном рождении. Некоторые считают, что с первой встречи с Карлом она признала духовенство законным толкователем своих голосов и следовала их примеру в своих советах королю; через нее епископы могли заменить генералов в формировании королевской политики.63 Все еще сомневаясь, Карл отправил ее в Пуатье, чтобы ее осмотрели тамошние пандиты. Они не нашли в ней ничего дурного. Они поручили нескольким женщинам узнать о ее девственности, и в этом деликатном вопросе они тоже остались довольны. Ведь, как и Служанка, они считали, что девственницам, как орудиям и посланницам Бога, принадлежит особая привилегия.

Дюнуа, находясь в Орлеане, уверял гарнизон, что Бог скоро пошлет ему кого-нибудь на помощь. Услышав о Жанне, он наполовину поверил в свои надежды и обратился ко двору с просьбой немедленно отправить ее к нему. Те согласились, дали ей черного коня, облачили в белые доспехи, вложили в руку белое знамя, расшитое флер-де-лис Франции, и отправили в Дюнуа с многочисленным эскортом, везущим провизию для осажденных. Найти вход в город было несложно (29 апреля 1429 года); англичане не окружили его полностью, а распределили свои две или три тысячи человек (меньше орлеанского гарнизона) между дюжиной фортов в стратегически важных точках окрестностей. Орлеанцы превозносили Жанну как воплощение Девы Марии, доверчиво следовали за ней даже в опасные места, сопровождали в церковь, молились, когда она молилась, плакали, когда она плакала. По ее приказу солдаты отказывались от своих любовниц и старались выражаться без сквернословия; один из их предводителей, Ла Гир, счел это невозможным и получил от Жанны разрешение клясться своей дубинкой. Именно этот гасконский кондотьер произнес знаменитую молитву: «Сир Боже, я прошу Тебя сделать для Ла Хира то, что он сделал бы для Тебя, если бы Ты был капитаном, а Ла Хир — Богом». 64

Жанна отправила письмо Талботу, английскому командующему, с предложением объединить обе армии как братья и отправиться в Палестину, чтобы отвоевать Святую землю у турок; Талбот посчитал, что это выходит за рамки его полномочий. Через несколько дней часть гарнизона, не поставив в известность ни Дюнуа, ни Жанну, вышла за стены и атаковала один из английских бастионов. Англичане сражались хорошо, французы отступили; но Дюнуа и Жанна, услышав шум, прискакали и велели своим людям возобновить штурм; он удался, и англичане оставили свои позиции. На следующий день французы атаковали еще два форта и взяли их, причем Горничная находилась в гуще боя. Во время второй схватки стрела пронзила ее плечо; перевязав рану, она вернулась в бой. Тем временем прочная пушка Гийома Дуизи обрушила на английскую крепость Ле-Турель шары весом 120 фунтов каждый. Жанне не пришлось наблюдать за тем, как победоносные французы расправились с 500 англичанами, когда эта крепость пала. Тальбот пришел к выводу, что его силы недостаточны для осады, и отозвал их на север (8 мая). Вся Франция ликовала, видя в «Орлеанской деве» руку Божью; но англичане объявили ее колдуньей и поклялись взять ее живой или мертвой.

На следующий день после своего триумфа Жанна отправилась на встречу с королем, который выступал из Шинона. Он приветствовал ее поцелуем и согласился с ее планом идти через всю Францию к Реймсу, хотя это означало прохождение через враждебную местность. Его армия столкнулась с английскими войсками при Менге, Божанси и Патэ и одержала решающие победы, омраченные мстительными расправами, которые привели в ужас Служанку. Увидев, как французский солдат зарезал английского пленника, она сошла с коня, взяла голову умирающего в руки, утешила его и послала за исповедником. 15 июля король въехал в Реймс, а семнадцатого его помазали и короновали с величественными церемониями в величественном соборе. Жак д’Арк, возвращаясь из Домреми, увидел свою дочь, все еще в мужском одеянии, проезжающую в великолепии по религиозной столице Франции. Он не стал пренебрегать этим случаем, а благодаря ее заступничеству добился отмены налогов для своей деревни. На какое-то мгновение Жанна посчитала свою миссию выполненной и подумала: «Если бы Богу было угодно, чтобы я могла пойти пасти овец вместе с сестрой и братом». 65

Но жар битвы вошел в ее кровь. Прославленная половиной Франции как вдохновенная и святая, она почти забыла о том, что она святая, и стала воином. Она была строга со своими солдатами, ругала их с любовью и лишала их утешений, которые все солдаты считают своими; а когда она обнаружила двух проституток, сопровождавших их, она выхватила меч и ударила одну из них с такой силой, что лезвие сломалось, а женщина умерла.66 Она последовала за королем и его армией в атаке на Париж, который все еще удерживали англичане; она была в фургоне при очистке первой крепости; приближаясь ко второй, она была ранена стрелой в бедро, но осталась, чтобы подбодрить войска. Штурм провалился, они понесли 1500 потерь, и она проклинала себя за то, что думала, будто молитва может заставить пушку замолчать; такого опыта у них не было. Некоторые француженки, ревностно ожидавшие ее первого поражения, порицали ее за то, что она возглавила штурм в праздник рождения Девы Марии (8 сентября 1429 года). Она отступила со своим отрядом в Компьень. Осажденная союзными англичанам бургундцами, она храбро возглавила вылазку, которая была отбита; она отступила последней и обнаружила, что ворота города закрыты, прежде чем она смогла до них добраться. Ее стащили с лошади, и она попала в плен к Иоанну Люксембургскому (24 мая 1430 года). Сэр Джон с почетом поселил ее в своих замках Болье и Боревуар.

Удача поставила его перед опасной дилеммой. Его суверен, герцог Бургундский Филипп Добрый, требовал драгоценный приз; англичане убеждали сэра Джона отдать его им, надеясь, что бесславная казнь разрушит очарование, которое так волновало французов. Пьер Кошон, епископ Бове, изгнанный из своей епархии за поддержку англичан, был послан ими к Филиппу с полномочиями и средствами для ведения переговоров о передаче Горничной под власть Англии, и в награду за успех ему было обещано архиепископство Руанское. Герцог Бедфордский, контролируя Парижский университет, убедил его профессоров посоветовать Филиппу передать Жанну, как возможную колдунью и еретичку, Кошону, как церковному главе области, в которой она была захвачена. Когда эти доводы были отвергнуты, Кошон предложил Филиппу и Иоанну взятку в 10 000 золотых крон (250 000 долларов?). Но и этого оказалось недостаточно, и английское правительство наложило эмбарго на весь экспорт в Низкие страны. Фландрии, самому богатому источнику доходов герцога, грозило банкротство. Джон, несмотря на уговоры жены, и Филипп, несмотря на свое доброе имя, в конце концов приняли взятку и выдали девицу Кошону, который отвез ее в Руан. Там, хотя формально она была узницей инквизиции, ее поместили под английской охраной в башне замка, принадлежавшего графу Уорику как губернатору Руана. На ноги ей надели кандалы, а вокруг талии закрепили цепь и привязали к балке.

Суд над ней начался 21 февраля 1431 года и продолжался до 30 мая. Председательствовал Кошон, один из его каноников выступал в качестве обвинителя, монах-доминиканец представлял инквизицию, а в коллегию было добавлено около сорока человек, сведущих в теологии и юриспруденции. Обвинение состояло в ереси. Чтобы положить конец чудовищному полку колдунов, заполонившему Европу, церковь объявила ересью, караемой смертью, утверждение о божественном вдохновении. Ведьм сжигали за претензии на сверхъестественные способности, и среди церковников и мирян было распространено мнение, что те, кто делал такие заявления, на самом деле могли получить сверхъестественные способности от дьявола. Некоторые из присяжных Джоан, похоже, верили в это в ее случае. По их мнению, ее отказ признать, что авторитет Церкви, как наместницы Христа на земле, может преобладать над авторитетом ее «голосов», доказывал, что она колдунья. Таково было мнение большинства членов суда.67 Тем не менее они были тронуты бесхитростной простотой ее ответов, ее очевидной набожностью и целомудрием; они были мужчинами и, похоже, временами испытывали сильную жалость к этой девятнадцатилетней девушке, столь явно ставшей жертвой английского страха. «Король Англии, — сказал Уорик с солдатской прямотой, — дорого заплатил за нее; он ни за что не хотел, чтобы она умерла естественной смертью». 68 Некоторые присяжные утверждали, что дело должно быть передано на рассмотрение Папы — это освободило бы ее и суд от английской власти. Жанна выразила желание быть посланной к нему, но провела твердую грань, которая погубила ее: она признает его верховный авторитет в вопросах веры, но что касается того, что она сделала, повинуясь своим голосам, то она не будет иметь другого судьи, кроме самого Бога. Судьи согласились, что это ересь. Ослабленную многомесячными допросами, ее убедили подписать опровержение; но когда она обнаружила, что это все равно обрекает ее на пожизненное заключение в английской юрисдикции, она отменила свое опровержение. Английские солдаты окружили суд и угрожали жизни судей, если Служанка избежит сожжения. 31 мая несколько судей собрались и приговорили ее к смерти.

В то же утро на рыночной площади Руана были навалены огромные кучи фашин. Рядом были установлены два помоста — один для английского кардинала Винчестера и его прелатов, другой — для Кошона и судей; 800 английских солдат стояли на страже. Служанку привезли на повозке в сопровождении монаха-августинца Изамбарта, который до последнего дружил с ней, рискуя жизнью. Она попросила распятие; английский солдат подал ей распятие, которое он сделал из двух палок; она приняла его, но попросила также распятие, освященное церковью; Изамбарт убедил чиновников принести ей распятие из церкви Сен-Совер. Солдаты роптали на задержку, ведь уже наступил полдень. «Вы хотите, чтобы мы здесь обедали?» — спросил их капитан. Его люди выхватили ее из рук священников и повели к колу. Изамбарт держал перед ней распятие, и вместе с ней на костер взошел монах-доминиканец. Зажгли костер, и пламя взметнулось к ее ногам. Видя, что доминиканец все еще рядом с ней, она призвала его спуститься в безопасное место. Она призвала свои голоса, святых, архангела Михаила и Христа, и была сожжена в агонии. Секретарь английского короля предвосхитил вердикт истории: «Мы погибли», — воскликнул он, — «мы сожгли святую».

В 1455 году папа Каликст III по приказу Карла VII приказал пересмотреть доказательства, на основании которых была осуждена Жанна, и в 1456 году (Франция одержала победу) приговор 1431 года был признан церковным судом несправедливым и недействительным. В 1920 году Бенедикт XV причислил Орлеанскую Деву к лику святых Церкви.

Не стоит преувеличивать военное значение Жанны д’Арк; возможно, Дюнуа и Ла Гир спасли бы Орлеан и без нее; ее тактика безрассудного нападения выигрывала одни битвы и проигрывала другие, а Англия ощущала на себе все издержки Столетней войны. В 1435 году Филипп Бургундский, союзник Англии, устал от борьбы и заключил сепаратный мир с Францией. Его отступление ослабило власть англичан над завоеванными городами на юге; один за другим они изгоняли свои чужеземные гарнизоны. В 1436 году сам Париж, семнадцать лет находившийся в плену, изгнал англичан, и Карл VII наконец-то стал править в своей столице.

Странно сказать, но тот, кто так долго оставался тенью короля, к этому времени научился управлять страной — выбирать компетентных министров, реорганизовывать армию, наводить порядок среди неспокойных баронов, делать все необходимое, чтобы сделать свою страну свободной. Что же привело к такому преображению? Вдохновение Жанны положило начало этому, но каким слабым он все еще казался, когда не поднял и пальца, чтобы спасти ее! Его замечательная теща, Иоланда Анжуйская, помогала ему мудрыми советами, убеждала принять и поддержать Служанку. Теперь — если верить преданию — она отдала зятю любовницу, которая десять лет владела сердцем короля.

Аньес Сорель была дочерью сквайра в Турени. Осиротев в детстве, она получила хорошее воспитание от Изабель, герцогини Лотарингской. В год после смерти Жанны Изабель взяла ее, двадцатитрехлетнюю, ко двору в Шиноне (1432). Влюбленный в каштановые локоны девушки и ее смех, Карл выделил ее как свою собственность. Иоланда нашла ее покладистой, надеялась использовать ее для влияния на короля и уговорила Мари, свою дочь, принять эту последнюю любовницу мужа.69 Аньес до самой смерти оставалась верной в этой неверности, и последующий король, Франциск I, имея большой опыт в подобных делах, восхвалял «Даму красоты» как служившую Франции лучше, чем любая монахиня в заточении. Карл «наслаждался мудростью из таких уст»; он позволил Аньес пристыдить его, чтобы избавить от лености и трусости и придать ему твердости и решительности. Он собрал вокруг себя таких способных людей, как коннетабль Ришмон, который возглавил его армию, и Жак Кёр, который восстановил финансы государства, и Жан Бюро, чья артиллерия привела непокорных дворян в движение и отправила англичан в бегство в Кале.

Жак Кёр был торговым кондотьером, человеком без родословной и образования, который, однако, умел хорошо считать; французом, который осмелился успешно конкурировать с венецианцами, генуэзцами и каталонцами в торговле с мусульманским Востоком. Он владел и оснастил семь торговых судов, укомплектовывал их, нанимая каторжников и подбирая бродяг на улицах, и плавал на своих кораблях под флагом Богоматери. Он сколотил самое большое состояние во Франции своего времени — около 27 000 000 франков, когда один франк стоил около пяти долларов в истощенной валюте наших дней. В 1436 году Карл поручил ему управление монетным двором, а вскоре после этого — доходами и расходами правительства. Генеральные штаты 1439 года, горячо поддержав решимость Карла изгнать англичан с французской земли, уполномочили короля знаменитой чередой ордонансов (1443–47) взять весь хвост Франции — то есть все налоги, которые до сих пор платили арендаторы своим феодалам; доходы правительства теперь возросли до 1 800 000 крон (45 000 000 долларов?) в год. С этого момента французская монархия, в отличие от английской, была независима от «власти кошелька» сословий и могла противостоять росту демократии среднего класса. Эта система национального налогообложения обеспечила средства для победы Франции над Англией; но поскольку король мог повышать ставку налога, она стала основным инструментом королевского угнетения и стала одной из причин революции 1789 года. Жак Кёр сыграл ведущую роль в этих налоговых событиях, заслужив восхищение многих и ненависть нескольких влиятельных лиц. В 1451 году он был арестован по обвинению, которое так и не было доказано, в том, что он нанял агентов для отравления Аньес Сорель. Его осудили и изгнали, а все его имущество было конфисковано в пользу государства — элегантный метод эксплуатации по доверенности. Он бежал в Рим, где его назначили адмиралом папского флота, отправленного на помощь Родосу. Он заболел на Хиосе и умер там в 1456 году в возрасте шестидесяти одного года.

Тем временем Карл VII под руководством Кёра ввел честную монету, отстроил разрушенные деревни, развил промышленность и торговлю и восстановил экономическую жизнеспособность Франции. Он заставил распустить частные роты солдат и собрал их на свою службу, чтобы сформировать первую постоянную армию в Европе (1439). Он постановил, что в каждом приходе должен быть избранный его товарищами мужественный гражданин, освобожденный от всех налогов, вооружающийся, обучающийся обращению с оружием и готовый в любой момент присоединиться к своим единомышленникам на военной службе короля. Именно эти francs-tireurs, или свободные стрелки, изгнали англичан из Франции.

К 1449 году Карл был готов нарушить перемирие, подписанное в 1444 году. Англичане были удивлены и шокированы. Они были ослаблены внутренними распрями и обнаружили, что содержание их увядающей империи во Франции в XV веке обходилось относительно дороже, чем Индии в XX; в 1427 году Франция стоила Англии 68 000 фунтов стерлингов, а принесла ей 57 000 фунтов. Англичане сражались храбро, но неразумно; они слишком долго полагались на лучников и колья, и тактика, которая остановила французскую кавалерию при Креси и Пуатье, оказалась беспомощной при Форминьи (1450) против пушек Бюро. В 1449 году англичане эвакуировали большую часть Нормандии, в 1451 году они оставили ее столицу Руан. В 1453 году сам великий Тальбот был разбит и убит при Кастильоне; Бордо сдался; вся Гиенна снова стала французской; англичане удержали только Кале. 19 октября 1453 года оба государства подписали мир, положивший конец Столетней войне.

Сын Карла VII был исключительно беспокойным дофином. Женившись против своей воли в тринадцать лет (1436) на одиннадцатилетней Маргарите Шотландской, он мстил себе тем, что игнорировал ее и заводил любовниц. Маргарита, жившая поэзией, обрела покой в ранней смерти (1444), сказав, умирая: «Проклятье жизни! Больше не говорите со мной о ней».1 Людовик дважды восставал против отца, после второй попытки бежал во Фландрию и с нетерпением ждал власти. Карл ублажил его, уморив голодом (1461);2 и в течение двадцати двух лет Францией правил один из самых странных и великих ее королей.

Ему было уже тридцать восемь лет, худой и нескладный, домовитый и меланхоличный, с недоверчивыми глазами и далеко выдающимся вперед носом. Он выглядел как крестьянин, одевался как обедневший пилигрим в грубое серое платье и потертую фетровую шляпу, молился как святой и правил так, словно прочитал «Князя» еще до рождения Макиавелли. Он презирал пышность феодализма, смеялся над традициями и формальностями, сомневался в собственной легитимности и шокировал своей простотой все троны. Он жил в мрачном дворце де Турнель в Париже или в замке Плесси-ле-Тур близ Тура, обычно как холостяк, хотя и был женат во второй раз; был скуп, хотя и владел Францией; держал лишь нескольких слуг, которые были у него в изгнании, и питался так, как мог позволить себе любой крестьянин. Он ни на йоту не походил на короля, но был бы им на все сто.

Каждый элемент характера он подчинил своей решимости, чтобы Франция под его молотом выковалась из феодальной раздробленности в монархическое единство и монолитную силу, и чтобы эта централизованная монархия подняла Францию из пепла войны к новой жизни и могуществу. Своей политической цели он предавался днем и ночью, с умом ясным, хитрым, изобретательным, беспокойным, подобно Цезарю, считавшему, что ничего не сделано, если оставалось что-то сделать. «Что касается мира, — говорит Коминс, — то он едва мог вынести мысль о нем». 3 Однако он не был успешен в войне и предпочитал дипломатию, шпионаж и подкуп силе; он приводил людей к своим целям убеждением, лестью или страхом и держал на службе большой штат шпионов дома и за границей; он регулярно платил тайное жалованье министрам Эдуарда IV в Англии.4 Он умел уступать, сносить оскорбления, изображать смирение, выжидать своего шанса на победу или месть. Он совершал крупные промахи, но выходил из них с беспринципной и обескураживающей изобретательностью. Он занимался всеми государственными делами и ничего не забывал. Но при этом он не жалел времени на литературу и искусство, жадно читал, собирал рукописи, понимал революцию, которую предвещало книгопечатание, и наслаждался обществом образованных людей, особенно если они были богемой в парижском понимании. В своем изгнании во Фландрии он вместе с графом Шароле создал академию ученых, которые приправляли свой педантизм веселыми боккачевскими сказками; Антуан де ла Саль собрал некоторые из них в «Новых столетиях» (Cent nouvelles nouvelles). Он был суров к богатым, небрежен к бедным, враждебен к ремесленным гильдиям, благосклонен к среднему классу как к своей самой сильной опоре и в любом классе беспощаден к тем, кто ему противостоял. После восстания в Перпиньяне он приказал отрезать яички любому изгнанному мятежнику, который осмелится вернуться.5 Во время войны с дворянами он заключал некоторых особых врагов или предателей на долгие годы в железные клетки размером восемь на восемь на семь футов; они были придуманы епископом Вердена, который впоследствии просидел в одной из них четырнадцать лет.6 В то же время Людовик был очень предан Церкви, нуждаясь в ее помощи в борьбе с вельможами и государствами. У него почти всегда были под рукой четки, и он повторял заклятия и Ave Marias с усердием умирающей монахини. В 1472 году он учредил Angelus — полуденное Ave Maria за мир в королевстве. Он посещал святыни, призывал реликвии, подкупал святых на свою службу, привлекал Богородицу к участию в своих войнах. Когда он умер, его самого изобразили в качестве святого на портале аббатства в Туре.

С помощью своих проступков он создал современную Францию. Он превратил ее в свободную ассоциацию феодальных и церковных княжеств; он превратил ее в нацию, самую могущественную в латинском христианстве. Он привез шелкоткачей из Италии, шахтеров из Германии; он улучшил гавани и транспорт, защитил французское судоходство, открыл новые рынки для французской промышленности и объединил правительство Франции с поднимающейся меркантильной и финансовой буржуазией. Он понимал, что расширение торговли за пределы местных и национальных границ требует сильной центральной администрации. Феодализм больше не был нужен для защиты и управления сельским хозяйством; крестьянство постепенно освобождалось от застойного крепостного права; прошло время, когда феодальные бароны могли издавать свои законы, чеканить свою монету, играть в суверена в своих владениях; честными или нечестными средствами он приводил их, одного за другим, к покорности и порядку. Он ограничил их право вторгаться в крестьянские владения во время охоты, учредил государственную почтовую службу, проходящую через их поместья (1464), запретил им вести частные войны и потребовал от них всех податей, которые они не выплатили своим сеньорам, королям Франции.

Он им не нравился. Представители 500 знатных семей собрались в Париже и образовали Лигу общественного блага (1464), чтобы отстаивать свои привилегии во имя святого общественного блага. Граф Шароле, наследник бургундского престола, присоединился к этой Лиге, желая присоединить северо-восточную Францию к своему герцогству. Родной брат Людовика, Карл, герцог Беррийский, перебрался в Бретань и возглавил восстание. Со всех сторон против короля поднимались враги и армии. Если бы они смогли объединиться, он был бы потерян; его единственной надеждой было разбить их по частям. Он бросился на юг через реку Алье и заставил вражеские войска сдаться; он бросился обратно на север как раз вовремя, чтобы предотвратить вступление бургундской армии в свою столицу. В битве при Монльери каждая сторона заявила о своей победе; бургундцы отступили, Людовик вошел в Париж, бургундцы вернулись с союзниками и осадили город. Не желая рисковать восстанием парижан, слишком умных, чтобы голодать, Людовик уступил по Конфланскому договору (1465) почти все, что требовали его противники — земли, деньги, должности; брат Карл получил Нормандию. Об общественном благе не было сказано ни слова; чтобы собрать требуемые суммы, нужно было обложить народ налогами. Людовик не торопился.

Вскоре Карл вступил в войну с герцогом Франциском Бретанским, который взял его в плен; Людовик совершил поход в Нормандию и бескровно отвоевал ее. Но Франциск, справедливо подозревая, что Людовик хочет заполучить и Бретань, объединился с графом Шароле, который теперь стал герцогом Бургундским Карлом Смелым, в наступательный союз против неуемного короля. Людовик напряг все дипломатические нервы, заключил сепаратный мир с Франциском и согласился на конференцию с Карлом в Перонне. Там Карл фактически взял его в плен, заставил уступить Пикардию и принять участие в разграблении Льежа. Людовик вернулся в Париж в самом низу своего могущества и репутации; даже сороки научились насмехаться над ним (1468). Два года спустя, в ответ на вероломство, Людовик, воспользовавшись тем, что Карл был занят в Гельдерланде, ввел свои войска в Сен-Кантен, Амьен и Бове. Карл уговаривал Эдуарда IV объединиться с ним против Франции, но Людовик перекупил Эдуарда. Зная, что Эдуард очень ценит женщин, он пригласил его приехать и развлечься с парижскими дамами; кроме того, он назначил Эдуарду в качестве королевского духовника кардинала Бурбонского, который «охотно отпустит ему грехи, если он совершит какой-либо грех по любви или галантности».7 Он склонил Карла к войне со Швейцарией, а когда Карл был убит, Людовик захватил не только Пикардию, но и саму Бургундию (1477). Он успокоил бургундских дворян золотом и порадовал народ, взяв в жены бургундскую любовницу.

Теперь он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы обратиться к баронам, которые так часто воевали с ним и так редко подчинялись его призыву выступить на стороне Франции. Многие из лордов, устроивших заговор против него в 1465 году, были мертвы или недееспособны по возрасту. Их преемники научились бояться короля, который отрубал головы изменникам-аристократам и конфисковывал их поместья, который создал сильную армию наемников и, казалось, всегда мог собрать огромные суммы на покупки и взятки. Предпочитая тратить деньги своих подданных, а не их жизни, Людовик купил у Испании Сердань и Руссильон. Рошель он приобрел благодаря смерти своего брата; Аленсон и Блуа он взял силой; Рене он убедил завещать Прованс французской короне (1481); год спустя Анжу и Мэн вернулись к монархии; в 1483 году Фландрия, ища помощи Людовика против Священной Римской империи, уступила ему графство Артуа с процветающими городами Аррас и Дуэ. Покорив баронов, подчинив королю муниципальные парменты и коммуны, Людовик добился для Франции того национального объединения и централизованного управления, которого десятилетием позже Генрих VII добился для Англии, Фердинанд и Изабелла — для Испании, а Александр VI — для папских государств. Хотя это заменило одну тиранию на множество, в то время это был прогрессивный шаг, укрепляющий внутренний порядок и внешнюю безопасность, стандартизирующий валюту и измерения, формирующий диалекты в единый язык и способствующий росту народной литературы во Франции. Монархия не была абсолютной; дворяне сохраняли большие полномочия, а для введения новых налогов обычно требовалось согласие Генеральных штатов. Дворяне, чиновники и духовенство были освобождены от налогов: дворяне — на том основании, что они сражались за народ, чиновники — потому что им плохо платили и подкупали, а духовенство — потому что защищало короля и страну своими молитвами. Общественное мнение и народные обычаи поддерживали короля; местные парламенты по-прежнему утверждали, что ни один королевский эдикт не может стать законом в их округах, пока они не примут и не зарегистрируют его. Тем не менее путь к Людовику XIV и L’état c’est moi был открыт.

На фоне всех этих триумфов сам Людовик приходил в упадок душой и телом. Он заточил себя в Плесси-ле-Тур, опасаясь покушения, подозрительно относясь ко всем, почти ни с кем не видясь, жестоко наказывая за проступки и отступничество, то и дело облачаясь в одеяния, великолепие которых контрастировало с бедной одеждой его раннего царствования. Он стал таким исхудалым и бледным, что те, кто его видел, с трудом верили, что он еще не умер.8 В течение многих лет он страдал от кипы,9 и периодически испытывал апоплексические удары. 25 августа 1483 года очередной приступ лишил его речи, а через пять дней он умер.

Его подданные ликовали, ведь он заставлял их невыносимо платить за свои поражения и победы; под его безжалостной государственной властью народ становился все беднее, а Франция — все величественнее. Тем не менее последующие века должны были извлечь пользу из его подчинения знати, реорганизации финансов, администрации и обороны, поощрения промышленности, торговли и книгопечатания, формирования современного единого государства. «Если бы, — писал Коминс, — подсчитать все дни его жизни, в которых радости и удовольствия перевешивали бы его боли и неприятности, то их оказалось бы так мало, что на двадцать скорбных пришлось бы один приятный». 10 Он и его поколение заплатили за будущее процветание и великолепие Франции.

Карлу VIII было тринадцать лет, когда умер его отец. В течение восьми лет его сестра, Анна де Божо, всего на десять лет старше его, мудро правила Францией в качестве регентши. Она сократила государственные расходы, простила народу четверть налога на подати, отозвала многих изгнанников, освободила многих заключенных и успешно противостояла попыткам баронов в ходе «Глупой войны» (1485) вернуть себе полусуверенитет, который был свергнут Людовиком. Когда Бретань вместе с Орлеаном, Лотарингией, Ангулемом, Оранжем и Наваррой подняла новое восстание, ее дипломатия и полководческий талант Луи де ла Тремуя нанесли им всем поражение, и она триумфально завершила смуту, устроив брак Карла с Анной Бретанской, которая принесла в качестве приданого к короне Франции свое великое герцогство (1491). После этого регентша отошла от дел и прожила оставшиеся тридцать один год в мирном забвении.

Новая королева была совсем другой Анной. Невысокая, плоская, худая и хромая, с курносым носом над просторным ртом на готически вытянутом лице, она обладала собственным умом, проницательным и скупым, как и положено бретонке. Хотя она одевалась просто, в черное платье и капюшон, в торжественных случаях она могла сверкать золотыми украшениями и тканями; именно она, а не Карл, благоволила к художникам и поэтам и заказала Жану Бурдишону картину Les heures d’Anne de Bretagne. Никогда не забывая о своей любимой Бретани и ее укладе, она скрывала свою гордость в скромности, усердно шила и боролась за исправление нравов своего мужа и его двора.

Шарль, по словам сплетника Брантома, «любил женщин больше, чем могло выдержать его слабое телосложение». 11 После женитьбы он ограничился одной любовницей. Он не мог пожаловаться на внешность королевы; сам он был макроцефалом-горбуном, черты лица у него были домашними, глаза большими, бесцветными и близорукими, подгубная жилка толстой и обвисшей, речь нерешительной, руки спазматически подергивались12.12 Однако он был добродушен, любезен, иногда идеалистичен. Он читал рыцарские романы и задумал отвоевать Неаполь для Франции и Иерусалим для христианства. Анжуйский дом владел Неаполитанским королевством (1268–1435), пока не был изгнан Альфонсом Арагонским; претензии анжуйских герцогов были завещаны Людовику XI; теперь они были провозглашены Карлом. Его совет считал его последним человеком в мире, способным вести армию в большой войне; но они надеялись, что дипломатия может облегчить ему путь, а захваченный Неаполь позволит французской торговле доминировать в Средиземноморье. Чтобы защитить королевские фланги, они уступили Артуа и Франш-Конте австрийскому Максимилиану, а Сердань и Руссильон — испанскому Фердинанду; они думали получить половину Италии за части Франции. Тяжелые налоги, заложенные драгоценности, займы у генуэзских банкиров и Лодовико, регента Милана, обеспечили армию в 40 000 человек, сто осадных орудий, восемьдесят шесть военных кораблей.

Карл отправился в путь (1494), возможно, не желая оставлять позади себя две Анны. Его радушно приняли в Милане (у которого были свои счеты с Неаполем), и он нашел его дам неотразимыми. Он оставил за собой шлейф естественных детей, но красиво отказался прикоснуться к неохотной девице, которую его камердинер призвал к своему удовольствию; вместо этого он послал за ее возлюбленным, провел их помолвку и дал ей приданое в 500 крон.13 В Неаполе не было сил, способных противостоять его силе; он вошел в него с легким триумфом (1495), наслаждался его пейзажами, кухней, женщинами и забыл Иерусалим. По-видимому, он был одним из счастливчиков, не заразившихся в этой кампании венерической болезнью, которую позже назвали morbus gallicus, потому что она так быстро распространилась во Франции после возвращения войск. Священный союз Александра VI, Венеции и Лодовико Миланского (который передумал) вынудил Карла эвакуировать Неаполь и отступить через враждебную Италию. Его уменьшившаяся армия сразилась в нерешительной схватке при Форново (1495) и поспешила вернуться во Францию, неся с собой, помимо прочих зараз, Ренессанс.

Именно в Форново Пьер Террайль, сеньор де Байяр, которому тогда было двадцать два года, впервые проявил храбрость, которая наполовину принесла ему знаменитый титул «кавалер без страха и упрека» (le chevalier sans peur et sans reproche). Он родился в замке Байяр в Дофине и происходил из знатной семьи, каждый глава которой на протяжении двух столетий погибал в бою, и в этой схватке Пьер, похоже, решил продолжить традицию. Под ним убили двух лошадей, он захватил вражеский штандарт и был посвящен в рыцари своим благодарным королем. В век грубости, распущенности и предательства он сохранил все рыцарские добродетели — великодушие без показухи, верность без раболепия, честь без оскорбительной гордыни и пронес через дюжину войн дух, столь добрый и светлый, что современники называли его le bon chevalier. Мы еще встретимся с ним.

Шарль пережил свое итальянское путешествие на три года. Отправившись посмотреть игру в теннис в Амбуаз, он ударился головой о расшатанную дверь и умер от поражения головного мозга в возрасте двадцати восьми лет. Поскольку его дети умерли раньше него, трон перешел к его племяннику герцогу Орлеанскому, который стал Людовиком XII (1498). Людовик родился у Карла Орлеанского, когда поэту было семьдесят лет, ему было тридцать шесть, и он уже был слаб здоровьем. Его нравы были ненормально приличными для того времени, а манеры — настолько откровенными и приветливыми, что Франция научилась любить его, несмотря на его бесполезные войны. Казалось бы, он был виновен в неучтивости, когда в год своего воцарения развелся с Жанной де Франс, дочерью Людовика XI; но этот уступчивый король заставил его жениться на некрасивой девушке, когда ему было всего одиннадцать лет. Он так и не смог развить к ней привязанность; и вот теперь он уговорил Александра VI — в обмен на французскую невесту, графство и пенсию сыну папы, Цезарю Борджиа, — аннулировать этот брак по причине кровосмешения и разрешить ему союз с овдовевшей Анной Бретанской, которая носила в своем туалете герцогство. Они поселились в Блуа и явили Франции королевский образец взаимной преданности и верности.

Людовик XII наглядно продемонстрировал превосходство характера над интеллектом. Он не обладал таким проницательным умом, как Людовик XI, но у него была добрая воля и здравый смысл, а также достаточно ума, чтобы делегировать многие свои полномочия мудро выбранным помощникам. Он оставил управление и большую часть политики своему пожизненному другу Жоржу, кардиналу д’Амбуазу; и этот благоразумный и любезный прелат управлял делами так хорошо, что капризная публика, когда возникала какая-нибудь новая задача, пожимала плечами и говорила: «Пусть этим займется Жорж».14 Франция с изумлением обнаружила, что ее налоги уменьшились сначала на десятую часть, потом на треть. Король, хотя и выросший в богатстве, тратил как можно меньше на себя и свой двор и не откармливал фаворитов. Он отменил продажу должностей, запретил магистратам принимать подарки, открыл государственную почтовую службу для частного пользования и обязал себя выбирать на любую административную вакансию одного из трех человек, назначенных судебной властью, и не смещать ни одного государственного служащего иначе как после открытого разбирательства и доказательства его нечестности или некомпетентности. Некоторые комедианты и придворные высмеивали его экономику, но он воспринимал их юмор в хорошем духе. «Среди своих насмешек, — говорил он, — они иногда могут сообщить нам полезные истины; пусть развлекаются, если уважают честь женщин….. Я скорее рассмешу придворных своей скупостью, чем заставлю плакать свой народ своей экстравагантностью».15 Самым верным средством угодить ему было показать какой-нибудь новый способ принести пользу народу.16 Они выразили свою благодарность, назвав его Père du Peuple. Никогда на своей памяти Франция не знала такого процветания.

Жаль, что это счастливое царствование запятнало свою репутацию новыми вторжениями в Италию. Возможно, Людовик и другие французские короли предпринимали эти вылазки, чтобы занять и уничтожить ссорящихся дворян, которые в противном случае могли бы развязать во Франции гражданскую войну, угрожая все еще нестабильной монархии и национальному единству. После двенадцати лет побед в Италии Людовик XII был вынужден вывести свои войска с полуострова, а затем проиграл англичанам при Гвинегате (1513 г.) сражение, получившее уничижительное название «Битва шпор», поскольку французская кавалерия бежала с поля боя в такой неоправданной спешке. Людовик заключил мир и в дальнейшем довольствовался тем, что был только королем Франции.

Смерть Анны Бретанской (1514) завершила череду его несчастий. Она не подарила ему наследника, и он без особого удовольствия выдал свою дочь Клод замуж за Франциска, графа Ангулемского, который теперь был следующим в очереди на трон. Его помощники убеждали его в пятьдесят два года взять третью жену и обмануть пылкого Франциска, родив ему сына. Он согласился на Марию Тюдор, шестнадцатилетнюю сестру Генриха VIII. Она вела с больным королем веселую и изнурительную жизнь, настаивая на всех причитающихся красоте и молодости услугах. Людовик умер на третьем месяце своего брака (1515), оставив зятю побежденную, но процветающую Францию, которая с любовью вспоминала отца народа.

Все французские искусства, кроме церковной архитектуры, теперь испытывали влияние окрепшей монархии и ее итальянских вылазок. Церковное строительство придерживалось пламенеющей готики, заявляя о своем упадке экстравагантным декором и расточительными деталями, но умирая, как оперная куртизанка, со всем очарованием женской деликатности, украшений и грации. Тем не менее, в эту эпоху было начато несколько великолепных церквей: Святой Вольфрам в Аббевиле, Святой Этьен дю Монт в Париже, и прекрасная маленькая святыня, возведенная в Бру Маргаритой Австрийской в память о ее муже Филиберте II Савойском. Старые сооружения обрели новое очарование. Руанский собор назвал свой северный портал Portail des Libraires от книжных прилавков, стоявших во дворе; на деньги, внесенные за индульгенции на употребление масла в Великий пост, была построена прекрасная южная башня, которую французский юмор назвал Tour de Beurre; а кардинал д’Амбуаз нашел средства на западный фасад в том же фламбоистском стиле. Бове подарил свой незаконченный шедевр — южный трансепт, чей портал и окно-роза превосходят большинство главных фасадов; Сенлис, Тур и Труа улучшили свои фанзы; а в Шартре Жан ле Тексье построил пышный северо-западный шпиль и великолепную хоровую ширму, демонстрирующую идеи Ренессанса, накладывающиеся на готические линии. В Париже изысканный Тур Сен-Жак — это отреставрированная церковь, возведенная в этот период в честь святого Иакова Великого.

Благородные гражданские здания искупили раздор и хаос эпохи. Величественные городские ратуши выросли в Аррасе, Дуэ, Сент-Омере, Нуайоне, Сен-Кантене, Компьене, Дрё, Эврё, Орлеане, Сомюре. Гренобль построил Дворец правосудия в 1505 году, Руан — еще более пышный в 1493 году; Робер Анго и Роллан Леру оформили его в нарядной готике, в XIX веке его переделали, а во время Второй мировой войны выпотрошили.

Это был первый век французских замков. Церковь была подчинена государству; наслаждение этим миром посягало на подготовку к следующему; короли сами становились богами и создавали для своего досуга магометанский рай вдоль Луары. Между 1490 и 1530 годами замок-форт превратился в замок удовольствий. Карл VIII, вернувшись из неаполитанского похода, потребовал от своих архитекторов дворец, столь же великолепный, как те, что он видел в Италии. Он привез с собой архитектора Фра Джованни Джокондо, скульптора и художника Гвидо Маццони, столяра Доменико Бернабея «Боккадора» и девятнадцать других итальянских мастеров, даже ландшафтного архитектора Доменико Пачелло.17 Он уже восстановил старый замок в Амбуазе; теперь он поручил этим людям, которым помогали французские строители и ремесленники, превратить его «в стиле Италии» в роскошный logis du roi, королевский домик.18 Результат был превосходным: масса башен, пинаклей, карнизов, карнизов, мансард и балконов, императорски возвышающихся на склоне с видом на спокойную реку. На свет появился новый вид архитектуры.

Этот стиль оскорблял патриотов и пуристов, венчая готические башни с ренессансными дворцами и заменяя вычурный декор классическими формами и деталями. Стены, цилиндрические башни, высокие покатые крыши, укрепленные бастионами и рвами, все еще оставались средневековыми, напоминая о том времени, когда дом мужчины должен был быть его замком и крепостью; Но новый дух вывел жилище из массивного военного панциря, расширил прямолинейные окна, чтобы впустить солнце, украсил их рамами из резного камня, украсил интерьер классическими пилястрами, лепниной, медальонами, статуями, арабесками и рельефами и окружил здание садами, фонтанами, цветами и, как правило, охотничьим лесом или улыбающейся равниной. В этих удивительных домах роскоши тьма сменялась светом, средневековый страх и мрак — ренессансной уверенностью, смелостью и радостью. Любовь к жизни стала архитектурным стилем.

Мы должны неоправданно доверять этой первой эпохе шато, если приписываем ей либо их возникновение, либо их полное развитие. Многие из них уже существовали как замки и были лишь изменены; XVI и XVII века усовершенствовали форму до аристократической элегантности, XVIII изменил настроение и заменил лирику замков грандиозной эпопеей Версаля. Замок-шато в Шиноне был уже старым, когда Карл VII принял там Жанну (1429), а Лош имел долгую историю как королевская резиденция и тюрьма, когда Лодовико иль Моро прибыл туда в качестве пленника (1504) после второго захвата Милана Людовиком XII. Около 1460 года Жан Бурре, государственный министр Людовика XI, восстановил замок Ланже тринадцатого века в форме, близкой к средневековой, хотя он до сих пор является одним из наиболее хорошо сохранившихся шато. В Шамоне в 1473 году Шарль д’Амбуаз построил еще один замок в средневековом стиле, а в Гайоне его брат кардинал возвел огромный замок-шато (1497–1510), который революция бесцеремонно разрушила. Дюнуа, благородный «бастард Орлеана», восстановил замок Шатодун (1464), а кардинал Орлеанский-Лонгевильский пристроил к нему новое крыло в готическо-ренессансном компромиссе. В замке Блуа сохранились части XIII века; Людовик XII построил для него восточное крыло в гармоничном сочетании кирпича и камня, готического портала и ренессансных окон; но высшая слава замка ожидала Франциска I.

Готическая скульптура с безграничным изяществом вышла на сцену в изысканном резном декоре гробниц и ретабло в церкви в Бру, где фигура Сивиллы Агриппы столь же прекрасна по форме, как и в Шартре или Реймсе. А тем временем итальянские художники переделывали французскую скульптуру в соответствии с ренессансными независимостью, симметрией и изяществом. Связь между Францией и Италией расширялась благодаря визитам церковников, дипломатов, купцов и путешественников; ввозимые итальянские предметы искусства, особенно небольшие бронзы, служили посланниками ренессансных и классических форм и вкусов. С Карлом VIII, Жоржем и Шарлем д’Амбуазом движение превратилось в стремительный поток. Именно итальянские художники основали в загородной столице королей итальянизирующую «Школу Амбуаза». Гробницы французских королевских особ в церкви Сен-Дени являются монументальным свидетельством перехода от мрачного достоинства готической скульптуры к плавной элегантности и радостной декоративности ренессансного дизайна, провозглашающего славу и воспевающего красоту даже в триумфе смерти.

Олицетворением этого перехода стал Мишель Коломб. Он родился около 1431 года, а в 1467 году его уже называли «верховным скульптором французского королевства», задолго до французского вторжения и поглощения Италии. До этого галльская скульптура почти вся была каменной; Коломб импортировал генуэзский мрамор и вырезал из него фигуры, по-прежнему суровые и жесткие в готическом стиле, но в обрамлении классического орнамента. Для замка Гайон он вырезал просторный горельеф Святого Георгия и Дракона — безжизненного рыцаря на резвом коне, заключенного в колонны, лепнину и лепнину ренессансного дизайна. В «Деве со столба», высеченной из камня для церкви Сен-Гальмье, Коломб достиг полной деликатности итальянского стиля в скромности и нежности черт, плавных линиях ниспадающих волос. И, возможно, именно Коломб в преклонном возрасте изваял Гроб Господень (1496) в церкви при монастыре в Сольмесе.*

В живописи Франция испытывала влияние Нидерландов, а также Италии. Николя Фроман начал с почти голландского реализма в «Воскрешении Лазаря». Но в 1476 году он переехал из Авиньона в Экс-ан-Прованс и написал для Рене Анжуйского триптих «Горящий куст», центральная панель которого, изображающая вознесенную Деву, имеет итальянские качества в своем фоне, брюнетке Мадонне, величественном Моисее, очаровательном ангеле, бдительной гончей и доверчивой овце; Италия одержала полную победу. Подобная эволюция стиля отмечена в творчестве «Мастера из Мулена» — вероятно, Жана Перреаля. Он ездил в Италию с Карлом VIII и снова с Людовиком XII; он вернулся с половиной искусств Ренессанса в своем репертуаре — миниатюрист, монументалист, портретист, скульптор и архитектор. В Нанте он спроектировал — и Коломб вырезал — внушительную гробницу герцога Франциска II Бретанского; а в Мулене он увековечил память своих покровителей, Анны и Пьера из Божо, прекрасными портретами, которые сейчас висят в Лувре.

Малые искусства не сохранили своего позднесредневекового совершенства. Если фламандские иллюминаторы уже давно перешли к светским сюжетам и земным сценам, то миниатюры Жана Бурдишона в Les beures d’Anne de Bretagne (1508) представляют собой возвращение к средневековой простоте и благочестию — прекрасные легенды о Деве Марии и ее Младенце, трагедия Голгофы, триумф воскресения, истории святых; рисунок бедный, фон классический, цвет насыщенный и чистый, все в спокойной атмосфере женской утонченности и сентиментальности.19 Как бы в противовес этому, витражи того времени приняли фламандский натурализм, на первый взгляд, не подходящий для окон, дающих преображенный свет на полы соборов; однако в стеклах, написанных в этот период для Ауша, Руана и Бове, улавливается некоторое великолепие XIII века. Лимож вновь зажег свои печи, которые простояли холодными в течение столетия, и стал соперничать с Италией и исламом в росписи сосудов полупрозрачными эмалями. Резчики по дереву не утратили своего мастерства; Рёскин считал хоровые лавки Амьенского собора лучшими во Франции.20 Красочные гобелены конца XV века привлекли внимание Жорж Санд в замке Бриссак (1847) и стали сокровищем Музея Клюни в Париже; а в Музее Гобеленов есть волнующий гобелен (ок. 1500) с изображением музыкантов, играющих в саду из флер-де-лис.

В целом, если не считать замков, пятнадцатое столетие было непаханым веком во французском искусстве. Почва была вспахана ногами солдат и удобрена кровью войны; но только к концу этого периода у людей появились средства и досуг, чтобы посеять семена урожая, который пожнет Франциск I. Автопортрет Фуке свидетельствует об эпохе унижений и бедствий; миниатюры его ученика Бурдишона отражают семейный покой второго брака Людовика XII и улыбчивую легкость восстановленной страны. Худшее для Франции было позади, лучшее должно было вот-вот наступить.

Тем не менее этот век раздоров и хаоса породил великого поэта и крупного историка. В результате создания национальной экономики и централизованного правительства французская литература теперь использовала язык Парижа, независимо от того, был ли автор родом из Бретани, Бургундии или Прованса. Как бы подтверждая зрелость французского языка, Филипп де Коминс выбрал для своих «Мемуаров» именно его, а не латынь. Свою фамилию он взял от Коминеса во Фландрии, где он родился. Он происходил из знатного рода, поскольку герцог Филипп V был его крестным отцом, воспитывался при бургундском дворе, а в семнадцать лет (1464) попал в штат графа Шароле. Когда граф, ставший Карлом Смелым, захватил Людовика XI в плен при Перонне, Комин возмутился поведением герцога, возможно, предвидя его падение, и благоразумно перешел на службу к королю. Людовик сделал его камергером и обогатил поместьями, а Карл VIII отправлял его с важными дипломатическими миссиями. Тем временем Коминс написал две классические работы по исторической литературе: Mémoires, cronique, et hystoire du roy Louis onziesme и Cronique du roi Charles huytiesme — рассказы, написанные на ясном и простом французском языке человеком, который знал мир и был участником событий, которые он описывал.

Эти книги — пример необычайного богатства французской литературы в области мемуаров. У них есть свои недостатки: они посвящены в основном войне; они не такие свежие и яркие, как у Фруассара, Виллегардуэна или Жуанвиля; они делают слишком много реверансов Богу, восхищаясь беспринципным государственным устройством Людовика XI; и чаще всего дискурсивные отступления — это ямы банальностей. Тем не менее Комин — первый современный философский историк: он ищет связи между причиной и следствием, анализирует характер, мотивы и притязания, объективно судит о поведении, изучает события и подлинные документы, чтобы осветить природу человека и государства. В этом он предвосхищает Макиавелли и Гвиччардини, а в своей пессимистической оценке человечества:

Как и Макиавелли, он надеется, что его книга научит принцев одной-двум хитростям:

Император Карл V, мудрейший христианский правитель своей эпохи, согласился с Коминесом и назвал «Мемуары» своим бревиарием.

Широкая публика предпочитала романсы, фарсы и сатиры. В 1508 году появилась французская версия «Амадиса де Голя». Дюжина трупп игроков продолжала представлять мистерии, моралите, фарсы и соти — фоли, высмеивающие всех, включая священников и королей. Пьер Грингор был мастером этой формы, он писал и исполнял соти с энергией и успехом на протяжении целого поколения. Самый продолжительный фарс во французской литературе, «Мейстер Пьер Пателен», был впервые сыгран около 1464 года и до 1872 года.23 Патлен — бедный адвокат, изголодавшийся по делам. Он уговаривает драпировщика продать ему шесть эллов ткани и приглашает его вечером на ужин, чтобы получить оплату. Когда драпировщик приходит, Пателин лежит в постели и бредит, притворяясь, что у него лихорадка, и утверждает, что ничего не знает ни об эллах, ни об ужине. Трактирщик с отвращением уходит, встречает пастуха своей отары, обвиняет его в тайном отчуждении нескольких овец и вызывает его к судье. Пастух ищет дешевого адвоката и находит Пателина, который учит его изображать идиота и отвечать на все вопросы баа (французское «бе») овец. Судья, озадаченный «баас» и сбитый с толку жалобами драпировщика на пастуха и адвоката, дает Франции знаменитую фразу, умоляя все стороны: Revenons à ces moutons — «Давайте вернемся к этим овцам»;24 и, наконец, отчаявшись найти хоть какую-то логику в этой истории, прекращает дело. Торжествующий Пателин спрашивает свой гонорар, но пастух отвечает только «Баа», и ловкий обманщик оказывается обманутым простаком. История разворачивается в духе галльской перепалки. Возможно, Рабле вспомнил о Пателине, когда задумывал «Панурга», а Мольер перевоплотился в Грингора и неизвестного автора этой пьесы.

Одна из незабываемых фигур во французской литературе XV века — Франсуа Вийон. Он лгал, воровал, мошенничал, прелюбодействовал и убивал, как короли и вельможи своего времени, но с большим количеством рифм и причин. Он был настолько беден, что даже свое имя не мог назвать своим. Родился Франсуа де Монкорбье (1431), вырос в чуме и нищете в Париже, был усыновлен добрым священником Гийомом де Вийоном и взял имя своего приемного отца, опозорил его и подарил ему бессмертие. Гийом мирился с шалостями и прогулами мальчика, финансировал его обучение в университете и гордился тем, что Франсуа получил степень магистра искусств (1452). В течение трех лет после этого Гийом обеспечивал ему ночлег и питание в монастыре Святого Бенуа, ожидая, пока мастер созреет.

Должно быть, сердца Гийома и матери Франсуа печалились, видя, как он от благочестия переходит к поэзии, от теологии — к кражам со взломом. Париж был богат на грабителей, труллей, шарлатанов, воров-крадунов, нищих, хулиганов, сводников и пьяниц, и бесшабашный юноша завел друзей почти в каждой категории; некоторое время он служил сутенером.25 Возможно, он получил слишком много религии, и монастырь показался ему утомительным; сыну священнослужителя особенно трудно наслаждаться десятью заповедями. 5 июня 1455 года священник Филипп Чермойе затеял с ним ссору (рассказывает Франсуа) и рассек ему губу ножом, после чего Вийон нанес ему столь глубокий удар в пах, что через неделю Филипп умер. Герой среди своих товарищей, преступник, за которым охотилась полиция, поэт бежал из Парижа и почти год скрывался в сельской местности.

Он вернулся «исхудавший и увядший», с резкими чертами лица и сухой кожей, не спуская глаз с жандармов, то и дело взламывая замок или карман, и жаждая еды и любви. Он полюбил одну буржуазную девицу, которая терпела его до тех пор, пока не нашла кавалера получше и не побила его; он любил ее еще больше, но позже поминал ее как «ma damoyselle au nez tortu» — «миледи со свернутым носом». Примерно в это время (1456) он написал «Завещание» (Le petit testament), самое короткое из своих поэтических завещаний; ведь ему предстояло выплатить множество долгов и обид, и он никогда не мог сказать, когда сможет завершить свою жизнь в петле. Он ругает свою любовь за скудость ее плоти, отсылает свой шланг Роберу Валле, чтобы тот «одел свою госпожу поприличнее», и завещает Перне Маршану «три снопа соломы или сена, на голый пол, чтобы лежал, и так в любовную игру играть». Он отдает цирюльнику «концы и обрезки моих волос», а свое сердце, «жалкое, бледное, оцепеневшее и мертвое», оставляет той, кто «так уныло изгнала меня из своего поля зрения». 26

Распорядившись всем этим богатством, он, похоже, остался без хлеба. В канун Рождества 1456 года он вместе с тремя другими людьми ограбил Наваррскую коллегию на 500 крон (12 500 долларов?). Получив свою долю, Франсуа возобновил свое пребывание в стране. На год он исчезает из поля зрения историков, а затем, зимой 1457 года, мы находим его среди поэтов, которых Карл Орлеанский развлекал в Блуа. Вийон принял участие в поэтическом турнире и, должно быть, остался доволен, потому что Карл несколько недель держал его в гостях и пополнял скудный кошелек юноши. Потом какая-то шалость или ссора охладила их дружбу, и Франсуа вернулся в дорогу, сочиняя стихи с извинениями. Он забрел на юг, в Бурж, обменял стихотворение на подарок герцогу Иоанну II Бурбонскому и блуждал вплоть до Руссильона. Из его стихов мы представляем его живущим на подарки и займы, на фрукты, орехи и кур, ощипанных на придорожных фермах, беседующим с крестьянскими девушками и трактирщицами, поющим или насвистывающим на шоссе, уворачивающимся от полиции в городах. Мы снова теряем его след; затем он внезапно появляется вновь, приговоренный к смерти в тюрьме Орлеана (1460).

Мы не знаем, что привело его к этому переходу; мы знаем только, что в июле того же года Мария Орлеанская, дочь герцога-поэта, официально въехала в город, и что Карл отпраздновал это событие всеобщей амнистией заключенных. Вийон вышел из смерти в жизнь в экстазе радости. Вскоре, проголодавшись, он снова совершил кражу, был пойман и, поскольку его предыдущие побеги были зачтены ему, брошен в темную и капающую водой темницу в деревне Мён-сюр-Луар, недалеко от Орлеана. Четыре месяца он жил там с крысами и жабами, кусая покрытую шрамами губу и клянясь отомстить миру, который наказывал воров и заставлял голодать поэтов. Но не весь мир был недобрым. Людовик XI, проезжая через Орлеан, объявил очередную амнистию, и Вийон, узнав, что он свободен, сплясал фанданго на тюремной соломе. Он поспешил вернуться в Париж или его окрестности; и теперь, старый, лысый и без гроша в тридцать лет, он написал свои величайшие стихи, которые он назвал просто Les Lais (Подклады); потомство, обнаружив, что многие из них вновь облечены в форму иронических завещаний, назвало их Le grand testament (1461–62).

Он оставляет свои очки в больнице для слепых нищих, чтобы они могли, если смогут, отличить хорошее от плохого, низкое от великого, среди скелетов в чертоге Невинных. Так скоро в жизни, одержимый смертью, он оплакивает смертность красоты и поет «Балладу о вчерашних красавицах» (Ballade des dames du temps jadis):

Он считает непростительным грехом природы восхищать нас красотой, а затем растворять ее в наших объятиях. Самое горькое его стихотворение — Les regrets de la belle heaulmière — сетования прекрасного рулевого:

Описание переходит от приманки к приманке, не упуская ни одной; а затем, в плачевной литании, каждое очарование исчезает:

И вот, не любя больше ни любовь, ни жизнь, Вийон завещает себя пыли:

Он с благодарностью оставляет свои книги приемному отцу, а в качестве прощального подарка старой матери сочиняет для нее смиренную балладу к Богородице. Он просит пощады у всех, кроме тех, кто заточил его в темницу: у монахов и монахинь, у мумий и песнопевцев, у лакеев и галантов, у «девиц, которые все свои прелести демонстрируют… у драчунов и жонглеров, и кувыркающихся геев, у клоунов с их обезьянами и коврами…. кротких и простых, живых и мертвых — у всех и каждого я прошу народного милосердия».29 Итак,

Несмотря на все эти завещания и прощания, он не мог так скоро отказаться от чаши жизни. В 1462 году он вернулся к Гийому де Вийону и монастырям, и его мать радовалась. Но закон не забыл его. Наваррская коллегия арестовала его и согласилась на освобождение только при условии, что он вернет ей свою долю награбленного шесть лет назад — по сорок крон в год в течение трех лет. В ночь своего освобождения он имел несчастье оказаться в компании двух своих старых товарищей по преступлению, когда они затеяли пьяную драку, в которой зарезали священника. По всей видимости, Вийон не был виноват в случившемся; он удалился в свою комнату и молился о мире. Тем не менее его снова арестовали, подвергли пыткам, вливая воду в горло до отказа, а затем, к его изумлению, приговорили к повешению. Несколько недель он пролежал в тесном заключении, то надеясь, то отчаиваясь. И вот, ожидая смерти для себя и своих товарищей, он жалко попрощался с миром.

Еще не будучи совсем безнадежным, Вийон уговорил своего тюремщика отнести послание приемному отцу и передать в суд Парламента апелляцию на столь явно несправедливый приговор. Гийом де Вийон, умевший прощать семьдесят раз по семь, вновь заступился за поэта, который, должно быть, обладал некоторыми достоинствами, чтобы быть столь нерадостно любимым. 3 января 1463 года суд, говорится в протоколе, «постановил… отменить предыдущий приговор и, принимая во внимание скверный характер упомянутого Вийона, изгнать его на десять лет из города…. и виконтства Парижского».32 Франсуа поблагодарил суд в радостной балладе и попросил три дня отсрочки, чтобы «обеспечить мое путешествие и попрощаться с моим народом». Она была предоставлена, и, предположительно, он в последний раз увидел своего приемного отца и свою мать. Он собрал свои вещи, схватил бутылку вина и кошелек, которые дал ему добрый Гийом, получил благословение старика и вышел из Парижа в историю. Больше мы о нем ничего не слышали.

Он был вором, но вором мелодичным, а мир нуждается в мелодии. Он мог быть грубым, как в «Балладе о Великой Марго», и бросать непристойные эпитеты в адрес женщин, которые не соответствовали его желаниям, и был до неприличия откровенен в анатомических подробностях. Все это мы можем простить за грехи, совершенные против его грехов, и вечно возрождающуюся нежность его духа, и тоскливую музыку его стихов. Он заплатил наказание за то, чем был, и оставил нам только награду.

Генрих IV, взойдя на трон, столкнулся с проблемой восстания. В Уэльсе Овейн Глин Двр на мгновение (1401–08) сверг английское господство, но будущий Генрих V, теперь уже принц Уэльский, одолел его с помощью лихой стратегии; а Оуэн Глендауэр, восемь лет ведя охотничью жизнь в валлийских крепостях и скалах, умер через несколько часов после получения полного помилования от своего доблестного завоевателя. Синхронизировав свое восстание с восстанием Глендауэра, Генри Перси, граф Нортумберленд, возглавил восстание дворян севера против короля, неспособного выполнить все обещания, которые он дал им за помощь в свержении Ричарда II. Безрассудный сын графа Гарри «Хотспур» (незаслуженно любимый Шекспиром) повел нерешительные и неадекватные силы против короля при Шрусбери (1403); там юноша погиб в глупом героизме, Генрих IV мужественно сражался в первых рядах, а его сын-бездельник, «принц Хэл», проявил храбрость, которая принесет победу при Азенкуре и Франции. Эти и другие неприятности не оставили Генриху ни времени, ни желания заниматься государственными делами; его доходы отставали от расходов; он бестактно ссорился с парламентом и закончил свое правление в условиях финансового хаоса и личных несчастий — проказы, выпадения прямой кишки и венерических заболеваний.1 «Он отошел к Богу, — говорит Холиншед, — в год своего сорокашестилетия… в великом недоумении и с малым удовольствием».2

В традициях и у Шекспира Генрих V прожил свободную и веселую юность и даже участвовал в заговоре, чтобы захватить трон у отца, лишенного сил из-за болезни, но упорно стремившегося к власти. Современные летописцы лишь намекают на его кутежи, но уверяют, что после восшествия на престол «он превратился в другого человека, научился быть честным, серьезным и скромным».3 Тот, кто резвился с топерами и тартами, теперь посвятил себя тому, чтобы возглавить объединенное христианство против наступающих турок, добавив, однако, что сначала он должен завоевать Францию. Он достиг своей ближайшей цели с поразительной быстротой, и на какое-то время на трон Франции сел английский король. Немецкие князья посылали ему подношения и подумывали о том, чтобы сделать его императором.4 Он недолго соперничал с Цезарем в планировании кампаний, снабжении армий провиантом, привязанности к своим войскам и в том, чтобы подвергать себя опасности в любых сражениях и при любой погоде.

Внезапно, будучи еще тридцатипятилетним юношей, он умер от лихорадки в Буа-де-Винсенн (1422).

Его смерть спасла Францию и едва не погубила Англию. Его популярность могла бы убедить налогоплательщиков спасти правительство от банкротства; но его сыну Генриху VI при вступлении на престол было всего девять месяцев, и позорная череда коррумпированных регентов и неумелых генералов погрузила казну в неподъемные долги. Новый правитель так и не вырос до королевского роста; он был деликатным и обучаемым неврастеником, любившим религию и книги и содрогавшимся при мысли о войне; англичане оплакивали, что потеряли короля и приобрели святого. В 1452 году, подражая Карлу VI Французскому, Генрих VI сошел с ума. Через год его министры подписали мир, признав поражение Англии в Столетней войне.

Ричард, герцог Йоркский, два года управлял страной в качестве протектора; в туманный промежуток времени Генрих отстранил его от власти (1454); разгневанный герцог потребовал себе трон по наследству от Эдуарда III; Он заклеймил ланкастерских королей как узурпаторов и присоединился к Солсбери, Уорику и другим баронам в Войне Роз — красной ланкастерской и белой йоркистской, — которая на протяжении тридцати одного года (1454–85) сталкивала знатных со знатными в неутомимом самоубийстве англо-норманнской аристократии и оставила Англию обнищавшей и опустошенной. Солдаты, демобилизованные нежданным миром и не желающие возвращаться к крестьянским заботам, записывались в ряды обеих сторон, грабили деревни и города и убивали всех, кто вставал на их пути. Герцог Йоркский был убит в сражении при Голдсмите в Уэйкфилде (1460), но его сын Эдуард, граф Марч, продолжал войну безжалостно, истребляя всех пленных, с родословной или без нее; в то время как Маргарита Анжуйская, мужественная королева нежного Генриха, возглавила сопротивление ланкастерцев с неприкрытой свирепостью. Марч одержал победу при Тоутоне (1461), положил конец династии Ланкастеров и стал, как Эдуард IV, первым королем-йоркистом.

Но человеком, который действительно правил Англией в течение следующих шести лет, был Ричард Невилл, граф Уорик. Глава богатого и многочисленного клана, обладатель властной и в то же время увлекательной личности, столь же тонкий в государственном управлении, сколь и блестящий в войне, «Уорик — делатель королей» стал зачинателем победы при Тоутоне и возвел Эдуарда на трон. Король, отдохнув от раздоров, посвятил себя женщинам, а Уорик управлял так хорошо, что вся Англия к югу от Тайна и к востоку от Северна (поскольку Маргарет все еще сражалась) почитала его как короля, но только по имени. Когда Эдуард восстал против реальности и обратился против него, Уорик присоединился к Маргарите, изгнал Эдуарда из Англии, восстановил номинальную власть Генриха VI (1470) и снова стал править. Но Эдуард организовал армию с помощью бургундцев, переправился в Халл, разбил и убил Уорика при Барнете, победил Маргариту при Тьюксбери (1471), убил Генриха VI в башне и жил долго и счастливо.

Ему был всего тридцать один год. Коминес описывает его как «одного из самых красивых мужчин своего возраста», который «не испытывал никакого удовольствия ни от чего, кроме дам, танцев, развлечений и погонь».5 Он пополнил свою казну, конфисковав поместья Невилей и приняв от Людовика XI в качестве взятки за мир 125 000 крон и обещание давать еще по 50 000 в год.6 Облегчившись, он мог игнорировать парламент, чья единственная польза для него заключалась в том, чтобы голосовать за его средства. Почувствовав себя в безопасности, он снова предался роскоши и праздности, изнурял себя любовью, толстел и веселился и умер в сорок один год в полном блеске своей личности и могущества (1483).

Он оставил двух сыновей: двенадцатилетнего Эдуарда V и девятилетнего Ричарда, герцога Йоркского. Их дядя Ричард, герцог Глостер, последние шесть лет служил государству в качестве главного министра, причем с таким усердием, благочестием и мастерством, что, когда он объявил себя регентом, Англия приняла его без протеста, несмотря на его «плохо сложенные конечности, кривую спину, суровое лицо и левое плечо намного выше правого».7 То ли от опьянения властью, то ли от справедливых подозрений в заговорах с целью его свержения, Ричард заключил в тюрьму нескольких знатных особ, а одного казнил. 6 июля 1483 года он короновал себя как Ричарда III, а 15 июля два юных принца были убиты в Тауэре — неизвестно кем. Дворяне снова подняли восстание, на этот раз во главе с Генрихом Тюдором, графом Ричмондом. Когда их скромные силы встретились с гораздо более многочисленной армией короля на Босвортском поле (1485), большинство солдат Ричарда отказались сражаться, и, лишившись королевства и коня, он погиб в отчаянном бою. Династия Йорков закончилась; граф Ричмонд, став Генрихом VII, положил начало роду Тюдоров, который завершится с приходом Елизаветы.

Под ударами необходимости Генрих развил в себе добродетели и пороки, которых, как ему казалось, требовало его место. Гольбейн изобразил его на фреске в Уайтхолле: высокий, стройный, безбородый, задумчивый, человечный, почти не показывающий тонкого, тайного расчета, холодной, суровой гордости, гибкой, но терпеливо упрямой воли, которая привела Англию от нищенского распада при шестом Генрихе к богатству и сосредоточенной власти при восьмом. Он любил «счастье полных сундуков», говорит Бэкон,8 потому что знал их убедительность в политике. Он изобретательно взимал налоги с нации, сдувал с богатых «благодеяния» или принудительные подарки, активно использовал штрафы для пополнения казны и борьбы с преступностью и с усмешкой наблюдал, как судьи подбирают размер штрафа не к проступку, а к кошельку. Он был первым английским королем с 1216 года, который держал свои расходы в пределах своих доходов, а его благотворительность и щедрость смягчали его скупость. Он добросовестно занимался административной работой и скупился на удовольствия, чтобы завершить свой труд. Его жизнь была омрачена вечной подозрительностью, и не без оснований; он никому не доверял, скрывал свои цели и честными или сомнительными средствами добивался своего. Он учредил Суд Звездной палаты, чтобы на тайных заседаниях судить непокорных дворян, слишком могущественных, чтобы бояться местных судей или присяжных; год за годом он приводил разоренную аристократию и запуганное прелатику в подчинение монархии. Сильные личности возмущались упадком свободы и бездействием парламента; но крестьяне многое прощали королю, который дисциплинировал их лордов, а промышленники и купцы благодарили его за мудрое поощрение промышленности и торговли. Он нашел Англию в феодальной анархии, правительство слишком бедное и неблаговидное, чтобы завоевать повиновение или лояльность; Генриху VIII он оставил государство, уважаемое, упорядоченное, платежеспособное, единое и мирное.

Очевидно, Великое восстание 1381 года ничего не дало. Многие подневольные повинности по-прежнему взимались, а в 1537 году палата лордов отклонила законопроект об окончательной манумиссии всех крепостных.9 Ускорилось огораживание «коммонов»; тысячи перемещенных крепостных стали бесправными пролетариями в городах; овцы, по словам Томаса Мора, пожирали крестьянство.10 В некоторых отношениях это движение было благом: земли, близкие к истощению, были обновлены пасущимися овцами, и к 1500 году только 1 процент населения был крепостным. Вырос класс йоменов, которые обрабатывали свои собственные земли и постепенно придали английскому простолюдину тот твердый независимый характер, который впоследствии сформировал Содружество и создал неписаную конституцию беспрецедентной свободы.

Феодализм стал невыгодным, когда промышленность и торговля распространились на национальную и денежную экономику, связанную с внешней торговлей. Когда крепостной производил продукцию для своего господина, у него было мало мотивов для расширения или предпринимательства; когда свободный крестьянин и купец могли продавать свою продукцию на открытом рынке, жажда наживы ускорила экономический пульс нации; деревни отправляли больше продовольствия в города, города производили больше товаров, чтобы заплатить за них, и обмен излишками перешагнул старые муниципальные границы и ограничения гильдий, охватив Англию и выйдя за море.

Некоторые гильдии стали «купеческими компаниями», получившими от короля лицензию на продажу английских товаров за границу. Если в XIV веке большая часть английской торговли осуществлялась на итальянских судах, то теперь англичане строили собственные корабли и отправляли их в Северное море, прибрежные районы Атлантики и Средиземноморье. Генуэзские и ганзейские купцы возмущались этими новичками и боролись с ними эмбарго и пиратством, но Генрих VII, убежденный, что развитие Англии требует внешней торговли, взял английское судоходство под государственную защиту и заключил с другими странами торговые соглашения, которые установили морской порядок и мир. К 1500 году английские «купцы-авантюристы» управляли торговлей в Северном море. Стремясь к торговле с Китаем и Японией, дальновидный король поручил итальянскому мореплавателю Джованни Кабото, который в то время жил в Бристоле под именем Джона Кабота, найти северный проход через Атлантику (1497). Каботу пришлось довольствоваться открытием Ньюфаундленда и вторым путешествием (1498 г.) исследовать побережье от Лабрадора до Делавэра; в том же году он умер, а его сын Себастьян перешел на службу Испании. Вероятно, ни сам мореплаватель, ни его король не осознавали, что эти экспедиции положили начало британскому империализму, открыли для английской торговли и колонистов регион, который со временем станет силой и спасением Англии.

Тем временем защитные тарифы питали национальную промышленность, экономический порядок снижал ставку процента иногда до 5 процентов, а правительственные указы жестко регулировали заработную плату и условия труда. Статут Генриха VII (1495) предписывал

чтобы каждый ремесленник и рабочий был на своей работе, между серединой месяца марта и серединой месяца сентября, до пяти часов утра, и чтобы у него было только полчаса на завтрак и полтора часа на обед, в такое время, когда у него есть время для сна… и чтобы он не отходил от работы… до семи и восьми часов вечера….. И чтобы с середины сентября до середины марта всякий ремесленник и рабочий был на работе своей с наступлением дня и не отходил от нее до ночи…. и чтобы не спал днем.11

Однако рабочий отдыхал и пил по воскресеньям, а также в двадцать четыре дополнительных праздника в году. Государство устанавливало «справедливые цены» на многие товары, и мы слышим об арестах за превышение этих цифр. Реальная заработная плата по отношению к ценам, очевидно, была выше в конце XV века, чем в начале XIX.12

Восстания английских рабочих в эту эпоху подчеркивали как политические права, так и экономические недостатки. Полукоммунистическая пропаганда продолжалась почти каждый год, и рабочим неоднократно напоминали, что «вы сделаны из той же формы и металла, что и джентльмены; почему же они должны заниматься спортом и играть, а вы трудиться и работать? Почему они должны иметь так много благосостояния и сокровищ этого мира, а вы так мало?»13 Бунты против огораживания общих земель были многочисленными, периодически возникали конфликты между купцами и ремесленниками; но мы также слышим о выступлениях за муниципальную демократию, за представительство рабочих в парламенте и за снижение налогов.14

В июне 1450 года большая и дисциплинированная группа крестьян и городских рабочих двинулась на Лондон и разбила лагерь в Блэкхите. Их лидер, Джек Кейд, изложил свои претензии в упорядоченном документе. «Все простые люди из-за налогов, тальянса и других притеснений не могут жить своим трудом и земледелием». 15 Статут лейбористов должен быть отменен, а новое министерство должно быть сформировано. Правительство обвинило Кейда в пропаганде коммунизма.* 16 Войска Генриха VI, а также приверженцы некоторых дворян, встретили армию мятежников у Севеноукса (18 июня 1450 г.) К всеобщему удивлению, мятежники одержали победу и ворвались в Лондон. Чтобы успокоить их, королевский совет приказал арестовать лорда Сэя и Уильяма Кроумера, чиновников, которых особенно ненавидели за их поборы и тиранию. 4 июля они были сданы толпе, осаждавшей Тауэр; их судили мятежники, они отказались признать свою вину и были обезглавлены. По словам Холиншеда, обе головы были подняты на пиках и пронесены по улицам в радостной процессии; время от времени их рты сцеплялись в кровавом поцелуе.17 Архиепископ Кентерберийский и епископ Винчестерский заключили мир, удовлетворив некоторые требования и предложив амнистию. Повстанцы согласились и разошлись. Однако Джек Кейд напал на замок Куинс-боро в Шеппи; правительство объявило его вне закона, и 12 июля он был смертельно ранен при сопротивлении аресту. Восемь сообщников были приговорены к смерти; остальных король помиловал, «к великому ликованию всех его подданных».18

Венецианский посол, около 1500 года, доложил своему правительству:

Англичане могли бы ответить, что большая часть этого описания, mutatis mutandis, подходит всем народам. Безусловно, они были энергичны телом, характером и речью. Они так искренне ругались, что даже Жанна д’Арк регулярно называла их Годдамами. Женщины тоже были откровенны и говорили о физиологических и генетических вопросах с такой свободой, которая могла бы шокировать современных искушенных.20 Юмор был таким же грубым и нецензурным, как и речь. Манеры были грубыми, даже у аристократов, и их приходилось дрессировать и укрощать с помощью жесткого кодекса церемоний. Похотливый дух, который взбудоражит елизаветинцев, сформировался уже в XV веке в результате жизни, полной опасностей, насилия и дерзости. Каждый мужчина должен был быть сам себе полицейским, готовым встретить удар за ударом и, в случае необходимости, убить с остервенением. Эти же сильные животные могли быть великодушными, рыцарскими и, в некоторых случаях, даже нежными. Суровые воины плакали, когда умер сэр Джон Чандос, почти «рыцарь-парфит»; а письмо Маргарет Пастон к больному мужу (1443) показывает, насколько вечной и безрасовой может быть любовь. Следует, однако, добавить, что эта же леди чуть не проломила голову своей дочери за отказ выйти замуж по родительскому выбору.21

Девочек воспитывали в защитной скромности и сдержанности, ведь мужчины были хищными зверями, а девственность была экономическим активом в брачном союзе. Брак был инцидентом при передаче собственности. По закону девочки могли выходить замуж в двенадцать лет, мальчики — в четырнадцать, даже без согласия родителей; но в высших классах, чтобы ускорить сделки с имуществом, помолвки устраивались родителями вскоре после достижения детьми семилетнего возраста. Поскольку браки по любви были исключительными, а разводы запрещались, прелюбодеяние было популярно, особенно среди аристократии. «Там в изобилии царил, — говорит Холиншед, — мерзкий грех разврата и блуда, с отвратительными прелюбодеяниями, особенно в королевской среде».22 Эдуард IV, перебрав множество любовных связей, выбрал Джейн Шор в качестве любимой наложницы. Она служила ему с безграничной верностью и оказалась добрым другом при дворе для многих просителей. Когда Эдуард умер, Ричард III, возможно, чтобы продемонстрировать пороки брата и замаскировать свои собственные, заставил ее пройтись по улицам Лондона в белом одеянии публичного покаяния. Она дожила до безбедной старости, презираемая и отвергаемая теми, кому она помогала.23

Никогда еще в истории англичане (ныне столь законопослушные) не были столь беззаконны. Сто лет войны сделали людей жестокими и безрассудными; дворяне, вернувшиеся из Франции, продолжали воевать в Англии и использовали демобилизованных солдат в своих междоусобицах. Аристократы разделяли с торговцами жадность к деньгам, которая превозмогала всякую мораль. Мелкие кражи были бесчисленны. Купцы продавали некачественные товары и использовали фальшивые весы; одно время махинации с качеством и количеством экспортируемого товара почти разрушили внешнюю торговлю Англии.24 Торговля на морях была приправлена пиратством. Взяточничество было почти повсеместным: судьи едва ли могли судить без «подарков»; присяжным платили, чтобы они были дружелюбны к истцу или ответчику, или к обоим; сборщиков налогов «подмазывали», чтобы освобождения легко ускользали из их ладоней; рекрутов, как шекспировского Фальстафа, можно было склонить к тому, чтобы они не замечали города;25 Английская армия, вторгшаяся во Францию, была подкуплена противником.26 Люди тогда были так же безумны к деньгам, как и сейчас, а поэты вроде Чосера, осуждая жадность, практиковали ее. Моральная структура общества могла бы рухнуть, если бы ее основы не были заложены в простой жизни простых мужчин и женщин, которые, пока их ставленники затевали войны и злодеяния того времени, поддерживали домашний очаг и вели род.

Все сословия, кроме купцов и пролетариев, жили в деревне столько времени в году, сколько могли. Замки, которые с появлением пушек перестали быть обороноспособными, постепенно превращались в усадьбы. Кирпич пришел на смену камню, но скромные дома по-прежнему строились из дерева и грязи. Центральный зал, некогда использовавшийся для всех целей, утратил былые размеры и великолепие и превратился в вестибюль, выходящий в большую гостиную, несколько маленьких комнат и «drawte chamber» или (с) гостиную для интимных бесед. На стенах богатых домов висели гобелены, а окна — иногда из витражного стекла — освещали некогда мрачный интерьер. Дым от очага, который раньше выходил через окно, дверь и крышу, теперь собирался в трубу, а массивный камин придавал гостиной благородство. Потолки могли быть деревянными, полы — плиточными; ковры по-прежнему были редкостью. Если мы можем доверять скорее литературному, чем точному Эразму,

Кровати были роскошными, с резьбой, покрывалом с цветами и балдахином. Обеденный стол в комфортабельных домах представлял собой гигантский шедевр из резного ореха или дуба. Рядом с ним или в зале стояли буфет, сервант или комод, где «наряжали» столовую посуду, то есть расставляли ее для демонстрации или украшения. Для приема пищи предпочитали «парлер» — комнату для разговоров.

Чтобы сэкономить масло, основные приемы пищи происходили в светлое время суток: «обед» в десять утра, «ужин» в пять вечера. За столом мужчины надевали шляпы, чтобы длинные волосы не попадали в еду. Вилки предназначались для особых целей, таких как подача салата или поджаривание сыра; их использование в английском языке на современный манер впервые появляется в 1463 году.28 Нож предоставлялся гостю, который носил его в коротких ножнах, прикрепленных к поясу. Этикет требовал, чтобы пищу подносили ко рту пальцами. Поскольку до середины XVI века ручные платки не использовались, мужчин просили сморкаться той рукой, которая держала нож, а не той, которая подносила еду.29 Салфетки были неизвестны, и обедающих предупреждали, чтобы они не чистили зубы о скатерть.30 Еда была тяжелой; обычный обед знатного человека включал пятнадцать или двадцать блюд. Великие лорды держали большие столы, ежедневно кормя сотню приближенных, гостей и слуг; Уорвик Королевский использовал шесть волов в день для своего стола и иногда кормил 500 гостей. Мясо было национальной пищей; овощи были в дефиците или вовсе отсутствовали. Пиво и эль были национальными напитками; вино не было столь обильным и популярным, как во Франции или Италии, но галлон пива в день был обычной нормой на человека, даже для монахинь. Англичане, по словам сэра Джона Фортескью (ок. 1470 г.), «не пьют воды, разве что в определенные моменты по религиозным соображениям или для покаяния». 31

Одежда аристократии была великолепна. Простые мужчины носили простое платье или капюшон, или короткую тунику, удобную для работы; состоятельные люди предпочитали меховые и пернатые шапки, цветистые мантии или модные куртки с оттопыренными рукавами и узкие высокие рукава, которые, как жаловался пастор Чосера, «выпячивают… ужасные раздутые члены, что кажется…. грыжей, и выпирают ягодицы… как задняя часть обезьяны в полнолуние». У самого Чосера, когда он был пажом, был пламенный костюм, один рукав которого был красным, а другой — черным. Длинные остроносые туфли XIV века исчезли в XV, и туфли стали округлыми или широкими в носке. Что касается «возмутительного наряда женщин, то, видит Бог, хотя лица некоторых из них кажутся вполне целомудренными и благородными, однако по «ужасной неупорядоченной скудости» их платьев можно судить об их «похотливости» (развратности) «и гордости».32 Однако на дошедших до нас изображениях представительницы прекрасного пола затянуты в множество одеяний от ушей до ступней.

Развлечения были самыми разнообразными: шашки и шахматы, нарды и кости, рыбалка и охота, стрельба из лука и поединки. Игральные карты попали в Англию в конце XV века; до сих пор короли и королевы одеваются по моде того времени. Танцы и музыка были не менее популярны, чем азартные игры; почти каждый англичанин участвовал в хоровом пении; Генрих V соперничал с Джоном Данстейблом среди выдающихся композиторов того времени, а английские певцы были признаны на континенте. Мужчины играли в теннис, гандбол, футбол, боулз, квоитс; они занимались борьбой и боксом, подбивали петухов, приманивали медведей и быков. Толпы людей собирались, чтобы посмотреть на акробатов и канатоходцев, совершающих подвиги, которые забавляли древность и поражали современность. Короли и вельможи содержали жонглеров, шутов и буффонов, а назначенный королем или королевой Повелитель Непорядка руководил спортом и весельем на Рождество. Женщины свободно перемещались среди мужчин: пили в тавернах, ездили с гончими, охотились с соколами, отвлекали внимание зрителей от сражающихся на турнирах; именно они во главе с королевой судили поединщиков и присуждали золотую корону.

Путешествия по-прежнему были тягостными, но никто не оставался дома — плохой знак для моногамии. Дороги были грязными и пыльными, а грабители не делали различий между расой, полом, классом или вероисповеданием. Трактиры были живописными и грязными, кишащими тараканами, крысами и блохами. Почти в каждом из них продавались кукольные простыни, а добродетели с трудом находили ночлег. Бедняки ходили пешком, зажиточные — верхом, обычно в вооруженных компаниях; очень богатые пользовались новомодными конными каретами — предположительно, изобретенными венгром XV века в деревне Коч. Кареты лордов были украшены резьбой, росписью и позолотой, обиты подушками, занавесками и коврами, но даже в них было меньше комфорта, чем в верблюдах, и они были такими же недурными, как рыбацкая снасть. Корабли были не лучше, чем в древности, а то и хуже; судно, доставившее короля Иоанна из Бордо в Лондон в 1357 году, шло двенадцать дней.

Преступность процветала. Города были слишком бедны, чтобы содержать только добровольную полицию, но все мужчины должны были присоединиться к «крику и воплю» в погоне за убегающим преступником. Сдерживающие факторы искали в суровых наказаниях для немногих пойманных; кражи со взломом, воровство, поджоги и святотатство, а также убийства и измены наказывались повешением на любом удобном дереве, а труп оставляли как предупреждение для других и пир для ворон. Практика применения пыток — как к обвиняемым, так и к свидетелям — получила развитие при Эдуарде IV и продолжалась в течение 200 лет.33 Адвокаты были нарасхват.

Возможно, мы судим эпоху слишком сурово, забывая о варварстве нашего просвещенного века. Сэр Джон Фортескью, верховный судья при Генрихе VI, думал о своем времени более высоко и написал в его честь два знаменитых произведения. В диалоге De laudibus legum Angliae он восхваляет законы Англии, превозносит право суда присяжных, оплакивает применение пыток и, подобно тысяче философов, предупреждает принцев, чтобы они стали законопослушными слугами народа. В книге «Монархия, или Управление Англией» он патриотично сравнивает Францию и Англию: во Франции людей можно осудить без публичного суда, Генеральные штаты созываются редко, король взимает налоги на предметы первой необходимости, такие как соль и вино. Так возвеличив свою страну, сэр Джон пришел к выводу, что все правительства должны подчиняться Папе, usque ad pedum oscula — «вплоть до целования его ног». 34

Архиепископ Арундел в 1407 году подтвердил верховенство канонического или церковного права над всеми светскими законами и осудил как главную ересь любое неприятие папского декрета.35 Оправившись от Уиклифа, церковь в Англии XV века окрепла, а растущее богатство переливалось в ее казну. Частым видом пожертвований стали «капеллы»: люди, ожидающие смерти, платили за строительство часовни и за пение месс, чтобы ускорить попадание их душ в рай. Поскольку в Палате лордов заседали двадцать епископов и двадцать шесть аббатов, а мирян было всего сорок семь, церковь контролировала главную палату парламента. Чтобы компенсировать это, Генрих VII, а затем и Генрих VIII настаивали на праве королей назначать епископов и аббатов Англии из числа подходящего духовенства; эта зависимость иерархии от монархии облегчила капитуляцию духовенства перед утверждением Генрихом VIII королевского верховенства над английской церковью.

Тем временем «Бедные проповедники» Виклифа продолжали распространять свои антиклерикальные идеи. Уже в 1382 году монастырский летописец с испуганным преувеличением сообщал, что «они чрезвычайно размножились, как распускающиеся растения, и заполнили все королевство….. На дороге едва ли можно было встретить двух человек, но один из них был учеником Виклифа». 36 Наибольшую аудиторию они нашли среди промышленных рабочих, особенно среди ткачей Норфолка. В 1395 году лолларды почувствовали себя достаточно сильными, чтобы представить парламенту смелое заявление о своих принципах. Они выступали против безбрачия духовенства, транссубстанциации, поклонения образам, паломничества, молитв за умерших, богатства и облечения Церкви, использования церковников на государственных должностях, необходимости исповеди священникам, обрядов экзорцизма и поклонения святым. В других своих заявлениях они рекомендовали всем часто читать Библию и следовать ее предписаниям как превосходящим постановления Церкви. Они осуждали войну как нехристианскую, а роскошь — как безнравственную; призывали к принятию законов о роскоши, которые заставили бы вернуться к простой пище и одежде; они отвергали клятвы и заменяли их такими фразами, как «Я уверен» или «Это так», то есть истина; уже тогда пуританский ум и взгляды формировались в Британии.37 Несколько проповедников смешивали социализм со своей религией, но большинство из них воздерживались от нападок на частную собственность и искали поддержки как у рыцарей и дворян, так и у крестьян и пролетариев.

Тем не менее высшие классы не могли забыть, как им удалось избежать социальной революции в 1381 году, и церковь нашла в них новую готовность защищать ее как стабилизирующую силу в обществе. Ричард II пригрозил арестом представителям лоллардов в парламенте и заставил их замолчать. В 1397 году английские епископы обратились к королю с просьбой о казни нераскаявшихся еретиков, «как в других королевствах, подчиненных христианской религии».38 Но Ричард не захотел идти на такие меры. Однако в 1401 году Генрих IV и его парламент издали знаменитый статут De haeretico comburendo: все лица, объявленные церковным судом упорными еретиками, подлежали сожжению, а все еретические книги — уничтожению. В том же году Уильям Сотрей, священник-лоллард, был сожжен на костре. Другие лолларды были арестованы, отреклись от своих слов, и с ними обошлись мягко. В 1406 году принц Уэльский представил Генриху IV петицию, в которой утверждалось, что пропаганда лоллардов и их нападки на монастырскую собственность угрожают всей существующей структуре общества. Король приказал более энергично преследовать еретиков, но поглощенность епископов политикой папского раскола на время отвлекла их энергию от охоты. В 1410 году Джон Бэдби, портной-лоллард, был осужден церковью и сожжен на Смитфилдском рынке. Перед тем как зажечь костер, «принц Хэл» умолял Бэдби отречься и предлагал ему жизнь и деньги; Бэдби отказался и взошел на костер, чтобы умереть.39

Принц вступил на престол в 1413 году под именем Генриха V и полностью поддержал политику подавления. Одним из его личных друзей был сэр Джон Олдкасл, лорд Кобэм, которого некоторые зрители Шекспира позже отождествляли с Фальстафом.40 Олдкасл хорошо послужил нации в поле, но он терпел и защищал лоллардских проповедников на своих землях в Херефордшире и Кенте. Трижды епископы вызывали его на суд, трижды он отказывался прийти, но все же уступил предписанию короля и предстал перед епископами (1413 год) в том доме-палате собора Святого Павла, где тридцать шесть лет назад предстал перед судом Уайклиф. Он подтвердил свое искреннее христианство, но не стал отвергать взгляды лоллардов на исповедь и Евхаристию. Он был осужден как еретик и заключен в лондонский Тауэр; ему дали сорок дней отсрочки в надежде, что он откажется от своих слов, но вместо этого он сбежал. Под влиянием этой новости лолларды вокруг Лондона подняли восстание и попытались захватить короля (1414). Попытка провалилась, а некоторые лидеры были пойманы и повешены. Олдкасл три года скрывался в горах Херефордшира и Уэльса; в конце концов его схватили, повесили как предателя, а затем сожгли как еретика (1417 г.) — государство и церковь требовали своего.

По сравнению с другими гонениями, гонения на лоллардов были почти умеренными; казней за ересь в период с 1400 по 1485 год было одиннадцать.41 Мы слышали о нескольких общинах лоллардов, просуществовавших до 1521 года; в 1518 году Томас Ман, утверждавший, что обратил в лоллардизм 700 человек, погиб на костре; еще шестеро были сожжены в 1521 году.42 Когда Генрих VIII отделил Англию от Рима, и народ принял это изменение без революции, лолларды могли утверждать, что в какой-то мере они подготовили путь.

В 1450 году Реджинальд Пекок, епископ Чичестерский, опубликовал книгу, которую он назвал, по причудливой моде того времени, «Подавитель чрезмерных обвинений духовенства». Она была явным опровержением лоллардизма и предполагала активный антиклерикализм в народе. Он предлагал пресечь эти идеи не заключением на костре, а исключительно обращением к разуму. Епископ-энтузиаст рассуждал так много, что влюбился в разум и оказался в опасности ереси; он обнаружил, что опровергает разумом некоторые аргументы лоллардов из Писания. В «Трактате о вере» он определенно поставил разум выше Библии как критерий истины — положение, которое Европа будет восстанавливать 200 лет. Для пущей убедительности неуемный Репрессор добавил, что Отцам Церкви не всегда можно доверять, что Аристотель не является непререкаемым авторитетом, что апостолы не приложили руку к Апостольскому Символу веры и что Доношение Константина было подделкой.43 Английские епископы приветствовали гордого Пекока перед своим судом (1457) и предоставили ему выбор между отречением и сожжением. Ему не понравилось сожжение, он прочитал публичное отречение, был низложен со своей кафедры и до конца своих дней (1460) находился в заточении в аббатстве Торни.

Несмотря на антиклерикализм и ересь, религия все еще была достаточно пылкой и богатой, чтобы вознести английскую архитектуру на небольшую вершину совершенства. Благодаря росту торговли и военным трофеям финансировались соборы, замки и дворцы, а Оксфорд и Кембридж прославились самыми красивыми домами, когда-либо построенными для обучения. Из мрамора Пурбека и алебастра Ноттингема, из лесов Шервуда и кирпича любого графства строительные материалы Англии превращались в благородные башни и величественные шпили, а деревянные потолки были почти такими же прочными и красивыми, как готические каменные своды. Уродливые балки, навязчиво переходящие от стены к стене, были заменены выступами молотковых балок, поддерживающих массивными плечами из дуба парящий свод; таким образом некоторые из лучших церквей Англии перекрыли свои нефы. Так собор Селби получил дубовый потолок с ребрами и боссами, соперничающий с лиерными и веерными конструкциями, которые покрывали сложной каменной паутиной своды аббатской церкви в Бате, хоры в Эли и южный трансепт Глостера.

Узоры в оконных наличниках, стеновых панелях и хорах дали названия сменяющим друг друга архитектурным стилям, которые пересекались во времени и часто смешивались в одном здании. Геометрическая декорированная готика (ок. 1250–1315 гг.) использовала евклидовы формы, как, например, в Эксетерском соборе. Криволинейная декорированная готика (ок. 1315–1380 гг.) отказалась от определенных фигур в пользу свободно плавных линий, которые сдержанно предвосхищали стиль фламбоянт, как в окне южной розы в Линкольне. Перпендикулярная готика (ок. 1330–1530 гг.) подчеркивала горизонтальные и вертикальные линии в рамках обычного готического огиба, как в капелле Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Интенсивные цвета витражей XIII века теперь смягчались более светлыми оттенками, серебряными пятнами или бледной гризайлью; в этих окнах картины умирающего рыцарства соперничали с легендами христианства, что позволило готическому искусству достичь своего окончательного блеска и упадка.

Редко когда Англия знала такой экстаз строительства. Три столетия (1376–1517) трудились над возведением нынешнего нефа Вестминстерского аббатства; в длинной череде этих лет мы можем слабо ощутить труд ума и рук, который был затрачен на создание непревзойденного мавзолея для самых благородных гениев Англии. Не менее впечатляющей была реконструкция Виндзора: Эдуард III масштабно перестроил большую Круглую башню (1344), а Эдуард IV начал (1473) строительство часовни Святого Георгия с ее прекрасными хорами, веерным сводом и витражами. Алан де Уолсингем спроектировал в криволинейной готике изысканную Леди-часовню и башню-«фонарь» для Эли. Глостерский собор получил центральную башню, свод хора, великолепное восточное окно и просторные клуатры, чьи веерные своды являются одним из чудес Англии. Винчестер расширил свой огромный неф и одел свой новый фасад в перпендикулярном стиле. Ковентри построил в этом стиле собор, который во время Второй мировой войны сохранил только свой величественный шпиль. Питерборо вознес свой головокружительный веерный свод; Йоркский минстер достроил неф, западные башни и хоровую перегородку. Башни стали венцом эпохи, облагородив колледжи Мертон и Магдален в Оксфорде, аббатство Фаунтинс, Кентербери, Гластонбери, Дерби, Таунтон и сотню других святынь. Уильям Уайкхемский использовал перпендикуляр при проектировании Нового колледжа в Оксфорде; Уильям Уэйнфлетский, еще один нестарожил, последовал его примеру в Большом четырехугольнике в Итоне; а Королевский колледж в Кембридже увенчал эпоху часовней, чьи окна, свод и хоры могли бы примирить Калибана с образованием, а Тимона Афинского с молитвой.

В перпендикулярной готике присутствовал светский дух, который идеально подходил для гражданской архитектуры колледжей, замков, крепостей, гильдий и городских ратуш. Именно в этом стиле графы Уорик в XIV–XV веках возвели свой знаменитый замок близ Лемингтона. Лондонский Гилдхолл, фейн столичной меркантильной гордости, был построен в 1411–35 годах, сгорел в 1666 году, был восстановлен Кристофером Реном и получил в 1866 году новый интерьер, пострадавший от бомб во время Второй мировой войны. Даже городские магазины приобрели в своих многоугольных окнах перпендикулярный узор, который в сочетании с резными перемычками, карнизами и выступающими балконами завораживает нас очарованием уходящей славы.

Английская скульптура в эту эпоху сохранила репутацию посредственности. Скульптуры, выполненные для фасадов церквей, как в Линкольне и Эксетере, далеко не соответствовали архитектуре, которую они должны были украшать. Большие алтарные экраны в Вестминстерском соборе и аббатстве Святого Альбана служили матрицами для статуй, но их достоинства слишком скромны, чтобы утяжелять наш рассказ. Лучшая скульптура была на погребальных памятниках. Были вырезаны изящные фигуры, обычно из алебастра: Эдуарда в Глостерском соборе, дамы Элеоноры Перси в Беверли-Минстер, Генриха IV и королевы Джоан в Кентербери, Ричарда Бошама в Уорике. Английские скульпторы были на высоте, изображая цветы и листву своей зеленеющей земли. Хорошая резьба по дереву: хоровые капеллы Винчестера, Эли, Глостера, Линкольна, Норвича задерживают дыхание своей трудоемкой красотой.

Живопись в Англии все еще оставалась второстепенным искусством, значительно отставая от современных работ во Фландрии и Франции. Иллюминирование оставалось любимым занятием; Эдуард III заплатил 66 фунтов стерлингов (6600 долларов?) за иллюминированный том романов,44 А Роберт из Ормсби подарил Норвичскому собору иллюминированный псалтырь, который Бодлианская библиотека считает «лучшей английской рукописью» в своих коллекциях. После 1450 года искусство миниатюры пошло на спад с ростом фресковой и панельной живописи, а в шестнадцатом веке оно угасло перед новым чудом печати.

В пятнадцатом веке неизвестный ныне автор создал самую знаменитую английскую пьесу-моралите. Everyman — это аллегория, персонажами которой являются непритязательные абстракции: Знание, Красота, Пять умов, Рассудительность, Сила, Добро, Добрые дела, Братство, Родство, Исповедь, Смерть, Эвримен и Бог. В прологе Бог сетует на то, что его заповеди игнорируют девять человек из десяти шесть дней из семи, и посылает Смерть напомнить жителям Земли, что они скоро должны явиться к нему и дать отчет о своих делах. Через строчку Смерть спускается с небес на землю, застает Эвримена за серьезными размышлениями о женщинах и золоте и предлагает ему войти в вечность. Эвримен оправдывается неподготовленностью, просит продлить время, предлагает взятку в тысячу фунтов, но Смерть дает ему только одно смягчение — его должен сопровождать в вечность какой-нибудь избранный друг. Эвримен умоляет Братство присоединиться к нему в великом приключении, но Братство мужественно оправдывается:

Эвримен обращается к Киндреду, своему кузену, который отклоняет приглашение, потому что «у меня судорога в пальце». Эвримен обращается за помощью к Гудсу, но Гудс так крепко заперт, что его невозможно освободить, чтобы оказать помощь. Наконец Эвримен обращается к Доброй Деве; она рада, что он не совсем забыл ее; она знакомит его со Знанием, которое приводит его к Исповеди, которая выводит его на чистую воду. Затем Добрые Дела спускаются вместе с Эврименом в могилу, и ангельские песни приветствуют очищенного грешника в раю.

Автор почти, но не совсем, одержал победу над неуклюжей драматической формой. Олицетворение какого-либо качества никогда не может считаться личностью, ибо каждый человек — это раздражающе сложное противоречие, уникальное разве что в составе толпы; а великое искусство должно изображать общее через уникальное, как Гамлет или Кихот, Эдип или Панург. Экспериментам и изобретательности понадобится еще столетие, чтобы превратить скучную морализаторскую пьесу в живую елизаветинскую драму о бесконечно изменчивом человеке.

Великим литературным событием в Англии пятнадцатого века стало создание первого печатного станка. Уильям Кэкстон родился в Кенте и переехал в Брюгге () в качестве торговца. На досуге он перевел сборник французских романсов. Его друзья попросили сделать копии, которые он сделал сам; но его рука, как он рассказывает, «устала и не выдержала многого письма», а глаза «потускнели от долгого рассматривания белой бумаги».46 Во время своих визитов в Кельн он мог видеть печатный станок, установленный там (1466 г.) Ульрихом Целлем, который освоил новую технику в Майнце. В 1471 году Колард Мансион организовал типографию в Брюгге, и Кэкстон прибегал к ней как к средству размножения копий своего перевода. В 1476 году он вернулся в Англию, а через год установил в Вестминстере шрифты, а возможно, и прессы, которые привез из Брюгге. Ему было уже пятьдесят пять, и оставалось всего пятнадцать лет, но за это время он напечатал девяносто восемь книг, несколько из которых перевел сам с латыни или с французского. Его выбор названий, а также причудливый и очаровательный стиль предисловий наложили неизгладимый отпечаток на английскую литературу. После его смерти (1491 г.) революцию продолжил его эльзасский соратник Винкин де Ворд.

В 1485 году Кэкстон отредактировал и опубликовал один из самых любимых шедевров английской прозы — «Благородные истории короля Артура и некоторых его рыцарей». Его странный автор умер, вероятно, в тюрьме, примерно за шестнадцать лет до этого. Сэр Томас Мэлори во время Столетней войны служил в свите Ричарда де Бошама, графа Уорика, и представлял Уорика в парламенте 1445 года. Тоскуя по военной лицензии, он ворвался в дом Хью Смита, изнасиловал жену Хью, вымогал сто шиллингов у Маргарет Кинг и Уильяма Хейлза, снова ворвался в дом Хью Смита и снова изнасиловал жену. Он украл семь коров, двух телят и 335 овец, дважды грабил цистерцианское аббатство в Кумбе и дважды попадал в тюрьму. Кажется невероятным, что такой человек мог написать нежную лебединую песню английского рыцарства, которую мы теперь называем «Морте д’Артур»; но после столетия споров пришли к выводу, что эти восхитительные романы были написаны сэром Томасом Мэлори в годы тюремного заключения.47

Он взял большинство историй из французских форм артурианских легенд, расположил их в сносной последовательности и изложил в стиле тоскливого женского очарования. Аристократию, утратившую рыцарское достоинство в жестокостях и предательствах войны, он призывал вернуться к высоким стандартам рыцарей Артура, забыв их проступки и свои собственные. Пережив блуд и кровосмешение, Артур поселяется со своей хорошенькой, но авантюрной Гвиневрой, управляет Англией — да и всей Европой — из своей столицы Камелота (Винчестера) и требует от 150 рыцарей Круглого стола поклясться, что они

никогда не делать зла и не убивать… ни в коем случае не быть жестоким, но оказывать милость тому, кто просит милости… и всегда оказывать… неженкам помощь под страхом смерти.48

Любовь и война — вот темы, смешивающиеся в книге, звучащей битвами несравненных шевалье с дамами и дамозельцами, которым нет равных. Тристрам и Ланселот изменяют своим королям, но являются душой чести и отваги. Встречаясь друг с другом в доспехах, шлемах и козырьках, а значит, скрывая свои личности, они сражаются четыре часа, пока их шпаги не затвердевают и не тупятся.

Тогда наконец выступил сэр Ланселот и сказал: Рыцарь, ты сражаешься так хорошо, как я никогда не видел рыцаря, поэтому, если тебе будет угодно, скажи мне свое имя. Сэр, — сказал сэр Тристрам, — я не люблю называть никому своего имени. Воистину, сказал сэр Ланселот, если бы от меня потребовали, я бы никогда не отказался назвать свое имя. Это хорошо сказано, сказал сэр Тристрам; поэтому я требую, чтобы ты назвал мне свое имя. Прекрасный рыцарь, — сказал он, — меня зовут сэр Ланселот дю Лейк. Увы, сказал сэр Тристрам, что я наделал? Ведь вы — человек, которого я люблю больше всех на свете. Прекрасный рыцарь, — сказал сэр Ланселот, — скажи мне свое имя. Истинно, — ответил тот, — меня зовут сэр Тристрам де Лайонс. О Иисусе, — сказал сэр Ланселот, — какое приключение постигло меня! И тут сэр Ланселот опустился на колени и отдал ему свой меч. И тут сэр Тристрам встал на колени и отдал ему свой меч….. И пошли они оба к камню, и опустились на него, и сняли свои шлемы…. и поцеловались друг с другом сто раз.49

Какой скачок из этого воздушного царства, в котором никто никогда не работал, а все женщины были «джентльменками», в реальный мир «Пастонских писем», этих живых посланий, которые связывают разрозненную семью в привязанности и финансах в Англии пятнадцатого века! Вот Джон Пастон, занимающийся адвокатской практикой в Лондоне или в округе, пока Маргарет воспитывает их детей и управляет его имуществом в Норвиче; он — деловой, суровый, скупой, компетентный; она — покорная, скромная, умелая, робкая жена, которая трепещет при мысли, что обидела его;50 Такими были Гвиневеры в реальном мире. И все же и здесь есть нежные чувства, взаимная забота, даже романтика; Марджери Брюс признается сэру Джону Пастону II, что любит его, и скорбит, что приданое, которое она может ему принести, намного ниже его состояния; «но если вы любите меня, как я верю, что любите, вы не оставите меня поэтому»; и он, хозяин состояния Пастонов, женится на ней, несмотря на жалобы родственников, и сам умирает через два года. Под твердой поверхностью того беспорядочного века скрывались нежные и ранимые сердца.

Не стоит удивляться, что буйство классической учености в Италии времен Козимо и Лоренцо Медичи вызвало лишь робкий отклик в Англии, чьи купцы мало заботились о письмах, а дворяне не стыдились неграмотного богатства. Сэр Томас Мор в начале шестнадцатого века считал, что около 40 процентов англичан умеют читать.51 Церковь и подконтрольные ей университеты пока оставались единственными покровителями ученых. Заслуга Англии в том, что в этих обстоятельствах, среди разорений и насилия войны, такие люди, как Гросин, Линакр, Латимер и Колет, были тронуты итальянским огнем и принесли в Англию достаточно его тепла и света, чтобы Эразм, arbiter litterarum Европы, чувствовал себя как дома, когда он приехал на остров в 1499 году. Гуманистов, посвятивших себя изучению как языческой, так и христианской культуры, осуждали несколько зазнавшихся «троянцев», боявшихся этих «греков», привозивших дары из Италии; но их мужественно защищали и дружили с ними такие великие церковники, как Уильям Уэйнфлит, епископ Винчестерский, Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский, Джон Фишер, епископ Рочестерский, и, позднее, Томас кардинал Вулси, канцлер Англии.

С тех пор как Мануэль Хрисолорас посетил Англию (1408 год), некоторые молодые английские ученые подхватили лихорадку, единственным лекарством от которой, по их мнению, была учеба или разврат в Италии. Хамфри, герцог Глостерский, вернулся из Италии со страстью к рукописям и собрал библиотеку, которая впоследствии обогатила Бодлиан. Джон Типтофт, граф Вустер, учился у Гуарино да Верона в Ферраре и у Джона Аргиропулоса во Флоренции и вернулся в Англию с большим количеством книг, чем морали. В 1464–67 годах монах Уильям Тилли из Селлинга учился в Падуе, Болонье и Риме, привез оттуда множество языческих классиков и преподавал греческий язык в Кентербери.

Одним из его ревностных учеников там был Томас Линакр. Когда Тилли снова отправился в Италию (1487), Линакр сопровождал его и оставался там двенадцать лет. Он учился у Полициана и Халкондила во Флоренции, редактировал греческие труды для Альдуса Мануция в Венеции и вернулся в Англию настолько искушенным в различных областях знаний, что Генрих VII призвал его в качестве наставника Артура, принца Уэльского. В Оксфорде он вместе с Гроцином и Латимером составил почти оксфордское движение в сторону классических языков и литератур; их лекции вдохновили Джона Колета и Томаса Мора, а также привлекли самого Эразма.52 Линакр был самым универсальным из английских гуманистов: он владел греческим и латынью, переводил Галена, пропагандировал научную медицину, основал Королевский колледж врачей и оставил свое состояние, чтобы основать кафедры медицины в Оксфорде и Кембридже. Благодаря ему, говорил Эразм, новая наука настолько утвердилась в Британии, что ни одному англичанину больше не нужно было ехать учиться в Италию.53

Уильяму Гросину было уже сорок лет, когда он присоединился к Линакру во Флоренции. Вернувшись в Англию в 1492 году, он снял комнату в Эксетер-колледже в Оксфорде и ежедневно читал лекции по греческому языку, несмотря на протесты консерваторов, которые боялись, что оригинальный текст Нового Завета нарушит тысячелетний авторитет латинского перевода Вульгаты Иеронима. Но Гросин был убежденным ортодоксом в доктрине и строгим в своей нравственной жизни. Английский гуманизм никогда не развивал, как некоторые ученые итальянского Возрождения, даже скрытой враждебности к христианству; он ценил христианское наследие превыше всех интеллектуальных изысков, а его самый знаменитый ученик не испытывал никакого смущения, будучи деканом собора Святого Павла.

Джон Колет был старшим сыном сэра Генри Колета, богатого торговца, родившего двадцать два ребенка и два раза занимавшего пост мэра Лондона. В Оксфорде юноша заразился гуманистическим пылом Линакра и Гросина и «жадно поглощал» Платона, Плотина и Цицерона. В 1493 году он путешествовал по Франции и Италии, встретился с Эразмом и Буде в Париже, был сильно тронут Савонаролой во Флоренции и потрясен легкомыслием и свободой кардиналов и Александра VI в Риме. По возвращении в Англию, унаследовав богатство отца, он мог бы занять высокое положение в бизнесе или политике, но предпочел схоластическую жизнь в Оксфорде. Игнорируя традицию, согласно которой богословие мог преподавать только священник, он читал лекции по Посланию святого Павла к римлянам; он заменил схоластическую диалектику критикой и разъяснением текста Вульгаты; и его большие аудитории чувствовали себя освеженными новизной его метода и его акцентом на доброй жизни как лучшей теологии. Эразм, видевший его в Оксфорде в 1499 году, описал его как святого, вечно искушаемого похотью и роскошью, но «сохранившего цветок своей девственности до самой смерти», презиравшего легкомысленных монахов своего времени и посвятившего свое состояние благочестивым делам и благотворительности.54

Он был верным оппозиционером в Церкви, любя ее, несмотря на ее недостатки. Фиэ подвергал сомнению буквальную истинность Бытия, но принимал боговдохновенность Библии. Он предвосхитил реформаторов, подчеркивая авторитет Писания в противовес церковным традициям и формам, отвергая схоластическую философию как интеллектуальное разбавление простого христианства, сомневаясь в исповеднических полномочиях священников и реальном Присутствии Христа в освященном хлебе, а также осуждая мирскую сущность духовенства:

Если высший епископ, которого мы называем папой… будет законным епископом, он сам по себе ничего не делает, но Бог в нем. Если же он пытается сделать что-либо сам, то он становится породителем яда….. Это действительно происходило в течение многих лет и к настоящему времени настолько усилилось, что стало сильно влиять на всех членов христианской церкви, так что если только… Иисус не приложит руку к Своей со всей быстротой, наша самая беспорядочная Церковь не может быть далека от смерти…. О, отвратительная нечестивость тех несчастных священников, которых в наш век великое множество, которые не боятся броситься из лона какой-нибудь развратной блудницы в храм Церкви, к алтарям Христа, к тайнам Божиим! На них в один прекрасный день падет месть Божья.55

В 1504 году Коле был назначен деканом собора Святого Павла. С этой высокой кафедры он проповедовал против продажи епископств и зла множества благодеяний, принадлежащих одному человеку. Он вызвал гневную оппозицию, но архиепископ Уорэм защитил его. Линакр, Гросин и Мор теперь обосновались в Лондоне, освободившись от консерватизма и схоластики Оксфорда, стимулированные визитами Эразма и вскоре получившие поддержку молодого Генриха VIII. Казалось, все было готово для английского Ренессанса, который должен был идти рука об руку с мирной Реформацией.

Благодаря своему положению на восточном фланге Франции вокруг Дижона и тонкому государственному искусству своих герцогов Бургундия вышла из Столетней войны без особого ущерба для себя и на полвека стала самым ярким пятном в трансальпийском христианстве. Когда бургундский герцогский род Капетингов угас, а герцогство вернулось к французской короне, Иоанн II отдал его своему четвертому сыну Филиппу (1363) в награду за доблесть при Пуатье. За сорок один год своего пребывания на посту герцога Бургундского Филипп Смелый (Филипп ле Харди) так хорошо управлял и так дипломатично женился, что под его властью оказались Хайнаут, Фландрия, Артуа и Франш-Конте, а герцогство Бургундское, формально являвшееся провинцией Франции, стало фактически независимым государством, обогащенным фламандской торговлей и промышленностью и облагодетельствованным покровительством искусства.

Иоанн Бесстрашный (Жан без страха) с помощью тонкой паутины союзов и интриг довел свою власть до предела, и Франция почувствовала себя не в силах сопротивляться. Людовик, герцог Орлеанский, управлявший Францией вместо своего безумного брата Карла VI, заключил союз со Священной Римской империей, чтобы сдержать неразумного бесстрашного герцога. Наемные убийцы Иоанна убили его, между бургундской партией и арманьяками — последователями тестя Людовика графа Арманьяка — начались жестокие распри за контроль над политикой Франции, а Иоанн в свою очередь погиб под ножом убийцы (1419). Его сын Филипп Добрый отказался от феодальной верности Франции, заключил союз Бургундии с Англией и аннексировал Турень, Намюр, Брабант, Голландию, Зеландию, Лимбург и Лувен. Заключив мир с Францией (1435), он потребовал признания практического суверенитета своего герцогства и уступки Люксембурга, Льежа, Камбрея и Утрехта. Теперь Бургундия находилась в зените своего расцвета, соперничая по богатству и могуществу с любым королевством Запада.

Филипп, возможно, не снискал у нежных умов титула «Добрый». Он был не лишен сутяжничества, жестокости и неподобающих вспышек гнева. Но он был преданным сыном, прекрасным администратором и любящим отцом даже для своих шестнадцати незаконнорожденных отпрысков. Он по-королевски любил женщин, имел двадцать четыре любовницы, молился и постился, раздавал милостыню и сделал свои столицы — Дижон, Брюгге и Гент — центрами искусства западного мира за пределами Италии. Его долгое правление принесло Бургундии и ее провинциям такой достаток, что мало кто из его подданных суетился по поводу его грехов. Фламандские города, оказавшиеся под его властью, с тревогой смотрели на то, как их старая организация гильдий и общинные свободы уступают место национальной экономике под централизованным управлением. Филипп и его сын Карл подавили их восстания, но позволили им заключить примирительный мир, поскольку знали, что от промышленности и торговли этих городов поступают богатейшие герцогские доходы. До Филиппа области нижнего Рейна были разрозненными, столь же различными по институтам и политике, как по расе и речи; он связал их в единое государство, дал им порядок и способствовал их процветанию.

Бургундское общество в Брюгге, Генте, Льеже, Лувене, Брюсселе и Дижоне было теперь (1420–60) самым изысканным и любвеобильным в Европе, не считая современной Флоренции Козимо Медичи. Герцоги сохранили все формы рыцарства; именно Филипп Добрый основал орден Золотого руна (1429); и отчасти именно от своих бургундских союзников Англия переняла рыцарскую пышность и блеск, которые скрасили грубую поверхность английских нравов, прославили походы Генриха V и засияли на страницах Фруассара и Мэлори. Бургундские дворяне, лишенные независимой власти, жили в основном как придворные и развивали все те грации в одежде и поведении, которые могли украсить паразитизм и адюльтер.1 Купцы и фабриканты одевались как королевские особы, а кормили и одевали своих жен так, словно готовили сцену для Рубенса. При таком любвеобильном герцоге моногамия была бы просто величественной. Иоанн Гейнсбергский, веселый епископ Льежский, породил дюжину бастардов; Иоанн Бургундский, епископ Камбрейский, имел тридцать шесть внебрачных детей и внуков; многие представители элиты в этот евгенический век были рождены таким образом.2 Проституток можно было найти практически в любое время и по любой цене в общественных банях. В Лувене они притворялись хозяйками, предлагая жилье студентам.3 Праздники были многочисленными и экстравагантными; для оформления конкурсов и украшения плавучих средств привлекались знаменитые художники; люди приезжали через границы и моря, чтобы посмотреть на великолепные зрелища, в которых обнаженные женщины играли роли античных богинь и нимф.4

В мрачном контрасте с этим кипучим обществом стояли святые и мистики, которые при этих герцогах заняли высокое место в религиозной истории Голландии. Ян ван Рюйсбрук, брюссельский священник, в возрасте пятидесяти лет (1343) удалился в августинский монастырь в Гроенендале, недалеко от Ватерлоо, где посвятил себя мистическому созерцанию и сочинениям. Он исповедовал, что его пером руководит Святой Дух; тем не менее его пантеизм граничил с отрицанием индивидуального бессмертия.

Сам Бог поглощен всеми блаженными в отсутствии режимов… вечная потеря себя…. Седьмая степень достигается, когда за пределами всякого знания или всякого познания мы обнаруживаем в себе бездонное не-знание; когда за пределами всех имен, данных Богу или существам, мы приходим к истечению и переходим в вечную безымянность, где теряем себя… и созерцаем всех этих блаженных духов, которые по существу погружены, слиты и потеряны в своей сверхсущности, в неизвестной тьме без режимов.5

Нидерланды* В этот период в Нидерландах и рейнской Германии появилось множество групп мирян — бегардов, бегинок, братьев свободного духа, чьи мистические восторги часто приводили к набожности, социальному служению, квиетизму и пацифизму, иногда к отказу от таинств как ненужных, а иногда к радостному принятию греха как полностью поглощенного единением с Богом.6 Геррит (Геерт, Герард) Грооте из Девентера, получив хорошее образование в Кельне, Париже и Праге, провел много дней с Рюйсбруком в Гроенендале, и был побужден сделать любовь к Богу всепоглощающим мотивом своей жизни. Получив дьяконский сан (1379), он начал проповедовать в городах Голландии на жаргоне, собирая такие большие аудитории, что местные церкви не могли их вместить; люди оставляли свои лавки и обеды, чтобы послушать его. Скрупулезно ортодоксальный в учении и сам являвшийся «молотом еретиков», он тем не менее нападал на моральную распущенность как священников, так и мирян, и требовал, чтобы христиане жили в строгом соответствии с этикой Христа. Его осудили как еретика, а епископ Утрехта лишил всех дьяконов права проповедовать. Один из последователей Грооте, Флорис Радевийнсзон, составил полумонашеское, полукоммунистическое правило для «Братьев общей жизни», которые жили во фратрии в Девентере с Грооте во главе и, не принимая монашеских обетов, занимались ручным трудом, преподаванием, религиозными обрядами и копированием рукописей. Грооте умер в сорок четыре года (1384) от моровой язвы, заразившись во время ухода за другом, но его Братство распространило свое влияние через 200 фратрий в Голландии и Германии. Школы Братства отводили языческой классике видное место в своих учебных программах, подготавливая почву для иезуитских школ, которые взяли на себя их работу в эпоху Контрреформации. Братья приветствовали книгопечатание вскоре после его появления и использовали его для распространения своей «современной набожности» (moderna devotio). Александр Хегиус из Девентера (1475–98 гг.) был запоминающимся примером того типа, который знали удачливые студенты, — святого учителя, живущего только ради обучения и морального наставления своих учеников. Он улучшил учебную программу, сосредоточил ее вокруг классики и заслужил похвалу Эразма за чистоту латинского стиля. После смерти он не оставил после себя ничего, кроме одежды и книг; все остальное он тайно раздал бедным.7 Среди знаменитых учеников Девентера были Николай Кузский, Эразм, Рудольф Агрикола, Жан де Жерсон и автор «Подражания Христу».

Мы не знаем точно, кто написал это изысканное руководство по смирению. Возможно, это был Томас Хамеркен из Кемпена в Пруссии. В тиши своей кельи в монастыре Святой Агнессы близ Зволле Томас а-Кемпис (1380–1471) собрал из Библии, Отцов Церкви и Святого Бернарда отрывки, излагающие идеал нездешнего благочестия, как его представляли Рюйсбрук и Грооте, и пересказал их на простой и мягкой латыни.

Что толку в глубоких рассуждениях о Троице, если ты лишен смирения и тем самым неугоден Троице? Воистину, не возвышенные слова делают человека святым и праведным, но добродетельная жизнь делает его дорогим для Бога. Я скорее испытываю сострадание, чем знаю, как его определить. Если бы ты знал наизусть всю Библию и изречения всех философов, что бы это дало тебе без любви Божьей и без благодати? Суета сует, и все суета, кроме любви к Богу и служения только Ему. Это и есть высшая мудрость — презрев мир, стремиться к Царству Небесному….. Однако не следует порицать обучение… ибо оно само по себе хорошо и предписано Богом, но всегда следует предпочитать добрую совесть и добродетельную жизнь…..

Воистину велик тот, кто обладает великой любовью. Воистину велик тот, кто мал в собственных глазах, и кто не принимает в расчет никакой высоты почета. Тот истинно мудр, кто отбрасывает все земное, как навоз, чтобы завоевать Христа…..

Убегай от людской суеты, насколько это возможно, ибо мирские дела — большая помеха….. Воистину, жить на земле — это несчастье…. Очень важно жить в повиновении, быть под начальством, а не распоряжаться по своему усмотрению. Гораздо безопаснее подчиняться, чем управлять….. Клетка, в которой постоянно живут, становится сладкой.8

В «Подражании» есть нежное красноречие, повторяющее глубокую простоту проповедей и притч Христа. Это всегда необходимая проверка интеллектуальной гордыни слабого разума и неглубокой утонченности. Когда мы устанем отвечать за свои жизненные обязанности, мы не найдем лучшего убежища, чем Пятое Евангелие Томаса а-Кемписа. Но кто научит нас, как быть христианами в потоке и буре мира?

Несмотря на столь пренебрежительное отношение к Томасу, в провинциях под бургундским владычеством велась активная интеллектуальная деятельность. Сами герцоги — прежде всего Филипп Добрый — собирали библиотеки и поощряли литературу и искусство. Школы множились, а Лувенский университет, основанный в 1426 году, вскоре стал одним из ведущих образовательных центров Европы. В «Хронике герцогов Бургундских» Жоржа Кастелена история герцогства изложена с риторической пышностью и минимумом философии, но на энергичном французском языке, который вместе с Фруассаром и Комином формировал эту излюбленную среду ясной и изящной прозы. Частные группы организовывали Риторические палаты (Rederijkers) для состязаний в ораторском искусстве и поэзии, а также для представления пьес. Два языка королевства — французский или романский язык валлонов на юге и немецкие диалекты фламандцев и голландцев на севере — соперничали друг с другом в создании поэтов, которые покоятся в мире забвения.

Высшим проявлением герцогства стало искусство. Антверпен начал в 1352 году строительство своего огромного многонефного собора и закончил его в 1518 году; Лувен возвел великолепный по пропорциям Сен-Пьер — еще одна жертва второй мировой войны. Люди и города были настолько богаты, что могли позволить себе особняки или ратуши, почти столь же великолепные, как и церкви, которые они отдавали Богу. Епископы, управлявшие Льежем, размещали себя и свой административный персонал в самом большом и элегантном дворце в Низинах. Гент построил свою ратушу в 1325 году, Брюссель — в 1410–55 годах, Лувен — в 1448–63 годах; Брюгге пристроил свой hotel de ville в 1377–1421 годах и увенчал его всемирно известной колокольней (1393–96), служившей ориентиром для мореплавателей далеко в море. В то время как эти благородные готические сооружения выражали гордость городов и купцов, герцоги и аристократия Бургундии финансировали для своих дворцов и гробниц блестящий всплеск скульптуры, живописи и иллюминирования рукописей. Фламандские художники, напуганные войной во Франции, вернулись в свои города. Филипп Смелый собрал настоящую плеяду гениев, чтобы украсить свою летнюю резиденцию в Шартрезе де Шамполь — карфуцианском монастыре в «нежном поле», примыкающем к Дижону.

В 1386 году Филипп поручил Жану де Марвилю разработать для него проект сложного мавзолея в Шартрезе. После смерти Марвиля (1389) работу продолжил голландец Клаус Слютер; после смерти Слютера (1406) ее продолжил его ученик Клаус де Верве; наконец (1411) гробница была завершена, и в нее легли кости герцога, умершего семь лет назад. В 1793 году революционная ассамблея в Дижоне приказала разобрать великую усыпальницу, и ее части были разбросаны или уничтожены. В 1827 году отцы коммуны, вдохнув обратный политический ветер, собрали оставшиеся части и поместили их в Дижонский музей. Герцог и его герцогиня Маргарита Фландрская лежат в красивом алебастре на массивной мраморной плите, а под ними сорок плеромантических фигур — единственные уцелевшие из девяноста высеченных — оплакивают герцогскую смерть в тихой и изящной скорби. Для портала часовни в Шартрезе Слютер и его ученики (1391–94) высекли пять превосходных фигур: Богородица, принимающая почести от Филиппа и Маргариты, подаренные ей Иоанном Крестителем и святой Екатериной Александрийской. Во внутреннем дворе Слютер установил свою главную работу, Puits de Moïse, Колодец Моисея: пьедестал со статуями Моисея, Давида, Иеремии, Захарии, Исайи и Даниила, над которым первоначально возвышалась сцена «Голгофы» или распятия, от которой не осталось ничего, кроме мрачной, благородной головы Христа, увенчанной терновым венцом. Скульптуры такой мужественной силы и неповторимой смелости не было в Европе со времен лучших времен римского искусства.

Живописцы образовали такую же замечательную династию, как и скульпторы. Миниатюристы по-прежнему находили покровителей: Граф Вильгельм из Хайнаута хорошо заплатил за иллюминацию «Трех прекрасных часов Нотр-Дам» (ок. 1414 г.);* а неизвестный гений (возможно, Хуберт ван Эйк) задал образец и темп тысяче художников-пейзажистов Лоуленда, изобразив с микроскопическим усердием порт с кораблями, причалившими или идущими под парусами, высаживающихся пассажиров, матросов и грузчиков за их разнообразными делами, волны, разбивающиеся о полумесяц берега, белые облака, незаметно движущиеся по небу, — и все это на пространстве одной открытки. В 1392 году Мельхиор Бродерлам из Й прес украсил Шартрез де Шамполь самым старым значительным панно, сохранившимся за пределами Италии. Но Бродедерлам и художники, расписывавшие стены и статуи монастыря, использовали традиционную темперу — смешивали краски с каким-то желатиновым веществом. Нюансы штриховки и оттенков, а также прозрачность тона были труднодостижимы такими способами, а влага могла испортить готовую работу. Еще в 1329 году Жак Компер из Гента экспериментировал с красками, смешанными в масле. Через сто лет проб и ошибок фламандцы разработали новую технику, и в первой четверти XV века она произвела революцию в живописном искусстве. Когда Хуберт ван Эйк и его младший брат Ян написали картину «Поклонение Агнцу» для собора Святого Бавона в Генте, они не только доказали превосходство масла как средства передачи цвета, но и создали один из величайших шедевров в истории живописи, ради которого Святой Бавон с тех пор является целью паломничества.

По форме эта величайшая из картин пятнадцатого века — этот «стержень истории искусства», как назвал ее Гете9 — Это складной полиптих из шести панелей, написанных на дереве, с двенадцатью картинами на каждой стороне; в раскрытом виде он имеет высоту одиннадцать футов, ширину четырнадцать футов. В центре нижнего ряда изображен воображаемый сельский пейзаж, вдали за холмами возвышается город с величественными башнями — Небесный Иерусалим; на переднем плане — колодец с водой жизни; дальше — алтарь, на котором агнец, символизирующий Христа, изливает свою жертвенную кровь, а патриархи и пророки, апостолы и мученики, ангелы и святые собираются вокруг в восторженном поклонении. В центре на троне, похожий на благосклонного семитского Карла Великого, изображен Бог-Отец — естественно, неадекватное представление о божестве, но благородная концепция мудрого правителя и справедливого судьи. На этой картине его превосходит только одна фигура — Богородица, мягкотелая, светловолосая, тевтонского типа, отличающаяся не столько красотой, сколько чистотой и скромностью; Сикстинская Мадонна менее благородно задумана. Слева от Марии — группа ангелов; крайний слева — обнаженный Адам, худой и печальный, «помнящий в несчастье счастливое время». Справа от Бога-отца — Иоанн Креститель, очень роскошно одетый для пастуха, проповедующего в пустыне. Крайняя справа — обнаженная Ева, мрачная и едва ли справедливая, оплакивающая потерянный рай; она, как и Адам на другом конце, на какое-то время потрясла холодную Фландрию, не привыкшую к обнаженной натуре ни в жизни, ни в искусстве. Над ней Каин убивает своего брата в качестве символической прелюдии к истории.

Оборотная сторона полиптиха снижается по сравнению с возвышенным типом внутренних панелей. В среднем ряду ангел слева и Мария справа, разделенные комнатой, изображают Благовещение — лица стереотипные, руки удивительно тонкие, драпировки прекрасны, как никакие другие во фламандской живописи. Внизу — латинское стихотворение из четырех строк; некоторые слова стерлись веками, остальные гласят: «Губертус ван Эйк, великий и искусный, как никто другой, начал тяжелую работу, а Йоханнес, второй в искусстве… ободренный завещанием Йодокуса Выда». Этот стих на шестое мая призывает вас посмотреть на законченную работу»; а в последней строке некоторые буквы складываются в числовое значение 1432 — год завершения работы. Дарителями были Выд и его жена. Какая часть картины была написана Губертом, а какая — Яном, — проблема, к счастью, неразрешимая, так что диссертации по ней можно писать до тех пор, пока не исчезнет всякий след от картины.*

Возможно, в этой эпохальной картине присутствует излишнее обилие фигур и мелочей: каждый мужчина, женщина, ангел, цветок, ветка, цветок, зверь, камень и драгоценный камень воспроизведены с героическим терпением и верностью — к удовольствию Микеланджело, который видел во фламандском реализме жертву центрального значения случайным и несущественным деталям.11 Но ничто в современной Италии не могло соперничать с этой картиной ни по масштабу, ни по замыслу, ни по эффекту; а в более позднем живописном искусстве ее превосходят только потолок Сикстинской капеллы Микеланджело, ватиканские фрески Рафаэля и, вероятно, «Тайная вечеря» Леонардо, прежде чем она начала свой долгий упадок. Даже в свое время вся грамотная Европа говорила о Поклонении. Альфонсо Великодушный умолял Яна ван Эйка приехать в Неаполь и написать для него таких мужчин и женщин с золотыми волосами, какие воспеты на этой картине, но были так редки на юге Италии.

Хуберт ван Эйк выходит из нашего поля зрения после 1432 года,* Но мы можем смутно проследить за процветающей карьерой Яна. Филипп Добрый сделал его varlet de chambre (в то время это была должность с большим достоинством и достатком) и отправил его с посольствами за границу как драгоценность бургундской короны. Ему приписывают около двадцати четырех сохранившихся картин, и почти каждая из них — шедевр. В Дрездене есть «Богоматерь с младенцем», уступающая по красоте только «Поклонению» Ван Эйка; Берлин может похвастаться «Человеком с розовым цветом» — мрачное лицо странно не гармонирует с ласкающим цветком; в Мельбурне есть блестяще раскрашенная «Мадонна из Инс-Холла» размером всего девять дюймов на шесть, но оцененная в 250 000 долларов; В Брюгге хранится «Мадонна с каноником ван дер Паэле» — Дева прекрасна от ее струящихся волос до подола ее изумительно помятого платья, каноник толстый, лысый и добродушный, один из величайших портретов XV века; в Лондоне изображены новобрачные Джованни Арнольфини и его супруга в интерьере, сверкающем зеркалами и люстрами; коллекция Фрика в Нью-Йорке недавно приобрела, за неуказанную, но огромную стоимость, богато раскрашенную Деву с младенцем и св. Варварой и Елизаветой; в Вашингтоне есть «Благовещение», замечательное своей иллюзией пространственной глубины и великолепием одеяний Гавриила, который крадет сцену у Марии; а в Лувре находится «Мадонна с канцлером Роленом» с завораживающим пейзажем извилистой реки, многолюдного моста, возвышающегося города, цветущих садов и гряды холмов, поднимающихся навстречу солнцу. Во всех этих картинах, помимо насыщенных красок, чувствуется стремление изобразить дарителей такими, какими они были и выглядели, показать на лице жизнь, которую вел его владелец, мысли и чувства, которые с годами сформировали черты в исповедание характера. В таких портретах средневековый дух идеализации отходит на второй план, и в ход идет современный натурализм — возможно, отражающий светскость среднего класса.

Многие другие художники достигли известности в ту благодатную эпоху: Петрус Кристус, Жак Дарет, Робер Кампен («мастер Флемаля»). Мы скромно поклонимся им и перейдем к ученику Кампена Роже де ла Пастуру. К двадцати семи годам Роже так прославился в родном Турнэ, что ему выделили вдвое больше трех мер или бочек вина, чем Яну ван Эйку. Тем не менее он принял приглашение стать официальным художником Брюсселя, и с тех пор его имя стало называться по-фламандски Рогир ван дер Вейден. В 1450 году, в возрасте пятидесяти одного года, он отправился в Рим на юбилей, познакомился с итальянскими художниками и был принят как мировая знаменитость; возможно, под его влиянием масляная живопись в Италии получила дальнейшее развитие. Когда он умер в Брюсселе в 1464 году, он был самым известным художником во всей Европе.

Он сохранился в большом количестве. Он также рисовал Филиппа Доброго, Ролина — канцлера Филиппа в течение сорока лет — Карла Смелого и многих других знаменитостей. Прекрасен до невозможности портрет дамы в Вашингтонской национальной галерее — в нем воплощены драчливость и благочестие, скромность и гордость. В портретной живописи Рогир был слишком романтичен, чтобы сравниться с Яном ван Эйком; но в религиозных картинах он проявил нежность и утонченность чувств, а также эмоциональную интенсивность, отсутствующие в мужском и бесстрастном искусстве Яна; здесь, возможно, французский или итальянский дух говорил через фламандскую форму,12 и средневековое настроение возродилось.

Как и итальянцы, Рогир запечатлел важнейшие эпизоды трогательной истории Марии и ее Сына: Гавриил объявляет изумленной девушке, что она будет Матерью Божьей; Младенец в яслях; поклонение волхвов; святой Лука рисует Деву, кормящую своего Младенца; визит Марии к Елизавете; мать, счастливо созерцающая своего Младенца; представление в храме; распятие; схождение с креста; воскресение; Страшный суд. В этой заключительной сцене Рогир достиг своего апогея в сложном полиптихе, вероятно, задуманном, но не вполне достойном, чтобы соперничать с «Поклонением Агнцу». Он был написан для Ролена и сейчас находится в красивой больнице, которую великий канцлер основал в Боне. В центральной части картины Христос сидит на суде, но более милосердно, чем у Микеланджело; по обе стороны ангелы, одетые в сверкающие белые одежды, несут орудия его страсти и смерти; под ними архангел Михаил взвешивает на весах хороших и плохих людей; слева Мария преклоняет колени в поклонении и мольбе; с одной стороны спасенные склоняются в благодарной молитве, с другой — проклятые в ужасе падают в ад. Почти так же знаменит, как эта картина, триптих в Антверпене, иллюстрирующий символическими сценами семь таинств. А затем, чтобы мы не подумали, что он совсем уж потерялся в благочестивом экстазе, Рогир изображает купающуюся красавицу и двух юношей, подглядывающих за ней через щель в стене с тем аномальным анатомическим любопытством, которое никогда не удовлетворяется.

Все это шипение испарилось под влиянием горячего нрава Шарля ле Темера, Бесшабашного, которого обычно называют Смелым. Рогир ван дер Вейден изобразил его красивым, серьезным, черноволосым молодым графом Шароле, который вел армии своего отца к кровавым победам и с нетерпением ждал его смерти. В 1465 году Филипп Добрый, почувствовав его нетерпение, уступил ему власть и оценил амбиции и энергию юноши.

Карла возмущало разделение его герцогства на северные и южные провинции, разделенные в пространстве и отличающиеся по языку; еще больше его возмущала феодальная зависимость, которой он был обязан за некоторые из этих провинций французскому королю, а за другие — германскому императору. Он жаждал превратить Великую Бургундию, подобно Лотарингии IX века, в среднее королевство между Германией и Францией, физически целостное и политически суверенное. Временами он даже думал о том, что своевременная смерть нескольких промежуточных наследников передаст ему французскую, английскую и императорскую короны и вознесет его на вершину рядом с самыми высокими фигурами в истории.13 Для осуществления этих мечтаний он организовал лучшую в Европе постоянную армию, обложил своих подданных беспрецедентными налогами, дисциплинированно переносил все тяготы и испытания и не давал ни уму, ни телу, ни друзьям, ни врагам ни малейшей передышки для отдыха или покоя.

Однако Людовик XI считал Бургундию все еще уделом Франции и воевал со своим богатым вассалом, используя превосходную стратегию и коварство. Карл присоединился к французским дворянам в войне против Людовика; он завоевал несколько новых городов и вечную вражду с неустрашимым королем. В ходе этой борьбы Динант и Льеж восстали против Бургундии и объявили о присоединении к Франции, а некоторые энтузиасты в Динанте назвали повешенное чучело Карла внебрачным сыном неосторожного священника. Карл снес стены города, три дня грабил его своими войсками, поработил всех мужчин, изгнал всех женщин и детей, сжег все здания дотла и бросил 800 восставших, связанных по рукам и ногам, в Мёз (1466). Филипп умер в июне следующего года, и граф Шароле стал Карлом Смелым. Он возобновил войну с Людовиком и вынудил его принять участие в осаде многократно восставшего Льежа. Голодающие горожане предложили Карлу все свое добро в обмен на жизнь; он отказался от сделки; город был разграблен до последнего жилища и часовни; потиры выхватывали из рук священников, совершавших мессу; всех пленников, которые не могли заплатить большой выкуп, топили (1468).14

Мир, давно привыкший к насилию, не мог простить Карлу ни его суровости, ни беспардонного заточения и унижения своего короля. Когда он завоевал Гельдерланд, приобрел Эльзас и наступил на пятки императору, вмешавшись в дела Кельна и осадив Нойс, все его соседи приняли меры, чтобы сдержать его. Петр ван Хагенбах, которого он назначил правителем Эльзаса, так раздражал горожан своей наглостью, хитростью и жестокостью, что они повесили его; а поскольку среди жертв Петра были швейцарские купцы, а французское золото было стратегически распределено в Швейцарии, и кантоны чувствовали, что их свободы подвергаются опасности из-за распространения власти Карла, Швейцарская конфедерация объявила ему войну до смерти (1474). Карл покинул Нойс, повернул на юг, завоевал Лотарингию, впервые объединив таким образом концы своего герцогства, и двинул свою армию через Юру в Во. Швейцарцы были самыми ожесточенными воинами того времени; они разбили Карла под Грансоном и снова под Моратом (1476); бургундцы были разбиты, а Карл от горя едва не сошел с ума. Лотарингия увидела свой шанс и восстала; швейцарцы послали своих людей.

Людовик прислал деньги, чтобы помочь восстанию. Карл сформировал новую армию, сразился с союзниками под Нанси и в этой битве потерпел поражение и погиб (1477). На следующий день его тело, раздетое догола упырями, было найдено наполовину погруженным в пруд, а лицо вмерзло в лед. Ему было сорок четыре года. Бургундия была поглощена Францией.

После Филиппа Доброго Южная Фландрия на некоторое время пришла в упадок. Политические волнения вынудили многих ткачей уехать в Англию; рост английской швейной промышленности отнял торговлю и сырье у фламандских городов; к 1520 году английские ткани заполонили рынки самой Фландрии. Брюссель, Мехлин и Валансьенн выжили благодаря превосходным кружевам, коврам, гобеленам и ювелирным изделиям, Намюр — благодаря коже, Лувен — благодаря своему университету и пиву. Около 1480 года канал, по которому море доходило до Брюгге, начал заиливать свое дно; были предприняты героические усилия, чтобы очистить его; ветер и песок победили; после 1494 года морские суда больше не могли попасть в Брюгге. Вскоре купцы, а затем и рабочие покинули Брюгге и отправились в Антверпен, куда глубоководные суда могли заходить по устьям Шельды. Антверпен заключал соглашения с английскими экспортерами и делил с Кале английскую торговлю с континентом.

Жизнь в Голландии существовала благодаря дамбам, которые приходилось неоднократно перестраивать, и они могли в любой момент разрушиться; некоторые из них дали течь в 1470 году и утопили 20 000 жителей. Единственным крупным промыслом был отлов и выращивание сельди. Голландия произвела на свет многих знаменитых художников этого периода, но была слишком бедна, чтобы удержать их; все они, кроме Гертгена тота Синт Янса, перебрались во Фландрию.

Даже в городах, переживавших упадок, богатые мещане роскошно одевались, жили в крепких кирпичных домах, роскошно обставленных гобеленами из Арраса или Брюсселя и сверкавших латунными сосудами из Динанта. Они построили прекрасные церкви, такие как Нотр-Дам-дю-Саблон в Брюсселе и Сен-Жак в Антверпене, возвели камень за камнем возвышающийся фасад Антверпенского собора и начали строительство гордой ратуши в Генте. Они финансировали художников, сидели за портретами, подкупали небеса вотивным искусством и позволяли своим женщинам читать книги. Возможно, именно их приземленное настроение привело к тому, что фламандская живопись во время своего второго расцвета стала делать акцент на реализме и пейзаже даже в религиозных картинах, а также искать новые сюжеты в домах и полях.

Дирк Баутс открыл реализм с преувеличениями, естественными для новаторов. Он приехал из родного Харлема в Брюссель, учился там у Рогира ван дер Вейдена, поселился в Лувене и написал для его церкви Сен-Пьер полиптих «Тайная вечеря» с интересным панно «Пасха в еврейской семье», которое, кажется, наводит на мысль, что Тайная вечеря — это празднование ортодоксального иудейского обряда евреями, все еще верными иудаизму. Для капеллы в той же церкви Баутс написал картину «Мученичество святого Эразма» с шокирующей буквальностью: двое палачей вращают лебедку, которая медленно вытягивает кишки из обнаженного святого. В «Мученичестве святого Ипполита» четыре лошади, движимые в четырех направлениях, вырывают руки и ноги святой жертвы. В «Обезглавливании невинного рыцаря» кавалеристу, которого неудачливая императрица обвинила в попытке соблазнить ее, отрубают голову; истекающий кровью труп лежит на переднем плане, отрубленная голова уютно устроилась на коленях вдовы; Бутс почти искупает свою жестокость спокойным содержанием умирающих и мертвых. В этих картинах есть яркие краски, время от времени удачный пейзаж или перспектива; но посредственный рисунок, жесткие фигуры и безжизненные лица говорят о том, что время не всегда мудрое.

Вероятно, Хуго ван дер Гоэс взял свою фамилию от Гоэса в Зеландии и стал еще одним примером порождающего и теряющего гений Голландии. В 1467 году он был принят в гильдию живописцев в Генте. О репутации фламандской живописи говорит тот факт, что итальянский купец из Фландрии выбрал его для написания огромного триптиха для госпиталя Санта-Мария-Нуова во Флоренции, уже переполненной художниками. Гюго выбрал для своей темы фразу Quem genuit adoravit — «Кого она родила, того и обожала». Фигура Богородицы в натуральную величину, восторженно благоговеющей перед ним, выполнена мастерски; пастух слева предвосхищает магию Рафаэля и Тициана; зимний пейзаж — новое достижение в тонкой верности природе. Энергичный реализм, оригинальная композиция, точный рисунок, проницательная обрисовка характеров ставят Ван дер Гоэса на вершину фламандской школы в третьей четверти XV века. То ли чтобы найти более спокойное место для работы, то ли чтобы успокоить одолевавшие его религиозные страхи, он ушел в монастырь под Брюсселем (ок. 1475), где продолжал рисовать и (по словам брата-монаха) чрезмерно пить. Мысль о том, что Бог предназначил его для вечного проклятия, омрачала его трезвые минуты и доводила до безумия.15

Веспасиано да Бистиччи рассказывает, что около 1468 года герцог Федериго Урбинский послал во Фландрию за художником для украшения своего кабинета, поскольку «не знал в Италии никого, кто бы понимал, как писать масляными красками».16 Йост ван Вассенхове, друг Ван дер Гоэса, принял вызов, поселился в Урбино и стал известен как Юстус ван Гент. Он написал для ученого герцога двадцать восемь картин с изображением философов, а для урбинского братства — алтарный образ «Совершение таинства». Хотя эти работы фламандские по стилю, они свидетельствуют о растущем обмене влияниями между Фландрией и Италией: более широкое использование масла и тенденция к реализму у итальянских художников, а также проникновение итальянского идеализма и техники во фламандское искусство.

Ганс Мемлинг, хотя у нас нет сведений о его посещении Италии, привнес в свою живопись элегантность и деликатность, которые он, возможно, приобрел у кельнских художников или у Рогира ван дер Вейдена, или же они пришли из Венеции и вдоль Рейна в Майнц. Ганс родился недалеко от Майнца и, вероятно, получил имя от своего родного Мёмлингена, а около 1465 года уехал из Германии во Фландрию и Брюгге. Там, три года спустя, сэр Джон Донн, заезжий англичанин, заказал ему картину «Богоматерь, стоящая на троне». Эта картина была обычной по замыслу и композиции, но уже в ней проявились техническая компетентность Мемлинга, утонченность чувств и профессиональная набожность. Иоанн Креститель был изображен с фламандским реализмом, Иоанн Евангелист — с идеализмом Фра Анджелико; а растущий индивидуализм искусства проявился в скрытом портрете Мемлинга, подглядывающего за колонной.

Как и Перуджино поколением позже, Мемлинг создал сотню Мадонн, нежно-материнских, божественно спокойных. Они висят на стенах музеев везде, куда только может дотянуться взгляд: в Берлине, Мюнхене, Вене, Флоренции, Лиссабоне, Мадриде, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне, Кливленде, Чикаго. Две лучшие картины находятся в госпитале святого Иоанна в Брюгге; Мария доминирует в «Мистическом браке святой Екатерины», где почти каждая фигура превосходна; она снова главенствует в «Поклонении младенцу», но там волхвы — один из них настоящий тайный советник Гете — захватывают сцену. На панорамной картине в Мюнхене Мемлинг изобразил все основные эпизоды из жизни Христа. На другой картине в Турине он рассказал историю Страстей с таким количеством мужчин и женщин, что даже Брейгелю было бы трудно их превзойти. Для органной витрины монастыря в Нахере (Испания) он написал триптих «Христос в окружении ангелов», соперничающий с «Ангелами-музыкантами» Мелоццо да Форли за несколько лет до этого; и Антверпенский музей не посчитал себя обманутым, заплатив за эту картину в 1896 году 240 000 франков (1 200 000 долларов?).17 Другой многочисленный алтарный образ, «Страшный суд», был написан для Якопо Тани, агента Лоренцо Медичи в Брюгге; он был помещен на корабль, направлявшийся в Италию, но судно было захвачено ганзейским шкипером, который оставил себе деньги, а картину отправил в Мариенкирхе в Данциге.18

В этих крупных работах, а также в отдельных панно Мемлинг написал несколько восхитительных портретов: Мартин ван Ньевенхоев и Женщина, величественная в своей высокой шляпе и с множеством колец — оба в госпитале в Брюгге; Молодой человек в Лондонской галерее; Старик в Нью-Йорке; Человек со стрелой в Вашингтоне. Они не достигают вдохновения и проникновенности Тициана, Рафаэля или Гольбейна, но с мастерством передают простые поверхности. Отдельные обнаженные натуры — Адам и Ева, Вирсавия в бане — не привлекают.

Под конец своей карьеры Мемлинг оформил для госпиталя в Брюгге готическую святыню, предназначенную для принятия мощей святой Урсулы. В восьми панелях он рассказал, как благочестивая дева, обрученная с принцем Кононом, отложила свой брак, чтобы совершить паломничество в Рим; как она с 11 000 девственниц отплыла вверх по Рейну до Базеля, провела их, спотыкаясь, через Альпы, грелась в благословениях папы и как по возвращении все 11 001 были замучены язычниками-гуннами в Кельне. Девять лет спустя (1488 г.) Карпаччо рассказал ту же прелестную нелепость, с более точным рисунком и более тонкой раскраской, для школы Святой Урсулы в Венеции.

Несправедливо по отношению к Мемлингу или любому другому художнику рассматривать его картины в целом; каждая из них была предназначена для определенного времени и места и передавала его лирические качества. Если рассматривать их в целом, то сразу же становится очевидной его ограниченность — узость диапазона и стиля, монотонность портретов, даже скромных мадонн со струящимися золотыми волосами. Поверхность прекрасна и правдива, сияет ровными, яркими оттенками, но кисть редко дотягивается до души, скрывающей одиночество, удивление, стремления, печали. В женщинах Мемлинга нет жизни, и когда он снимает с них одежду, мы с досадой обнаруживаем, что у них одни животы и маленькие груди. Возможно, тогда мода на подобные вещи была иной, чем сейчас; даже наши желания могут быть внушенными. И все же мы должны признать, что, когда Мемлинг умер (1495), он, по общему согласию его покровителей и соперников, был ведущим живописцем к северу от Альп. Если другие художники и чувствовали его недостатки острее, чем свои собственные, они не могли сравниться с нежностью его стиля, чистотой его чувств, великолепием его колорита. На протяжении целого поколения его влияние было верховным во фламандской школе.

Герард Давид продолжил это настроение. Приехав из Голландии в Брюгге около 1483 года, он почувствовал чары дольче арии Мемлинга; его Мадонны почти идентичны мадоннам Мемлинга; возможно, у них была общая модель. Иногда, как в «Отдыхе во время бегства в Египет» (Вашингтон), он равнялся на Мемлинга в скромной красоте Девы Марии и превосходил его в обрисовке Младенца. В более зрелые годы Давид занялся торговлей и переехал в Антверпен. С ним закончилась школа Брюгге, а школа Антверпена началась с Квентина Массиса.

Сын лувенского кузнеца, Массис был принят в гильдию живописцев Святого Луки в Антверпене в 1491 году в возрасте двадцати пяти лет. Однако святой Лука вряд ли одобрил бы «Пир Ирода», где Иродиада отрезает резным ножом отрубленную голову Крестителя, и «Погребение Христа», где Иосиф Аримафейский вырывает сгустки крови из волос бескровного трупа. Дважды женившись и похоронив семерых детей, Массис не утратил ни стального чувства, ни кислоты в маслах. Так, он ловит куртизанку, пытающуюся выманить у старого ростовщика его монету, а в более мягком настроении показывает банкира, пересчитывающего свое золото, в то время как его жена смотрит на это со смешанным чувством благодарности и ревности. И все же Мадонны Массиса более человечны, чем Мемлинга; одна из них (в Берлине) целует и ласкает свое дитя, как это сделала бы любая мать; а ярко-синие, пурпурные и красные цвета ее одежды подчеркивают ее красоту Когда дело дошло до портретов, Массис смог проникнуть за лицо к характеру более успешно, чем Мемлинг, как в замечательном Этюде для портрета в Музее Жакмар-Андре в Париже. Именно к Массису обратился Питер Гиллис, когда (1517) захотел послать Томасу Мору верные сходства Эразма и себя. Квентин хорошо справился с Гиллисом, но его Эразм имел несчастье последовать за Эразмом Гольбейна. Когда Дюрер (1520) и Гольбейн (1526) приехали в Антверпен, именно Массису они оказали свое высокое уважение как декану фламандского искусства.

Тем временем в Брабанте появился самый оригинальный и абсурдный художник во фламандской истории. То тут, то там на картинах Массиса — в оскаленной толпе на картине «Христос, явленный народу» (Мадрид) или уродливых лицах на «Поклонении волхвов» (Нью-Йорк) — появлялись такие же шишковатые и жестокие головы, какие Леонардо рисовал в сатирической игре своего пера. Иероним Босх сделал успешный бизнес на подобных гротесках. Он родился и провел большую часть своей жизни в Буа-ле-Дюк (в северном Брабанте, ныне южная Голландия) и стал известен под своим фламандским именем Хертогенбош, то есть Босх. Некоторое время он писал обычные религиозные сюжеты, а в некоторых, таких как «Поклонение волхвов» в Мадриде, он граничил с нормальностью. Но чувство смешного стало доминировать в его воображении и искусстве. Возможно, в детстве его пугали средневековые сказки о бесах и привидениях, о демонах, появляющихся из-за любого камня или прорастающих из дерева; теперь он карикатурно изображал этих хобгоблинов в лечебной сатире и смеялся над ними до потери сознания. С чувствительностью художника он возмущался недостатками человечества — причудливыми, уродливыми, деформированными — и изображал их с мрачной смесью гнева и ликования. Даже в таких идиллических сценах, как «Рождество Христово» (Кёльн), он отводил первый план носу коровы; в «Поклонении волхвов» (Нью-Йорк) крестьяне подглядывали через окна и арки за Богородицей и ее Младенцем. Однако на последней картине он с непревзойденным мастерством изобразил величественного Святого Петра и негритянского короля, чье величественное достоинство отодвигает в тень остальные фигуры. Но когда Босх перешел к рассказу о Христе, он омрачил картины зверскими лицами, свирепыми глазами, огромными носами, мрачно выпяченными и прожорливыми губами. Перейдя к легендам о святых, он изобразил удивительно нежного святого Иоанна Евангелиста на фоне необычного пейзажа с островами и морем, а в углу поместил созерцательного дьявола в монашеской мантии, с крысиным хвостом и энтомологическими лапками, с нетерпением ожидающего, когда он унаследует землю. В «Искушении святого Антония» он окружил отчаявшегося анчоуса куртизанками и странными фантазиями — карликом с ногами, вросшими в плечи, птицей с ногами козла, кувшином с ногами коровы, крысой, запряженной ведьмой, менестрелем, увенчанным лошадиным черепом. Босх взял гротески из готических соборов и создал из них целый мир.

Он не был реалистом. Время от времени он рисовал сцену из жизни, как в «Блудном сыне», но и там он преувеличивал уродство, нищету и страх. Его «Сенная прогулка» — это не веселье в мае, а горькая иллюстрация того, что «всякая плоть — трава».19 На вершине все идеально: юноша играет музыку для девушки, которая поет; позади них двое влюбленных целуются, а ангел преклоняет колени; над ними в облаках парит Христос. Но на земле убийца закалывает павшего врага, сводница приглашает девушку к проституции, шарлатан продает панацеи, толстый священник принимает подношения от монахинь, колеса телеги раздавливают неосторожных празднующих. Справа компания чертей, которым помогают обезьяны, тащит проклятых в ад. Филипп II, король Испании и мрака, повесил эту картину в своем Эскориале. Рядом с ним он поместил картину-компаньон «Наслаждения мира». Вокруг бассейна, в котором купаются обнаженные мужчины и женщины, движется процессия обнаженных людей на животных, частично зоологических, частично фантасмагорических; шипы и колючки входят в картину со всех сторон; на переднем плане двое обнаженных людей сжимают друг друга в вальсе, а огромная птица смотрит на них в философском умилении. В одном затворе изображено сотворение Евы как источника зла, в другом — мучения и терзания проклятых. Это чудо композиции, искусного рисунка, больного воображения — неподражаемый Босх.

Может ли быть так, что даже на заре современности существовали миллионы простых и впечатлительных христиан, которым снились подобные кошмары? Был ли Босх одним из них? Вряд ли, ведь на его портрете в библиотеке в Аррасе он изображен в преклонном возрасте, в полной бодрости духа и остроте взгляда; это человек мира, переживший свой сатирический гнев и способный смотреть на жизнь с юмором человека, который скоро выберется из этой передряги. Он не смог бы так искусно изобразить эти уродливые фантазии, если бы они все еще владели им. Он стоял над ними, не столько забавляясь, сколько злясь на то, что человечество когда-либо их вынашивало. О том, что современники наслаждались его работами скорее как живописными шалостями, чем как теологическими ужасами, свидетельствует широкий рынок, на котором продавались гравюры, сделанные с его работ. Поколение спустя Питер Брейгель изгонит этих дьяволов и превратит хобгоблинов в здоровую и веселую толпу; а четыре века спустя художники-невротики будут отражать неврозы своего времени, рисуя саркастические фантазии, напоминающие Иеронима Босха.

Завершает эту главу фламандской живописи более традиционная фигура. Ян Госсарт, родившийся в Маубеже и носивший там же имя Мабузе, приехал в Антверпен в 1503 году, вероятно, после того, как научился своему искусству у Давида в Брюгге. В 1507 году он был приглашен ко двору герцога Филиппа Бургундского — одного из эротических побочных продуктов Филиппа Доброго. Ян сопровождал герцога в Италию и вернулся с изяществом кисти, а также со склонностью к обнаженной натуре и языческой мифологии; его «Адам и Ева» впервые во фламандском искусстве сделал неодетое тело привлекательным. Картины «Мария с младенцем и ангелами» и «Святой Лука, рисующий Мадонну» перекликаются с Италией в своих толстых херувимах и ренессансных архитектурных фонах, а «Агония в саду», возможно, обязана Италии своим блестящим изображением лунного света. Но сильной стороной Госсарта был портрет. Ни один Флеминг со времен Яна ван Эйка не создавал такого глубокого исследования характера, как Ян Каронделе в Лувре; здесь художник сосредоточился на лице и руках и выявил богатое происхождение, стоического администратора, ум, омраченный бременем власти. Массис положил конец первой линии фламандской живописи, которая достигла благородства в Ван Эйках; Госсарт привез из Италии те новинки техники, изящество орнамента, грацию линии, тонкости кьяроскуро и портрета, которые в шестнадцатом веке (за исключением Брейгеля) отвратят фламандскую живопись от ее исконного мастерства и гения и оставят ее в подвешенном состоянии до кульминации при Рубенсе и Ван Дейке.

Карл Смелый не оставил сына, но он обручил свою дочь Марию с Максимилианом Австрийским в надежде, что Габсбурги защитят Бургундию от Франции. Когда Людовик XI все же присвоил себе герцогство, Мария бежала в Гент. Там, в качестве платы за то, что Фландрия, Брабант, Хайнаут и Голландия приняли ее в качестве своего конституционного государя, она подписала Грутскую привилегию (февраль 1477 года), которая обязывала ее не заключать браков, не взимать налогов и не объявлять войны без согласия «эстатов» или собраний провинций, подписавших документ. С этой и последующих хартий, включая «Joyeuse Entrie», как Брабант называл свое собственное предоставление местных свобод, Нидерланды начали вековую борьбу за независимость. Но брак Марии с Максимилианом (август 1477 года) привел в Низины могущественных Габсбургов. После смерти Марии (1482) Максимилиан стал регентом. Когда Максимилиан был избран императором (1494), он передал регентство своему сыну Филиппу. Когда Филипп умер (1506), его сестра, Маргарита Австрийская, была назначена императором генерал-губернатором. Когда сын Филиппа, будущий пятнадцатилетний Карл V, был объявлен совершеннолетним (1515), Нидерланды стали частью огромной империи Габсбургов под управлением одного из самых жестоких и амбициозных правителей в истории. На этом можно было бы закончить историю.

Поскольку человек живет по воле физической географии, его судьба — быть разделенным горами, реками и морями на группы, которые в полуизоляции развивают свои разные языки и верования, свои обусловленные климатом особенности, обычаи и одежду. Побуждаемый неуверенностью в себе, он не любит и осуждает чуждые, диковинные внешность и образ жизни других групп, отличных от его собственной. Все те очаровательные разновидности рельефа — горы и долины, фьорды и проливы, заливы и ручьи, — которые превращают Европу в панораму разнообразных удовольствий, разбили население небольшого континента на десятки народов, лелеющих свои различия и заключенных в плен своей ненависти. В этой мозаике самобытности есть своя прелесть, и не хотелось бы, чтобы мир людей был заключен в одинаковые мифы и панталоны. И все же над и под этими различиями в костюмах, обычаях, вере и речи природа и потребности человека навязали ему экономическое единообразие и взаимозависимость, которые становятся все более заметными и убедительными по мере того, как изобретения и знания рушат барьеры. От Норвегии до Сицилии, от России до Испании непредвзятый наблюдательный глаз видит людей не столько разнообразно одетых и говорящих, сколько занятых сходными занятиями, формирующими сходные характеры: обрабатывающих и добывающих землю, ткущих одежду, строящих дома, алтари и школы, воспитывающих молодежь, торгующих излишками и формирующих социальный порядок как сильнейший орган защиты и выживания человека. На мгновение мы рассмотрим Среднюю Европу как такое единство.

В Скандинавии главной задачей человека было покорение холода, в Голландии — моря, в Германии — лесов, в Австрии — гор; от этих побед зависела судьба сельского хозяйства, основы жизни. К 1300 году чередование культур стало повсеместным в Европе, умножая урожайность земли. Но с 1347 по 1381 год половина населения Центральной Европы была уничтожена Черной смертью, и смертность людей задержала плодородие земли. За один год Страсбург потерял 14 000 душ, Краков — 20 000, Бреслау — 30 000.1 В течение столетия рудники Гарца оставались без шахтеров.2 С простым животным терпением люди возобновили древний труд, копая и переворачивая землю. Швеция и Германия усилили добычу железа и меди; уголь добывали в Ахене и Дортмунде, олово — в Саксонии, свинец — в Гарце, серебро — в Швеции и Тироле, золото — в Каринтии и Трансильвании.

Поток металлов питал растущую промышленность, которая питала распространяющуюся торговлю. Германия, лидер в горнодобывающей промышленности, естественно, лидировала и в металлургии. Доменная печь появилась здесь в XIV веке; вместе с гидравлическим молотом и прокатным станом она изменила обработку металлов. Нюрнберг стал столицей железоделательных заводов, славился своими пушками и колоколами. Промышленность и торговля Нюрнберга, Аугсбурга, Майнца, Шпейера и Кельна сделали их почти независимыми городами-государствами. Рейн, Майн, Лех и Дунай обеспечили южногерманским городам первое место в сухопутном сообщении с Италией и Востоком. Вдоль этих путей выросли крупные торговые и финансовые фирмы с далеко разбросанными отделениями и агентствами, которые в XV веке превзошли по масштабам и мощи Ганзейский союз. В XIV веке Ганзейский союз был еще силен, доминируя в торговле на Северном и Балтийском морях; но в 1397 году скандинавские страны объединились, чтобы нарушить эту монополию, и вскоре после этого англичане и голландцы начали перевозить свои собственные товары. Даже сельдь сговорилась против Ганзы; около 1417 года они решили нереститься в Северном море, а не в Балтийском; Любек, опора Лиги, потерял торговлю сельдью и пришел в упадок; Амстердам выиграл ее и процветал.

Под этой развивающейся экономикой кипела классовая война — между городом и деревней, лордами и крепостными, дворянами и предпринимателями, купеческими и ремесленными гильдиями, капиталистами и пролетариями, духовенством и мирянами, церковью и государством. В Швеции, Норвегии и Швейцарии крепостное право то уходило, то исчезало, но в других странах Средней Европы оно обретало новую жизнь. В Дании, Пруссии, Силезии, Померании и Бранденбурге, где крестьяне заслужили свободу, расчищая пустыни, крепостное право было восстановлено в XV веке военной аристократией; о суровости этих юнкеров мы можем судить по пословице бранденбургских крестьян, которые желали долгой жизни лошадям господина, чтобы он не вздумал ездить на своих крепостных.3 В балтийских землях бароны и тевтонские рыцари, поначалу довольствовавшиеся закабалением покоренных славянских жителей, в условиях нехватки рабочей силы, последовавшей за Черной смертью и польской войной 1409 года, были вынуждены брать в рабство всех «бездельников, бродящих по дорогам и городам»;4 С соседними государствами заключались договоры о выдаче беглых крепостных.

Торговая буржуазия, которой императоры благоволили в качестве противовеса баронам, управляла муниципалитетами настолько определенно, что во многих случаях ратуша и купеческая гильдия были единым целым. Ремесленные гильдии были подчинены, подчинялись муниципальному регулированию заработной платы и не имели права объединяться;5 Здесь, как в Англии и Франции, гордые ремесленники превратились в беззащитных пролетариев. Время от времени рабочие пытались бунтовать. В 1348 году ремесленники Нюрнберга захватили муниципальный совет и в течение года правили городом, но солдаты императора вернули власть купцам-патрициям.6 В Пруссии ордонанс 1358 года приговорил любого забастовщика к отрезанию уха.7 Крестьянские восстания вспыхивали в Дании (1340, 1441), Саксонии, Силезии, Бранденбурге и Рейнской области (1432), в Норвегии и Швеции (1434); но они были слишком слабо организованы, чтобы достичь большего, чем мимолетное катарсическое насилие. Революционные идеи распространялись по городам и деревням. В 1438 году анонимный радикал написал памфлет, в котором излагал воображаемую «Реформацию кайзера Сигизмунда» на социалистических принципах.8 Постепенно готовилась сцена для Крестьянской войны 1525 года.

Порядок — мать цивилизации и свободы, хаос — повивальная бабка диктатуры, поэтому история время от времени может сказать доброе слово в адрес королей. Их средневековая функция заключалась в том, чтобы в возрастающей степени освободить человека от местного господства и сосредоточить в одних руках власть над законами, судами, наказаниями, монетными дворами и войнами. Феодальный барон оплакивал потерю местной автономии, но простой гражданин считал, что хорошо, если в его стране будет один хозяин, одна монета, один закон. В те полуграмотные времена люди редко надеялись, что даже короли исчезнут и не оставят после себя ничего, кроме законов и ошибок, которые люди сами свободно принимали.

В XIV веке в Скандинавии было несколько выдающихся монархов. Магнус II Шведский упорядочил противоречивые законы своего королевства в однородный национальный кодекс (1347 г.). В Дании Эрик IV дисциплинировал баронов и укрепил центральную власть; Кристофер II ослабил ее; Вальдемар IV восстановил ее и сделал свою страну одной из главных сил в европейской политике. Но высшей фигурой в скандинавских династиях этой эпохи была дочь Вальдемара Y Маргарита. Выданная замуж в десять лет (1363) за Хокона VI Норвежского, который был сыном Магнуса II Шведского, она, казалось, была обречена по крови и браку объединить родственные троны. Когда ее отец умер (1375), она поспешила в Копенгаген со своим пятилетним сыном Олафом и убедила баронских и церковных выборщиков принять его в качестве короля, а себя — в качестве регента. Когда ее муж умер (1380), Олаф унаследовал корону Норвегии; но так как ему было всего десять лет, Маргарет, которой уже исполнилось двадцать семь, тоже стала регентшей. Ее благоразумие, такт и мужество поражали современников, привыкших к мужской некомпетентности или жестокости; а феодалы Дании и Норвегии, господствовавшие над многими королями, с гордостью поддерживали эту мудрую и благодетельную королеву. Когда Олаф достиг совершеннолетия (1385), ее дипломатия завоевала для него право наследования шведского престола. Через два года он умер, и ее терпеливые и дальновидные планы по объединению Скандинавии, казалось, расстроились из-за его смерти. Но королевский совет Дании, не видя наследника мужского пола, который мог бы сравниться с Маргрет в способности поддерживать порядок и мир, отменил скандинавские законы, запрещающие женщине быть правителем, и избрал ее регентом королевства (1387). Отправившись в Осло, она была избрана пожизненным регентом Норвегии (1388), а через год шведские дворяне, сместив неугодного короля, сделали ее своей королевой. Она убедила все три королевства признать своего внучатого племянника Эрика наследником их престолов. В 1397 году она созвала три государственных совета в Кальмаре в Швеции; там Швеция, Норвегия и Дания были объявлены навечно объединенными, все они будут находиться под властью одного правителя, но каждый будет придерживаться своих собственных обычаев и законов. Эрик был коронован как король, но поскольку ему было всего пятнадцать лет, Маргарита продолжала исполнять обязанности регента до самой своей смерти (1412). Ни один другой европейский правитель той эпохи не имел столь обширного королевства и столь успешного правления.

Ее внучатый племянник не унаследовал ее мудрости. Эрик позволил Союзу стать фактически Датской империей с советом в Копенгагене, управляющим тремя государствами. В этой империи Норвегия пришла в упадок, утратив литературное лидерство, которое она удерживала с десятого по тринадцатый век. В 1434 году Энгельбрект Энгельбрексон возглавил восстание Швеции против датской гегемонии; он собрал в Арбоге (1435) национальный совет из дворян, епископов, йоменов и мещан, и это широкое собрание, преемственно продолжавшееся 500 лет, стало сегодняшним шведским риксдагом. Регентами были избраны Энгельбрекссон и Карк Кнутсен. Через год герой революции был убит, и Кнутсен правил Швецией в качестве регента, а затем с перерывами в качестве короля до самой своей смерти (1470).

Тем временем Кристиан I (1448–81) положил начало Ольденбургской династии, которая управляла Данией до 1863 года и Норвегией до 1814 года. Исландия перешла под власть Дании во время регентства Маргариты (1381). Высшая точка истории и литературы острова прошла, но он продолжал давать хаотичной Европе невоспитанный урок грамотного и упорядоченного управления.

Самая сильная демократия в мире в это время была в Швейцарии. В истории этой непобедимой страны героями являются кантоны. Первыми были немецкоязычные «лесные кантоны» Ури, Швиц и Унтервальден, которые в 1291 году объединились в конфедерацию для взаимной защиты. После исторической победы швейцарских крестьян над габсбургской армией при Моргартене (1315 г.) конфедерация, формально признавая суверенитет Священной Римской империи, сохранила фактическую независимость. Были добавлены новые кантоны: Люцерн (1332), Цюрих (1351), Гларус и Цуг (1352), Берн (1353), а в 1352 году название Швиц было распространено на всю территорию. Побуждаемый к автономии географическими барьерами и принимая французскую, немецкую или итальянскую речь и уклад в зависимости от наклона своих долин и течения ручьев, каждый кантон принимал свои законы через собрания, выбранные голосованием граждан. Объем избирательного права варьировался от кантона к кантону и от времени к времени, но все кантоны обязались проводить единую внешнюю политику и рассматривать свои споры в федеральном совете. Хотя кантоны иногда воевали друг с другом, тем не менее, конституция Конфедерации стала и остается вдохновляющим примером федерализма — союза самоуправляющихся регионов под свободно принятыми общими органами и законами.

Чтобы защитить свою свободу, Конфедерация требовала военной подготовки от всех мужчин и военной службы по призыву от всех мужчин в возрасте от десяти до шестидесяти лет. Швейцарская пехота, вооруженная пиками и крепкой дисциплиной, стала самым страшным и дорогим легионом в Европе. Кантоны, чтобы прокормиться, сдавали свои полки в аренду иностранным державам, и на некоторое время «швейцарская доблесть стала предметом торговли».9 Австрийские владыки все еще претендовали на феодальные права в Швейцарии и время от времени пытались их реализовать; они были отбиты при Земпахе (1386) и Нэфельсе (1388) в битвах, которые заслуживают некоторой памяти в записях о демократии. В 1446 году Констанцский мирный договор еще раз подтвердил формальное подданство Швейцарии империи и ее фактическую свободу.

Германия тоже была федерацией, но ее составные части управлялись не демократическими собраниями, а светскими или церковными князьями, признававшими лишь ограниченную верность главе Священной Римской империи. Некоторые из этих государств — Бавария, Вюртембург, Тюрингия, Гессен, Нассау, Мейсен, Саксония, Бранденбург, Каринтия, Австрия и Пфальц — управлялись герцогами, графами, маркграфами или другими светскими владыками; некоторые — Магдебург, Майнц, Галле, Бамберг, Кельн, Бремен, Страсбург, Зальцбург, Трир, Базель, Хильдесхайм — в той или иной степени подчинялись епископам или архиепископам; но около сотни городов к 1460 году получили хартии практической свободы от своих светских или церковных начальников. В каждом княжестве делегаты трех сословий — дворян, духовенства и общинников — время от времени собирались в территориальном совете, который с помощью своей кошельковой власти сдерживал власть князя. Княжества и вольные города посылали своих представителей в рейхстаг или имперский сейм. Для выбора короля созывался специальный Курфюрстентаг, или Сейм курфюрстов; обычно в него входили король Богемии, герцог Саксонии, маркграф Бранденбурга, граф Палатин и архиепископы Майнца, Трира и Кельна. В результате их выбора появился только король, который стал признанным главой Священной Римской империи, когда был коронован папой императором; отсюда и его прекоронационный титул «король римлян». Свою столицу он разместил преимущественно в Нюрнберге, но нередко и в других местах, даже в Праге. Его власть основывалась на традициях и престиже, а не на владениях или силе; он не владел никакой территорией за пределами своих владений, будучи одним феодальным князем среди многих; он зависел от рейхстага или курфюршества в получении средств для управления своим правительством или ведения войны; и эта зависимость обрекала даже таких способных людей, как Карл IV или Сигизмунд, на унизительные провалы во внешних делах. Уничтожение династии Гогенштауфенов могущественными римскими папами в XIII веке фатально ослабило Священную Римскую империю, основанную (800 г. н. э.) папой Львом III и Карлом Великим. В 1400 году она представляла собой слабое объединение Германии, Австрии, Богемии, Голландии и Швейцарии.

Конфликт между империей и папством возродился, когда в один и тот же день 1314 года две соперничающие группы курфюрстов выбрали Людовика Баварского и Фридриха Австрийского королями-соперниками. Иоанн XXII из своей папской резиденции в Авиньоне признал обоих королями, но ни одного из них не императором, и утверждал, что, поскольку только папа может короновать короля как императора, он должен быть признан судьей действительности выборов; кроме того, говорил амбициозный понтифик, управление империей должно принадлежать папству в период между смертью императора и коронацией его преемника. Людовик и Фридрих предпочли военный арбитраж. При Михльдорфе (1322) Людовик победил и взял в плен Фридриха, после чего принял на себя всю полноту императорской власти. Иоанн приказал ему отказаться от всех титулов и полномочий и предстать перед папским судом, чтобы получить приговор как мятежник против церкви. Людовик отказался, и папа отлучил его от церкви (1324), велел всем христианам империи сопротивляться его правлению и наложил интердикт на любую область, признавшую его королем. Большая часть Германии проигнорировала эти эдикты, поскольку немцы, как и англичане, считали авиньонских пап слугами или союзниками Франции. В условиях постепенного ослабления веры и папства люди начинали считать себя в первую очередь патриотами, а уже потом христианами. Католицизм, который является сверхнациональным, пришел в упадок; национализм, который является протестантским, возрос.

В этот момент Людовик получил помощь и утешение от нелепых союзников. Булла папы Иоанна Cum inter nonnulla (1323) заклеймила как ересь мнение о том, что Христос и апостолы отказались от собственности, и он приказал инквизиции призвать в свой трибунал «духовных францисканцев», которые придерживались этого мнения. Многие монахи обвинили папу в ереси; они выразили священный ужас перед богатством церкви; некоторые из них назвали престарелого понтифика антихристом; а генерал спиритуалов Михаил Чезена привел значительную часть из них к открытому союзу с Людовиком Баварским (1324). Ободренный их поддержкой, Людовик издал в Заксенхаузене манифест против «Иоанна XXII, который называет себя папой»; осудил его как человека крови и друга несправедливости, решившего уничтожить империю; и потребовал, чтобы всеобщий собор судил папу за ересь.10

Короля еще больше воодушевило появление при его дворе в Нюрнберге двух профессоров Парижского университета — Марсилия Падуанского и Иоанна Яндунского, чья книга «Defensor Pacis» нападала на авиньонское папство в выражениях, которые, должно быть, порадовали королевский слух: «Что вы там найдете, кроме роя симонистов со всех сторон? Что, кроме шума мелких фоггеров, оскорбления почтенных людей? Там справедливость по отношению к невинным падает на землю, если только они не могут купить ее за бесценок».11 Вторя альбигойским и вальденским проповедникам XIII века и предвосхищая Лютера на двести лет, авторы утверждали, что христианство должно основываться исключительно на Библии. Всеобщий церковный собор должен созываться не папой, а императором; для избрания любого понтифика необходимо согласие последнего; папа, как и все остальные, должен подчиняться императору.

Обрадованный этим известием, Людовик решил отправиться в Италию и короновать себя императором перед народом Рима. В начале 1327 года он отправился в путь с небольшой армией, несколькими францисканцами и двумя философами, которых он нанял для составления своих публичных заявлений. В апреле папа издал новые буллы, отлучив Иоанна и Марсилия от церкви и приказав Людовику покинуть Италию. Но Людовик был принят в Милане правящими Висконти и получил железную корону как формальный государь Ломбардии. 7 января 1328 года он въехал в Рим под одобрительные возгласы населения, возмущенного папской резиденцией в Авиньоне. Он обосновался в Ватиканском дворце и созвал народное собрание на Капитолии. Перед собравшимися он предстал как кандидат на инвеституру императорской короны. Народ дал свое бурное согласие, и 17 января желанная диадема была возложена на его голову старым синдиком Сциарра Колонна — тем самым неумолимым врагом папства, который почти четверть века назад сражался с Бонифацием VIII и угрожал ему смертью, и который вновь на мгновение стал символом вызова восходящего государства ослабленной Церкви.

Папа Иоанн, которому уже исполнилось семьдесят восемь лет, и не мечтал смириться с поражением. Он провозгласил священный крестовый поход, чтобы сместить Людовика со всех постов, и потребовал от римлян под страхом интердикта изгнать его из своего города и вернуться к папскому послушанию. Людовик ответил словами, напоминающими о его отлученном от церкви предшественнике Генрихе IV; он созвал еще одно народное собрание и в его присутствии издал императорский эдикт, обвиняющий папу в ереси и тирании, отстраняющий его от церковной власти и приговаривающий его к наказанию светской властью. Комитет римского духовенства и мирян по его указанию назначил Петра Корварского соперником папы. Поменяв местами Льва III и Карла Великого, Людовик возложил папскую тиару на голову Петра и провозгласил его папой Николаем V (12 мая 1328 года). Христианский мир изумился и разделился на два лагеря, почти по той же схеме, которая разделит Европу после Реформации.

Мелкие местные события резко изменили ситуацию. Людовик назначил Марсилия Падуанского духовным администратором столицы; Марсилий приказал немногим священникам, оставшимся в Риме, совершать мессу как обычно, несмотря на интердикт; некоторые, кто отказался, подверглись пыткам; а монах-августинец был выставлен в логове львов на Капитолии.12 Многие римляне считали, что философия зашла слишком далеко. Итальянцы так и не научились любить тевтонов; когда некоторые немецкие солдаты брали еду на рынках, не заплатив за нее, начались беспорядки. Чтобы содержать войска и свиту, Людовику нужны были деньги; он обложил мирян данью в 10 000 флоринов (250 000 долларов?), а духовенство и евреев — равными суммами. Недовольство нарастало с такой силой, что Людовик решил, что пора возвращаться в Германию. 4 августа 13 2 8 года он начал отступление через Италию. На следующий день папские войска овладели Римом; дворцы римских сторонников Людовика были разрушены, а их имущество конфисковано в пользу церкви. Народ не оказал никакого сопротивления, но вернулся к своим обрядам и преступлениям.

В Пизе Людовик утешился тем, что получил еще одного рекрута, самого знаменитого философа XIV века. Уильям Оккамский бежал из папской тюрьмы в Авиньоне; теперь он предложил свои услуги императору, сказав (согласно непроверенной традиции): «Tu me defendas gladio, ego te defendam calamo» — «Защищайте меня мечом, а я буду защищать вас пером». 13 Он писал энергично, но спасти ситуацию не мог. Людовик оттолкнул от себя все правящие круги Италии. Его приверженцы-гибеллины надеялись, что будут править полуостровом от его имени для их же блага; они были огорчены тем, что он взял на себя все полномочия и привилегии правительства; более того, он заставил их взимать непопулярные налоги в свою казну. Поскольку его силы были несоразмерны его притязаниям, многие гибеллины, даже Висконти, покинули его и заключили с папой мир, какой только могли. Антипапа, оставленный на произвол судьбы, подчинился аресту папских офицеров, предстал перед Иоанном XXII с недоуздок на шее, бросился к ногам папы и просил о помиловании (1328). Иоанн простил его, обнял как вернувшегося блудника и заключил в тюрьму на всю жизнь.

Людовик вернулся в Германию и неоднократно отправлял в Авиньон посольства с раскаянием и извинениями, требуя папского помилования и признания. Иоанн отказался и продолжал воевать до самой смерти (1334). Людовик восстановил свои позиции, когда Англия, начав Столетнюю войну, обратилась к нему за союзом; Эдуард III признал Людовика императором, а Людовик провозгласил Эдуарда королем Франции. Воспользовавшись возможностью, предоставленной этим союзом двух крупных держав против папства, собрание немецких князей и прелатов в Ренсе (16 июля 1338 года) провозгласило, что выбор немецкого короля немецкими курфюрстами не может быть отменен никакими другими властями; а диета во Франкфурте-на-Майне (3 августа 1338 года) объявила папские заявления против Людовика недействительными; императорский титул и власть, постановила она, были даром императорских курфюрстов и не нуждались в подтверждении со стороны папы.14 Германия и Англия проигнорировали протесты папы Бенедикта XII и сделали шаг в сторону Реформации.

Окрыленный успехом, Людовик решил в полной мере применить теории Марсилия и осуществлять церковное и светское верховенство. Он сместил папских ставленников с церковных должностей и поставил на их место своих кандидатов; присвоил средства, которые папские сборщики собирали для крестового похода; расторг брак Маргариты Каринтии — наследницы Большого Тироля — и выдал ее замуж за собственного сына, который состоял с ней в родстве, по канонам признававшем брак недействительным. Отвергнутый муж, его старший брат Карл и их отец, король Иоанн Богемский, поклялись отомстить, и Климент VI, ставший папой в 1342 году, увидел возможность сместить стареющего врага папского престола. Умелая дипломатия убеждала курфюрста за курфюрстом, что мир и порядок в империи можно восстановить, только сместив Людовика и сделав императором Карла Богемского; а Карл, в качестве платы за папскую поддержку, обязался повиноваться папским повелениям. В июле 1346 года избирательный совет в Ренсе единогласно провозгласил Карла королем Германии. Людовик, не добившись в Авиньоне слушаний по поводу своих предложений о покорности, приготовился сражаться за свой трон до смерти. Тем временем, в возрасте шестидесяти лет, он активно охотился, упал с лошади и был убит (1347).

Карл IV, как король и император, управлял хорошо. Немцы недолюбливали его за то, что он сделал Прагу императорской столицей; но в Германии, как и на родине, он улучшил управление, защитил торговлю и транспорт, снизил пошлины и поддерживал честную валюту; и для всей империи он подарил поколение сравнительного мира. В 1356 году он приобрел сомнительную славу в истории, издав серию нормативных актов, известных как «Золотая булла», хотя это были лишь некоторые из многих документов с золотой императорской печатью. Возможно, убежденный в том, что его долгое отсутствие в Германии требует такого соглашения, он предоставил семи курфюрстам такие полномочия, которые практически аннулировали императорскую власть. Выборщики должны были ежегодно собираться для принятия законов для королевства; король или император должен был быть лишь их президентом и исполнительным органом. Сами они в своих штатах должны были пользоваться всей полнотой судебной власти, владеть всеми минералами и металлами, находящимися в земле, иметь право чеканить собственную монету, собирать доходы и, в определенных пределах, заключать войну и мир. Булла давала юридическую санкцию существующим фактам и пыталась построить на их основе кооперативную федерацию княжеств. Однако курфюрсты были поглощены своими региональными делами и настолько пренебрегли своими обязанностями императорского совета, что Германия осталась лишь названием. Эта местная независимость курфюрстов сделала возможной защиту Лютера курфюрстом Саксонским и последующее распространение протестантской веры.

В преклонном возрасте Карл добился императорского престола для своего сына, подкупив его оптом (1378). Вацлав IV обладал некоторыми достоинствами, но он любил алкоголь и свою родную землю; курфюрсты возмущались его вкусами и сместили его (1400) в пользу Руперта III, который не оставил никакого следа в истории. Сигизмунд Люксембургский в возрасте девятнадцати лет был избран королем Венгрии (1387); в 1411 году он был избран королем римлян, а вскоре принял титул императора. Он был человеком разнообразных достижений и личного обаяния, красивым и тщеславным, щедрым и любезным, иногда жестоким; он выучил несколько языков и любил литературу только рядом с женщинами и властью. Его благие намерения могли бы укротить небольшой инферно, но его мужество подвело его в кризисной ситуации. Он с честью пытался исправить злоупотребления и слабости немецкого правительства; он принял несколько прекрасных законов и привел в исполнение несколько из них; но его подвела самостоятельность и инертность курфюрстов, а также их нежелание участвовать в расходах по борьбе с наступающими турками. В последние годы жизни он тратил свои средства и силы на борьбу с гуситами в Богемии. Когда он умер (1437), Европа оплакивала того, кто некоторое время был голосом европейского прогресса, но потерпел неудачу во всем, кроме достоинства.

Он прочил своего зятя, Альберта Габсбургского, в курфюрсты Богемии, Венгрии и Германии. Альберт II получил три короны, но прежде чем его способности смогли принести плоды, он умер от дизентерии во время кампании против турок (1440). Он не оставил сына, но выборщики отдали королевскую и императорскую короны другому Габсбургу, Фридриху Штирийскому; впоследствии их выбор неоднократно падал на габсбургского принца, и императорская власть фактически стала наследственным владением этой талантливой и честолюбивой семьи. Фридрих III сделал Австрию эрцгерцогством; Габсбурги сделали Вену своей столицей; предполагаемый наследник регулярно становился эрцгерцогом Австрии, а гениальные качества австрийского и венского характера вошли, как изящная женская тема, в тевтонскую душу, чтобы скреститься с грубой мужественностью севера.

Четырнадцатый и пятнадцатый века посеяли семена Реформации: Людовик Баварский, Виклиф в Англии, Гус в Богемии, репетировали пьесу для Лютера, Генриха VIII, Кальвина и Нокса. В Скандинавии быстро растущее богатство духовенства, освобожденное от налогов, стало раздражающим бременем для народа и государства. Критики утверждали, что церковь владеет половиной земель Дании, имея вотчину в самом Копенгагене.15 Дворяне со зловещей завистью смотрели на владения, защищенные лишь вероисповеданием; и даже ортодоксы были настроены антиклерикально. В Швейцарии гордая независимость кантонов была прелюдией к Цвингли и Кальвину. В 1433 году Магдебург изгнал своего архиепископа и духовенство; Бамберг восстал против епископального правления; Пассау осадил своего епископа в его цитадели.16 В 1449 году профессор Эрфуртского университета (где должен был учиться Лютер) обратился к папе Николаю V в защиту генеральных соборов как высших по авторитету по отношению к папам.17 Отголоски гуситского восстания в соседней Богемии распространились по Германии; то тут, то там вальденсианские общины скрытно сохраняли старые ереси и полукоммунистические устремления.18 Само благочестие склонялось к мистицизму, близкому к ереси.

У Иоганна Экхарта мистицизм превратился в пантеизм, который обходил Церковь и почти игнорировал определенное вероучение. Этот доминиканский монах был настолько учен, что титул «Мейстер» стал частью его имени. Его философские труды были написаны на такой схоластической латыни, что если бы это были его единственные работы, он никогда не добился бы ни вреда, ни славы. Но в своем монастыре в Кельне он проповедовал на эпиграмматическом немецком языке дерзкий пантеизм, который вызвал инквизицию. Вслед за Дионисием Ареопагитом и Иоганном Скотом Эригеной он пытался выразить свое всепоглощающее чувство вездесущего Бога. Этот всепоглощающий океан божества Экхарт представлял себе не как личность или дух, а лишь как «абсолютное голое единство… бездну, без образа и формы, безмолвной и пустой божественности… где никогда не было различий, ни Отца, ни Сына, ни Святого Духа, где нет никого дома, но где искра души более спокойна, чем внутри себя».19 По сути, существует только эта бесформенная божественность.

Бог есть все, все есть Бог. Отец непрестанно рождает Меня, Своего сына. Я скажу больше: Он порождает во мне Себя, а в Себе — меня. Глаз, которым я вижу Бога, — это тот же глаз, которым Бог видит меня….. Мой глаз и глаз Бога — это один глаз.20

В каждом человеке есть частица Бога; через нее мы можем напрямую общаться с Ним и отождествлять себя с Ним. Не через церковный ритуал, даже не через Библию, а только через это космическое сознание душа может приблизиться к Богу и увидеть Его. Чем больше человек отказывается от личных и мирских целей, тем яснее и дальновиднее становится эта божественная искра, пока, наконец, Бог и душа не станут единым целым, и «мы полностью преобразуемся в Бога».21 Рай, чистилище и ад — это не места; это состояния души: отделение от Бога — ад, единение с Ним — рай.22 Некоторые из этих положений попахивали ересью для архиепископа Кёльна. Он вызвал Экхарта на суд (1326); Экхарт подтвердил свою покорную ортодоксальность и предложил рассматривать его высказывания как литературные гиперболы. Тем не менее епископ осудил его. Монах обратился к папе Иоанну XXII, а затем спасся от пидарасов своевременной смертью (1327).

Его влияние распространяли два ученика-доминиканца, которые умели держать его пантеизм в безопасных границах. Генрих Сузо в течение шестнадцати лет истязал себя аскетическими упражнениями, вырезал имя Иисуса в своей плоти над сердцем, утверждал, что принимал в рот кровь из ран Христа, и написал свою «Маленькую книгу вечной мудрости» на немецком языке, потому что, по его словам, именно на немецком языке Бог открыл ему ее.23 Иоганн Таулер называл Экхарта своим «святейшим учителем» и проповедовал в Страсбурге и Базеле доктрину мистического единения с Богом. Именно Таулеру Лютер приписывает книгу «Немецкая теология», которая глубоко тронула его своим простым вероучением: Бог, Христос и бессмертие.

Церковь с некоторым беспокойством смотрела на мистиков, которые игнорировали большинство ее догм, пренебрегали ее ритуалами и утверждали, что могут достичь Бога без помощи священников или таинств. Здесь лежали зародыши доктрин Реформации о частном суждении, о том, что каждый человек — священник, и об оправдании не добрыми делами, а трансцендентной верой. Церковь считала, что сверхъестественные откровения могут исходить как от демонов и маньяков, так и от Бога и святых, и что необходимо какое-то авторитетное руководство, чтобы религия не распалась на хаос индивидуальных видений и теологий. Это различие во взглядах до сих пор разделяет честных людей.

Готический стиль продержался в Германии еще долго после того, как в Италии и Франции он уступил место классическим веяниям Ренессанса. Теперь он увенчал процветающие города Центральной Европы церквями, не столь грандиозными, как великие святыни Франции, но поднимающими дух спокойной красотой и непритязательным достоинством. Упсала начала строить свой собор в 1287 году, саксонский Фрайберг — в 1283, Ульм — в 1377 (с самой высокой готической башней в мире), Вена — Штефансдом в 1304, Штральзунд — Мариенкирхе в 1382, Данциг — еще одну Мариенкирхе в 1425. Ахен и Кельн дополнили хоры своих соборов, Страсбург завершил «застывшую музыку» своего собора в 1439 году; Ксантен построил изящную коллегиальную церковь святого Виктора, которая была разрушена во время Второй мировой войны. Нюрнберг прославился четырьмя знаменитыми церквями, которые дали благочестию школу искусства и вкуса. Лоренцкирхе (1278–1477) обязана XIV–XV векам своим величественным порталом и великолепной розой. Штефансдом, или собор Святого Стефана (1304–1476), был любимой достопримечательностью; его крутая крыша перекрывала неф и нефы одним пролетом и обрушилась на Марс в 1945 году. Около 1309 года Себальдускирхе перестроила нефы, в 1361 году возвела новый хор, около 1498 года достроила западные башни, а с 1360 по 1510 год установила великолепные витражи. Фрауэнкирхе, или церковь Богоматери (1355–61), с богато украшенным скульптурой притвором, была почти разрушена во время Второй мировой войны, но уже восстановлена; каждый день в полдень четыре манекена-выборщика в знаменитых часах на фасаде склоняются перед Карлом IV в знак неустанного признания его знаменитой буллы. Скульптура была еще грубой, но церкви в Бреслау и Хальгартене, а также Себальдускирхе в Нюрнберге получили каменных или деревянных Мадонн, отличавшихся некоторой благородностью.

Города украсили не только церкви, но и общественные здания, магазины и дома. Теперь возвышались двускатные и фахверковые дома, которые придают немецким городам тоскливое средневековое очарование для идеализирующих современных глаз. Ратхаус, или Зал совета, был центром гражданской жизни, а иногда и местом встречи крупных гильдий; его стены могли украшать фрески, а деревянная отделка обычно отличалась тевтонской полнотой и силой резьбы. Гросс-зал Ратхауса в Бремене (1410–50 гг.) имел потолок из резных балок, винтовую лестницу со столбами и перилами из резного дерева и аляповатые люстры в форме кораблей. Ратхаус в Кельне (1360–1571), где заседал первый общий созыв Ганзейского союза; в Мюнстере (1335), где был подписан Вестфальский договор; в Брунсвике, жемчужине гражданской готики XIV века; во Франкфурте-на-Майне (1405), где курфюрсты обедали с новоизбранным императором: все они были разрушены во время Второй мировой войны. В Мариенбурге Великие магистры Тевтонского ордена построили свой массивный Дойчорденшлосс (1309–80 гг.). В Нюрнберге Ратхаус противостоит Себальдускирхе; он был построен (1340) для размещения полностью собранного рейхстага империи; полдюжины реставраций мало что оставили от его средневековой формы. На рыночной площади перед Фрауэнкирхе пражский скульптор Генрих Парлер воздвиг «Прекрасный фонтан» (1361 f.), переполненный статуями языческих, еврейских и христианских героев. Своими скульптурами, церквями и светской архитектурой Нюрнберг в течение трех столетий между 1250 и 1550 годами представлял немецкий дух в его наивысшей и лучшей форме. Извилистые улочки были в основном узкими и немощеными, но будущий папа Пий II писал о Нюрнберге следующее:

Когда приезжаешь из Нижней Франконии и видишь этот славный город, его великолепие кажется поистине величественным. При въезде в него первоначальное впечатление подтверждается красотой улиц и ухоженностью домов. Церкви… достойны как поклонения, так и восхищения. Императорский замок гордо возвышается над городом, а жилища мещан, кажется, были построены для принцев. По правде говоря, короли Шотландии с удовольствием разместились бы так роскошно, как простой житель Нюрнберга».24

В немецких городах промышленное и мелкое искусство — дерево, слоновая кость, медь, бронза, железо, серебро, золото — достигло теперь полного созревания своего средневекового расцвета. Художники и ткачи создавали удивительные гобелены; граверы по дереву готовили работы для Дюрера и Гольбейна; миниатюристы иллюминировали прекрасные рукописи накануне появления Гутенберга; столяры вырезали великолепную мебель; литейщики по металлу отливали для церквей в XV веке колокола, красота тона которых никогда не была превзойдена. Музыка была не просто искусством, она составляла половину досуга городов. В Нюрнберге и других городах устраивались грандиозные карнавалы народной драмы и песни. Фольклор выражал благочестивые или любовные чувства народа. Средние классы совершили массовую атаку на проблемы полифонии; гильдии соревновались в гигантских хорах; мясники, кожевники, литейщики колоколов и другие могучие люди оспаривали приз мейстерзингеров на бурных вокальных турнирах. Первая знаменитая школа мейстерзингеров была основана в Майнце в 1311 году; другие появились в Страсбурге, Франкфурте-на-Майне, Вюрцбурге, Цюрихе, Аугсбурге, Нюрнберге и Праге. Студенты, прошедшие через четыре степени Schüler, Schulfreund, Dichter и Saenger (ученый, друг школы, поэт и певец), получали титул Meister. Романтическое и идеалистическое напряжение миннезингеров было перенесено на землю, когда немецкие бюргеры привязали свой похотливый реализм к крыльям песни.

Поскольку в городах господствовал деловой класс, все виды искусства, кроме церковной архитектуры, приобрели реалистический характер. Климат был холодным и часто влажным, что препятствовало обнажению; гордость и культ тела не нашли здесь благоприятного места, как в Италии эпохи Возрождения или в Древней Греции. Когда Конрад Витц из Констанца рисовал Соломона и царицу Савскую, он одел их так, словно они зимовали в Альпах. Однако в пятнадцатом веке в дюжине городов существовали школы живописи — Ульме, Зальцбурге, Вюрцбурге, Франкфурте, Аугсбурге, Мюнхене, Дармштадте, Базеле, Ахене, Нюрнберге, Гамбурге, Кольмаре, Кельне; образцы живописи сохранились от всех них. В хронике 1380 года мы читаем: «В это время в Кельне жил знаменитый живописец по имени Вильгельм, подобного которому не найти во всей земле. Он изображал людей так искусно, что казалось, они живые».25 Мейстер Вильгельм был одним из многих «примитивистов» — мейстер Бертрам, мейстер Франке, мастер Святой Вероники, мастер алтаря Хайстербахер — которые, в основном под фламандским влиянием, создали в Германии дисциплину настенной живописи и наполнили традиционные евангельские сюжеты эмоциональным благочестием, возможно, связанным с Экхартом и другими немецкими мистиками.

В Стефане Лохнере, умершем в Кельне в 1451 году, это предварительное развитие заканчивается, и мы достигаем зенита ранней школы. Его «Поклонение волхвов», ныне являющееся призом Кельнского собора, может сравниться с большинством картин, созданных до середины XV века: прекрасная Дева, одновременно скромная и гордая, восхитительный Младенец, восточные мудрецы, очень немецкие, но достоверно мудрые, композиция ортодоксальная, колорит яркий с синим, зеленым и золотым. В «Деве с розовой решетки» и «Мадонне с фиалками» идеальные молодые немецкие матери, мягкие и задумчивые, изображены со всеми техническими возможностями средневекового искусства, явно движущегося к современности. Германия стояла на пороге своей величайшей эпохи.

Что положило конец Средневековью? Множество причин, действовавших на протяжении трех столетий: неудача крестовых походов; распространение знакомства возрождающейся Европы с исламом; разочаровывающее взятие Константинополя; возрождение классической языческой культуры; расширение торговли благодаря путешествиям флота Генриха Мореплавателя, Колумба и Васко да Гамы; рост предпринимательского класса, который финансировал централизацию монархического правления; развитие национальных государств, оспаривающих наднациональную власть пап; успешное восстание Лютера против папства; книгопечатание.

До Гутенберга почти все образование находилось в руках церкви. Книги стоили дорого, копирование было трудоемким и порой небрежным. Лишь немногие авторы могли выйти на широкую аудиторию до самой смерти; им приходилось жить педагогикой, или вступать в монашеский орден, или получать пенсии от богачей или церковные бенефиции. Они практически не получали оплаты от тех, кто публиковал их произведения; и даже если издатель платил им, у них не было защиты авторских прав, за исключением случаев, когда они получали папский грант. Библиотеки были многочисленны, но невелики; монастыри, соборы, колледжи и некоторые города имели скромные собрания, редко превышавшие 300 томов; книги обычно хранились в стенах, а некоторые были прикованы к пюпитрам или столам. У Карла V Французского была библиотека, славившаяся своими размерами — 910 томов; у Хамфри, герцога Глостерского, — 600; библиотека прихода Крайст-Черч в Кентербери, вероятно, была такой же большой, как и любая другая за пределами ислама: в 1300 году она насчитывала около 2000 томов. Самой известной библиотекой в Англии была библиотека Ричарда де Бери-Сент-Эдмундса, который с любовью писал о своих книгах в «Филобиблоне» (1345) и жаловался на плохое обращение с ними со стороны «этого двуногого зверя, называемого женщиной», который настаивал на обмене их на тонкий лен или шелк.26

По мере того как множились школы и росла грамотность, увеличивался спрос на книги. Деловые круги нашли грамотность полезной в промышленности и торговле; женщины среднего и высшего классов с помощью чтения уходили в мир компенсирующей романтики; к 1300 году прошло время, когда читать могли только священнослужители. Именно этот растущий спрос, даже в большей степени, чем увеличение предложения бумаги и разработка маслянистых чернил,27 привели к появлению Гутенберга. В десятом веке мусульмане принесли бумажное производство в Испанию, в двенадцатом — на Сицилию; в тринадцатом оно перешло в Италию, в четырнадцатом — во Францию; к моменту появления книгопечатания бумажная промышленность в Европе насчитывала уже сто лет. В четырнадцатом веке, когда льняная одежда стала привычной в Европе, бросовое белье послужило дешевой ветошью для бумаги; стоимость бумаги снизилась, и ее более доступная стоимость вместе с распространением грамотности предложила материал и рынок для печатных книг.

Сама печать, как оттиск, была старше христианства. Вавилоняне печатали буквы или символы на кирпичах, римляне и многие другие — на монетах, гончары — на своих изделиях, ткачи — на тканях, переплетчики — на обложках книг; любой древний или средневековый сановник использовал печать, когда скреплял документы своей печатью. Аналогичные методы использовались при изготовлении карт и игральных карт. Блочная печать на деревянных или металлических блоках с выгравированными словами, символами или изображениями появилась в Китае и Японии в VIII веке, а возможно, и позже; китайцы печатали таким способом бумажные деньги в X веке или раньше. Блочная печать появилась в Тебризе в 1294 году, в Египте — к 1300 году; но мусульмане предпочитали каллиграфию печати, и в этом случае, как и во многих других, она не послужила переносу культурных достижений с Востока на Запад.

Типография — печать с отдельным и подвижным шрифтом для каждого иероглифа или буквы — использовалась в Китае уже в 1041 году. В 1314 году Ван Чен использовал почти 60 000 подвижных деревянных шрифтов для печати книги о сельском хозяйстве;28 Сначала он пробовал использовать металлический шрифт, но обнаружил, что он не так легко принимает и удерживает чернила, как деревянный. Однако подвижный шрифт не давал особых преимуществ и не был удобен для языка, в котором не было алфавита, но было 40 000 отдельных иероглифов; поэтому блочная печать оставалась обычной в Китае вплоть до XIX века. В 1403 году корейский император напечатал большое количество томов подвижным металлическим шрифтом; иероглифы были выгравированы на твердом дереве, по этим моделям были сделаны формы из фарфоровой пасты, и в этих формах отливались металлические шрифты.

В Европе печать с подвижного шрифта, возможно, впервые появилась в Голландии; согласно голландским традициям, не прослеживаемым после 1569 года, Лоренс Костер из Харлема напечатал религиозное руководство с подвижного металлического шрифта в 1430 году; однако эти свидетельства неубедительны.29 Больше ничего не слышно о подвижном шрифте в Голландии до 1473 года, когда немцы из Кёльна основали типографию в Утрехте. Но эти люди научились этому искусству в Майнце.

Иоганн Гутенберг родился там в зажиточной семье около 1400 года. Его отца звали Генсфлейш-Гузефлеш; Иоганн предпочел девичью фамилию матери. Большую часть своих первых сорока лет он прожил в Страсбурге и, судя по всему, проводил там эксперименты по вырезанию и отливке металлических шрифтов. Ближе к 1448 году он стал гражданином Майнца. 22 августа 1450 года он заключил договор с Иоганном Фустом, богатым ювелиром, по которому заложил свой печатный станок Фусту за ссуду в 800 гульденов, позже увеличенную до 1600. Письмо о снисхождении, выданное Николаем V в 1451 году, вероятно, было напечатано Гутенбергом; существует несколько копий, на самой старой из которых стоит дата 1454 года.30 В 1455 году Фуст предъявил Гутенбергу иск о возврате долга; не имея возможности выполнить его, Гутенберг сдал свой пресс. Фуст продолжил работу с Петером Шеффером, который был нанят Гутенбергом в качестве наборщика. Некоторые считают, что именно Шёффер к тому времени разработал новые инструменты и технику печати: твердый пуансон из гравированной стали для каждой буквы, цифры и знака препинания, металлическую матрицу для приема пуансонов и металлическую форму для удержания матрицы и букв на одной линии.

В 1456 году Гутенберг, используя заемные средства, установил еще один пресс. На нем в том же или следующем году он выпустил то, что принято считать первой книгой, напечатанной типографским способом, — знаменитую и прекрасную «Библию Гутенберга».*- величественный фолиант из 1282 больших страниц в две колонки. В 1462 году Майнц был разграблен войсками Адольфа Нассауского; печатники бежали, рассеяв новое искусство по всей Германии. К 1463 году печатники появились в Страсбурге, Кельне, Базеле, Аугсбурге, Нюрнберге и Ульме. Гутенберг, один из беглецов, поселился в Эльтвиле, где возобновил печатание. Он мучительно переживал один финансовый кризис за другим, пока Адольф не дал ему (1465 год) бенефиций, приносящий доход. Примерно три года спустя он умер.

Несомненно, если бы он не родился, его изобретение подвижного шрифта было бы развито другими; это была очевидная потребность времени; так бывает с большинством изобретений. Письмо, написанное в 1470 году Гийомом Фише из Парижа, свидетельствует о том, с каким энтузиазмом было встречено это изобретение: «В Германии был открыт новый замечательный способ производства книг, и те, кто овладел этим искусством, распространяют его из Майнца по всему миру….. Свет этого открытия распространится из Германии во все уголки земли».31 Но не все приветствовали это. Переписчики протестовали против того, что печать уничтожит их средства к существованию; аристократы выступали против нее как против механической вульгаризации и боялись, что она снизит ценность их рукописных библиотек; государственные деятели и духовенство с недоверием относились к ней как к возможному проводнику подрывных идей. Тем не менее она триумфально пробила себе дорогу. В 1464 году два немца основали типографию в Риме; в 1469 году или раньше два немца открыли типографию в Венеции; в 1470 году три немца привезли это искусство в Париж; в 1471 году оно достигло Голландии, в 1472 году Швейцарии, в 1473 году Венгрии, в 1474 году Испании, в 1476 году Англии, в 1482 году Дании, в 1483 году Швеции, в 1490 году Константинополя. Нюрнберг с семьей Кобергеров, Париж с Этьенами, Лион с Доле, Венеция с Альдусом Мануцием, Базель с Амербахом и Фробеном, Цюрих с Фрошауэром, Лейден с Эльзевирами превратились в гудящие ульи печатного и издательского дела. Вскоре половина населения Европы читала как никогда раньше, а страсть к книгам стала одним из самых ярких ингредиентов эпохи Реформации. «В этот самый момент, — пишет один базельский ученый своему другу, — из Венеции прибыла целая повозка с классиками, лучшими альдинскими изданиями. Нужна ли тебе хоть одна? Если да, то скажи мне сразу и пришли деньги, потому что не успеет такой груз выгрузиться, как на каждый том поднимается тридцать покупателей, которые только спрашивают цену и вырывают друг у друга глаза, чтобы заполучить их».32 Типографская революция продолжалась.

Описать все его последствия означало бы описать половину истории современного разума. Эразм, в экстазе продаж, назвал книгопечатание величайшим из всех открытий, но, возможно, он недооценил речь, огонь, колесо, сельское хозяйство, письмо, право, даже скромное обычное существительное. Печать заменила эзотерические рукописи недорогими текстами, которые быстро размножались, в копиях, более точных и разборчивых, чем прежде, и настолько единообразных, что ученые в разных странах могли работать друг с другом, ссылаясь на конкретные страницы конкретных изданий. Качество часто приносилось в жертву количеству, но самые ранние печатные книги во многих случаях были образцами искусства типографики и переплета. Печатное дело публиковало — то есть делало общедоступными — дешевые учебники по религии, литературе, истории и науке; оно стало величайшим и самым дешевым из всех университетов, открытым для всех. Она не породила Ренессанс, но проложила путь к Просвещению, американской и французской революциям, демократии. Она сделала Библию общим достоянием и подготовила людей к обращению Лютера от папы к Евангелию; позже она позволит рационалистам обратиться от Евангелия к разуму. Она положила конец клерикальной монополии на образование и контролю священников над образованием. Она поощряла развитие языковой литературы, поскольку латынь не могла охватить широкую аудиторию, в которой она нуждалась. Она способствовала международному общению и сотрудничеству ученых. Она повлияла на качество и характер литературы, подчинив авторов кошельку и вкусу средних классов, а не аристократических или церковных покровителей. И, после речи, она дала более эффективный инструмент для распространения глупостей, чем тот, который мир знал до нашего времени.

СОВСЕМ недавно славяне были человеческим плодом, временами проникая на запад до Эльбы, на юг до Средиземноморья, на восток до Урала, на север даже до Ледовитого моря; затем, в тринадцатом веке, они были отбиты на западе ливонскими и тевтонскими рыцарями, а на востоке подверглись монгольскому и татарскому господству. В четырнадцатом веке Богемия возглавила Священную Римскую империю и предлютеранскую Реформацию, а Польша, объединенная с огромной Литвой, стала крупной державой с высококультурным высшим классом. В XV веке Россия освободилась от татар и объединила свои разбросанные по всему миру княжества в огромное государство. Словно приливная волна, славяне вошли в историю.

В 1306 году смерть Вацлава III положила конец древнему роду Пшемысловичей в Чехии. После череды мелких королей баронские и церковные курфюрсты привезли Иоанна Люксембургского, чтобы основать новую династию (1310). Благодаря его галантным приключениям Богемия на целое поколение стала невольной цитаделью рыцарства. Он едва мог жить без турниров, а когда они оказывались слишком безобидными, отправлялся на войну почти во все королевства Европы. В те времена стало модным выражение: «Ничего нельзя сделать без помощи Бога и короля Богемии».1 Брешия, осажденная Вероной, просила его о помощи; он обещал приехать; при известии об этом веронцы сняли осаду. Брешия, Бергамо, Кремона, Парма, Модена, даже Милан добровольно признали его своим феодальным государем в обмен на его защиту; то, что Фридрих I Барбаросса и Фридрих II Чудо света не смогли добиться оружием, этот король получил почти по волшебству своего имени. Его лихие войны добавили Богемии рельефа, но лишили ее любви народа, который не мог простить ему, что он так часто отсутствовал в своей стране, пренебрегал ее управлением и так и не научился ее речи. В 1336 году во время крестового похода в Литву он заразился болезнью, от которой ослеп. Тем не менее, узнав, что Эдуард III Английский высадился в Нормандии и движется к Парижу, Иоанн и его сын Карл с 500 богемскими рыцарями отправились через всю Европу на помощь королю Франции. Отец и сын сражались в фургоне при Креси. Когда французы отступили, слепой король велел двум рыцарям привязать своих коней по обе стороны от него и повести его против победоносных англичан, сказав: «Так будет угодно Богу, чтобы не говорили, что король Богемии бежит с поля боя». Пятьдесят его рыцарей были убиты вокруг него; он был смертельно ранен и, умирая, отнесен в шатер английского короля. Эдуард отправил труп Карлу с учтивым посланием: «В этот день пал рыцарский венец». 2

Карл IV был менее героическим, но гораздо более мудрым королем. Он предпочитал переговоры войне и не был слишком труслив, чтобы пойти на компромисс; тем не менее он расширил границы своего королевства. За тридцать два года своего правления он сохранил нежданный мир между славянами и немцами. Он реорганизовал правительство, реформировал судебную систему и превратил Прагу в один из красивейших городов Европы. Он построил там королевскую резиденцию по образцу Лувра и знаменитый замок Карлштейн (Карлов Камень) как хранилище государственных архивов и драгоценностей короны, которые хранились не ради тщеславия и показухи, а как резервный фонд, удобно передвигаемый и не подверженный обесцениванию валюты. Он пригласил Матвея из Арраса для проектирования собора Святого Вита и Томмазо да Модена для росписи фресок в церквях и дворцах. Он защищал крестьянство от притеснений, способствовал развитию торговли и промышленности. Он основал Пражский университет (1347), передал своим соотечественникам культурный интерес, приобретенный во Франции и Италии, и дал интеллектуальный стимул, который взорвался гуситским восстанием. Его двор стал центром богемских гуманистов, во главе которых стоял епископ Иоанн Стрезский, друг Петрарки. Итальянский поэт восхищался Карлом больше, чем любым другим монархом того времени, посещал его в Праге и умолял завоевать Италию; но у Карла хватило здравого смысла. Его правление, несмотря на «Золотую буллу», стало золотым веком Богемии. Он до сих пор улыбается в великолепном известняковом бюсте в кафедральном соборе Праги.

Вацлав IV был восемнадцатилетним юношей, когда умер его отец (1378). Его добрый характер, привязанность к народу, снисходительность к налогам, мастерство управления снискали ему большую благосклонность всех, кроме знати, которая считала, что его популярность угрожает их привилегиям. Его вспыльчивый характер и пристрастие к выпивке дали им возможность сместить его. Они застали его в его загородной резиденции, бросили в тюрьму (1394) и восстановили только под обещание не предпринимать ничего важного без согласия совета знати и епископов. Возникли новые споры; был вызван Сигизмунд Венгерский, который арестовал Вацлава, своего брата, и увез его в плен в Вену (1402). Через несколько лет Вацлаву удалось бежать, он вернулся в Чехию, был с радостью принят народом и вернул себе трон и власть. Дальнейшая его история смешалась с трагедией Гуса.

Вацлава любили и ненавидели за то, что он подмигивал ереси и огрызался на немцев. Быстрое проникновение в Богемию немецких шахтеров, ремесленников, купцов и студентов породило расовую вражду между тевтонами и чехами; Гус получил бы меньше поддержки от народа и короля, если бы не символизировал недовольство местных жителей немецким влиянием. Вацлав не забывал, что архиепископы Германии возглавили движение за его смещение с императорского трона. Его сестра Анна вышла замуж за Ричарда II Английского и была свидетелем — возможно, с симпатией относилась к попытке Виклифа отделить Англию от Римской церкви. В 1388 году Адельберт Ранконис оставил сумму, чтобы богемские студенты могли поехать в Париж или Оксфорд. Некоторые из них в Англии приобрели или переписали работы Виклифа и привезли их в Богемию. Милич Кромержижский и Конрад Вальдхаузер пробудили Прагу своими обличениями безнравственности среди мирян и духовенства; Матиас Яновский и Фома Штитный продолжили эту проповедь; император и даже архиепископ Эрнст одобрили ее; в 1391 году в Праге была основана специальная церковь, названная Вифлеемской капеллой, чтобы возглавить движение за реформы. В 1402 году на кафедру этой капеллы был назначен Иоанн Гус.

Он начал свою жизнь в деревне Гусинец и был известен как Иоанн Гусинецкий, которого позже сократили до Гуса. В 1390 году он приехал бедным студентом в Прагу, где зарабатывал на жизнь служением в церквях. Он хотел стать священником, но, следуя обычаям эпохи, присоединился к тому, что в Париже позже назовут «богемными» развлечениями университетской молодежи. В 1396 году он получил степень магистра искусств и начал преподавать в университете; в 1401 году он был избран деканом факультета искусств — то есть «гуманитарных наук». В том же году он был рукоположен в священники и перестроил свою жизнь на почти монашеский аскетизм. Возглавив Вифлеемскую капеллу, он стал самым известным проповедником в Праге. Среди его слушателей было много придворных деятелей, а королева София сделала его своим капелланом. Он проповедовал на чешском языке и учил прихожан принимать активное участие в службе, исполняя гимны.

Позднее его обвинители утверждали, что в первый же год своего служения он повторил сомнения Виклифа относительно исчезновения хлеба и вина из освященных элементов Евхаристии. Несомненно, он читал некоторые работы Уиклифа; он сделал с них копии, которые до сих пор существуют с его примечаниями; и на суде он признался, что сказал: «Виклиф, я верю, будет спасен; но если бы я думал, что он будет проклят, я бы хотел, чтобы моя душа была с его душой».3 В 1403 году взгляды Виклифа настолько распространились в Пражском университете, что капитул — административное духовенство собора — представил магистрам университета сорок пять выдержек из сочинений Виклифа и попросил запретить эти доктрины в университете. Несколько магистров, включая Гуса, ответили «нет»; но большинство постановило, что впредь ни один член университетского коллектива не должен ни публично, ни в частном порядке защищать или придерживаться какой-либо из сорока пяти статей.

Гусс, видимо, проигнорировал этот запрет, так как в 1408 году духовенство Праги обратилось к архиепископу Збынеку с просьбой об обличении. Архиепископ действовал осторожно, находясь в то время в конфликте с королем. Но когда Гус продолжал выражать симпатию к взглядам Виклифа, Збынек отлучил его и нескольких соратников от церкви (1409), а когда они продолжили исполнять свои священнические обязанности, он наложил интердикт на всю Прагу. Он приказал выдать ему все сочинения Виклифа, которые можно было найти в Богемии; ему привезли 200 рукописей, и он сжег их во дворе своего дворца. Гусс обратился к новоизбранному папе Иоанну XXIII. Иоанн призвал его предстать перед папским судом. Он отказался.

В 1411 году папа, желая получить средства для крестового похода против Ладисласа, короля Неаполя, объявил о новом предложении индульгенций. Когда об этом объявили в Праге, и папским агентам показалось, что реформаторы продают прощение за монету, Гус и его главный сторонник, Иероним Пражский, публично проповедовали против индульгенций, ставили под сомнение существование чистилища и протестовали против того, что церковь собирает деньги на пролитие христианской крови. Опустившись до витиеватости, Гусс назвал Папу Римского жадным до денег и даже антихристом.4 Значительная часть общественности разделяла взгляды Гуса и подвергла папских агентов таким насмешкам и оскорблениям, что король запретил любые дальнейшие проповеди и действия против предложения индульгенций. Трое молодых людей, нарушивших этот указ, предстали перед городским советом; Гусс выступил в их защиту и признал, что его проповедь возбудила их; они были осуждены и обезглавлены. Папа объявил Гусу отлучение от церкви, а когда Гус проигнорировал его, Иоанн наложил интердикт на все города, где он мог остановиться (1411). По совету короля Гус покинул Прагу и в течение двух лет оставался в сельском уединении.

В эти годы он написал свои основные работы, некоторые на латыни, некоторые на чешском, почти все под влиянием Виклифа, а некоторые, возможно, повторяя ереси и антиклерикализм, которые остатки вальденсов принесли с собой в Богемию в XII и XIII веках. Он отверг поклонение образам, ушную исповедь и множественные вычурные религиозные обряды. Он придал своему движению народный и националистический характер, осуждая немцев и защищая славян. В трактате «О торговле святыми вещами» он выступил против симонии духовенства; в «De sex erroribus» он осудил взимание священниками платы за крещение, конфирмацию, мессу, брак или погребение; он обвинил некоторых пражских клириков в продаже освященного масла; и он принял мнение Виклифа, что священник, виновный в симонии, не может законно совершать таинства.5 Его трактат De ecclesia стал его апологией и его гибелью; с его страниц были взяты ереси, за которые он был сожжен. Он последовал за Уиклифом в предопределении и согласился с Уиклифом, Марсилием и Оккамом в том, что Церковь не должна иметь мирских благ. Как и Кальвин, он определял Церковь не как духовенство и не как все тело христиан, а как совокупность спасенных на небе или на земле.6 Христос, а не папа, является главой Церкви; Библия, а не папа, должна быть руководством для христианина. Папа не является непогрешимым, даже в вопросах веры и морали; сам папа может быть закоренелым грешником или еретиком. Принимая легенду, широко известную в то время (даже у Герсона), Гус много говорил о мнимой папе Иоанне VIII, которая (согласно легенде) открыла свой пол, родив ребенка на улицах Рима без предупреждения.7 Папе, заключал Гусс, следует повиноваться только тогда, когда его повеления соответствуют закону Христа. «Восстать против заблуждающегося папы — значит повиноваться Христу».8

Когда в 1414 году в Констанце собрался Всеобщий собор, чтобы низложить трех соперничающих пап и принять программу церковных реформ, появился шанс примирить гуситов с церковью. Император Сигизмунд, наследник бездетного Вацлава IV, стремился восстановить религиозное единство и мир в Богемии. Он предложил Гусу отправиться в Констанц и попытаться примириться. За это опасное путешествие он предложил Гусу безопасную доставку в Констанц, публичное слушание дела на Соборе, а также свободное и безопасное возвращение в Богемию в случае, если Гус отвергнет решение собрания. Несмотря на тревожные предостережения своих единомышленников, Гус отправился в Констанц (октябрь 1414 года) в сопровождении трех чешских дворян и нескольких друзей. Примерно в то же время Стефан Палечский и другие богемские противники Гуса отправились в Констанц, чтобы предъявить ему обвинения перед Собором.

Прибыв на место, он поначалу вежливо с ним обращался и жил в свободе. Но когда Палец представил Собору список ересей Гуса, его вызвали и допросили. Убедившись по его ответам, что он является главным еретиком, они приказали заключить его в тюрьму. Он заболел и некоторое время был близок к смерти; папа Иоанн XXIII послал папских врачей лечить его. Сигизмунд пожаловался, что действия Собора нарушают данное им Гусу безопасное соглашение; Собор ответил, что не связан его действиями, что его власть не распространяется на духовные проблемы, что Церковь имеет право преобладать над государством в суде над врагом Церкви. В апреле Гуса перевезли в крепость Готлибен на Рейне; там его заковали в кандалы и так плохо кормили, что он снова тяжело заболел. Тем временем его соратник, еретик Иероним Пражский, опрометчиво вошел в Констанц и прибил к городским воротам, к дверям церквей и к домам кардиналов просьбу к императору и Собору предоставить ему безопасный проезд и публичное слушание. По настоянию друзей Гуса он покинул город и начал возвращаться в Богемию; но по дороге он остановился, чтобы проповедовать против обращения Совета с Гусом. Его арестовали, вернули в Констанц и заключили в тюрьму.

5 июля, после семи месяцев заключения, Гуса в цепях привели на Собор, а седьмого и восьмого — снова. На вопрос о том, как он относится к сорока пяти статьям, уже осужденным в трудах Уиклифа, он отверг большинство из них, а некоторые одобрил. Когда ему были представлены выдержки из его книги «О церкви», он выразил готовность отказаться от тех статей, которые могут быть опровергнуты на основании Писания (именно такую позицию занял Лютер в Вормсе). Собор утверждал, что Писание должно толковаться не свободным суждением отдельных людей, а главами Церкви, и потребовал от Гуса безоговорочно отказаться от всех процитированных статей. И его друзья, и его обвинители умоляли его уступить. Он отказался. Он потерял добрую волю колеблющегося императора, заявив, что светская и духовная власть перестает быть законным правителем в тот момент, когда она впадает в смертный грех.9 Сигизмунд сообщил Гусу, что если Собор осудит его, то его конспиративная защита будет автоматически аннулирована.

После трех дней допросов и тщетных попыток императора и кардиналов убедить его отречься, Гуса вернули в тюремную камеру. Собор дал ему и себе четыре недели на обдумывание вопроса. Для Совета этот вопрос был еще более сложным, чем для Гуса. Как можно было позволить еретику жить, не заклеймив тем самым как бесчеловечные преступления все прошлые казни за ересь? Этот Собор низложил пап; неужели ему должен был бросить вызов простой богемский священник? Разве Церковь не была духовной, как государство — физической, рукой общества, ответственной за моральный порядок, который нуждался в непререкаемом авторитете в качестве своей основы? Посягательство на этот авторитет представлялось Собору такой же явной изменой, как и взятие в руки оружия против короля. Должно было пройти еще одно столетие, прежде чем Лютер смог бы бросить подобный вызов и остаться в живых.

Были предприняты дополнительные усилия, чтобы добиться от Гуса хоть какого-то подобия отречения. Император посылал к нему специальных эмиссаров. Он всегда давал один и тот же ответ: он откажется от любых своих взглядов, которые можно опровергнуть на основании Писания. 6 июля 1415 года на Констанцском соборе Собор осудил и Виклифа, и Гуса, приказал сжечь сочинения Гуса и предал его светской руке. Он был сразу же отлучен от церкви, и его вывели из города к месту, где был приготовлен костер из опилок. К нему обратились с последним призывом спастись словом отречения, но он снова отказался. Огонь поглотил его, пока он распевал гимны.

Иероним, в простительный момент ужаса, отказался перед Собором от учения своего друга (10 сентября 1415 года). Заключенный в тюрьму, он постепенно восстановил свое мужество. Он попросил о слушании дела, и после долгой задержки его привели на собрание (23 мая 1416 года); но вместо того, чтобы дать ему возможность изложить свою позицию, от него потребовали сначала ответить на несколько обвинений, выдвинутых против него. Он протестовал со страстным красноречием, которое тронуло скептически настроенного, но политичного итальянского гуманиста Поджио Браччолини, приехавшего в Констанц в качестве секретаря папы Иоанна XXIII.

Что это за беззаконие, что мне, которого 340 дней держали в нечистой тюрьме без возможности подготовить защиту, в то время как мои противники всегда были у вас на слуху, теперь отказано в часе, чтобы защитить себя? Ваши умы предубеждены против меня как еретика; вы осудили меня как нечестивца еще до того, как узнали, что я за человек. И все же вы — люди, а не боги; смертные, а не вечные; вы подвержены ошибкам. Чем больше вы претендуете на роль светочей мира, тем тщательнее вы должны доказывать свою справедливость по отношению ко всем людям. Я, которого вы судите, не имею никакого значения и не говорю за себя, ибо смерть приходит ко всем; но я не хотел бы, чтобы столько мудрых людей совершили несправедливый поступок, который принесет больше вреда своим прецедентом, чем наказанием.10

Обвинения зачитывались ему одно за другим, и он отвечал на каждое из них без опровержения. Когда ему, наконец, позволили говорить свободно, он почти покорил Совет своей горячностью и искренностью. Он перечислил некоторые исторические случаи, когда людей убивали за их убеждения; он вспомнил, как апостол Стефан был приговорен священниками к смерти, и заявил, что вряд ли может быть больший грех, чем то, что священники неправедно убивают священника. Собор надеялся, что он спасет себя, попросив прощения; вместо этого он отказался от своего прежнего отречения, подтвердил свою веру в доктрины Виклифа и Гуса и заклеймил сожжение Гуса как преступление, за которое Бог непременно покарает. Собор дал ему четыре дня на раздумья. Не раскаявшись, он был осужден (30 мая), и его сразу же вывели на то же место, где умер Гус. Когда палач зашел за ним, чтобы зажечь костер, Иероним сказал ему: «Иди вперед и зажги его перед моим лицом; если бы я боялся смерти, то никогда бы не пришел сюда». Он пел гимн, пока не задохнулся от дыма.

Весть о смерти Гуса, переданная курьерами в Богемию, вызвала национальное восстание. Собрание богемских и моравских дворян направило в Констанцский собор (2 сентября 1415 года) документ, подписанный 500 ведущими чехами; в нем Гус признавался добрым и праведным католиком, его казнь осуждалась как оскорбление его страны, а подписанты заявляли, что будут до последней капли крови защищать доктрины Христа против рукотворных декретов. Еще одна декларация обязывала членов организации подчиняться впредь только тем папским повелениям, которые согласуются с Писанием; судьями такого согласия должны были стать преподаватели Пражского университета. Сам университет провозгласил Гуса мучеником и прославил заключенного в тюрьму Иеронима. Собор призвал мятежных дворян предстать перед ним и ответить на обвинения в ереси; никто из них не пришел. Он приказал закрыть университет; большинство магистров и студентов продолжили свою работу.

Около 1412 года один из последователей Гуса, Якубек из Стшибо, предложил восстановить в христианстве раннехристианский обычай совершать Евхаристию в обеих формах — sub utraque specie — вина и хлеба. Когда эта идея увлекла рядовых сторонников, Гус одобрил ее. Собор запретил ее и защищал отказ от первобытного обычая на том основании, что это чревато пролитием крови Христа. После смерти Гуса Пражский университет и дворяне во главе с королевой Софией приняли мирское причастие в обоих видах как повеление Христа, а потир стал символом восстания «ультраквистов». Последователи Гуса сформулировали в 1420 году «Четыре статьи Праги» как свои основные требования: Евхаристия должна совершаться как в вине, так и в хлебе; церковная симония должна быть немедленно наказана; Слово Божье должно проповедоваться беспрепятственно как единственный стандарт религиозной истины и практики; должен быть положен конец владению священниками или монахами обширными материальными ценностями. Радикальное меньшинство среди повстанцев отвергало почитание реликвий, смертную казнь, чистилище и мессы за умерших. В гуситском восстании присутствовали все элементы лютеранской Реформации.

Король Вацлав, который раньше симпатизировал этому движению, возможно, потому, что оно обещало передать церковную собственность государству, теперь начал опасаться его как угрозы гражданской и церковной власти. В «Новом городе», который он пристроил к Праге, он назначил в совет только антигуситов, и эти люди издавали карательные постановления, призванные подавить ересь. 30 июля 1419 года толпа гуситов ворвалась в Новый город, ворвалась в зал заседаний совета, выбросила советников из окон на улицу, где их прикончила другая толпа. Было организовано народное собрание, которое избрало гуситских советников. Вацлав утвердил новый совет, а затем умер от сердечного приступа (1419).

Богемские дворяне предложили Сигизмунду стать их королем, если он признает Четыре статьи Праги. В ответ он потребовал от всех чехов полного повиновения Церкви и сжег на костре одного богемца, отказавшегося отречься от «мирской чаши». Новый папа, Мартин V, объявил крестовый поход против богемских еретиков, и Сигизмунд с большими силами двинулся на Прагу (1420). Почти в одночасье гуситы организовали армию; почти каждый город Богемии и Моравии прислал в нее пылких новобранцев; Ян Жижка, шестидесятилетний рыцарь с одним глазом, обучал их и вел к невероятным победам. Дважды они побеждали войска Сигизмунда. Сигизмунд собрал еще одну армию, но когда пришло ложное сообщение о приближении людей Жижки, новое войско в беспорядке бежало, так и не встретив врага. Окрыленные успехом, пуритане Жижки переняли у своих противников идею о том, что религиозное инакомыслие должно подавляться силой; они прошли по Богемии, Моравии и Силезии, как разрушительный ураган, грабя монастыри, убивая монахов и заставляя население принять Четыре статьи Пражского уложения. Немцы в Богемии, пожелавшие остаться католиками, стали излюбленными жертвами гуситского оружия. Тем временем в течение семнадцати лет (1419–36) Богемия выживала без короля.

Разнородные и противоречивые элементы объединились, чтобы совершить Богемскую революцию. Коренные богемцы возмущались богатством и высокомерием немецких поселенцев и надеялись изгнать их из страны. Дворяне жаждали церковных владений и считали их достойными отлучения от церкви. Пролетариат стремился освободиться от господ среднего класса. Средние классы надеялись поднять свою скромную власть, в отличие от дворян, в сейме, который управлял Прагой и давал некоторое управление Богемией. Крепостные, особенно в церковных поместьях, мечтали о разделе этих благословенных акров и, в худшем случае, об освобождении от холопских уз. Некоторые представители низшего духовенства, обманутые иерархией, оказали восстанию молчаливую поддержку и обеспечили его религиозными службами, запрещенными церковью.

Когда оружие гуситов завоевало большую часть Чехии, противоречия в их целях разбили их на братоубийственные фракции. После того как дворяне захватили большую часть имущества, принадлежавшего ортодоксальным церковным группам,11 они посчитали, что революция должна утихнуть и вступить в силу с освящающим воздействием времени. В то время как крепостные, обрабатывавшие эти земли для Церкви, требовали разделить их между собой как свободные люди, дворянские собственники требовали, чтобы крестьяне служили новым хозяевам на той же подневольной основе, что и раньше. Жижка поддержал крестьян и некоторое время осаждал в Праге консервативных «каликстинцев», или чашников-гуситов. Устав от борьбы, он заключил перемирие, удалился в восточную Чехию и основал «Хоребское братство», посвященное Четырем статьям и убийству немцев. После смерти (1424 г.) он завещал свою кожу, чтобы из нее сделали боевой барабан.12

В городе Табор образовалась еще одна партия гуситов, которые считали, что настоящее христианство требует коммунистической организации жизни. Задолго до Гуса в Богемии существовали небольшие группы вальденсов, бегардов и других неуемных еретиков, смешивавших религиозные и коммунистические идеалы. Они сохраняли спасительную тишину, пока войска Жижки не свергли власть Церкви в большей части Богемии; теперь они вышли на открытое пространство и захватили доктринальное лидерство в Таборе. Многие из них отвергали реальное присутствие, чистилище, молитвы за умерших, все таинства, кроме крещения и причастия, не поощряли почитание реликвий, образов и святых, предлагали восстановить простой ритуал апостольской церкви и отвергали все церковные обряды и одеяния, которых они не могли найти в раннем христианстве. Они выступали против алтарей, органов и пышности церковного убранства и уничтожали эти украшения везде, где только могли. Как и поздние протестанты, они сводили богослужение к причастию, молитве, чтению Писания, проповеди и пению гимнов; эти службы проводились священнослужителями, по одежде неотличимыми от мирян. Большинство таборитов выводили коммунизм из милленаризма: Христос скоро придет, чтобы установить Свое Царство на земле; в этом Царстве не будет ни собственности, ни церкви, ни государства, ни сословных различий, ни человеческих законов, ни налогов, ни брака; конечно, Христу, когда он придет, будет приятно найти такую небесную утопию, уже установленную Его поклонниками. В Таборе и некоторых других городах эти принципы были воплощены в жизнь; там, по словам одного современного профессора Пражского университета, «все держится на общих основаниях, никто не владеет ничем для себя одного; поэтому владеть считается смертным грехом. Они считают, что все должны быть равными братьями и сестрами».13

Богемский крестьянин, ставший философом, Петр Чельчик пошел дальше и написал на энергичном чешском языке серию толстовских трактатов, отстаивающих пацифистский анархизм. Он нападал на власть имущих и богатых, осуждал войну и смертную казнь как убийство и требовал общества без господ и крепостных, без законов любого рода. Он призывал своих последователей принимать христианство буквально в том виде, в каком оно изложено в Новом Завете: крестить только взрослых, отвернуться от мира и его путей, от клятв, обучения и сословных различий, от торговли и городской жизни; жить в добровольной бедности, желательно обрабатывая землю, и полностью игнорировать «цивилизацию» и государство.14 Табориты сочли этот пацифизм не соответствующим их темпераменту. Они разделились на умеренных и продвинутых радикалов (те проповедовали нудизм и женский коммунизм), и две фракции перешли от споров к войне. В течение нескольких лет неравенство способностей переросло в неравенство власти и привилегий, а затем и товаров; на смену апостолам мира и свободы пришли безжалостные законодатели, обладающие деспотической силой.15

Христианство с ужасом узнало об этом якобы коммунистическом христианстве. Баронские и бюргерские гуситы в Богемии начали тосковать по Римской церкви как единственной организации, достаточно сильной, чтобы остановить неизбежный распад существующего общественного строя. Они обрадовались, когда Базельский собор предложил им примирение. Делегация Собора без папского разрешения прибыла в Богемию и подписала ряд «Договоров», составленных таким образом, что покладистые гуситы и католики могли интерпретировать их как принятие и отвержение Четырех статей Пражского собора (1433). Поскольку табориты отказались признать эти договоры, консервативные гуситы объединились с уцелевшими православными группами в Богемии, напали на разделившихся таборитов, разгромили их и положили конец коммунистическому эксперименту (1434). Богемский сейм заключил мир с Сигизмундом и принял его в качестве короля (1436).

Но Сигизмунд, привыкший завершать свои победы безрезультатно, умер в следующем году. Во время наступившего хаоса ортодоксальная партия одержала верх в Праге. Способный провинциальный лидер Георгий Подебрадский организовал армию гуситов, захватил Прагу, восстановил на архиепископском престоле утраквиста Яна Рокичану и утвердил себя в качестве правителя Чехии (1451). Когда папа Николай V отказался признать Рокичану, ультракисты задумались о переходе в лояльность Греческой православной церкви, но падение Константинополя под ударами турок положило конец переговорам. В 1458 году, видя, что прекрасное управление Подебрада восстановило порядок и процветание, сейм избрал его королем.

Теперь он направил свои силы на восстановление религиозного мира. С одобрения Сейма он отправил к Пию II (1462) посольство с просьбой о папской ратификации Пражских договоров. Папа отказался и запретил мирянам принимать Евхаристию в обоих видах. По совету Грегора Геймбурга, немецкого юриста, Подебрад в 1464 году предложил монархам Европы создать постоянную федерацию европейских государств с собственной законодательной, исполнительной и военной властью, а также судебной системой, уполномоченной разрешать текущие и будущие международные споры.16 Короли не ответили; возрожденное папство было слишком сильным, чтобы Лига Наций могла бросить ему вызов. Папа Павел II объявил Подебрада еретиком, освободил его подданных от клятвы повиновения и призвал христианские державы низложить его (1466 г.). Матиас Корвин из Венгрии взял на себя эту задачу, вторгся в Богемию и был коронован группой католических дворян (1469). Подебрад предложил трон Ладиславу, сыну польского короля Казимира IV. Затем, измученный войной и водянкой, он умер в возрасте пятидесяти одного года (1471). Богемия, ныне Чехословакия, почитает его как величайшего короля, наряду с Карлом IV.

Сейм принял Ладислава II, и Матиас удалился в Венгрию. Дворяне воспользовались юношеской слабостью короля, чтобы укрепить свою экономическую и политическую власть, уменьшить представительство городов и бюргеров в сейме и низвести до крепостной зависимости крестьянство, которое только что мечтало об утопии. Тысячи богемцев в этот период революции и реакции бежали в другие страны.* В 1485 году католическая и ультракистская партии подписали Кутнагорский договор, обязавшись заключить мир на тридцать лет.

В восточной Богемии и Моравии последователи Чельчицкого образовали (1457) новую христианскую секту, Еднота Братская, или Церковь Братства, посвятившую простой сельскохозяйственной жизни на принципах Нового Завета. В 1467 году она отказалась от авторитета католической церкви, посвятила собственных священников, отвергла чистилище и поклонение святым, предвосхитила доктрину Лютера об оправдании верой и стала первой современной церковью, исповедующей христианство. К 1500 году она насчитывала 100 000 членов. Моравские братья» были почти истреблены в ярости Тридцатилетней войны; они выжили благодаря руководству Иоанна Коменского; они до сих пор существуют в разрозненных общинах в Европе, Африке и Америке, удивляя жестокий и скептически настроенный мир своей религиозной терпимостью, непритязательным благочестием и мирной верностью исповедуемым ими принципам.

Поддерживать мир трудно даже в тех регионах, где единство и защита обеспечиваются географическими барьерами; подумайте, насколько сложнее это сделать в государствах, которые на одной или нескольких границах сталкиваются с соседями, всегда алчными, иногда заманчивыми, иногда могущественными. Польша в XIV веке была наполовину подавлена тевтонскими рыцарями, литовцами, венграми, моравцами, богемцами и немцами, наседавшими на ее границы. Когда Ладислас Короткий стал великим князем Малой и Южной Польши (1306), он столкнулся с множеством врагов. Немцы в Великой Западной Польше отвергли его власть; рыцари захватили Данциг и Померанию; маркграф Бранденбурга замышлял уничтожить его; а Вацлав III Богемский претендовал на польский престол. Ладислас пробился через море проблем с помощью оружия, дипломатии и брака, объединил Малую и Великую Польшу в единое королевство и короновался в Кракове, своей новой столице (1320). Умирая в возрасте семидесяти трех лет (1333), он завещал свой нелегкий трон единственному сыну, Казимиру Великому.

Некоторые могут попенять Казимиру III на этот титул, поскольку он предпочитал переговоры и компромиссы войне. Отдав Силезию Богемии, а Померанию — рыцарям, он утешил себя приобретением Галиции, расположенной вокруг Львова, и Мазовии, расположенной вокруг Варшавы. Свое тридцатисемилетнее правление он посвятил управлению, приведя свои разнообразные территории к единому закону, «чтобы государство не было похоже на многоголовое чудовище». 18 Под его руководством группа юристов объединила разнородное законодательство и обычаи провинций в «Статуты Казимира» — первую кодификацию польских законов и образец гуманной умеренности по сравнению с современными кодексами. Казимир защищал евреев, греческих православных и другие расовые и религиозные меньшинства, поощрял образование и искусство, основал Краковский университет (1364) и вел столь масштабное строительство, что люди говорили, что он нашел Польшу из дерева и отстроил ее в камне. Он так мудро развивал все сферы экономики страны, что крестьяне называли его «крестьянским королем», купцы процветали в безопасности мира, а все сословия называли его Великим.

Не имея наследника мужского пола, он оставил корону своему племяннику Людовику Великому Венгерскому (1370), надеясь получить для своей страны защиту сильной монархии и участие в культурном стимулировании, которое Анжуйская династия принесла из Италии и Франции. Но Людовик был поглощен Венгрией, а Польшей пренебрег. Чтобы сохранить верность гордой знати в его отсутствие, он предоставил им, согласно «Привилегии Кассы» (1374), освобождение от большинства налогов и монополию на высокие должности. После его смерти (1382) последовала война за престолонаследие. Сейм или парламент признал «королем» его дочь Ядвигу, одиннадцати лет от роду; но беспорядки закончились только тогда, когда Ягелло, великий князь литовский, женился на Ядвиге (1386), объединив свое обширное королевство с Польшей, и привнеся в управление государством личность, обладающую большим авторитетом.

Рост Литвы был главным явлением XIV века Гедымин и его сын Ольгерд подчинили своей языческой власти почти всю западную Русь: Полоцк, Пинск, Смоленск, Чернигов, Волынь, Киев, Подолию и Украину; некоторые из них были рады найти под властью великих князей убежище от татарской Золотой Орды, которая держала восточную Русь в вотчине. Когда Ягелло сменил Ольгирда (1377), Литовская империя, управляемая из Вильно, простиралась от Балтийского до Черного моря и почти до самой Москвы. Таков был дар, который Ягелло принес Ядвиге, или Польша — приданое, которое она принесла ему. Ей было всего шестнадцать, когда они поженились; она была воспитана как римская католичка в лучших традициях латинского Возрождения; ему было тридцать шесть, он был неграмотным и «язычником», но он принял крещение, взял христианское имя Ладислас II и обещал обратить всю Литву.

Это был своевременный союз, поскольку продвижение рыцарей Тевтонского ордена на восток ставило под угрозу оба супружеских государства. Орден Креста», первоначально призванный христианизировать славян, превратился в шайку боевых завоевателей, отнимающих мечом любую территорию, которую они могли отнять у язычников или христиан, и устанавливающих суровое крепостное право на землях, некогда обрабатывавшихся свободным крестьянством. В 1410 году Великий магистр из своей столицы в Мариенбурге стал править Эстляндией, Ливонией, Курляндией, Пруссией и восточной Померанией, отрезав Польшу от моря. В жестокой «Северной войне» армия Великого магистра и армия Ягелла — каждая, как нам сообщают, насчитывала 100 000 человек — сошлись в битве под Грюневальдом или Танненбергом (1410). Рыцари были разбиты и бежали, оставив после себя 14 000 пленных и 18 000 убитых, среди которых был и сам Великий магистр. С этого дня Орден Креста стал стремительно ослабевать, пока по Торнскому миру (1466) не уступил Померанию и западную Пруссию Польше, получив свободный порт Данциг в качестве выхода к морю.

Во время правления Казимира IV (1447–92) Польша достигла вершины своего распространения, могущества и искусства. Будучи сам неграмотным, Казимир покончил с презрением рыцарей к буквам, дав своим сыновьям основательное образование. Королева Ядвига, умирая, оставила свои драгоценности, чтобы финансировать открытие Краковского университета, в котором в следующем веке будет преподавать Коперник. В литературе, а также в науке и философии использовался латинский язык; на латыни Ян Длугош написал свою классическую «Историю Польши» (1478). В 1477 году в Краков был приглашен Вейт Штосс из Нюрнберга; он пробыл там семнадцать лет и поднял город на высокое место в искусстве того времени. Для церкви Богоматери он вырезал 147 хоров и огромный алтарный образ, сорок футов на тридцать три, с центральной святыней Успения, столь же впечатляющей, как картина Тициана, и с восемнадцатью панелями, изображающими жизнь Марии и ее Сына — панелями, почти достойными, хотя и из дерева, сравнения с бронзовыми дверями, которые Гиберти сделал для флорентийского баптистерия за поколение до этого. Для краковского собора Штосс вырезал из красного пестрого мрамора превосходную гробницу Казимира IV. С этими работами готическая скульптура в Польше достигла своего венца и конца. В правление сына Казимира, Сигизмунда I (1506–48), польское искусство приняло стиль итальянского Возрождения. Из Германии в Польшу просочилось лютеранство, и началась новая эпоха.

Византийская империя, бескровно восстановленная под властью новой династии Палеологов в 1261 году, просуществовала вопреки себе почти два столетия. Ее территория сокращалась под натиском мусульман в Азии и Европе, экспансией славян в ее тылу и разрозненными фрагментами прежней сущности, сохраненными врагами христиан, разграбивших Константинополь в 1204 году, — норманнами, венецианцами и генуэзцами. Промышленность в городах империи еще сохранялась, но ее продукция перевозилась на итальянских судах, не приносивших доходов в казну. От некогда многочисленного среднего класса осталась лишь бахрома. Над ним возвышались роскошно одетые вельможи и прелаты, которые ничему не научились в истории и забыли все, кроме своих привилегий. Ниже располагались неспокойные слои монахов, подливавших благочестие в политику, крестьян-собственников, переходивших к аренде, крестьян-арендаторов, переходивших к крепостному праву, и пролетариев, мечтавших об эгалитарных утопиях. Революция в Салониках (1341 г.) изгнала аристократию, разграбила дворцы и установила полукоммунистическую республику, которая правила восемь лет, прежде чем была подавлена войсками из столицы.1 Константинополь по-прежнему оставался оживленным торговым центром, но мусульманский путешественник в 1330 году отметил «множество разрушенных домов и засеянных полей в пределах городских стен»; а испанский дипломат Руй Гонсалес де Клавихо в 1409 году писал: «Повсюду в столице находятся большие дворцы, церкви и монастыри, но большинство из них в руинах».2 Слава покинула царицу Босфора.

На фоне этого политического упадка вечно ценное наследие древнегреческой литературы и философии в сочетании с византийско-ориентальной традицией в архитектуре и живописи стало лебединой песней культуры Восточной Римской империи. Школы по-прежнему излагали Платона, Аристотеля и стоика Зенона, хотя и сторонились Эпикура как атеиста; ученые пересматривали и комментировали классические тексты. Максим Планудес, византийский посланник в Венеции, редактировал «Греческую антологию», переводил латинских классиков на греческий и восстанавливал культурный мост между Византией и Италией. Карьера Теодора Метохитеса иллюстрирует этот палеологовский ренессанс. Премьер-министр Андроника II, он в то же время был одним из самых образованных и плодовитых ученых своего времени. Никифор Грегорас, сам эрудит и историк, писал о нем: «С утра до вечера он всецело и горячо предавался государственным делам, как будто ученость не имела для него никакого значения; но поздно вечером, выйдя из дворца, он погружался в занятия до такой степени, как если бы он был ученым, совершенно не связанным ни с какими другими интересами». 3 Теодорус писал труды по истории, поэзии, астрономии и философии, по совершенству которых не было равных ни одному греку XIV века. Во время революции, свергнувшей его господина, он лишился положения, состояния и дома, и был брошен в тюрьму; но, заболев, он смог закончить свои дни в монастыре Святого Спасителя «в Хоре» (то есть в полях), стены которого он украсил одними из самых прекрасных мозаик в истории Византии.

В философии на сцену вновь вышел старый спор между платониками и аристотеликами. Император Иоанн VI Кантакузин защищал Аристотеля, в то время как Платон оставался богом Гемиста Плето. Этот самый знаменитый из новых греческих софистов изучал философию в Брусе в Малой Азии, когда этот город уже был столицей Османской империи. От еврейского учителя он узнал о зороастризме, а когда вернулся в родной Пелопоннес, переименованный в Морею, то, вероятно, отказался от христианской веры. Поселившись в Мистре, он стал одновременно судьей и профессором. В 1400 году он написал трактат под названием «Законы» Платона, в котором предложил заменить христианство и магометанство религией Древней Греции, просто превратив всех олимпийцев, кроме Зевса, в символические олицетворения творческих процессов или идей; Плето не знал, что религии рождаются, а не создаются. Тем не менее вокруг него охотно собирались ученики; одному из них, Иоганну Бессариону, суждено было стать кардиналом-гуманистом в Италии. И Гемист, и Бессарион сопровождали императора Иоанна VIII в Феррару и Флоренцию (1438), чтобы присутствовать на соборе, на котором греческая и римская церкви на время примирились в теологии и политике. Во Флоренции Гемист читал лекции о Платоне перед элитной аудиторией и едва не положил начало итальянскому Возрождению. Именно там он добавил к своему имени фамилию Плето (полный), обыгрывая одновременно гемистос (полный) и Платон. Вернувшись в Мистру, он занялся богословием, стал архиепископом и умер в возрасте девяноста пяти лет (1450).

Возрождение искусства было столь же заметным, как и омоложение письма. Темы и фигуры по-прежнему оставались церковными; но время от времени в мозаики вносились пейзажи, дыхание натурализма, новая теплота цвета и линии. Те, что недавно были обнаружены в монастыре Хора (мечеть Кахрие-Джами), обладают такой жизненной силой, что западные историки признаются, что видят в них свежее итальянское влияние. Во фресках, которые все чаще заменяли дорогие мозаики в убранстве церквей и дворцов, церковная строгость ослабла, и рядом с легендами о святых появились фигуры из ярких фантазий и светских историй. Иконописцы, однако, придерживались старого иератического стиля — формы истончились, лики горели пуританским благочестием, поразительно отсутствующим в нравах того времени. Византийская миниатюрная живопись переживала теперь резкий упадок, но в ткачестве живописных узоров на шелке по-прежнему создавались шедевры, не имеющие себе равных в западном мире. Так называемый «далматик Карла Великого» датируется XIV или XV веком; на основе из шелка, окрашенного в синий цвет, художник разработал, а искусный ремесленник вплел в шелковые нити серебра и золота сцены из жизни Марии, Христа и различных святых. Подобное великолепие текстильной живописи появилось в эту эпоху в Салониках, Сербии, Молдавии и России.

Греция вновь стала центром великого искусства. На исходе XIII века франки, усеявшие классические места живописными замками, уступили место возрождающейся Византии. В 1348 году император Иоанн VI послал своего сына Мануила стать деспотом Мореи. Он основал свою провинциальную резиденцию на холме с видом на древнюю Спарту. В новую столицу съезжались вельможи, меценаты, монахи, художники, ученые и философы. Были построены великолепные монастыри, три из которых сохранили в своих церквях часть средневековых фресок: аббатства Метрополис и Периблептос — четырнадцатого века, Пантанасса — начала пятнадцатого. Это лучшие фрески за всю долгую историю византийского искусства. По точности прорисовки, по плавному изяществу фигур, по глубине и сиянию красок они сравнимы с лучшими фресками того же периода в Италии; возможно, некоторым своим новым изяществом они обязаны Чимабуэ, Джотто или Дуччо, которые многим обязаны Византии.

На восточном побережье Греции, на мысе горы Афон, в десятом веке и в большинстве последующих веков возвышались монастыри: в четырнадцатом — величественный Пантократор, в пятнадцатом — собор Святого Павла. Из фресок в этих уединениях греческое руководство по живописи XVIII века приписывает лучшие работы Мануэлю Панселиносу из Салоник, который «показал такой блеск и мастерство в своем искусстве, что возвысился над всеми живописцами древними и современными».4 Но в отношении дат и работ Мануила нет никакой уверенности; он мог принадлежать к одиннадцатому или шестнадцатому веку, и никто не может сказать, какие из картин на горе Афон принадлежат его руке.

Пока византийское искусство переживало этот последний экстаз, византийское правительство приходило в упадок. Армия была в беспорядке, флот в упадке; генуэзские и венецианские суда контролировали Черное море, а пираты бродили по греческому архипелагу. Группа наемников из Каталонии — «Каталонская великая компания» — захватила Галлиполи (1306 г.), разграбила торговлю в Дарданеллах и основала республику разбойников в Афинах (1310 г.); ни одно правительство не смогло подавить их, и они были оставлены на произвол судьбы. В 1307 году папа Климент V объединил Францию, Неаполь и Венецию в заговоре с целью захвата Константинополя. Заговор провалился, но в течение многих лет византийские императоры испытывали такой страх перед христианским Западом, что у них не было ни сил, ни мужества противостоять наступлению мусульман. Когда страх утих, турки-османы оказались у дверей.

Некоторые императоры сами покупали свою гибель. В 1342 году Иоанн VI Кантакузин, вовлеченный в гражданскую войну, попросил помощи у султана османов Орхана; Орхан прислал ему корабли и помог взять Салоники; благодарный император отдал ему свою дочь Феодору в качестве дополнительной жены; султан прислал ему еще 6000 солдат. Когда Иоанн Палеолог взялся его свергнуть, Иоанн Кантакузин ограбил константинопольские церкви, чтобы заплатить Орхану еще 20 000 турок, и пообещал султану крепость во фракийском Херсонесе. В час его очевидной победы константинопольский народ ополчился против него как предателя, и революция в одночасье превратила его из императора в историка (1355). Он удалился в монастырь и написал историю своего времени как последнюю попытку одолеть своих врагов.

Иоанну V Палеологу не было легко на троне. Он отправился в Рим в качестве просителя (1369) и предложил, в обмен на помощь против турок, привести свой народ в повиновение папству. Перед главным алтарем собора Святого Петра он отрекся от греческой православной церкви. Папа Урбан V обещал помощь против неверных и дал ему письма к князьям христианства. Но те были заняты другими делами. Вместо того чтобы получить помощь, Иоанна держали в Венеции в качестве заложника для уплаты греческих долгов. Деньги привез его сын Мануил; Иоанн вернулся в Константинополь еще более бедным, чем прежде, и был осужден своим народом за отказ от православного вероучения. Потерпев неудачу во второй попытке получить помощь с Запада, он признал султана Мурада I своим сюзереном, согласился оказать военную помощь османской армии и отдал своего возлюбленного Мануила в качестве заложника для выполнения своего обещания.5 Успокоившись на время, Мурад пощадил Византию и обратился к покорению Балкан.

До сих пор четырнадцатый век был для Балкан пиком их истории. В Валахии, Болгарии, Сербии, Боснии и Албании выносливые славяне рубили леса, добывали и обрабатывали землю, пасли стада и охотно разводили себе замену. От Адриатики до Черного моря, от Черного моря до Балтики славяне, итальянцы, мадьяры, булгары, греки и евреи вели торговлю между Востоком и Западом, и на их пути возникали города.

Великим человеком Сербии в этом веке был Стефан Душан. Его отец, Стефан Урош III, родил его в кратком отступлении от моногамии, дал ему ласковое имя Душа — то есть Душечка — и короновал его как законного наследника. Когда появился более законный сын, получивший в свою очередь ласковое прозвище, Стефан сверг отца, позволил его задушить и сильной рукой правил Сербией в течение целого поколения. «Из всех мужчин своего времени, — писал современник, — он был «самым высоким и страшным на вид»» 6.6 Сербия прощала ему все, потому что он вел успешные войны. Он подготовил большую армию, руководил ею с виртуозным полководческим искусством, завоевал Боснию, Албанию, Эпир, Акарнанию, Этолию, Македонию, Фессалию. Перенеся свою столицу из Белграда в Скопле, он созвал там парламент знати и поручил ему объединить и кодифицировать законы своих разнообразных государств; в результате «Забоник царя а Душана», или Свод законов царя Душана (1349), показал уровень правового развития и цивилизованного использования не намного ниже, чем в Западной Европе. Финансируемое и, возможно, стимулируемое этим политическим возвышением, сербское искусство в XIV веке соперничало с современным расцветом в Константинополе и Морее; были построены великолепные церкви, а их мозаики были более свободными и живыми, чем те, которые обычно допускались более консервативной церковью греческой столицы. В 1355 году Душан собрал свои войска в последний раз. Он спросил их, кого они предпочитают вести против Византии или Венгрии. Они ответили, что пойдут за ним, куда бы он ни решил их повести. «В Константинополь!» — воскликнул он. По дороге он заболел и умер.

Его империя была слишком разнородной, чтобы ее мог удержать только человек с бдительным умом и дисциплинированной энергией. Босния отделилась и на мгновение обрела гегемонию на Балканах при Стефане Тртко. Болгария при Иоанне Александре переживала свой последний великий век. Валахия, некогда часть Византийской империи, отделилась (ок. 1290 г.) и стала править раскинувшейся дельтой Дуная. Молдавия отказалась от подданства Венгрии (1349).

На эти центробежные государства турецкая беда обрушилась еще до того, как Иоанн V Палеолог сделал Византию вассалом Мурада I. Сулейман, лихой сын султана Орхана, привел турецкие войска на помощь Иоанну VI Кантакузину; в награду он получил или взял крепость Тзымпе на европейской стороне Дарданелл (1353). Когда землетрясение разрушило стены близлежащего Галлиполи, Сулейман перебрался в беззащитный город. По его приглашению турецкие колонисты переправились из Анатолии и распространились по северному побережью Мраморного моря почти до самого Константинополя. С растущей турецкой армией Сулейман совершил поход во Фракию и захватил Адрианополь (1361). Пять лет спустя Мурад сделал его своей европейской столицей. Из этого центра турки в течение столетия будут наносить удары по разделенным Балканам.

Папа Урбан V, понимая значение этого проникновения турок в Европу, призвал все христианство к новому крестовому походу. Армия сербов, венгров и валахов галантным маршем двинулась к Адрианополю. У реки Марицы они отпраздновали свое неуступчивое продвижение пиром. Во время пира и веселья они были застигнуты врасплох ночным нападением относительно небольшого турецкого войска. Многие были убиты, не успев вооружиться; многие утонули, пытаясь отступить через реку; остальные бежали (1371). В 1385 году София капитулировала, и половина Болгарии перешла к османам. В 1386 году они взяли Ниш, в 1387 году — Салоники. Вся Греция была открыта для турок.

В течение одного героического года маленькая Босния сдерживала натиск. Стефан Тртко объединил свои силы с сербами под командованием Лазаря I и разбил турок под Плочником (1388). Год спустя Мурад двинулся на запад с армией, в которую входило много христианских контингентов. В Косово его встретила коалиция сербов, боснийцев, мадьяр, влахов, булгар, албанцев и поляков. Сербский рыцарь Милош Кобилич, выдавая себя за дезертира и доносчика, пробрался в шатер Мурада, убил султана и был зарублен. Сын и наследник Мурада, Баязет I, собрал турков в гневный кураж и привел их к победе. Король Лазарь был взят в плен и обезглавлен; Сербия стала вассалом турок, а ее новый король Стефан Лазаревич был вынужден посылать оружие и людей Баязету. В 1392 году Валахия под властью Иоанна Шишмана пополнила список балканских государств, подчинявшихся османам. Только Болгария и Византия оставались способными к обороне.

В 1393 году Баязет вторгся в Болгарию. После трехмесячной осады столица Трново пала; церкви были осквернены, дворцы подожжены, ведущие вельможи были приглашены на конференцию и подверглись резне. Папа вновь обратился к христианству, а король Венгрии Сигизмунд призвал Европу к оружию. Франция, хотя и вела смертельную борьбу с Англией, прислала отряд кавалеров под командованием графа Невера; граф Гогенцоллерн и великий магистр рыцарей Святого Иоанна прибыли со своими сторонниками; курфюрст Палатин привел роту баварских конников; Иоанн Шишман отказался от вассальной зависимости и прибыл со своими войсками, чтобы сражаться под началом венгерского короля.

Объединенная армия, численностью 60 000 человек, прошла через Сербию и осадила турецкий гарнизон в Никополе. Предупрежденные о том, что Баязет с армией из Азии идет снимать осаду, французские рыцари, разгоряченные вином и женщинами, пообещали уничтожить его и похвастались, что если небо упадет, то они удержат его своими копьями. Баязет, в свою очередь, поклялся, что поставит своего коня у главного алтаря собора Святого Петра в Риме.7 Он выставил свои самые слабые войска вперед, причем стратегия должна была быть очевидной. Французские рыцари с триумфом прорвались через них, затем через 10 000 янычар, затем через 5000 турецких кавалеристов, а затем безрассудно устремились вверх по холму. Сразу за его вершиной они оказались лицом к лицу с основной частью турецкой армии — 40 000 улан. Дворяне сражались благородно, были убиты, взяты в плен или обращены в бегство, а пехота союзников, находившаяся позади них, была приведена в беспорядок их бегством. Тем не менее венгры и немцы оттесняли турок, когда Стефан Лазаревич из Сербии во главе 5000 христиан выступил против христианской армии и выиграл решающую для султана битву при Никополе (1396).

Убитый видом множества своих людей, лежащих мертвыми на поле боя, и заявлением спасшегося гарнизона о том, что христианские осаждающие убили своих турецких пленников, Баязет приказал предать смерти 10 000 пленников. Графу Неверскому было позволено выбрать двадцать четыре рыцаря, которые должны были спастись за выкуп, который они могли принести. Несколько тысяч христиан были зарублены в ходе кровавого ритуала, который продолжался с рассвета до позднего вечера, пока офицеры султана не убедили его пощадить остальных.8 С того дня и до 1878 года Болгария была провинцией Османской империи. Баязет захватил большую часть Греции, а затем двинулся на Константинополь.

Ни одно государство не заслуживало столь полного падения, как византийское. Потеряв волю к самозащите и не сумев убедить слишком искушенных греков в том, что умирать за свою страну — это мило и благородно, она не послала ни одного контингента в христианские армии при Марице, Косово или Никополе. В 1379 году она предоставила султану 12 000 солдат; и именно византийские войска по приказу Иоанна VII Палеолога заставили византийский город Филадельфию в Малой Азии сдаться туркам (1390).

Когда Баязет возобновил осаду Константинополя (1402 г.), Византийская империя была сведена к его столице: Баязет владел обоими берегами Мраморного моря, контролировал Дарданеллы, управлял почти всей Малой Азией и Балканами и благополучно перемещался между своими азиатскими и европейскими столицами. Казалось, для осажденного города настал последний час. Голодные греки спускались со стен и дезертировали к туркам, чтобы поесть. Внезапно с мусульманского Востока для форпоста христианства явился спаситель — «неверный». Тимур Хромой — Тамерлан Великий — решил остановить рост и наглость османского могущества. Когда татарские орды покатились на запад, Баязет отказался от осады Константинополя и поспешил перегруппировать свои силы в Анатолии. Турки встретились с татарами в Анкаре (1402 г.); Баязет был разбит и взят в плен. Турецкий прилив ослабел на целое поколение; казалось, что Бог наконец-то на стороне христиан.

Под мудрым правлением Мануила II Византия вернула себе большую часть Греции и часть Фракии. Но Мухаммед I реорганизовал турецкую армию, а Мурад II после крупных поражений привел ее к большим победам. Мусульмане по-прежнему черпали вдохновение в вере в то, что умереть за ислам — значит завоевать рай; даже если рая не будет, и не будет харисов, чеи были достаточно беспристрастны, чтобы считать греческих девушек прекрасными. Христиане не были столь беспристрастны. Греческие католики ненавидели римских католиков и в свою очередь были ненавидимы ими. Когда венецианцы устроили охоту и резню греко-католиков на Крите за отказ принять римский ритуал и папское главенство, папа Урбан V вместе с Петраркой поздравил дожа с его твердой защитой единой истинной Церкви (ок. 1350 г.).9 Население и низшее духовенство Византии отвергли все попытки воссоединить греческое и латинское христианство; а один византийский дворянин заявил, что предпочел бы видеть в Константинополе турецкий тюрбан, а не красную шапку римского кардинала.10 Большинство балканских государств ненавидели своих соседей больше, чем турок, а некоторые предпочитали подчиняться мусульманам, которые облагали налогами не больше, чем христианские правители, меньше преследовали ересь или не преследовали вовсе,11 и разрешали иметь четырех жен.

В 1422 году Мурад II возобновил атаку на Константинополь. Восстание на Балканах вынудило его отказаться от осады, и Иоанну VIII Палеологу было позволено царствовать в относительном мире при условии выплаты туркам ежегодной тяжелой дани. Мурад вновь завоевал Грецию, Салоники и большую часть Албании. Сербия оказала упорное сопротивление под руководством Георгия Бранковича; объединенная армия сербов и венгров под командованием Хуньяди Яноша разбила Мурада при Куновице (1444), и Бранкович правил Сербией до своей смерти в возрасте девяноста лет (1456). После побед под Варной и во второй битве на Косово (1448) Мурад подписал мир с императором Константином XI Палеологом и удалился умирать в Адрианополь (1451).

Мухаммед II, прозванный Завоевателем, вступил на османский престол в двадцать один год. Он подтвердил договор с Константином и отправил своего племянника Орхана на воспитание (возможно, в качестве шпиона) при византийском дворе. Когда другие мусульманские державы бросили вызов его власти в Западной Азии, Мухаммед переправил свою армию через проливы, а свои европейские владения оставил под управлением визиря Халил-паши, известного дружелюбием к Византии. Константин проявил больше смелости, чем остроумия; он сообщил визирю, что если пенсия, выплачиваемая на содержание племянника Мухаммеда, не будет удвоена, Орхан будет выдвинут Византией в качестве претендента на османский престол.12 Очевидно, Константин считал, что восстание в Азии дает возможность ослабить турок в Европе. Но он не позаботился о том, чтобы укрепить свои союзы на западе или коммуникации на юге. Мухаммед заключил мир со своими врагами-мусульманами, а также с Венецией, Валахией, Боснией и Венгрией. Вернувшись в Европу, он возвел мощную крепость на Босфоре выше Константинополя, обеспечив тем самым беспрепятственный проход своих войск между континентами и контролируя всю торговлю, идущую через Черное море. В течение восьми месяцев он собирал материалы и людей. Он нанял христианских оружейников, чтобы те отлили для него самую большую из известных пушек, которая могла бы метать каменные шары весом в 600 фунтов. В июне 1452 года он объявил войну и начал окончательную осаду Константинополя со 140 000 человек.13

Константин руководил обороной с отчаянной решимостью. Он вооружил свои 7000 солдат маленькими пушками, копьями, луками и стрелами, горящими факелами, и грубым огнестрельным оружием, стреляющим свинцовыми пулями размером с грецкий орех. Спать приходилось лишь урывками, и каждую ночь он следил за тем, как восстанавливаются разрушения, нанесенные стенам днем. Тем не менее древние оборонительные сооружения все больше и больше рушились перед таранами и превосходной артиллерией турок; теперь средневековому укреплению городов стенами пришел конец. 29 мая турки с боем преодолели ров, заполненный телами убитых, и ворвались через стены в охваченный ужасом город. Крики умирающих утонули в боевой музыке труб и барабанов. Греки, наконец, храбро сражались; молодой император был повсюду в пылу сражения, и вельможи, которые были с ним, погибли, защищая его. Окруженный турками, он воскликнул: «Неужели не найдется христианина, чтобы отрубить мне голову?» Он сбросил свои императорские одежды, сражался как простой солдат, исчез в разгроме своей маленькой армии, и о нем больше никогда не слышали.

Победители истребляли тысячи людей, пока не прекратилась всякая оборона. Тогда они приступили к безудержному грабежу, который так долго был основой их надежд. Каждый взрослый человек из числа побежденных был взят в качестве приза; монахини были изнасилованы, как и другие женщины, в беспристрастной мании изнасилования; христианские хозяева и слуги, лишенные одеяний, обозначавших их состояние, внезапно оказались уравнены в безразборном рабстве. Грабежи не были совсем бесконтрольными; когда Мухаммед II застал мусульманина, благочестиво разрушающего мраморную мостовую Святой Софии, он поразил его королевским скимитаром и объявил, что все здания должны быть отведены султаном для упорядоченного грабежа. После соответствующего очищения Святая София была превращена в мечеть, все христианские знаки были удалены, а мозаики забелены и преданы забвению на 500 лет. В день падения города или в последующую пятницу муэдзин поднимался на самую высокую башню Святой Софии и созывал мусульман собраться в ней на молитву к победоносному Аллаху. Мухаммед II совершил мусульманский ритуал в самой знаменитой святыне христианства.

Взятие Константинополя потрясло все европейские троны. Рухнул оплот, защищавший Европу от Азии на протяжении более тысячи лет. Сила и вера мусульман, которую крестоносцы надеялись загнать обратно в глубь Азии, теперь пробивалась через труп Византии и через Балканы к самым воротам Венгрии. Папство, мечтавшее о том, чтобы все греческое христианство подчинилось власти Рима, с ужасом наблюдало за быстрым обращением миллионов жителей юго-восточной Европы в ислам. Торговые пути, некогда открытые для западных судов, теперь находились в руках чужеземцев, и их можно было загромождать пошлинами в мирное время или закрывать пушками во время войны. Византийское искусство, изгнанное из дома, нашло убежище в России, в то время как на Западе его влияние исчезло вместе с его гордостью. Миграция греческих ученых в Италию и Францию, начавшаяся в 1397 году, теперь ускорилась, обогатив Италию спасением Древней Греции. В каком-то смысле ничего не было потеряно, только мертвые умерли. Византия завершила свою роль и уступила свое место в героическом и кровопролитном, благородном и позорном шествии человечества.

Население Венгрии, насчитывавшее в XIV веке около 700 000 человек, представляло собой колеблющуюся смесь мадьяр, паннонцев, словаков, булгар, хазар, патцинаков, половцев, славонцев, хорватов, русских, армян, валахов, боснийцев и сербов: в общем, меньшинство мадьяр, управляющих большинством славян. В четырнадцатом веке в зарождающихся городах начали формироваться меркантильный средний класс и промышленный пролетариат; а поскольку это были в основном иммигранты из Германии, Фландрии и Италии, в этнический лабиринт добавились новые расовые противоречия.

Когда Андрей III умер, положив конец династии Арпадов (907–1301), война за престолонаследие еще больше разделила нацию, и мир вернулся только тогда, когда высшее дворянство, сделав монархию выборной, передало корону Святого Стефана Карлу Роберту Анжуйскому (1308). Карл принес с собой французские идеи феодализма и рыцарства, итальянские идеи предпринимательства и промышленности. Он способствовал разработке золотых рудников Венгрии, поощрял предприимчивость, стабилизировал валюту, очистил судебную систему и дал стране компетентную администрацию. При Карле и его сыне Людовике Венгрия стала западным государством, стремящимся заручиться помощью Запада в борьбе с разрастающимся Востоком.

Людовик I, писал Вольтер, «счастливо царствовал в Венгрии сорок лет» (1342–82) и (не столь счастливо) «в Польше двенадцать лет». Его народ дал ему фамилию Великий, которую он вполне заслужил; и все же этот принц почти не известен в [Западной] Европе, потому что он не правил людьми, способными передать его славу и добродетели другим народам. Мало кто знает, что в XIV веке в Карпатских горах жил Людовик Великий!»14 В его характере сочетались городская культура и рыцарские чувства с военным пылом и способностями. Время от времени он ввязывался в войны, чтобы отомстить за убитого брата в Неаполе, отвоевать у Венеции далматинские порты, которые долгое время казались Венгрии выходом к морю, и остановить агрессивную экспансию Сербии и Турции, подчинив себе Хорватию, Боснию и северную Болгарию. Своим примером и наставлениями он распространил рыцарский идеал среди дворянства и поднял уровень нравов и морали в своем народе. Во время его правления и правления его отца венгерская готика достигла своего наивысшего воплощения, а Николай Колоцсвари и его сыновья вырезали такие примечательные статуи, как Святой Георгий, находящийся сейчас в Праге. В 1367 году Людовик основал Печский университет, но он, как и многое из средневековой славы Венгрии, исчез в ходе долгой и изнурительной борьбы с турками.

Зять Людовика, Сигизмунд I, наслаждался правлением, продолжительность которого (1387–1437) должна была обеспечить возможность проведения долгосрочной и дальновидной политики. Но его задачи оказались выше его сил. Он повел огромную армию против Баязета под Никополем и едва спасся от этой катастрофы. Понимая, что турецкое наступление является сейчас первостепенной проблемой Европы, он с большим вниманием и нехваткой средств занялся укреплением южной границы и построил в месте слияния Дуная и Спас великую крепость Белград. Но избрание на императорский пост вынудило его пренебрегать Венгрией во время длительных отлучек в Германию, а приобретение богемской короны расширило круг его обязанностей, не увеличив его возможностей.

Через два года после его смерти распространившиеся турки вторглись в Венгрию. В этот кризис нация создала своего самого знаменитого героя. Хуньяди Янош получил свою фамилию от замка Хуньяди в Трансильвании, крепости, пожалованной его отцу за военные заслуги. В юности Яноша — то есть Иоанна — почти ежедневно готовили к войне. Он отличился в победе над турками при Семендрии, и новый король, Ладислас V, назначил его главнокомандующим армиями, противостоящими туркам. Отпор османам стал главным делом его карьеры. Когда они вошли в Трансильванию, он повел против них новые дисциплинированные войска, вдохновленные его патриотизмом и полководческим искусством. Именно в этой битве Симон Кемени, любимый венгерской литературой, отдал жизнь за своего предводителя. Зная, что туркам было приказано найти и убить Хуньяди, Симон умолял и получил разрешение обменяться с ним костюмами. Он погиб под сосредоточенными ударами, а Хуньяди вел армию к победе (1442). Мурад II отправил на фронт 80 000 новых войск; Хуньяди заманил их притворным отступлением в узкий проход, где только часть из них могла сражаться одновременно; и снова стратегия Хуньяди восторжествовала. Измученный восстаниями в Азии, Мурад попросил об условиях и согласился выплатить значительную компенсацию. В Сегеде король Ладислас и его союзники подписали с представителями Мурада перемирие, обязывающее обе стороны к миру. Ладислас поклялся на Библии, а турецкие послы — на Коране (1442 г.).

Но кардинал Джулиано Чезарини, папский легат в Буде, вскоре решил, что время благоприятно для наступления. Мурад двинул свою армию в Азию; итальянский флот, контролирующий Дарданеллы, мог помешать ее возвращению. Кардинал, отличавшийся честностью и способностями, утверждал, что обещание, данное неверному, не может связывать христианина.15 Хуньяди посоветовал заключить мир, и сербский контингент отказался нарушить перемирие. Посланники западных стран согласились с Чезарини и предложили выделить деньги и людей для священного крестового похода. Ладислас уступил и лично возглавил атаку на турецкие позиции Обещанные подкрепления с Запада не пришли; Османская армия, насчитывавшая 60 000 человек, ускользнула от итальянского адмирала и переправилась обратно в Европу. В Варне у Черного моря — его знаменосец держал на копье позорный договор — Мурад нанес ошеломляющее поражение 20 000 человек Ладисласа (1444). Хуньяди советовал отступить, король приказал наступать. Хуньяди умолял его остаться в тылу; Ладислас бросился в гущу боя и был убит. Чезарини не вполне вернул себе честь, потеряв жизнь.

Четыре года спустя Хуньяди попытался искупить свою вину. Пробившись через враждебную Сербию, он встретился с турками у Косово в яростной схватке, которая продолжалась три дня. Венгры были разбиты, и Хуньяди обратился в бегство. Несколько дней он прятался в болоте; умирая от голода, он вылез и был узнан сербами, которые передали его туркам. Его отпустили, пообещав никогда больше не водить армию по сербской земле.

В 1456 году турки осадили Белград. Магомет II направил на цитадель тяжелую артиллерию, которая сокрушила стены Константинополя; Европа никогда не знала такой жестокой бомбардировки. Хуньяди руководил обороной с мастерством и мужеством, никогда не забытыми в венгерской поэзии.16 Наконец, предпочтя анестезию битвы мукам голода, осажденные вырвались из крепости, пробились к турецким пушкам и так решительно победили врага, что в течение шестидесяти лет после этого Венгрия была избавлена от мусульманских нападений. Через несколько дней после этой исторической обороны Хуньяди умер от лихорадки в лагере. Венгрия чтит его как своего величайшего человека.

Теперь турки возобновили завоевание Балкан. Сербия окончательно покорилась в 1459 году и оставалась турецкой провинцией до 1804 года. Мухаммед II взял Коринф осадой, а Афины — не поднимая копья (1458). Завоеватель, как и Цезарь, легко уступил афинянам из уважения к их предкам и проявил культурный интерес к классическим памятникам. Он вполне мог быть великодушным, отомстив не только за крестовые походы, но и за Марафон. Босния, чей порт и столица, Рагуза, благодаря некоторой культурной оболочке получила титул южнославянских Афин, в 1463 году приняла турецкое владычество и с легкостью, поразившей Запад, приняла мусульманскую веру.

Самым доблестным противником турок во второй половине XV века был Скандербег Албанский. Его настоящее имя было Георгий Кастриотский, и он, вероятно, происходил из скромного славонского рода; но легенды, дорогие для его народа, наделяют его королевской эпиротской кровью и авантюрной юностью. В детстве, как нам рассказывают, он был отдан в заложники Мураду II и воспитывался при Адрианопольском дворе османов. Султану так понравились его храбрость и выдержка, что он стал относиться к нему как к сыну и произвел его в офицеры турецкой армии. Обращенный в магометанство, Георгий получил могущественное имя Искендер-бей, то есть Александр Принц, которое со временем сократилось до Скандербега. Поведя турок в многочисленных сражениях с христианами, он раскаялся в своем отступничестве и задумал побег. Он отрекся от ислама, захватил албанскую столицу Круджу у турецкого губернатора и провозгласил восстание (1442). Мухаммед II посылал армию за армией, чтобы покарать его; Скандербег победил их всех благодаря стремительности своих военных движений и гениальности своей неуловимой стратегии; в конце концов Мухаммед, отвлеченный более крупными войнами, дал ему десятилетнее перемирие (1461). Но венецианский сенат и папа Пий II убедили Скандербега нарушить перемирие и возобновить войну (1463). Мухаммед, объявив христиан буквально безверными неверными, вернулся к осаде Круджи. Скандербег защищал ее так упорно, что султан снова снял осаду; но среди обломков победы Скандербег умер (1468). Круя сдалась в 1479 году, и Албания стала провинцией Турции.

Тем временем ненасытный Магомет захватил Морею, Трапезунд, Лесбос, Негропонте (старую Эвбею) и Крым. В 1477 году одна из его армий переправилась через Изонцо, опустошила северо-восточную Италию на расстояние до двадцати двух миль от Венеции, а затем, нагруженная добычей, вернулась в Сербию. Испуганная Венеция, которая долго и упорно боролась за свои владения в Эгейском и Адриатическом морях, отказалась от всех притязаний на Крую и Скутари и выплатила репарации в размере 10 000 дукатов. Западная Европа, не сумевшая помочь Венеции, осудила ее за заключение и поддержание мира с неверным.17 Теперь турки достигли Адриатики, и только воды, которые Цезарь пересек на лодке, отделяли их от Италии, Рима и Ватикана. В 1480 году Мухаммед отправил армию через эти воды, чтобы напасть на Неаполитанское королевство. Он с легкостью взял Отранто, перебил половину 22 000 жителей, остальных обратил в рабство, а архиепископа разрубил на две части.18 Судьба христианства и моногамии висела на чаше весов. Ферранте Неаполитанский закончил войну с Флоренцией и направил свои лучшие силы на захват Отранто. Магомет увлекся осадой Родоса; во время этого предприятия он умер; Родос оставался христианским до Сулеймана; турки оставили Отранто и отступили в Албанию (1481). Османский прилив на мгновение прекратился.

За полвека безопасности, которую Хуньяди завоевал для Венгрии, его сын Матьяш Корвин привел нацию к исторической кульминации. На момент воцарения Матиашу было всего шестнадцать лет, и его форма была не совсем королевской: его ноги были слишком коротки для его туловища, так что он казался высоким, только когда сидел на лошади; однако у него были грудь и руки, сила и мужество гладиатора. Вскоре после коронации он вызвал на одиночный бой немецкого рыцаря массивного телосложения и силы, который на турнире в Буде сразил всех соперников; и Матиас пригрозил ему казнью, если тот не будет сражаться со всей своей силой и мастерством. Венгерские историки уверяют, что молодой король, опираясь на рога этой дилеммы, решительно победил гиганта.19 Матиас вырос в хорошего солдата и полководца, побеждал турок везде, где с ними сталкивался, поглотил Моравию и Силезию, не сумев завоевать Богемию. Он вел четыре войны против императора Фридриха III, взял Вену и аннексировал Австрию (1485); первая Австро-Венгерская империя была венгерской.

Его победы сделали монархию временно верховной властью над дворянством; здесь, как и в Западной Европе, централизация управления была в порядке вещей. В Буде и во дворце короля в Вышеграде его двор равнялся любому королевскому великолепию той эпохи; великие дворяне становились его слугами; его послы отличались великолепием одежды, снаряжения и свиты. Дипломатия Матиаса была хитрой и беспринципной, любезной и щедрой; он купил золотом то, что обошлось бы вдвое дороже оружием. Тем временем он находил время и усердие для восстановления всех ведомств правительства, а также для личной работы в качестве внимательного администратора и беспристрастного судьи. Маскируясь среди народа, солдат и судов, он воочию наблюдал за поведением своих чиновников и исправлял некомпетентность и несправедливость без фаворитизма и страха. Он делал все возможное, чтобы защитить слабых от сильных, крестьян от их алчных господ. Хотя церковь продолжала претендовать на страну как на папскую собственность, Матиас назначал и наказывал прелатов, и произвел фурор, когда сделал семилетнего итальянского отрока примасом Венгрии. Купцы Феррары, с соперничающим юмором, послали новому архиепископу множество игрушек.20

В 1476 году Матиас женился на Беатриче Арагонской и приветствовал в Венгрии веселый неаполитанский дух и утонченные итальянские вкусы внучки Альфонса Великодушного. Связи между Венгрией и Неаполем поощрялись анжуйским родством их королей, и многие люди при дворе Буды получили образование в Италии. Сам Матиас напоминал «деспотов» итальянского Возрождения как своими культурными наклонностями, так и макиавеллистскими манерами в управлении государством. Лоренцо Медичи прислал ему два бронзовых рельефа работы Верроккьо, а Лодовико иль Моро поручил Леонардо да Винчи написать Мадонну для венгерского короля, заверив художника, что «он способен оценить великую картину так, как мало кто может».21 Филиппино Липпи создал еще одну Мадонну для Корвина, а его ученики украсили фресками королевский дворец в Эстергоме. Итальянский скульптор сделал красивый бюст Беатриче;22 Вероятно, знаменитый миланский ювелир Карадоссо спроектировал мастерски выполненную Голгофу в Эстергоме; Бенедетто да Майано вырезал украшения для дворца в Буде; и другие итальянцы построили в стиле Ренессанса табернакль в приходской церкви Внутреннего города столицы.23

Дворяне и прелаты вместе с королем поддерживали художников и ученых; даже в шахтерских городах внутренних районов страны были богачи, которые сублимировали богатство в искусство. Красивые здания, как гражданские, так и церковные, возвышались не только в Буде, но и в Вишеграде, Тате, Эстергоме, Надьваре и Ваце. Сотни скульпторов и художников украшали эти здания. Джованни Далмата создал замечательные статуи Хуньяди Яноша и других венгерских героев. В Кассе сформировалась настоящая школа художников. Там, для главного алтаря церкви Святой Елизаветы, «мастер Стефан» и другие вырезали (1474–77 гг.) огромный и сложный ризедо, центральные фигуры которого совершенно итальянские по своей утонченности и изяществу. В приходской церкви Бештерчебаня другая группа высекла в камне большой рельеф «Христос в Елеонском саду», поражающий тщательностью проработки деталей и драматизмом. Подобная энергичность выражения и артистизм проявляются и в венгерских картинах, дошедших до нас из этой эпохи, например, в «Марии, навещающей Елизавету» мастера М.С., хранящейся сейчас в Будапештском музее.24 Почти все произведения венгерского искусства этого расцвета были уничтожены или потеряны во время османских вторжений XVI века. Некоторые статуи находятся в Стамбуле, куда их перевезли победившие турки.

Интересы Матиаса были скорее литературными, чем художественными. Гуманисты, иностранные или местные, были приняты при его дворе и получали прибыльные синекуры в правительстве. Антонио Бонфини написал историю царствования на латыни по образцу Ливия. Янош Витез, архиепископ Грана, собрал библиотеку древних классиков и выделил средства на отправку молодых ученых изучать греческий язык в Италии. Один из них, Янош Паннониус, провел семь лет в Ферраре, был принят в кружок Лоренцо во Флоренции и, вернувшись в Венгрию, поразил двор своими латинскими стихами и греческими речами. «Когда Паннониус говорил по-гречески, — писал Бонфини, — можно было подумать, что он родился в Афинах». 25 Вероятно, только в Италии можно было найти в последней четверти XV века такую плеяду художников и ученых, которая получала пропитание при дворе Матиаса. Sodalitas Litteraria Danubia, основанная в Буде в 1497 году, является одним из старейших литературных обществ в мире.26

Как и его современники Медичи, Корвинус коллекционировал предметы искусства и книги. Его дворец превратился в музей статуй и предметов искусства. По преданию, он тратил 30 000 флоринов (750 000 долларов?) в год на книги, которые во многих случаях были дорогими иллюминированными манускриптами. Однако он, как и Федериго да Монтефельтро, не отказывался от печатных работ: в 1473 году, за три года до того, как книгопечатание достигло Англии, в Буде был создан печатный станок. Библиотека Корвины, насчитывавшая на момент смерти Матиаса 10 000 томов, была лучшей библиотекой XV века за пределами Италии. Она размещалась в его дворце в Буде в двух просторных залах с витражными окнами, выходящими на Дунай; полки были богато украшены резьбой, а книги, в основном переплетенные в пергамент, были занавешены бархатными гобеленами.27 Похоже, что Маттиас читал некоторые из этих книг; по крайней мере, он использовал Ливия, чтобы вызвать сон; и он написал одному гуманисту: «О ученые, как вы счастливы! Вы стремитесь не к кровавой славе, не к монаршим коронам, а к лаврам поэзии и добродетели. Вы даже способны заставить нас забыть о военных бурях».28

Централизованная власть, которую организовал Матиас, лишь ненадолго пережила его смерть (1490). Возродившиеся магнаты доминировали над Ладиславом II и присваивали доходы, которые должны были пойти на оплату войск. Армия взбунтовалась, солдаты разошлись по домам. Освобожденные от налогов, дворяне растрачивали свои доходы и энергию на беспорядочную жизнь, в то время как ислам прижимался к границам, а горько эксплуатируемое крестьянство поднимало восстания. В 1514 году венгерский сейм объявил крестовый поход против турок и призвал добровольцев. Крестьяне в огромном количестве стекались к кресту, не видя выбора между жизнью и смертью. Оказавшись вооруженными, они подумали: «Зачем ждать, чтобы убить далеких турок, когда ненавистные дворяне так близко? Солдат удачи Дьёрдь Дожа повел их в дикий поход; они обошли всю Венгрию, сжигая замки и истребляя всех дворян — мужчин, женщин, детей, — кто попадал им в руки. Дворяне созывали помощь со всех сторон, вооружали и оплачивали наемников, подавляли дезорганизованных крестьян и наказывали их вождей страшными мучениями. Две недели Дожа и его помощников держали без еды, затем привязали к раскаленному железному трону, на голову водрузили раскаленную корону, в руку вложили раскаленный скипетр, а изголодавшимся товарищам позволили сорвать с его тела жареную плоть, пока он был еще в сознании. От варварства до цивилизации нужно столетие, а от цивилизации до варварства — всего один день.

Крестьян не убивали, так как они были необходимы; но Тройственный кодекс (1514) постановил, что «недавнее восстание… навсегда наложило на крестьян пятно безверия, и они тем самым утратили свою свободу и перешли в безусловное и вечное рабство к своим помещикам….. Все виды собственности принадлежат помещикам, и крестьянин не имеет права ссылаться на справедливость и закон против дворянина». 29

Двенадцать лет спустя Венгрия пала перед турками.

Горы ИСПАНИИ были ее защитой и трагедией: они давали ей сравнительную безопасность от внешних нападений, но мешали ее экономическому прогрессу, политическому единству и участию в европейской мысли. В небольшом уголке северо-запада полукочевое население басков перегоняло своих овец с равнин на холмы и обратно с диастолой и систолой времен года. Хотя многие баски были крепостными, все они претендовали на дворянство, а три их провинции управлялись под свободным суверенитетом Кастилии или Наварры. Наварра оставалась отдельным королевством до тех пор, пока Фердинанд Католик не присоединил ее южную часть к Кастилии (1515), а остальная часть стала королевским уделом Франции. Сардиния была присвоена Арагоном в 1326 году, Балеары — в 1354 году, Сицилия — в 1409 году. Сам Арагон обогатился за счет промышленности и торговли Валенсии, Таррагоны, Сарагоссы и Барселоны — столицы провинции Каталония в составе Арагонского королевства. Кастилия была самой сильной и обширной из испанских монархий; она управляла густонаселенными городами Овьедо, Леон, Бургос, Вальядолид, Саламанка, Кордова, Севилья и столицей Толедо; ее короли играли перед самой большой аудиторией и на самые большие ставки в Испании.

Альфонсо XI (р. 1312–50) улучшил законы и суды Кастилии, направил драчливость знати на войну с маврами, поддержал литературу и искусство и вознаградил себя плодовитой любовницей. Жена родила ему одного законного сына, который рос в безвестности, пренебрежении и обидах и стал Педро эль Жестоким. Воцарение Петра в пятнадцать лет (1350) так заметно разочаровало девять бастардов Альфонсо, что все они были изгнаны, а Леонора де Гусман, их мать, предана смерти. Когда королевская невеста Петра, Бланш Бурбонская, без спроса прибыла из Франции, он женился на ней, провел с ней две ночи, отравил ее по обвинению в заговоре (1361) и женился на своей подруге Марии де Падилья, чья красота, как уверяет легенда, была настолько пьянящей, что придворные кавалеры в экстазе пили воду, в которой она купалась. Педро был популярен среди низших классов, которые поддерживали его до самого горького конца; но неоднократные попытки его сводных братьев свергнуть его с престола довели его до такой серии предательств, убийств и святотатств, которые могли бы засорить и запятнать любую историю. Наконец Генрих Трастамарский, старший сын Леоноры, организовал успешное восстание, убил Петра собственной рукой и стал Генрихом II Кастильским (1369).

Но мы поступаем несправедливо, когда судим о нациях по их королям, которые соглашались с Макиавелли в том, что мораль не создана для государей. Пока правители играли с убийствами, индивидуальными или национализированными, народ, насчитывавший в 1450 году около 10 000 000 человек, создавал цивилизацию Испании. Гордые своей чистой кровью, они представляли собой неустойчивую смесь кельтов, финикийцев, карфагенян, римлян, вестготов, вандалов, арабов, берберов и евреев. На социальном дне находились несколько рабов и крестьянство, остававшееся крепостным до 1471 года; над ними — ремесленники, фабриканты и купцы городов; выше, по возрастающей ступени достоинства, — рыцари (caballeros), дворяне, зависимые от короля (hidalgos), и независимые дворяне (proceres); наряду с этими мирянами — духовенство от приходских священников через епископов и аббатов до архиепископов и кардиналов. Каждый город имел свой консейхо, или совет, и посылал делегатов для участия в провинциальных и национальных кортесах вместе с дворянами и прелатами; теоретически эдикты королей требовали согласия этих «судов», чтобы стать законами. Заработная плата, условия труда, цены и процентные ставки регулировались муниципальными советами или гильдиями. Торговле мешали королевские монополии, государственные или местные пошлины на импорт и экспорт, различные меры и веса, дебетовая валюта, разбойники с большой дороги, средиземноморские пираты, церковное осуждение процентов и преследование мусульман, которые занимались большей частью промышленности и торговли, и евреев, которые управляли финансами. В Барселоне был открыт государственный банк (1401 г.) с правительственной гарантией банковских вкладов; были выпущены векселя; к 1435 г. было учреждено морское страхование.1

Как испанцы смешивали антисемитизм с семитским происхождением, так и они сохранили в своей крови жар Африки и были склонны, подобно берберам, к редкости и жестокости в действиях и речи. Они отличались острым и любопытным умом, но при этом были легковерны и страшно суеверны. Они сохраняли гордую независимость духа и достоинство походки даже в несчастье и бедности. Они были жадными, но не смотрели свысока на бедных и не лизали сапоги богатым. Они презирали и откладывали труд, но стоически переносили лишения; они были ленивы, но завоевали половину Нового Света. Они жаждали приключений, величия и романтики. Они жаждали опасности, хотя бы по косвенным признакам; коррида, пережиток Крита и Рима, уже была национальной игрой, официальной, величественной, красочной, требовательной, учившей храбрости, артистизму и быстрому уму. Но испанцы, как и современные (в отличие от елизаветинских) англичане, относились к своим удовольствиям печально; засушливость почвы и тень горных склонов отражались в сухой мрачности настроения. Манеры были серьезными и безупречными, гораздо лучше, чем гигиена; каждый испанец был джентльменом, но лишь немногие были рыцарями. Рыцарские формы и турниры процветали среди убожества населения; «пункт чести» стал религией; женщины в Испании были богинями и пленницами. В высших слоях общества одежда, скромная в будни, по воскресеньям и праздникам расцветала пышностью, демонстрируя шелка, оборки, рюши, кружева и золото. Мужчины пользовались духами и высокими каблуками, а женщины, не довольствуясь своим природным колдовством, околдовывали мужчин цветом, кружевами и мистическими вуалями. В тысяче форм и обличий продолжалась сексуальная погоня; торжественные церковные страхи, смертоносные законы и punto de onor пытались остановить безумную погоню, но Венера победила все, и плодородие женщин превзошло щедрость земли.

Церковь в Испании была неразлучным союзником государства. Она мало считалась с римским папой; она часто требовала реформы папства, даже способствуя реформе Александра VI; в 1513 году кардинал Ксименес запретил распространять в Испании индульгенцию, предложенную Юлием II для восстановления собора Святого Петра.2 По сути, король был признан главой испанской церкви; в этом вопросе Фердинанд не ждал указаний от Генриха VIII; в Испании не требовалось никакой Реформации, чтобы государство и церковь, национализм и религия стали единым целым. Как часть неписаной сделки, испанская церковь пользовалась значительными прерогативами при правительстве, сознательно зависящем от нее в поддержании морального порядка, социальной стабильности и народной покорности. Ее служащие, даже во второстепенных орденах, подчинялись только церковным судам. Она владела огромными участками земли, обрабатываемыми арендаторами; она получала десятую часть продукции других владений, но платила треть этой десятины в казначейство; в остальном она была освобождена от налогов.3 По сравнению с государством он был, вероятно, богаче, чем в любой другой стране, кроме Италии.4 Нравы духовенства и монастырская дисциплина были, очевидно, выше средневековых; но, как и везде, было широко распространено и попустительствовалось сожительство духовенства.5 Аскетизм в Испании сохранялся, хотя к северу от Пиренеев его уровень снижался; даже любовники бичевали себя, чтобы растопить сопротивление нежных, робких сеньорит или достичь мазохистского экстаза.

Народ был яростно предан церкви и королю, потому что должен был быть таким, чтобы мужественно и успешно сражаться со своими бесславными врагами — маврами; борьба за Гранаду представлялась как война за Святую Веру, Санта-Фе. В святые дни мужчины, женщины и дети, богатые и бедные, проходили по улицам торжественной процессией, мрачно молча или напевая, за большими куклами (pasos), изображающими Деву или святого. Они свято верили в духовный мир как в свою реальную среду обитания и вечный дом; рядом с ним земная жизнь была злым и преходящим сном. Они ненавидели еретиков как предателей национального единства и дела и не возражали против их сожжения; это было самое меньшее, что они могли сделать для своего разгневанного Бога. Низшие классы почти не получали образования, и почти все оно было религиозным. Мужественный Кортес, обнаружив среди язычников-мексиканцев обряд, напоминающий христианскую евхаристию, пожаловался, что сатана научил их этому, чтобы запутать завоевателей.6

Ожесточение католицизма в Испании усиливалось экономической конкуренцией с мусульманами и евреями, которые вместе составляли почти десятую часть населения христианской Испании. Плохо было то, что мавры владели плодородной Гранадой; но еще большее раздражение вызывали мудехары — необращенные мавры, жившие среди испанских христиан, чье мастерство в бизнесе, ремеслах и сельском хозяйстве было предметом зависти народа, в большинстве своем привязанного к земле примитивной каторгой. Еще более непростительными были испанские евреи. Христианская Испания преследовала их на протяжении тысячи лет: подвергала дискриминационному налогообложению, принудительным займам, конфискациям, убийствам, принудительному крещению; заставляла слушать христианские проповеди, иногда в их собственных синагогах, призывая их к обращению, в то время как по закону принятие иудаизма христианином считалось смертным преступлением. Их приглашали или вызывали на диспуты с христианскими богословами, где им приходилось выбирать между позорным поражением и опасной победой. Им и мудехарам неоднократно приказывали носить отличительный знак, обычно красный круг на плече одежды. Евреям запрещалось нанимать слуг-христиан; их врачам не разрешалось выписывать рецепты пациентам-христианам; их мужчины за сожительство с христианкой подлежали смертной казни.

В 1328 году проповеди францисканского монаха подтолкнули христиан Эстеллы в Наварре к резне 5000 евреев и сожжению их домов.7 В 1391 году проповеди Фернана Мартинеса побудили население всех крупных центров Испании расправиться со всеми евреями, отказавшимися от обращения в христианство. В 1410 году Вальядолид, а затем и другие города под влиянием красноречия святого и фанатичного Висенте Феррера приказали заключить евреев и мавров в определенные кварталы — юдерии или альхамы, ворота которых должны были быть закрыты от заката до восхода солнца; такая изоляция, однако, вероятно, служила для их защиты.8

Терпеливые, трудолюбивые, проницательные, использующие любую возможность для развития, евреи размножались и процветали даже в условиях этих ограничений. Некоторые короли Кастилии, такие как Альфонсо XI и Педро эль Жестокий, благоволили к ним и возводили выдающихся евреев на высокие посты в правительстве. Альфонсо сделал дона Иосифа из Эсии своим министром финансов, а другого еврея, Самуэля ибн-Вакара, своим врачом; они злоупотребили своим положением, были осуждены за интриги и умерли в тюрьме.9 Самуэль Абулафия повторил эту последовательность; он стал государственным казначеем при Педро, сколотил большое состояние и был предан королем смерти.10 Тремя годами ранее (1357) Самуэль построил в Толедо классически простую и элегантную синагогу, которая при Фердинанде была преобразована в христианскую церковь Эль-Трансито, а сейчас хранится правительством как памятник гебраистско-мавританского искусства в Испании. Защита Педро евреев обернулась для них несчастьем: когда Генрих Трастамара сверг его, 1200 евреев были истреблены солдатами-победителями (Толедо, 1355 г.); еще более жестокие расправы последовали, когда Генрих ввел в Испанию «Свободных компаньонов», набранных Дю Гесклином из французского сброда.

Тысячи испанских евреев предпочли крещение ужасу издевательств и погромов. Будучи законными христианами, конверсо пробивались вверх по экономической и политической лестнице, в профессиях и даже в церкви; некоторые становились высокопоставленными церковниками, некоторые — советниками королей. Благодаря своим финансовым талантам они заняли достойное место в сборе и управлении государственными доходами. Некоторые из них окружили себя аристократическими удобствами, некоторые делали свое благосостояние оскорбительно заметным. Разгневанные католики закрепили за конверсо жестокое название «марранос» — свиньи.11 Тем не менее христианские семьи, в которых было больше родословной, чем денег, или которые с благоразумием относились к способностям, принимали их в жены. Таким образом, испанский народ, особенно высшие классы, получил значительное вливание еврейской крови. Фердинанд Католик и Торквемада Инквизитор имели в своих предках евреев.12 Папа Павел IV, враждовавший с Филиппом II, называл его и испанцев «никчемным семенем евреев и мавров».13

Ибн-Батута описывал положение Гранады как «не имеющее равных ни в одном городе мира….. Вокруг нее со всех сторон фруктовые сады, огороды, цветущие луга, виноградники»; и в ней «благородные здания».14 Арабское название города было Карнаттах с неопределенным значением; испанские завоеватели окрестили его Гранада — «полный семян» — вероятно, из-за обилия гранатовых деревьев по соседству. Это название распространялось не только на город, но и на провинцию, включавшую Ксерес, Хаэн, Альмерию, Малагу и другие города с общим населением около четырех миллионов человек. Столица с десятой частью этого населения возвышалась «как сторожевая башня» на вершине, откуда открывался вид на великолепную долину, которая вознаграждала за тщательное орошение и научную обработку земли двумя урожаями в год. Стена с тысячей башен охраняла город от наседавших врагов. Просторные и элегантные особняки давали приют аристократии, на общественных площадях фонтаны охлаждали пыл солнца, а в сказочных градах Альгамбры эмир, султан или халиф вершил свой суд.

Седьмая часть всей сельскохозяйственной продукции забиралась государством, и, вероятно, столько же — правящим классом в качестве платы за управление экономикой и военное руководство. Правители и вельможи распределяли часть своих доходов между художниками, поэтами, учеными, историками и философами, а также финансировали университет, где ученым христианам и евреям разрешалось занимать кафедры и иногда ректорские должности. На порталах колледжа были начертаны пять строк:

«Мир поддерживается четырьмя вещами: знаниями мудрых, справедливостью великих, молитвами добрых и доблестью храбрых».15 Женщины свободно участвовали в культурной жизни; нам известны имена женщин-знатоков мавританской Гранады. Образование, однако, не мешало дамам возбуждать своих мужчин не только к бурным страстям, но и к рыцарской преданности и проявлениям. Один из галантов того времени сказал: «Женщины отличаются симметрией фигуры, грациозностью тела, длиной и волнистостью волос, белизной зубов, приятной легкостью движений… очарованием разговора и благоуханием дыхания».16 Личная чистота и общественная санитария были более развиты, чем в современном христианстве. Одежда и манеры были великолепны, а турниры и представления украшали праздничные дни. Нравы были легкими, насилие не было редкостью, но щедрость и честь мавров заслужили похвалу христиан. «Репутация жителей Гранады «как надежных людей», — говорит испанский историк, — была такова, что на их честное слово полагались больше, чем на письменный договор между нами».17 На фоне этих высоких достижений рост роскоши подточил силы нации, а внутренние разногласия привели к внешним нападениям.

Христианская Испания, постепенно укрепляя свои королевства и приумножая богатства, с завистью смотрела на этот процветающий анклав, чья религия издевалась над христианством как над неверным многобожием, а порты открывали опасные двери для неверной державы; кроме того, плодородные поля Андалусии могли искупить вину за бесплодные акры на севере. Только потому, что католическая Испания была разделена между фракциями и королями, Гранада сохранила свою свободу. Но даже в этом случае гордое княжество согласилось (1457 г.) отправлять ежегодную дань Кастилии. Когда безрассудный эмир Али абу-аль-Хасан отказался продолжать эту взятку за мир (1466), Генрих IV был слишком занят развратом, чтобы принудить его к повиновению. Но Фердинанд и Изабелла, вскоре после своего восшествия на кастильский престол, отправили посланников с требованием возобновить выплату дани. Али с роковой дерзостью ответил им: «Скажите вашим государям, что короли Гранады, которые платили дань, мертвы. Наш монетный двор теперь не чеканит ничего, кроме клинков мечей! «18 Не зная, что в Фердинанде больше железа, чем в мавританских монетных дворах, и заявив, что его спровоцировали пограничные набеги христиан, Абу-аль-Хасан взял штурмом пограничный христианский город Захару и увел всех его жителей в Гранаду для продажи в рабство (1481). Маркиз Кадиса в ответ разграбил мавританскую крепость Аламу (1482). Завоевание Гранады началось.

Любовь осложнила войну. Абу-аль-Хасан так увлекся одной из своих рабынь, что его жена, султана Айеша, подняла народ, чтобы свергнуть его и короновать своего сына Абу-’Абдаллаха, известного на Западе как Боабдил (1482). Абу-аль-Хасан бежал в Малагу. Испанская армия отправилась осаждать Малагу; она была почти уничтожена в горных проходах хребта Аджаркия войсками, все еще верными павшему эмиру. Завидуя боевым подвигам своего отца, Боабдил повел войско из Гранады, чтобы напасть на христианские войска у Лусены. Он храбро сражался, но был разбит и взят в плен. Он добился своего освобождения, пообещав помогать христианам против своего отца и выплачивать испанскому правительству 12 000 дукатов в год. Тем временем его дядя Абу-Абд-Аллахи, известный как Аз-Заграл (Доблестный), стал эмиром Гранады. За гранадский престол началась трехугольная гражданская война между дядей, отцом и сыном. Отец умер, сын захватил Альгамбру, дядя удалился в Гуадикс, откуда неоднократно выходил, чтобы нападать на испанцев везде, где только мог их найти. Вдохновленный подражанием, Боабдил отказался от дани и оброка и подготовил свою столицу к неизбежному нападению.

Фердинанд и Изабелла направили 30 000 человек, чтобы опустошить равнины, на которых выращивалось продовольствие для Гранады. Были уничтожены мельницы, зернохранилища, фермерские дома, виноградники, оливковые и апельсиновые рощи. Малага была осаждена, чтобы помешать ей получать или отправлять припасы для Гранады; она держалась до тех пор, пока ее население не съело всех имеющихся лошадей, собак и кошек и не стало умирать сотнями от голода и болезней. Фердинанд принудил его к безоговорочной капитуляции, обрек 12 000 оставшихся в живых на рабство, но разрешил богатым выкупить себя, отдав все свое имущество. Аз-Заграл покорился. Теперь вся провинция Гранада за пределами ее столицы находилась в руках христиан.

Католические государи построили вокруг осажденной цитадели настоящий город для своих армий, назвали его Санта-Фе и ждали, когда голод сдаст им на милость «гордость Андалусии». Мавританские кавалеры выехали из Гранады и вызвали испанских рыцарей на одиночный бой; рыцари отвечали им с равной галантностью; но Фердинанд, обнаружив, что его лучшие воины гибнут один за другим в этом рыцарском замысле, положил конец этой игре. Боабдил предпринял отчаянную вылазку, но его войска были отбиты. Султанам Турции и Египта были направлены призывы о помощи, но помощь не пришла; ислам был так же разделен, как и христианство.

25 ноября 1491 года Боабдил подписал условия капитуляции, которые оказали редкую честь завоевателям. Жители Гранады должны были сохранить свое имущество, язык, одежду, религию, обряд; их должны были судить их собственные законы и магистраты; налоги не должны были взиматься до истечения трех лет, а затем только те, которые взимали мусульманские правители. Город должен был быть занят испанцами, но все мавры, желающие покинуть его, могли это сделать, а тем, кто хотел перебраться в мусульманскую Африку, предоставлялся транспорт.

Тем не менее гранадинцы протестовали против капитуляции Боабдила. Восстание настолько угрожало ему, что он передал ключи от города Фердинанду (2 января 1492 года) и поскакал через ряды христиан со своими родственниками и пятьюдесятью всадниками в маленькое горное княжество, которым он должен был править как вассал Кастилии. С вершины, через которую он проезжал, он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на чудесный город, который он потерял; эта вершина до сих пор называется El Ultimo Sospiro del Moro — Последний вздох мавра. Мать упрекнула его за слезы: «Ты хорошо делаешь, что плачешь как женщина о том, что не смог защитить как мужчина».19

Тем временем испанская армия вошла в Гранаду. Кардинал Мендоса вознес над Альгамброй большой серебряный крест, а Фердинанд и Изабелла встали на колени на городской площади, чтобы возблагодарить Бога, который спустя 781 год изгнал ислам из Испании.

Столетие между смертью Генриха Трастамарского (1379 г.) и восшествием Фердинанда на арагонский престол стало для Испании периодом застоя. Ряд слабых правителей позволил знати рассорить страну своими распрями; правительство было небрежным и коррумпированным; частная месть не давала покоя; гражданские войны были настолько частыми, что дороги стали небезопасными для торговли, а поля так часто опустошались армиями, что крестьяне оставляли их необработанными. За долгим правлением Иоанна II (1406–54) Кастильского, который слишком любил музыку и поэзию, чтобы заботиться о государственных делах, последовало катастрофическое правление Генриха IV, который своей административной некомпетентностью, деморализацией валюты и растратой доходов на благосклонных паразитов заслужил титул Энрике эль Импотента. Он завещал свой трон Хуане, которую назвал своей дочерью; презрительные вельможи отрицали его происхождение и потенцию и заставили его назвать преемницей свою сестру Изабеллу. Но после своей смерти (1474) он подтвердил законность Хуаны и ее право на правление. Именно из этой парализующей путаницы Фердинанд и Изабелла создали порядок и правительство, которые на целое столетие сделали Испанию сильнейшим государством в Европе.

Дипломаты подготовили это достижение, убедив восемнадцатилетнюю Изабеллу выйти замуж за своего семнадцатилетнего кузена Фердинанда (1469). Жених и невеста происходили от Генриха Трастамарского. Фердинанд уже был королем Сицилии; после смерти отца он стал бы и королем Арагона; таким образом, брак объединил три государства в одно могущественное королевство. Павел II не дал папской буллы, необходимой для легализации брака кузенов; необходимый документ был подделан Фердинандом, его отцом и архиепископом Барселоны;20 После свершившегося факта подлинная булла была получена от папы Сикста IV. Более существенная трудность заключалась в бедности невесты, брат которой отказывался признать брак, и жениха, отец которого, погруженный в войну, не мог позволить себе королевскую церемонию. Еврейский адвокат сгладил ход истинной политики, предоставив заем в 20 000 суэльдо, который Изабелла выплатила, став королевой Кастилии (1474).*

Рис. 25 — Ханс Хольбайн Младший: Эдуард VI в возрасте шести лет. Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Рис. 26 — Ханс Хольбайн Младший: семья художника. Музей, Базель

Рис. 27 — Люкас Кранах: Автопортрет. Галерея Уффици, Флоренция

Рис. 28 — Тициан: Павел III и его непьющая семья. Национальный музей, Неаполь

Рис. 29 — Кафедральный собор (главная капелла), Севилья

Рис. 30 — Кафедральный собор, Севилья

Рис. 31 — Ганс Хольбайн Младший: Генрих VIII. Галерея Корсини, Рим

Рис. 32 — АФТЕР ХОЛБЕЙН: Томас Мор и его семья. Национальная портретная галерея, Лондон

Рис. 33 — ПИТЕР БРЮГЕЛЬ СТАРШИЙ: Охотники на снегу. Исторический музей, Вена

Рис. 34 — Ганс Хольбайн Младший: Портрет Бонифация Амербаха. Музей, Базель

Рис. 35 — АНОНИМНЫЙ ПЕЙНТЕР ШЕСТНАДЦАТОГО ВЕКА: Рабле. Публичная и университетская библиотека, Женева

Рис. 36 — Титульная страница книги Везалия «De humani corporis fabrica

Ее право на престол оспаривал Аффонсу V Португальский, который женился на Хуане. Вопрос решился в войне при Торо, где Фердинанд привел кастильцев к победе (1476). Через три года он унаследовал Арагон; теперь вся Испания, кроме Гранады и Наварры, находилась под единым правительством. Изабелла оставалась лишь королевой Кастилии; Фердинанд правил Арагоном, Сардинией и Сицилией, а также участвовал в управлении Кастилией. Внутреннее управление Кастилией оставалось за Изабеллой, но королевские хартии и указы должны были подписываться обеими государынями, а на новой монете чеканились головы обеих королевских особ. Их взаимодополняющие качества сделали Фердинанда и Изабеллу самой эффективной королевской парой в истории.

Изабелла была несравненно красива, говорили ее придворные, то есть в меру красива; среднего роста, голубые глаза, волосы каштановые, переходящие в рыжие. Она получила больше образования, чем Фердинанд, но при этом обладала менее острым и менее безжалостным умом. Она могла покровительствовать поэтам и беседовать с осторожными философами, но предпочитала общество священников. В качестве исповедников и наставников она выбирала самых строгих моралистов. Будучи замужем за неверным мужем, она, похоже, сохранила полную супружескую верность до конца; живя в эпоху, столь же изменчивую в моральном отношении, как и наша, она была образцом сексуальной скромности. На фоне коррумпированных чиновников и коварных дипломатов она сама оставалась откровенной, прямой и неподкупной. Мать воспитала ее в строгой ортодоксальности и благочестии; Изабелла довела это до грани аскетизма и была столь же сурова и жестока в пресечении ереси, сколь добра и милостива во всем остальном. Она была душой нежности для своих детей и столпом верности для своих друзей. Она много давала церквям, монастырям и больницам. Ее ортодоксальность не помешала ей осудить безнравственность некоторых пап эпохи Возрождения.22 Она отличалась как физической, так и моральной храбростью; она противостояла, покоряла и дисциплинировала могущественных вельмож, спокойно переносила самые тяжкие утраты и с заразительным мужеством встречала тяготы и опасности войны. Она считала разумным сохранять королевское достоинство на публике и доводила королевскую демонстрацию до дорогостоящей экстравагантности в одеяниях и драгоценных камнях; в частной жизни она одевалась просто, питалась экономно и развлекала свой досуг, делая тонкие вышивки для церквей, которые она любила. Она добросовестно трудилась над государственными задачами, брала на себя инициативу в проведении полезных реформ, вершила правосудие, возможно, с излишней суровостью, но она была полна решимости поднять свое королевство от беззаконного беспорядка к законопослушному миру. Иностранные современники, такие как Паоло Джовио, Гиччардини и шевалье Баярд, причисляли ее к самым выдающимся государям эпохи и уподобляли величественным героиням античности. Подданные поклонялись ей, в то время как король терпел их нетерпение.

Кастильцы не могли простить Фердинанду, что он иностранец, то есть арагонец; они находили в нем множество недостатков, даже когда превозносили его успехи как государственного деятеля, дипломата и воина. Они противопоставляли его холодный и сдержанный темперамент теплой доброте королевы, его расчетливую косвенность — ее прямой откровенности, его скупость — ее щедрости, его нелиберальное обращение с помощниками — ее открытому вознаграждению за услуги, его внебрачные галантности — ее спокойному постоянству. Вероятно, они не возмущались ни учреждением им инквизиции, ни использованием религиозных чувств в качестве орудия войны; они одобряли кампанию против ереси, завоевание Гранады, изгнание необращенных евреев и мавров; они больше всего любили в нем то, чем меньше всего восхищались бы потомки. Мы не слышим ни одного протеста против суровости его законов — отрезания языка за богохульство, сожжения заживо за содомию.23 Они отмечали, что он мог быть справедливым, даже снисходительным, когда это не мешало личной выгоде или национальной политике; что он мог вести свою армию смело и умно, хотя предпочитал сопоставлять умы в переговорах, а не людей в бою; и что его скупость позволяла финансировать не личную роскошь, а дорогостоящие предприятия, направленные на возвышение Испании. Они должны были одобрить его воздержанные привычки, его постоянство в невзгодах и умеренность в процветании, его разборчивый выбор помощников, его неустанную преданность правительству, его стремление к дальним целям с гибким упорством и осторожными средствами. Они прощали его двуличие как дипломата, его частую неверность своему слову; разве все другие правители не пытались подобными методами обмануть его и обмануть Испанию? «Король Франции, — мрачно сказал он, — жалуется, что я дважды обманул его. Он лжет, этот глупец; я обманывал его десять раз и даже больше». 24 Макиавелли внимательно изучил карьеру Фердинанда, оценил его хитрость, похвалил «его деяния… все великие и некоторые необыкновенные» и назвал его «самым выдающимся королем в христианстве». 25 А Гиччардини писал: «Как велика была разница между словами и делами этого принца, и как глубоко и тайно он закладывал свои меры!»26 Некоторые считали Фердинанда везунчиком, но на самом деле его удача заключалась в тщательной подготовке к событиям и быстром использовании возможностей. Если взвесить его добродетели и преступления, то окажется, что честными и нечестными способами он поднял Испанию из пестрого скопления бессильных осколков к единству и могуществу, которые уже в следующем поколении сделали ее диктатором Европы.

Он сотрудничал с Изабеллой в восстановлении безопасности жизни и собственности в Кастилии; в возрождении Санта-Эрмандада, или Святого братства, в качестве местного ополчения для поддержания порядка; в прекращении разбоя на дорогах и сексуальных интриг при дворе; в реорганизации судебной системы и кодификации законов; в возвращении государственных земель, безрассудно уступленных фаворитам предыдущими королями, и в требовании от дворян полного повиновения короне; здесь, как и во Франции и Англии, феодальная свобода и хаос должны были уступить место централизованному порядку абсолютной монархии. Муниципальные коммуны также отказались от своих привилегий; провинциальные кортесы собирались редко, и то главным образом для того, чтобы голосовать за средства правительства; слабо укоренившаяся демократия томилась и умирала под властью непреклонного короля. Даже испанская церковь, столь дорогая для католических королей,* была лишена части своих богатств и всей своей гражданской юрисдикции; нравы духовенства были строго реформированы Изабеллой; папа Сикст IV был вынужден уступить правительству право назначать высших сановников церкви в Испании; а такие способные церковники, как Педро Гонсалес де Мендоса и Ксименес де Сиснерос, были выдвинуты на посты архиепископов Толедо и премьер-министров государства одновременно.

Кардинал Ксименес был таким же положительным и сильным персонажем, как и король. Родившись в знатной, но бедной семье, он с детства был посвящен Церкви. В университете Саламанки к двадцати годам он получил степень доктора гражданского и канонического права. Несколько лет он служил викарием и администратором Мендосы в епархии Сигуэнса. Успешный, но несчастный, мало заботящийся о почестях и имуществе, он вступил в самый строгий монашеский орден Испании — францисканцев-обсервантов. Только аскетизм приводил его в восторг: он спал на земле или жестком полу, часто постился, порол себя и носил волосяную рубашку рядом с кожей. В 1492 году благочестивая Изабелла выбрала этого истощенного кенобита своим капелланом и духовником. Он согласился при условии, что будет продолжать жить в своем монастыре и подчиняться жестким францисканским правилам. Орден сделал его своим провинциальным главой и по его приказу провел тяжелые реформы. Когда Изабелла назначила его архиепископом Толедо (1495), он отказался, но после шести месяцев сопротивления уступил папской булле, повелевающей ему служить. Ему было уже почти шестьдесят, и, похоже, он искренне желал жить монахом. В качестве примаса Испании и главы королевского совета он продолжал соблюдать аскезу; под великолепными одеяниями, требуемыми его должностью, он носил грубую францисканскую мантию, а под ней — волосяную рубашку, как и прежде.27 Вопреки противодействию высших церковников, но при поддержке королевы, он применил ко всем монашеским орденам те же реформы, которых требовал от своего собственного. Как будто святой Франциск, лишенный смирения, внезапно был наделен силами и возможностями Бернарда и Доминика.

Этому мрачному святому не могло понравиться, что два необращенных еврея пользуются большой популярностью при дворе. Одним из самых доверенных советников Изабеллы был Авраам Старший; он и Исаак Абрабанель собирали доходы для Фердинанда и организовывали финансирование войны в Гранаде. В это время король и королева были особенно обеспокоены судьбой конверсо. Они надеялись, что время сделает этих новообращенных искренними христианами; Изабелла специально подготовила катехизис для их обучения; однако многие из них втайне сохраняли свою древнюю веру и передавали ее своим детям. Неприязнь католиков к некрещеным евреям на время утихла, а недовольство «новыми христианами» возросло. Против них вспыхнули беспорядки в Толедо (1467), Вальядолиде (1470), Кордове (1472) и Сеговии (1474). Религиозная проблема переросла в расовую, и молодые король и королева задумались о том, как свести беспорядочное смешение и конфликт народов, языков и вероисповеданий к однородному единству и социальному миру. Они решили, что для достижения этих целей нет лучшего средства, чем восстановление инквизиции в Испании.

Сегодня мы настолько неопределенны и разнообразны в своих взглядах на происхождение и судьбу мира и человека, что в большинстве стран перестали наказывать людей за то, что они отличаются от нас в своих религиозных убеждениях. Наша нынешняя нетерпимость относится скорее к тем, кто ставит под сомнение наши экономические или политические принципы, и мы объясняем свой испуганный догматизм тем, что любое сомнение, брошенное на эти заветные предположения, ставит под угрозу нашу национальную солидарность и выживание. До середины XVII века христиане, иудеи и мусульмане относились к религии гораздо острее, чем мы сегодня; их теологии были их самым ценным и уверенным достоянием; и они смотрели на тех, кто отвергал эти вероучения, как на посягающих на основы общественного порядка и само значение человеческой жизни. Каждая группа, ожесточившись от уверенности, стала нетерпимой и клеймила других как неверных.

Инквизиция с наибольшей готовностью развивалась среди людей, чьи религиозные догматы были в наименьшей степени подвержены влиянию образования и путешествий, а разум в наибольшей степени зависел от обычаев и воображения. Почти все средневековые христиане, благодаря детскому воспитанию и окружению, верили, что Библия в каждом слове продиктована Богом и что Сын Божий непосредственно основал христианскую церковь. Из этих предпосылок следовало, что Бог желает, чтобы все народы были христианскими, и что исповедование нехристианских, а тем более антихристианских религий должно быть грубым оскорблением Божества. Более того, поскольку любая существенная ересь должна заслуживать вечного наказания, ее обвинители могли верить (и многие, похоже, искренне верили), что, уничтожая еретика, они спасают его потенциальных новообращенных, а возможно, и его самого от вечного ада.

Вероятно, Изабелла, жившая в окружении богословов, разделяла эти взгляды. Фердинанд, будучи закаленным человеком мира, возможно, сомневался в некоторых из них; но он, очевидно, был убежден, что единообразие религиозных убеждений облегчит управление Испанией и сделает ее сильнее для нанесения ударов врагам. По его просьбе и по просьбе Изабеллы папа Сикст IV издал буллу (1 ноября 1478 года), разрешающую им назначить шесть священников, имеющих ученые степени по теологии и каноническому праву, в качестве инквизиторской коллегии для расследования и наказания ереси. Примечательной особенностью этой буллы было наделение испанских государей правом назначать инквизиторов, которые в более ранних формах инквизиции выбирались главами провинций доминиканского или францисканского орденов. Здесь на протяжении трех поколений, как и в протестантской Германии и Англии в следующем веке, религия стала подчиняться государству. Формально, однако, инквизиторы только назначались государями, а затем назначались папой; власть инквизиторов проистекала из этой папской санкции; учреждение оставалось церковным, органом церкви, которая была органом государства. Правительство должно было оплачивать расходы и получать чистый доход инквизиции. Государи тщательно следили за ее деятельностью, и на их решения можно было подавать апелляции. Из всех инструментов правления Фердинанда этот стал его любимым. Его мотивы не были в первую очередь финансовыми: он получал прибыль от конфискованного имущества осужденных, но отказывался от заманчивых взяток от богатых жертв, чтобы отменить решение инквизиторов. Его целью было объединение Испании.

Инквизиторы имели право нанимать церковных и светских помощников в качестве следователей и исполнительных чиновников. После 1483 года вся организация была подчинена правительственному учреждению, Консехо де ла Супрема и Генеральная инквизиция, обычно называемому Супрема. Юрисдикция инквизиции распространялась на всех христиан Испании; она не трогала необращенных евреев и мавров; ее ужасы были направлены на новообращенных, подозреваемых в рецидиве иудаизма или магометанства, и на христиан, обвиненных в ереси; до 1492 года некрещеный еврей был в большей безопасности, чем крещеный. Священники, монахи и монахини требовали освобождения от инквизиции, но их требования были отвергнуты; иезуиты сопротивлялись ее юрисдикции в течение полувека, но и они были побеждены. Единственным ограничением власти супремы была власть государей, но в последующие века даже она была проигнорирована. Инквизиция требовала и обычно получала сотрудничество от всех светских чиновников.

Инквизиция создала свои собственные законы и процессуальный кодекс. Прежде чем основать в городе свой трибунал, она через приходские кафедры объявляла народу «Эдикт веры», требующий от всех, кто знает о какой-либо ереси, сообщать о ней инквизиторам. Каждого призывали быть доносчиком, доносить на своих соседей, друзей, родственников. (В XVI веке, однако, обвинение близких родственников не допускалось). Доносчикам обещали полную секретность и защиту; торжественная анафема — то есть отлучение от церкви и проклятие — налагалась на всех, кто знал и скрывал еретика. Если крещеный иудей все еще питал надежды на грядущего Мессию; если он соблюдал диетические законы Моисеева кодекса; если он соблюдал субботу как день поклонения и отдыха или менял свое белье для этого дня; если он каким-либо образом праздновал любой иудейский святой день; если он обрезал кого-либо из своих детей, или давал кому-либо из них еврейское имя, или благословлял их, не совершая крестного знамения; если он молился движениями головы или повторял библейский псалом без добавления глории; если он поворачивался лицом к стене, когда умирал: Эти и подобные случаи инквизиторы называли признаками тайной ереси, о которых следовало немедленно сообщить в трибунал.28 В течение «срока благодати» любой человек, считающий себя виновным в ереси, мог прийти и признаться в этом; его штрафовали или назначали епитимью, но прощали при условии, что он раскроет все сведения, которые мог иметь о других еретиках.

Инквизиторы, по-видимому, тщательно просеивали доказательства, собранные осведомителями и следователями. Когда трибунал единогласно убеждался в виновности того или иного человека, он выдавал ордер на его арест. Обвиняемого держали без связи с внешним миром; никому, кроме агентов инквизиции, не разрешалось разговаривать с ним; никто из родственников не мог его навестить. Обычно его заковывали в цепи.29 Обвиняемый должен был сам принести постель и одежду, а также оплатить все расходы на свое содержание и пропитание. Если он не предлагал достаточно денег для этого, его имущество продавалось с аукциона, чтобы покрыть расходы. Оставшееся имущество конфисковывалось сотрудниками инквизиции, чтобы его не спрятали или не избавились от него, чтобы избежать конфискации. В большинстве случаев часть имущества продавалась, чтобы содержать тех членов семьи жертвы, которые не могли работать.

Когда арестованный представал перед судом, трибунал, уже признав его виновным, возлагал на него бремя доказывания своей невиновности. Суд был тайным и закрытым, и обвиняемый должен был поклясться никогда не разглашать никаких фактов о нем в случае освобождения. Против него не приводили свидетелей, ему не называли имен; инквизиторы оправдывались тем, что эта процедура необходима для защиты их осведомителей. Обвиняемому сначала не сообщали, какие обвинения против него выдвинуты; ему просто предлагали признаться в собственных отступлениях от ортодоксальной веры и культа и предать всех, кого он подозревает в ереси. Если его признание удовлетворяло трибунал, он мог получить любое наказание, вплоть до смерти. Если он отказывался признаться, ему разрешалось выбрать защитников для защиты; при этом его держали в одиночной камере. Во многих случаях его пытали, чтобы добиться признания. Обычно дело затягивалось на месяцы, и одиночного заключения в цепях часто хватало, чтобы добиться любого признания.

Пытки применялись только после того, как за них проголосовало большинство членов трибунала на том основании, что вина стала вероятной, хотя и не несомненной, благодаря имеющимся доказательствам. Часто назначенную пытку откладывали в надежде, что страх перед ней побудит к признанию. Похоже, инквизиторы искренне верили, что пытка — это благодеяние для обвиняемого, уже признанного виновным, поскольку благодаря признанию он может заслужить более мягкое наказание, чем в противном случае; даже если после признания он будет приговорен к смерти, он сможет получить отпущение грехов, которое спасет его от ада. Однако признания вины было недостаточно, пытки могли применяться и для того, чтобы заставить признавшегося обвиняемого назвать своих сообщников по ереси или преступлению. Противоречивых свидетелей могли пытать, чтобы выяснить, кто из них говорит правду; рабов могли пытать, чтобы выбить показания против своих хозяев. Никакие возрастные ограничения не спасали жертв: дыбе подвергались и тринадцатилетние девочки, и восьмидесятилетние женщины, но правила испанской инквизиции обычно запрещали пытать кормящих женщин, людей со слабым сердцем или обвиняемых в незначительных ересях, например, разделявших широко распространенное мнение о том, что блуд — это лишь венерианский грех. Пытки не должны были окончательно калечить жертву и должны были прекращаться по указанию лечащего врача. Пытки должны были применяться только в присутствии инквизиторов, ведущих дело, а также нотариуса, секретаря-регистратора и представителя местного епископа. Методы варьировались в зависимости от времени и места. Жертве могли связать руки за спиной и подвесить за них; ее могли связать до неподвижности, а затем пустить по горлу струйку воды, пока она едва не захлебнется; ее могли обвязать вокруг рук и ног и затянуть шнуры, пока они не прорежут плоть до кости. Нам говорят, что пытки, применяемые испанской инквизицией, были более мягкими, чем те, что применялись папской инквизицией или светскими судами того времени.30 Главной пыткой было длительное тюремное заключение.

Трибунал инквизиции был не только обвинителем, судьей и присяжными; он также издавал декреты о вере и морали и устанавливал градацию наказаний. Во многих случаях он проявлял милосердие, освобождая от части наказания по причине возраста, невежества, бедности, опьянения или общей хорошей репутации кающегося. Самым мягким наказанием был выговор. Более тяжким было принуждение к публичному отречению от ереси, которое оставляло клеймо даже на невиновном до конца его дней. Обычно осужденного кающегося обязывали регулярно посещать мессу, надевая «санбенито» — одежду с изображением пылающего креста. Его могли провести по улицам раздетым до пояса и со знаками отличия. Он и его потомки могут быть навсегда лишены права занимать государственные должности. Его могли изгнать из своего города, а в редких случаях и из Испании. Его могли бичевать одной или двумя сотнями плетей до «предела безопасности»; это относилось как к женщинам, так и к мужчинам. Его могли заключить в тюрьму или осудить на галеры, что Фердинанд рекомендовал как более полезное для государства. Он мог заплатить значительный штраф или конфисковать свое имущество. В некоторых случаях в ереси обвиняли умерших людей, их судили посмертно и приговаривали к конфискации, в этом случае наследники лишались завещанного имущества. Доносчикам на умерших еретиков предлагали от 30 до 50 процентов выручки. Семьи, опасавшиеся подобных приговоров задним числом, иногда платили инквизиторам «композиции» в качестве страховки от конфискации наследства. Богатство становилось опасностью для его владельца, соблазном для доносчиков, инквизиторов и правительства. По мере того как деньги текли в казну инквизиции, ее чиновники становились менее ревностными в сохранении ортодоксальной веры, чем в приобретении золота, и коррупция благочестиво процветала.31

Высшей мерой наказания было сожжение на костре. Этому наказанию подвергались те, кто, будучи признан виновным в серьезной ереси, не исповедовался до вынесения приговора, а также те, кто, исповедовавшись вовремя и получив «примирение» или прощение, вновь впадал в ересь. Сама инквизиция утверждала, что никогда не убивала, а лишь передавала осужденного светским властям; однако она знала, что уголовный закон делает сожжение на костре обязательным при всех приговорах за крупную и нераскаянную ересь. Официальное присутствие церковников на auto-da-fé откровенно показало ответственность Церкви. Акт веры» — это не просто сожжение, это вся впечатляющая и страшная церемония вынесения приговора и казни. Ее целью было не только устрашение потенциальных преступников, но и назидание народа как предвкушение Страшного суда.

Сначала процедура была проста: приговоренных к смерти выводили на публичную площадь, связывали в ярусы на костре, инквизиторы восседали на помосте перед ним, произносили последний призыв к признанию, зачитывали приговоры, зажигали костры, завершали агонию. Но по мере того как сожжения становились все более частыми и несколько утрачивали свою психологическую силу, церемония становилась все более сложной и впечатляющей, а ее постановка осуществлялась со всей тщательностью и затратами, свойственными крупному театральному представлению. По возможности ее приурочивали к восшествию на престол, бракосочетанию или визиту испанского короля, королевы или принца. На них приглашались, а фактически были обязаны присутствовать, муниципальные и государственные чиновники, сотрудники инквизиции, местные священники и монахи. Накануне казни эти высокопоставленные лица присоединялись к мрачной процессии по главным улицам города, чтобы возложить зеленый крест инквизиции на алтарь собора или главной церкви. Последние усилия были направлены на то, чтобы добиться от приговоренных признания; многие из них уступили, и приговор был заменен на тюремное заключение на срок или пожизненно. На следующее утро заключенных плотной толпой вели на городскую площадь: самозванцев, богохульников, двоеженцев, еретиков, новообращенных, в более поздние времена — протестантов; иногда в процессию включали чучела отсутствующих осужденных или ящики с костями приговоренных после смерти. На площади, на одном или нескольких возвышенных помостах, сидели инквизиторы, светское и монашеское духовенство, городские и государственные чиновники; иногда председательствовал сам король. Была произнесена проповедь, после чего всем присутствующим было велено произнести клятву повиновения Священной канцелярии инквизиции и обещание обличать и преследовать ересь во всех ее проявлениях и повсюду. Затем одного за другим заключенных вели перед трибуналом, и им зачитывали приговоры. Не стоит представлять себе мужественное сопротивление; вероятно, на этом этапе каждый узник был близок к духовному истощению и физическому краху. Даже теперь он мог спасти свою жизнь признанием; в этом случае инквизиция обычно довольствовалась бичеванием, конфискацией имущества и пожизненным заключением. Если признание задерживалось до вынесения приговора, заключенный получал милость быть задушенным перед сожжением; а поскольку такие признания в последнюю минуту случались часто, сожжение заживо было относительно редким явлением. Тем, кто был признан виновным в крупной ереси, но отрицал ее до конца, было отказано (до 1725 года) в последних таинствах Церкви, и они, по замыслу инквизиции, были преданы вечному аду. Теперь «примирившихся» возвращали в тюрьму, а нераскаявшихся «расслабляли» под мирскую руку, с благочестивым предостережением, чтобы не пролилась кровь. Их вывели из города между толпами, собравшимися со всей округи ради этого праздничного зрелища. Прибыв на место, приготовленное для казни, исповедавшихся душили, а затем сжигали; непокорных сжигали заживо. Костры разжигали до тех пор, пока от мертвецов не остался лишь пепел, который был развеян над полями и ручьями. Жрецы и зрители вернулись к своим алтарям и домам, убежденные, что была принесена умилостивительная жертва Богу, оскорбленному ересью. Человеческое жертвоприношение было восстановлено.

Первые инквизиторы были назначены Фердинандом и Изабеллой в сентябре 1480 года для округа Севилья. Многие севильские конверсо бежали в сельскую местность и искали убежища у феодалов. Те были склонны защищать их, но инквизиторы пригрозили баронам отлучением от церкви и конфискацией имущества, и беженцы сдались. В самом городе некоторые конверсо планировали вооруженное сопротивление; заговор был раскрыт, причастных арестовали, и вскоре темницы были переполнены. Суды следовали со злобной поспешностью, и первое авто-да-фе испанской инквизиции было отпраздновано 6 февраля 1481 года сожжением шести мужчин и женщин. К 4 ноября того же года было сожжено 298 человек; семьдесят девять были заключены в пожизненную тюрьму.

В 1483 году по просьбе Фердинанда и Изабеллы папа Сикст IV назначил доминиканского монаха Томаса де Торквемаду генеральным инквизитором всей Испании. Это был искренний и неподкупный фанатик, презиравший роскошь, лихорадочно работавший и радовавшийся возможности послужить Христу, преследуя ересь. Он упрекал инквизиторов в снисходительности, отменил множество оправдательных приговоров и потребовал, чтобы раввины Толедо под страхом смерти доносили на всех иудаизирующих конверсо. Папа Александр VI, поначалу высоко оценивший его преданность своему делу, был встревожен его суровостью и приказал ему (1494) разделить свои полномочия с двумя другими «генеральными инквизиторами». Торквемада отстранил этих коллег, сохранил решительное руководство и превратил инквизицию в imperium in imperio, соперничающую с властью государей. Под его руководством инквизиция в Сьюдад-Реаль за два года (1483–84) сожгла 52 человека, конфисковала имущество 220 беглецов и наказала 183 кающихся. Перенеся штаб-квартиру в Толедо, инквизиторы в течение года арестовали 750 крещеных евреев, конфисковали пятую часть их имущества и приговорили их к покаянным шествиям по шести пятницам с поркой себя пеньковыми шнурами. Еще два ауто-да-фе в том же году (1486) в Толедо привели к дисциплинарной ответственности 1650 кающихся. Аналогичные работы проводились в Вальядолиде, Гваделупе и других городах Кастилии.

Арагон сопротивлялся инквизиции с жалким мужеством. В Теруэле магистраты закрыли ворота перед лицом инквизиторов. Они наложили на город интердикт; Фердинанд прекратил выплату жалованья муниципалитету и послал армию для принуждения к повиновению; окрестные крестьяне, всегда враждебно настроенные к городу, бросились на поддержку инквизиции, которая обещала им освобождение от всех рент и долгов, причитающихся лицам, осужденным за ересь. Теруэль уступил, и Фердинанд разрешил инквизиторам изгонять всех, кого они подозревали в содействии оппозиции. В Сарагоссе многие «старые христиане» присоединились к «новым христианам», протестуя против вступления инквизиции; когда же она все же создала там свой трибунал, несколько конверсо убили инквизитора (1485). Это была смертельная ошибка, так как потрясенные горожане вышли на улицы с криками «Сжечь конверсо!». Архиепископ успокоил толпу обещанием скорого правосудия. Почти все заговорщики были пойманы и казнены; один прыгнул насмерть с башни, в которой был заключен; другой разбил стеклянную лампу, проглотил осколки и был найден мертвым в своей камере. В Валенсии кортесы отказались разрешить инквизиторам работать; Фердинанд приказал своим агентам арестовать всех, кто мешает; Валенсия сдалась. Поддерживая инквизицию, король нарушал одну за другой традиционные свободы Арагона; сочетание церкви и монархии, отлучений и королевских армий оказалось слишком сильным для отдельного города или провинции, чтобы противостоять ему. В 1488 году только в Валенсии было вынесено 983 приговора за ересь, и сто человек были сожжены.

Как папы относились к такому использованию инквизиции в качестве инструмента государства? Несомненно, возмущенные таким светским контролем, движимые, предположительно, гуманными чувствами и не чуткие к большим пошлинам за освобождение от инквизиционных приговоров, несколько пап пытались сдерживать ее эксцессы и время от времени предоставляли защиту ее жертвам. В 1482 году Сикст IV издал буллу, которая, если бы была исполнена, положила бы конец инквизиции в Арагоне. Он жаловался, что инквизиторы проявляли больше жажды золота, чем рвения к религии; что они заключали в тюрьмы, пытали и сжигали верующих христиан по сомнительным свидетельствам врагов или рабов. Он повелел, чтобы в будущем ни один инквизитор не действовал без присутствия и согласия представителя местного епископа; чтобы имена и обвинения обвинителей были известны обвиняемым; чтобы заключенные инквизиции содержались только в епископских тюрьмах; Жалующиеся на несправедливость должны иметь право подать апелляцию Святому Престолу, и все дальнейшие действия по делу должны быть приостановлены до вынесения решения по апелляции; все лица, осужденные за ересь, должны получить отпущение грехов, если они исповедуются и раскаиваются, и впоследствии должны быть свободны от преследования или домогательств по этому обвинению. Все прошлые процессы, противоречащие этим положениям, объявлялись недействительными, а все будущие их нарушители должны были подвергаться отлучению. Это был просвещенный указ, и его тщательность говорит о его искренности. Однако следует отметить, что он распространялся только на Арагон, чьи конверсо щедро платили за него.32 Когда Фердинанд отверг указ, арестовал агента, который его доставил, и приказал инквизиторам продолжать работу, Сикст не предпринял никаких дальнейших действий, кроме того, что пять месяцев спустя он приостановил действие буллы.33

Доведенные до отчаяния конверсо вливали деньги в Рим, прося освобождения и отпущения от вызовов или приговоров инквизиции. Деньги принимались, послабления давались, испанские инквизиторы под защитой Фердинанда игнорировали их, а папы, нуждаясь в дружбе Фердинанда и аннатах Испании, не настаивали. За помилования платили, их выдавали, а потом отменяли. Время от времени папы заявляли о своей власти, вызывая в Рим инквизиторов для ответа на обвинения в неправомерных действиях. Александр VI пытался умерить суровость трибунала. Юлий II приказал судить инквизитора Лусеро за злоупотребления и отлучил от церкви инквизиторов Толедо. Однако мягкий и ученый Лев осудил как достойную осуждения ересь мнение, что еретика не следует сжигать.34

Как жители Испании реагировали на инквизицию? Высшие классы и образованное меньшинство слабо выступали против нее; христианское население обычно одобряло ее.35 Толпы, собиравшиеся на autos-da-fé, проявляли мало сочувствия, а зачастую и активную враждебность к жертвам; в некоторых местах они пытались убить их, чтобы признание не позволило им избежать костра. Христиане стекались, чтобы купить на аукционе конфискованное имущество осужденных.

Насколько многочисленны были жертвы? Llorente* оценивает их с 1480 по 1488 год в 8800 сожженных, 96 494 наказанных; с 1480 по 1808 год — в 31 912 сожженных, 291 450 строго наказанных. Эти цифры были в основном предположениями, и теперь протестантские историки обычно отвергают их как крайнее преувеличение.36 Католический историк считает, что в период с 1480 по 1504 год было сожжено 2000 человек, а до 1758 года — еще 2000.37 Секретарь Изабеллы, Эрнандо де Пульгар, подсчитал, что до 1490 года было сожжено 2000 человек. Зурита, секретарь инквизиции, хвастался, что только в Севилье было сожжено 4000 человек. Жертвы, конечно, были в большинстве испанских городов, даже в зависимых от Испании странах, таких как Балеары, Сардиния, Сицилия, Нидерланды, Америка. После 1500 года количество сожжений уменьшилось. Но никакая статистика не может передать тот ужас, в котором жили испанские умы в те дни и ночи. Аден и женщины, даже в тайне своих семей, должны были следить за каждым произнесенным словом, чтобы не попасть в тюрьму инквизиции за какую-нибудь крамольную критику. Это был психический гнет, не имеющий аналогов в истории.

Добилась ли инквизиция успеха? Да, в достижении заявленной цели — избавлении Испании от открытой ереси. Идея о том, что преследование за убеждения всегда неэффективно, — заблуждение; она подавила альбигойцев и гугенотов во Франции, католиков в елизаветинской Англии, христиан в Японии. В XVI веке она уничтожила небольшие группы, выступавшие за протестантизм в Испании. С другой стороны, она, вероятно, укрепила протестантизм в Германии, Скандинавии и Англии, вызвав у их народов живой страх перед тем, что может произойти с ними, если католицизм будет восстановлен.

Трудно сказать, какую роль сыграла инквизиция в завершении блестящего периода испанской истории от Колумба до Веласкеса (1492–1660). Пик этой эпохи пришелся на Сервантеса (1547–1616) и Лопе де Вегу (1562–1635), после того как инквизиция процветала в Испании в течение ста лет. Инквизиция была как следствием, так и причиной интенсивного и исключительного католицизма испанского народа; эти религиозные настроения росли на протяжении веков борьбы с «неверными» маврами. Истощение Испании в результате войн Карла V и Филиппа II, ослабление испанской экономики в результате морских побед Британии и меркантильной политики испанского правительства, возможно, имели большее отношение к упадку Испании, чем ужасы инквизиции. Казни за колдовство в Северной Европе и Новой Англии продемонстрировали в протестантских народах дух, схожий с духом испанской инквизиции, которая, как ни странно, разумно относилась к колдовству как к заблуждению, которое нужно жалеть и лечить, а не наказывать. И инквизиция, и сжигание ведьм были проявлениями эпохи, страдавшей от убийственной уверенности в теологии, так же как патриотические бойни нашей эпохи могут быть отчасти вызваны убийственной уверенностью в этнической или политической теории. Мы должны пытаться понять такие движения с точки зрения их времени, но сейчас они кажутся нам самым непростительным из исторических преступлений. Высшая и непоколебимая вера — смертельный враг для человеческого разума.

Инквизиция была призвана запугать всех христиан, новых или старых, чтобы они хотя бы внешне придерживались ортодоксии, в надежде, что ересь будет уничтожена в зародыше, а второе или третье поколение крещеных евреев забудет об иудаизме своих предков. Крещеные евреи не собирались покидать Испанию; когда они попытались эмигрировать, Фердинанд и инквизиция запретили им это. Но что делать с некрещеными евреями? Около 235 000 из них оставались в христианской Испании. Как можно было бы обеспечить религиозное единство нации, если бы им разрешили исповедовать свою веру? Торквемада считал это невозможным и рекомендовал принудительно обратить их в свою веру или изгнать.

Фердинанд колебался. Он знал экономическую ценность способностей иврита в торговле и финансах. Но ему говорили, что евреи насмехаются над конверсо и пытаются вернуть их в иудаизм, хотя бы тайно. Его врач, Рибас Альтас, крещеный еврей, был обвинен в том, что носил на шее золотой шарик с изображением себя в момент осквернения распятия; обвинение кажется невероятным, но врач был сожжен (1488).39 Были подделаны письма, в которых еврейский лидер в Константинополе советовал главе еврейской общины в Испании как можно чаще грабить и травить христиан.40 Один конверсо был арестован по обвинению в том, что у него в ранце была освященная облатка; его пытали снова и снова, пока он не подписал заявление о том, что шесть конверсо и шесть евреев убили христианского ребенка, чтобы использовать его сердце в магической церемонии, призванной привести к смерти всех христиан и полному уничтожению христианства. Признания пытаемого противоречили друг другу, и ни один ребенок не был объявлен пропавшим без вести; однако четыре еврея были сожжены, причем у двух из них плоть была содрана раскаленными щипцами.41 Возможно, эти и подобные обвинения повлияли на Фердинанда; в любом случае они подготовили общественное мнение к изгнанию всех некрещеных евреев из Испании. Когда Гранада капитулировала (5 ноября 1491 года), а промышленная и торговая деятельность мавров перешла к христианской Испании, экономический вклад необращенных евреев уже не казался жизненно важным. Тем временем народный фанатизм, разжигаемый ауто-да-фе и проповедью монахов, делал невозможным социальный мир, если правительство не защищало евреев или не изгоняло их из страны.

30 марта 1492 года — столь многолюдного года в истории Испании — Фердинанд и Изабелла подписали эдикт об изгнании. Все некрещеные евреи, независимо от возраста и состояния, должны были покинуть Испанию до 31 июля и никогда не возвращаться под страхом смерти. В этот короткий срок они могли распоряжаться своим имуществом по любой цене. Они могли взять с собой движимое имущество и векселя, но не валюту, серебро или золото. Авраам Старший и Исаак Абрабанель предложили государям крупную сумму за отмену эдикта, но Фердинанд и Изабелла отказались. Против евреев не было выдвинуто никаких королевских обвинений, кроме их склонности заманивать конверсо в иудаизм. Дополнительный эдикт предписывал выплачивать налоги до конца года со всего еврейского имущества и продаж. Долги христиан или мавров должны были взиматься только в срок, через агентов, которых могли найти изгнанные кредиторы, или же эти требования могли быть проданы со скидкой христианским покупателям. При такой вынужденной поспешности имущество евреев переходило в руки христиан за малую толику его стоимости. Дом продавался за осла, виноградник — за кусок ткани. Некоторые евреи в отчаянии сжигали свои дома (чтобы получить страховку?); другие отдавали их муниципалитету. Синагоги были захвачены христианами и превращены в церкви. Еврейские кладбища превращались в пастбища. За несколько месяцев большая часть богатств испанских евреев, накопленных веками, растаяла. Около 50 000 евреев приняли гиюр, и им было разрешено остаться; более 100 000 покинули Испанию в ходе длительного и меланхоличного исхода.

Перед отъездом они женили всех своих детей, которым было больше двенадцати лет. Молодые помогали старым, богатые — бедным. Паломники передвигались на лошадях или ослах, в повозках или пешком. На каждом шагу добрые христиане — священнослужители и миряне — призывали изгнанников принять крещение. Раввины отвечали, уверяя своих последователей, что Бог приведет их в землю обетованную, открыв проход через море, как Он сделал это для их отцов в древности.42 Эмигранты, собравшиеся в Кадисе, с надеждой ждали, что воды расступятся и позволят им пройти по суше в Африку. Разочаровавшись, они заплатили высокую цену за перевозку на корабле. Штормы разбросали их флот из двадцати пяти судов; шестнадцать из них вернулись в Испанию, где многие отчаявшиеся евреи приняли крещение не хуже морской болезни. Пятьдесят евреев, потерпевших кораблекрушение недалеко от Севильи, были заключены в тюрьму на два года, а затем проданы в рабство.43 Тысячи людей, отплывших из Гибралтара, Малаги, Валенсии или Барселоны, обнаружили, что во всем христианстве только Италия готова принять их с человечностью.

Самой удобной целью паломников была Португалия. Там уже проживало большое количество евреев, и некоторые из них достигли богатства и политического положения при дружественных королях. Но Иоанн II был напуган количеством испанских евреев — возможно, 80 000, - которые хлынули в страну. Он разрешил им остаться на восемь месяцев, после чего они должны были уехать. Среди них начался мор, который перекинулся на христиан, требовавших их немедленного изгнания. Иоанн облегчил отъезд евреев-иммигрантов, предоставив им недорогие корабли; но те, кто доверился этим судам, подверглись грабежам и изнасилованиям; многие были выброшены на пустынные берега и оставлены умирать от голода или быть захваченными и обращенными в рабство маврами.44 Один корабль с 250 евреями, которому отказывали в порту за портом, потому что среди них все еще свирепствовал мор, четыре месяца скитался по морю. Бискайские пираты захватили одно судно, разграбили пассажиров, а затем пригнали корабли в Малагу, где священники и магистраты поставили евреев перед выбором: крещение или голодная смерть.

После того как пятьдесят из них умерли, власти снабдили оставшихся в живых хлебом и водой и велели им отплыть в Африку.45

По истечении восьми месяцев Иоанн II продал в рабство тех еврейских иммигрантов, которые еще оставались в Португалии. Детей до пятнадцати лет забирали у родителей и отправляли на острова Святого Фомы, чтобы воспитать их как христиан. Поскольку никакие апелляции не могли сдвинуть с места исполнителей указа, некоторые матери утопили себя и своих детей, чтобы не страдать от разлуки.46 Преемник Иоанна, Мануил, дал евреям передышку: он освободил тех, кого Иоанн поработил, запретил проповедникам подстрекать население против евреев и приказал своим судам отклонять как злонамеренные выдумки все обвинения в убийстве евреями христианских детей.47 Тем временем Мануэль ухаживал за Изабеллой, дочерью и наследницей Изабеллы и Фердинанда, и мечтал объединить оба престола под одной кроватью. Католические государи согласились, но при условии, что Мануэл изгонит из Португалии всех некрещеных евреев, как местных, так и иммигрантов. Любя честь превыше чести, Мануэл согласился и приказал всем евреям и маврам в своем королевстве принять крещение или быть изгнанными (1496). Обнаружив, что лишь немногие предпочли крещение, и не желая нарушать ремесла, в которых евреи преуспели, он приказал отделить всех еврейских детей младше пятнадцати лет от родителей и насильно крестить. Католическое духовенство воспротивилось этой мере, но она была приведена в исполнение. «Я видел, — рассказывал один епископ, — как многих детей тащили к купели за волосы».48 Некоторые евреи в знак протеста убивали своих детей, а затем и себя. Мануил пришел в ярость; он препятствовал уходу евреев, а затем приказал крестить их силой. Их тащили к церквям за бороды мужчин и волосы женщин, и многие убивали себя по дороге. Португальские конверсо отправили депешу папе Александру VI с просьбой о заступничестве; ответ его неизвестен; вероятно, он был благоприятным, поскольку Мануэл теперь (в мае 1497 года) даровал всем насильно крещенным евреям мораторий на двадцать лет, в течение которых они не должны были представать ни перед каким судом по обвинению в приверженности к иудаизму. Но христиане Португалии были возмущены экономической конкуренцией евреев, крещеных или нет; когда один еврей поставил под сомнение чудо, якобы произошедшее в лиссабонской церкви, народ разорвал его на куски (1506); в течение трех дней шла резня; 2000 евреев были убиты, сотни из них были похоронены заживо. Католические прелаты осудили это безобразие, а два монаха-доминиканца, подстрекавшие к бунту, были преданы смерти.49 В остальном на протяжении целого поколения царил почти мир.

Ужасный исход из Испании был завершен. Но религиозное единство еще не было достигнуто: мавры оставались. Гранада была взята, но ее магометанскому населению была гарантирована религиозная свобода. Архиепископ Эрнандо де Талавера, которому поручили управлять Гранадой, скрупулезно соблюдал этот договор и стремился обратить мавров в свою веру добротой и справедливостью. Ксименес не одобрял такое христианство. Он убедил королеву, что веру не нужно хранить с неверными, и побудил ее принять указ (1499) о том, что мавры должны стать христианами или покинуть Испанию. Отправившись сам в Гранаду, он отменил решение Талаверы, закрыл мечети, устроил публичные костры из всех арабских книг и рукописей, которые попали ему в руки,50 и контролировал принудительные крестины. Мавры смывали святую воду со своих детей, как только те исчезали из поля зрения священников. В городе и провинции вспыхнули восстания, которые были подавлены. Королевским эдиктом от 12 февраля 1502 года всем мусульманам в Кастилии и Леоне было дано время до 30 апреля, чтобы выбрать между христианством и изгнанием. Мавры протестовали против того, что когда их предки правили большей частью Испании, они, за редким исключением, предоставляли религиозную свободу христианам, находившимся под их властью,51 Но государей это не тронуло. Мальчикам до четырнадцати лет и девочкам до двенадцати было запрещено покидать Испанию вместе с родителями, а феодальным баронам разрешалось оставлять у себя рабов-мавров при условии, что они будут находиться в оковах.52 Тысячи людей покинули страну; оставшиеся приняли крещение более философски, чем евреи, и как «мориски» заняли место крещеных евреев, подвергаясь наказаниям инквизиции за возвращение к прежней вере. В течение шестнадцатого века Испанию покинули 3 000 000 поверхностно обращенных мусульман.53 Кардинал Ришелье назвал эдикт 1502 года «самым варварским в истории»;54 Но монах Бледа считал его «самым славным событием в Испании со времен апостолов». Теперь, — добавил он, — религиозное единство обеспечено, и, несомненно, скоро наступит эра процветания».55

Испания потеряла неисчислимые сокровища из-за исхода еврейских и мусульманских купцов, ремесленников, ученых, медиков и деятелей науки, а принявшие их страны выиграли в экономическом и интеллектуальном плане. Зная отныне только одну религию, испанский народ полностью подчинился своему духовенству и отказался от права мыслить иначе, чем в рамках традиционной веры. Хорошо это или плохо, но Испания предпочла остаться средневековой, в то время как Европа, благодаря торговой, типографской, интеллектуальной и протестантской революциям, устремилась в современность.

Испанская архитектура, упорно сохраняющая готику, мощно выразила это устойчивое средневековое настроение. Народ не обижался на мараведи, которые помогали королевской и дворянской совести деньгами или религиозной политикой строить огромные соборы, осыпать любимых святых и страстно почитаемую Богоматерь дорогими украшениями, потрясающей скульптурой и живописью. Собор Барселоны медленно возвышался с 1298 по 1448 год: среди хаоса мелких улочек он возносит свои высокие колонны, неброский портал, величественный неф, а его многофонтанные клуатры все еще дают убежище от раздоров дня. Валенсия, Толедо, Бургос, Лерида, Таррагона, Сарагосса, Леон расширили или украсили свои прежние храмы, а в Уэске и Памплоне выросли новые, чьи клуатры из белого мрамора, изящно украшенные резьбой, не уступают внутренним дворикам Альгамбры. В 1401 году кафедральный собор в Севилье решил возвести церковь «столь великую и столь прекрасную, что те, кто в грядущие века будет смотреть на нее, сочтут нас сумасшедшими за попытку ее возведения».56 Архитекторы демонтировали обветшавшую мечеть, стоявшую на выбранном месте, но сохранили ее фундамент, план и благородный минарет Хиральда. На протяжении всего пятнадцатого века камень поднимался на камень, пока Севилья не возвела самое большое готическое здание в мире,* чтобы, по словам Теофиля Готье, «Нотр-Дам де Пари могла ходить в нефе».57 Однако Нотр-Дам совершенен, а Севильский собор огромен. Шестьдесят семь скульпторов и тридцать восемь живописцев от Мурильо до Гойи трудились над украшением этой огромной пещеры богов.

Около 1410 года архитектор Гильермо Боффи предложил соборному главе Жероны убрать колонны и арки, разделявшие интерьер на неф и нефы, и объединить стены единым сводом шириной семьдесят три фута. Это было сделано, и теперь неф Жеронского собора имеет самый широкий готический свод в христианстве. Это был триумф инженерии, поражение искусства. В пятнадцатом веке в Перпиньяне, Манресе, Асторге и Вальядолиде возвышались святыни не столь грандиозные. Сеговия увенчалась крепостным собором в 1472 году; Сигуэнса закончила свои знаменитые клуатры в 1507 году; Саламанка начала свой новый фан в 1513 году. Почти в каждом крупном городе Испании, за исключением Мадрида, возвышается собор с подавляющим величием внешней массы, с интерьерами, мрачно отвращающими от солнца и устрашающими душу благочестием, но при этом блистающими высокими красками испанской живописи, расписной скульптуры и блеском драгоценностей, серебра и золота. Это дома испанского духа, грозно покоренного и яростно гордого.

Тем не менее короли, дворяне и города находили средства на дорогостоящие дворцы. Петр Жестокий, Фердинанд и Изабелла, Карл V перестроили Алькасар, спроектированный мавританским архитектором в Севилье в 1181 году; большая часть работ по реконструкции была выполнена маврами из Гранады, так что это здание — слабая сестра Альгамбры. В сарацинском стиле дон Педро Энрикес построил для герцогов Алькала в Севилье (1500 ф.) дворец Каса-де-Пилатос, якобы дублирующий дом, с портика которого Пилат, как считается, предал Христа на распятие. Валенсийская Аудиенсия, или Зал аудиенций (1500 г.), предоставляла местным кортесам салон Дорадо, великолепие которого бросало вызов Залу Большого Консильи во Дворце дожей в Венеции.

Скульптура по-прежнему служила архитектуре и вере, заполняя испанские церкви Девами из мрамора, металла, камня или дерева; здесь благочестие окаменело в формах религиозной интенсивности или аскетической суровости, усиленных цветом и внушающих еще больший трепет благодаря глубокому мраку нефов. Особой гордостью испанского искусства были ретабло — резные и расписные экраны, возвышавшиеся за алтарным столом; огромные суммы, обычно завещанные в страхе перед смертью, тратились на сбор и содержание самых искусных работников — дизайнеров, резчиков, дорадоров, которые золотили или дамалировали поверхности, эстофадоров, которые расписывали одежды и орнаменты, энкарнадоров, которые раскрашивали части, изображающие плоть; все вместе или по очереди работали над умилостивительной святыней. За центральным алтарем Севильского собора ретабло из сорока пяти отделений (1483–1519) изображало любимые легенды в раскрашенных или позолоченных статуях в стиле поздней готики, а другое в капелле Святого Иакова в соборе Толедо показывало в позолоченной лиственнице и суровом реализме карьеру самого почитаемого святого Испании.

Принцы и прелаты могли быть представлены в скульптуре, но только на своих гробницах, которые размещались в церквях или монастырях, задуманных как преддверие рая. Так, донья Менсия Энрикес, герцогиня Альбукерке, была похоронена в изящно высеченном усыпальнице, которая сейчас находится в музее Испанского общества в Нью-Йорке; а Пабло Ортис вырезал для собора Толедо роскошные саркофаги для дона Альваро де Луны и его жены. В карфуцианском монастыре Мирафлорес, недалеко от Бургоса, Хиль де Силоэ спроектировал в итальянском стиле великолепный мавзолей для родителей и братьев королевы. Изабелла была так довольна этими знаменитыми усыпальницами, что когда ее любимый паж Хуан де Падилья (настолько безрассудно храбрый, что она называла его mi loco, «мой дурак») получил пулю в голову при осаде Гранады, она поручила де Силоэ высечь гробницу королевского качества для укрытия его трупа; и Хиль снова стал соперничать с лучшими итальянскими скульптурами своего времени.

Ни одно искусство не является более самобытным, чем испанское, однако ни одно из них не подчинилось иностранному влиянию более преданно. Прежде всего, конечно, мавританскому влиянию, давно обосновавшемуся на полуострове, но уходящему корнями в Месопотамию и Персию и привнесшему в иберийский стиль тонкость исполнения и страсть к орнаменту, равных которым нет ни в одной другой христианской стране. В мелких искусствах, где декорирование было наиболее актуально, Испания подражала, но никогда не превосходила своих сарацинских наставников. Гончарное дело было почти полностью оставлено мудехарам, чья блестящая посуда соперничала только с китайской, а цветные плитки — прежде всего, голубые азулехос — украшали полы, алтари, фонтаны, стены и крыши христианской Испании. Благодаря тому же мавританскому мастерству испанский текстиль — бархат, шелк и кружево — стал лучшим в христианстве. Оно снова появилось в испанской коже, в арабесках металлических ширм, в религиозных монстрах, в резьбе по дереву на ретабло, в хоровых кабинках и сводах. Позднее влияние просочилось из византийской живописи, затем из Франции, Бургундии, Нидерландов, Германии От голландцев и немцев испанская скульптура и живопись получили свой поразительный реализм — истощенные Девы, графически достаточно старые, чтобы быть матерью Распятого, несмотря на сентенцию Микеланджело о том, что девственность бальзамирует молодость. В XVI веке все эти влияния отступили перед триумфом итальянского стиля на всем континенте.

Испанская живопись претерпела аналогичную эволюцию, но развивалась с запозданием, возможно, потому, что мавры не оказали ей никакой помощи и не подсказали ничего нового. Каталонские фрески XII и XIII веков уступают по дизайну наскальным рисункам Альтамиры из доисторической Испании. Однако к 1300 году живопись на полуострове стала повальным увлечением; тысяча художников писали огромные фрески, гигантские алтарные образы; некоторые из них, датированные 1345 годом, сохранились гораздо дольше, чем того заслуживали. В 1428 году Испанию посетил Ян ван Эйк, привнеся в нее мощное фламандское влияние. Три года спустя король Арагона отправил Луиса Далмау учиться в Брюгге; вернувшись, Луис написал слишком фламандскую «Деву советников». После этого испанские художники, по-прежнему предпочитая темперу, все чаще смешивали краски в масле.

Кульминацией эпохи примитивизма в испанской живописи стал Бартоломе Бормехо (ум. 1498). Уже в 1447 году он заявил о себе картиной «Санто-Доминго», которая висит в Прадо. Санта-Анграсия, купленная бостонским музеем Гарднера, и сверкающий Святой Михаил из коллекции леди Ладлоу почти достойны Рафаэля, который появился на поколение позже. Но лучше всего — «Пьета» (1490) в Барселонском соборе: лысый, безбородый Иероним; мрачная испанка Мария, держащая на руках своего хромого, изможденного, безжизненного Сына; на заднем плане — башни Иерусалима под падающим небом; справа — безжалостный портрет дарителя, каноника Деспла, нечесаного и небритого, похожего на раскаявшегося, но осужденного бандита, что наводит на мысль о «мрачном представлении Бермехо о человечестве».58 Здесь итальянская грация превращается в испанскую силу, а реализм празднует свой триумф в испанском искусстве.

Фламандское влияние продолжилось в Фернандо Гальегосе, и оно породило потрясающий шедевр — «Кавалер ордена Калатравы» Мигеля Ситиума, флеминга на службе Изабеллы; это один из лучших портретов в Национальной галерее в Вашингтоне. Но итальянское влияние вновь усилилось, когда Педро Берругете вернулся в Испанию после долгого пребывания в Италии. Там он учился у Пьеро делла Франческа и Мелоццо да Форли и впитал их спокойный умбрийский стиль. Когда Федериго Урбинский искал художников для украшения своего дворца, он выбрал Юстуса фон Гента и «Пьетро Спаньоло». После смерти герцога (1582) Педро привез умбрийское искусство в Испанию и написал знаменитые алтарные образы в Толедо и Авиле. Приписываемые ему картины в Лувре, Брера, Прадо и Кливлендском музее едва ли подтверждают его нынешнее прозвище Веласкеса католических государей, но по рисунку и композиции они превосходят все, что было создано в Испании до него.

Постепенно иностранные стимулы смешивались с местным гением, подготавливая зрелые работы Алонсо Коэльо и Эль Греко при Филиппе II и триумфы Веласкеса, Зурбарана и Мурильо в Золотой век Испании XVII века. Гениальность — это индивидуальная одаренность силой и волей, но это также и социальная наследственность — дисциплина и навыки, сформированные во времени и впитанные в процессе роста. Гениями рождаются и становятся

В письмах итальянское господство должно было подождать, пока Испания обменивалась влияниями со средневековой Францией. Вероятно, именно из мусульманской и христианской Испании трубадуры Прованса черпали свои поэтические формы и замыслы; тем не менее Иоанн I Арагонский отправил посольство к Карлу VI Французскому (1388), прося трубадуров из Тулузы приехать в Барселону и организовать там отделение своего братства, «Гей Сабер» или «Радостная мудрость». Это было сделано. В Барселоне и Тортосе проводились поэтические конкурсы на провансальский манер, а сочинение и чтение стихов стало страстью среди грамотного меньшинства в Арагоне и Кастилии. Лирика любви, веры или войны исполнялась странствующими жонглерами под простой аккомпанемент струнных инструментов.

В следующем поколении Иоанн II Кастильский поддерживал итальянские образцы поэзии. Через Неаполь и Сицилию, где правили испанцы, и через Болонский университет, где училась испанская молодежь вроде Борджиа, на полуостров хлынули итальянские настроения и стилистика, а Данте и Петрарка нашли охотных подражателей в кастильском языке. Периодически стихи испанских поэтов собирались в кансьонерос, книги баллад, рыцарских по настроению и петрарковских по стилю. Маркиз де Сантильяна — государственный деятель, ученый, меценат, поэт — импортировал из Италии форму сонета и так скоро составил историю испанской литературы. Хуан де Мена откровенно подражал Данте в эпической поэме «Лабиринт», которая сделала почти столько же для утверждения кастильского языка в качестве литературного, сколько «Божественная комедия» сделала для тосканской речи. Тем временем дон Хуан Мануэль предвосхитил Боккаччо, написав драматические рассказы, из одного из которых Шекспир почерпнул совершенно невероятную легенду об укрощении Петручио строптивой.

Романтика продолжала привлекать всех читателей. Амадис да Гаула была переведена на испанский язык (ок. 1500 г.) Гарсией Ордоньесом, который уверял своих читателей, что значительно улучшил португальский оригинал; поскольку он утрачен, мы не можем ему возразить. Амадис, незаконнорожденный сын воображаемой английской принцессы, был выброшен ее матерью в море. Его спасает шотландский рыцарь, и он становится пажом шотландской королевы. Лисуарт, король Англии, оставляет свою десятилетнюю дочь Ориану при шотландском дворе, пока он подавляет узурпатора в своем королевстве. Королева назначает двенадцатилетнего Амадиса пажом Орианы, говоря: «Это ребенок, который будет служить вам».

И она ответила, что ей это угодно. И ребенок сохранил это слово в своем сердце так, что оно никогда впоследствии не покидало его… и он никогда, во все дни своей жизни, не уставал служить ей. И так продолжалась их любовь до тех пор, пока они жили; но Амадис, который совсем не знал, как она его любит, считал себя очень смелым в том, что он положил на нее свои мысли, учитывая и ее величие, и ее красоту, и никогда не осмеливался сказать ни слова об этом. И она, хотя и любила его сердцем, следила за тем, чтобы не говорить с ним больше, чем с другим; но глаза ее утешались тем, что показывали ее сердцу, какую вещь в мире она любит больше всего.59

Приятно сознавать, что их любовь была триумфально завершена после испытаний, столь же многочисленных до брака в художественной литературе, как и после него в жизни. В этой длинной истории много моментов нежности и благородства; и Сервантес, поклявшись уничтожить все подобные романы, пощадил этот как лучший.

Романтика послужила одним из источников драмы, которая постепенно развивалась из мистерий и пьес моралите, популярных фарсов и придворных маскарадов. Самой старой датой в истории испанской драмы считается 1492 год, когда на сцене появились драматические диалоги Хуана дель Энсины. Фернандо де Рохас, конверсонец, сделал еще один шаг к драме в пьесе «Селестина» (1499), истории, рассказанной в диалогах и разделенной на двадцать два акта; она была слишком длинной для постановки, но ее яркие характеры и энергичные диалоги подготовили классические комедии Испании.

Церковь как препятствовала, так и поощряла ученость. В то время как инквизиция преследовала мысли, ведущие церковные деятели делали многое для обучения и образования. Такие итальянцы, как Пьетро Мартире д’Анхиера, приехав в Испанию в 1487 году, принесли с собой новости о гуманистическом движении, и испанцы, получившие образование в Италии, возвращались оттуда с энтузиазмом. По просьбе королевы Петр Мученик открыл при ее дворе, как за семь веков до этого Алкуин для Карла Великого, школу классических языков и литературы; принцесса Хуана послушно изучала латынь на пути к безумию. Сам Петр написал первую историю открытий в Америке под названием De rebus oceanis et novo orbe (1504 f.); последние два слова совпадают с более ранним (1502?) использованием Веспуччи этого термина для названия «Нового Света».

Кардинал Ксименес, чья вера была твердой и острой, как сталь, активно включился в классическое движение. В 1499 году он основал колледж Сан-Ильдефонсо, а в 1508 году — университет Алькала. Там в 1502 году девять лингвистов под его руководством начали работу над одним из главных достижений ренессансной науки — Полиглотской Библией Комплути, или Библией Комплутенсиана,* первое полное издание христианского Писания на языках оригинала. К еврейскому масоретскому тексту Ветхого Завета и греческому Новому редакторы добавили, в параллельных или примыкающих колонках, греческий перевод Септуагинты, латинскую версию «Вульгаты» Иеронима и сиракузский парафраз Пятикнижия. Лев X открыл для сотрудников Ксименеса рукописи Ватиканской библиотеки, а три крещеных еврея внесли свой вклад в изучение гебраистики. Работа по редактированию была завершена в 1517 году, но шесть томов были напечатаны только в 1522 году. Ксименес, предвидя смерть, призывал своих знатоков. «Не теряйте времени на выполнение нашей славной задачи, чтобы в результате жизненных потерь вы не потеряли своего покровителя или мне не пришлось оплакивать потерю тех, чьи услуги в моих глазах имеют большую цену, чем богатство и почести мира».60 За несколько месяцев до смерти последний том был преподнесен ему с комплиментами от друзей. Он сказал им, что из всех деяний, совершенных им за время правления, ни одно не имеет большего права на поздравления, чем это. Он задумал издание Аристотеля в том же масштабе, с новым латинским переводом, но краткость его долгой жизни одержала над ним верх.

Изабелла опередила своего энергичного министра в кульминационном приключении. При всей своей суровости она была женщиной глубоко чувствительной и переносила утраты тяжелее, чем войны. В 1496 году она похоронила свою мать. Из десяти ее детей пятеро были мертворожденными или умерли в младенчестве, а еще двое умерли в ранней юности. В 1497 году она потеряла единственного сына, единственную надежду на упорядоченное престолонаследие, а в 1498 году — свою самую любимую дочь, королеву Португалии, которая могла бы объединить полуостров в мире. На фоне этих ударов она ежедневно переживала трагедию, видя, как ее дочь Хуана, теперь уже наследница престола, медленно сходит с ума.

Хуана вышла замуж за Филиппа Красивого, герцога Бургундского и сына императора Максимилиана I (1496). От него она родила двух будущих императоров, Карла V и Фердинанда I. То ли из-за переменчивого темперамента, то ли потому, что Хуана уже была неспособна к жизни, Филипп пренебрегал ею и завел связь с одной из придворных дам в Брюсселе. Хуана заставила чаровницу отрезать волосы, после чего Филипп поклялся, что никогда больше не будет сожительствовать со своей женой. Услышав обо всем этом, Изабелла заболела. 12 октября 1504 года она написала завещание, в котором указала, что ей должны быть устроены самые простые похороны, что сэкономленные деньги должны быть отданы бедным, и что она должна быть похоронена во францисканском монастыре в Альгамбре; «Но, — добавила она, — если король, мой господин, предпочтет усыпальницу в другом месте, то моя воля состоит в том, чтобы мое тело было перенесено и положено рядом с ним, дабы союз, которым мы наслаждались в этом мире и, по милости Божьей, могли вновь надеяться для наших душ на небесах, был представлен нашими телами на земле».»61 Она умерла 24 ноября 1504 года и была похоронена так, как распорядилась; но после смерти Фердинанда ее останки были помещены рядом с его останками в соборе Гранады. «Мир, — писал Петр Мученик, — потерял свое самое благородное украшение….. Я не знаю ни одной представительницы ее пола, ни в древние, ни в современные времена, которая, по моему мнению, была бы достойна быть названной вместе с этой несравненной женщиной».62 (Маргарита Шведская была слишком далека от понимания Петра, а Елизавете Английской еще предстояло быть).

Согласно завещанию Изабеллы, Фердинанд был назначен регентом в Кастилии для Филиппа, поглощенного Нидерландами, и Хуаны, все глубже погружавшейся в утешительное помешательство. Надеясь сохранить испанский трон от падения на Габсбургов в лице сына Филиппа Карла, пятидесятитрехлетний Фердинанд поспешил жениться (1505) на Жермене де Фуа, семнадцатилетней племяннице Людовика XII; но этот брак усилил отвращение кастильской знати к своему арагонскому господину, и его единственный отпрыск умер в младенчестве. Теперь Филипп претендовал на корону Кастилии, прибыл в Испанию и был принят дворянством (1506), а Фердинанд удалился на покой в качестве короля Арагона. Через три месяца Филипп умер, и Фердинанд возобновил регентство в Кастилии от имени своей безумной дочери. Хуана ла Лока осталась технически королевой; она прожила до 1555 года, но после 1507 года ни разу не покидала королевский дворец в Тордесильясе; она отказывалась мыться и одеваться, и день за днем смотрела через окно на кладбище, где покоились останки неверного мужа, которого она никогда не переставала любить.

В качестве регента Фердинанд правил более абсолютно, чем прежде в качестве короля. Освободившись от сдерживающего влияния Изабеллы, жесткие и мстительные элементы его характера стали резко преобладать. Он уже вернул себе Руссильон и Сердань (1493), а Гонсало де Кордова завоевал для него Неаполь в 1503 году. Это нарушило соглашение, подписанное Филиппом с Людовиком XII в Лионе, о разделе Неаполитанского королевства между Испанией и Францией; Фердинанд уверял мир, что Филипп превысил свои полномочия. Он отплыл в Неаполь и лично завладел неаполитанским троном (1506). Он подозревал, что Гонсало хотел заполучить это место для себя; вернувшись в Испанию (1507), он взял с собой Великого Капитана и отправил его в отставку, которую большинство испанцев сочло незаслуженным унижением.

Фердинанд овладел всем, кроме времени. Постепенно колодцы воли и энергии в нем иссякали. Часы отдыха становились все длиннее, усталость наступала все быстрее; он пренебрегал управлением государством, становился нетерпеливым и беспокойным, болезненно подозрительным к своим самым верным слугам. Дропси и астма ослабили его, он с трудом дышал в городах. В январе 1516 года он бежал на юг, в Андалусию, где надеялся провести зиму под открытым небом. По дороге он заболел и, наконец, был убежден, что нужно готовиться к смерти. Он назначил Ксименеса регентом в Кастилии, а своего незаконнорожденного сына, архиепископа Сарагосского, — регентом в Арагоне. Он умер 23 января 1516 года, на шестьдесят четвертом году жизни, на сорок втором году своего правления.

Неудивительно, что Макиавелли восхищался им: перед ним был король, который исполнил «Князя» еще до того, как его автор задумался о его написании. Фердинанд сделал религию инструментом национальной и военной политики, наполнил свои документы благочестивыми фразами, но никогда не позволял соображениям морали взять верх над мотивами целесообразности или выгоды. Никто не мог усомниться в его способностях, компетентном руководстве правительством, проницательном выборе министров и генералов, неизменном успехе в дипломатии, преследованиях и войнах. Лично он не был ни жадным, ни экстравагантным; его аппетит был направлен на власть, а не на роскошь, и его жадность была направлена на свою страну, на то, чтобы сделать ее единой и сильной. Он не верил в демократию; при нем местные свободы зачахли и умерли; он был легко убежден, что старые общинные институты не могут быть расширены для успешного управления нацией, состоящей из стольких государств, вероисповеданий и языков. Его заслугой и заслугой Изабеллы стала замена анархии монархией, слабости — силой. Он открыл Карлу V путь к сохранению королевского верховенства, несмотря на долгие отлучки, а Филиппу II — к сосредоточению всего управления в одной неадекватной голове. Для достижения этой цели он был виновен в том, что для нашего времени кажется варварской нетерпимостью и бесчеловечной жестокостью, но его современникам представлялось славной победой Христа.

Ксименес как регент ревностно сохранял абсолютизм трона, возможно, в качестве альтернативы рецидиву феодальной раздробленности. Хотя ему уже исполнилось восемьдесят лет, он правил Кастилией с непреклонной волей и пресекал все попытки феодалов и муниципалитетов вернуть себе прежние полномочия. Когда некоторые дворяне спрашивали, по какому праву он ограничивает их привилегии, он указывал не на знаки отличия на своей персоне, а на артиллерию во дворе дворца. Однако его воля к власти была подчинена чувству долга, так как он неоднократно убеждал молодого короля Карла покинуть Фландрию и приехать в Испанию, чтобы принять королевскую власть. Когда Карл приехал (17 сентября 1517 года), Ксименес поспешил на север, чтобы встретить его. Но фламандские советники Карла вместе с кастильскими дворянами дали ему столь неблагоприятный отзыв об управлении и характере кардинала, что король, будучи еще незрелым семнадцатилетним юношей, направил Ксименесу письмо, в котором благодарил его за услуги, откладывал беседу и просил удалиться в свою резиденцию в Толедо для заслуженного отдыха. Другое письмо, отстранявшее старого фанатика от всех политических должностей, дошло до него слишком поздно, чтобы усугубить его унижение: он умер 8 ноября 1517 года в возрасте восьмидесяти одного года. Люди недоумевали, как ему, внешне неподкупному, удалось сколотить огромное личное состояние, которое он по завещанию оставил университету Алькала.

Он завершил для Испании эпоху, богатую почестями, ужасами и сильными людьми. Последствия говорят о том, что победа короны над кортесами и коммунами устранила средство, с помощью которого испанский характер мог выражать и поддерживать независимость и разнообразие; что унификация веры была обеспечена ценой наклепывания на Испанию машины для подавления оригинальной мысли о первых и последних вещах; Что изгнание необращенных евреев и мавров подорвало испанскую торговлю и промышленность как раз тогда, когда открытие Нового Света требовало экономического расширения и совершенствования; Что постепенное вовлечение Испании в политику и войны Франции и Италии (позже Фландрии, Германии и Англии), вместо того чтобы повернуть политику и предпринимательство в сторону освоения Америки, легло непосильным бременем на денежные и людские ресурсы страны. Однако это ретроспектива, и судить об Испании Фердинанда и Изабеллы можно в терминах, которые не понял бы ни один европейский народ того времени. Все религиозные группы, за исключением нескольких мусульман и анабаптистов, преследовали инакомыслие; все правительства — католические Франции и Италии, протестантские Германии и Англии — использовали силу для унификации религиозной веры; все страны жаждали золота «Индий», восточных или западных; все использовали войны и дипломатический обман для обеспечения своего выживания, расширения границ или увеличения богатства. Для всех христианских правительств христианство было не правилом средств, а средством правления; Христос был для народа, Макиавелли предпочитали короли. Государство в какой-то мере цивилизовало человека, но кто же будет цивилизовать государство?

Два века, чья европейская история была так поспешно набросана в предыдущих главах, все еще были частью того, что традиция называет Средневековьем, которое мы можем вольно определить как жизнь Европы между Константином и Колумбом, с 325 по 1492 год н. э. Подводя итоги науки, педагогики и философии Западной Европы в XIV и XV веках, мы должны напомнить себе, что рациональные исследования должны были бороться за почву и воздух в джунглях суеверий, нетерпимости и страха. Среди голода, чумы и войн, в хаосе беглого или разделенного папства мужчины и женщины искали в оккультных силах какое-то объяснение непонятным страданиям человечества, какую-то магическую силу, позволяющую контролировать события, какое-то мистическое спасение от суровой реальности; И жизнь разума неуверенно двигалась в окружении колдовства, чародейства, некромантии, пальмиры, френологии, нумерологии, гаданий, предзнаменований, пророчеств, толкований снов, судьбоносных звездных соединений, химических превращений, чудесных исцелений и оккультных сил животных, минералов и растений. Все эти чудеса остаются с нами и по сей день, и та или иная из них завоевывает открытую или тайную преданность почти каждого из нас; но их современное влияние в Европе далеко не соответствует их средневековому влиянию.

Звезды изучались не только для навигации и определения даты религиозных праздников, но и для предсказания земных явлений и личной судьбы. Всепроникающее влияние климата и времени года, связь приливов и отливов с луной, лунная периодичность женщин и зависимость сельского хозяйства от режима и настроения неба, казалось, оправдывали утверждения астрологии о том, что сегодняшние небеса предсказывают события завтрашнего дня. Такие предсказания регулярно публиковались (как и сейчас) и доходили до широкой и жадной аудитории. Принцы не осмеливались начинать кампанию, сражение, путешествие или строительство без заверения астрологов, что звезды находятся в благоприятной конфигурации. Генрих V Английский держал собственную астролябию, чтобы составлять карты неба, а когда его королева лежала в постели, он составлял собственный гороскоп ребенка.1 При просвещенном дворе Матиаша Корвина астрологи были столь же желанными гостями, как и гуманисты.

Звезды, по мнению людей, управлялись ангелами, а воздух был наполнен невидимыми духами, одни из небес, другие из ада. Демоны таились повсюду, особенно в постели; им одни мужчины приписывали свои ночные потери, другие женщины — несвоевременную беременность; и богословы соглашались, что такие адские наложницы существуют.2 На каждом шагу, в любой момент доверчивый человек мог выйти из мира чувств в царство волшебных существ и сил. Каждый естественный предмет обладал сверхъестественными свойствами. Книги о магии были одними из самых продаваемых в то время. Епископ Кагора был подвергнут пыткам, бичеванию и сожжен на костре (1317 г.) после того, как признался, что сжег восковое изображение папы Иоанна XXII в надежде, что оригинал, как обещало магическое искусство, пострадает подобно чучелу.3 Люди верили, что облатка, освященная священником, если ее уколоть, истечет кровью Христа.

Репутация алхимиков упала, но их честные исследования и блестящее сутяжничество продолжались. Хотя королевские и папские эдикты осуждали их, они убеждали некоторых королей, что алхимия может пополнить истощенные казны, а простые люди глотали «чистое золото». 4 гарантированно излечивающее от всего, кроме доверчивости. (Золото до сих пор принимают пациенты и врачи при лечении артрита).

Медицинская наука на каждом шагу боролась с астрологией, теологией и шарлатанством. Почти все врачи связывали прогноз болезни с созвездием, под которым родился или заболел страдалец; так, великий хирург Ги де Шольяк мог написать (1363): «Если кого-нибудь ранят в шею, когда Луна находится в Тельце, болезнь будет опасной». 5 Одним из самых ранних печатных документов был календарь, изданный в Майнце (1462 г.), в котором указывалось астрологически наилучшее время для кровопускания. Эпидемии повсеместно приписывались несчастливым сочетаниям звезд. Вероятно, разочаровавшись в медицине, миллионы христиан обратились к исцелению верой. Тысячи людей приходили к королям Франции или Англии, чтобы получить исцеление от золотухи прикосновением королевской руки. По всей видимости, этот обычай зародился еще при Людовике IX, святость которого породила веру в то, что он может творить чудеса. Предполагалось, что его власть перешла к его преемникам, а через Изабеллу Валуа, мать Эдуарда III, — к правителям Англии. Тысячи людей совершали паломничество к лечебным святыням, превращая некоторых святых в медицинских специалистов; так, часовню святого Вита посещали страдающие хореей, поскольку этот святой считался специфическим для этой болезни. Гробница Пьера де Люксембурга, кардинала, который в восемнадцать лет умер от аскезы, стала излюбленной целью, где в течение пятнадцати месяцев после его смерти 1964 исцеления были приписаны магической силе его костей.6Шарлатаны процветали, но закон начал им мешать. В 1382 году Роджер Клерк, притворявшийся, что лечит болезни с помощью чар, был приговорен к тому, чтобы ездить по Лондону с писсуарами, висящими у него на шее.7

Большинство европейцев верили в колдовство, то есть в способность человека управлять злыми духами и заручаться их помощью. Темные века были сравнительно просвещенными в этом отношении: Святые Бонифаций и Агобард осуждали веру в колдовство как греховную и нелепую; Карл Великий считал смертным преступлением казнь по обвинению в колдовстве; папа Григорий VII Гильдебранд запретил инквизиции искать колдунов как причину бурь и чумы.8 Но акцент, сделанный проповедниками на реальности ада и кознях Сатаны, укрепил народную веру в вездесущее и беззаконное присутствие его самого или кого-то из его компании; и многие больные умы или отчаявшиеся души вынашивали идею призвать таких дьяволов себе на помощь. Обвинения в колдовстве выдвигались против самых разных людей, включая папу Бонифация VIII. В 1315 году за колдовство был повешен аристократ Энгерран де Мариньи, а в 1317 году папа Иоанн XXII приказал казнить различных безвестных людей за то, что они замышляли убить его, призвав на помощь демонов. Иоанн неоднократно осуждал обращение к демонам, приказывал преследовать за это и назначал наказания, но его эдикты были истолкованы народом как подтверждение веры в существование и доступность демонических сил. После 1320 года обвинения в колдовстве участились, и многие из обвиняемых были повешены или сожжены на костре. Во Франции было распространено мнение, что Карл VI был лишен рассудка с помощью магии; были приглашены два колдуна, которые обещали вернуть ему рассудок; когда им это не удалось, они были обезглавлены (1397). В 1398 году теологический факультет Парижского университета выпустил двадцать восемь статей, осуждающих колдовство, но допускающих его случайную эффективность. Канцлер Жерсон объявил ересью сомнение в существовании или деятельности демонов.9

Колдовство — это практика колдовства, которой занимались люди, якобы поклонявшиеся Сатане на ночных собраниях или «шабашах» как хозяину демонов, которых они нанимали. Согласно народным поверьям, ведьмы, обычно женщины, получали сверхъестественные способности ценой этого поклонения дьяволу. Считалось, что, получив такие полномочия, они могут отменять естественные законы и приносить несчастье или смерть тому, кому пожелают. Такие ученые, как Эразм и Томас Мор, признавали реальность колдовства; некоторые священники в Кельне сомневались в этом; Кельнский университет подтвердил это.10 Большинство церковников утверждали — и светские историки в какой-то мере с этим согласны, — что тайные ночные сборища служили поводом для беспорядочных половых связей и приобщения молодежи к искусству разврата11.11 То ли в безумном бреду, то ли чтобы освободиться от пыток, многие ведьмы якобы признавались в том или ином из инкриминируемых им злодеяний. Возможно, эти «ведьмины субботы» служили мораторием на обременительное христианство и отчасти игривым, отчасти бунтарским поклонением Сатане как могущественному врагу Бога, обрекшего столько удовольствий на подавление и столько душ на ад; Или же эти подпольные обряды могли напоминать и подтверждать языческие культы и праздники божеств земли, поля и леса, деторождения и плодородия, Вакха, Приапа, Цереры и Флоры.

Светские и епископские суды объединили усилия, чтобы подавить то, что казалось им самым кощунственным развратом. Несколько пап — в 1374, 1409, 1437, 1451 годах и особенно Иннокентий VIII в 1484 году — поручили агентам инквизиции бороться с ведьмами как с отъявленными еретиками, чьи грехи и махинации омрачали плоды полей и чрева, а притязания могли совратить целые общины в демонолатрию. Римские папы буквально восприняли отрывок из книги Исход (22:18): «Не позволяй жить ведьме». Тем не менее церковные суды до 1446 года довольствовались мягкими наказаниями, если только помилованная преступница не рецидивировала. В 1446 году инквизиция сожгла несколько ведьм в Гейдельберге; в 1460 году она сожгла двенадцать мужчин и женщин в Аррасе; а название V audois, данное им, как и вообще еретикам (вальденсам) и ведьмам во Франции, пережило плавание по Атлантике, чтобы породить слово вудуизм для негритянского колдовства во французских колониях Америки.12 В 1487 году доминиканский инквизитор Якоб Шпренгер, искренне напуганный очевидным распространением колдовства, опубликовал официальное руководство по выявлению ведьм, Malleus maleficarum («Молот ведьм»). Максимилиан I, тогдашний король римлян, предварил теплым рекомендательным письмом этот «самый грозный памятник суеверия, который создал мир». 13 Эти зловредные женщины, говорит Шпренгер, помешивая дьявольское варево в котле или иными способами, могут вызвать стаи саранчи и гусениц, чтобы пожрать урожай; они могут сделать мужчин импотентами, а женщин бесплодными; они могут высушить женское молоко или сделать аборт; одним только взглядом они могут вызвать любовь или ненависть, болезнь или смерть. Некоторые из них похищают детей, жарят их и едят. Они могут видеть вещи на расстоянии и предвидеть погоду; они могут превращать себя и других в зверей.14 Шпренгер задался вопросом, почему среди ведьм больше женщин, чем мужчин, и пришел к выводу, что это происходит потому, что женщины более легкомысленны и чувственны, чем мужчины; кроме того, добавил он, они всегда были любимыми орудиями сатаны.15 За пять лет он сжег сорок восемь из них. С его времени церковная атака на колдовство усиливалась, пока не достигла своей полной ярости в XVI веке, под эгидой как католиков, так и протестантов; в этом виде страшной жестокости Средневековье превзошло современность. В 1554 году один из офицеров инквизиции хвастался, что за предыдущие 150 лет Святая канцелярия сожгла не менее 30 000 ведьм, которые, если бы их оставили безнаказанными, привели бы весь мир к гибели.16

В эту эпоху было написано много книг против суеверий, и все они содержали суеверия.17 Агостино Трионфо направил папе Клименту V трактат, в котором советовал ему объявить оккультные практики вне закона, но Трионфо счел непростительным врача, который делал флеботомию во время определенных фаз луны.18 Папа Иоанн XXII выступил с мощными обвинениями в адрес алхимии (1317) и магии (1327); он оплакивал растущую, по его мнению, распространенность жертвоприношений демонам, договоров с дьяволом и изготовления изображений, колец и зелий для магических целей; он объявил ipso facto отлучение всем, кто практикует подобные искусства; но даже он подразумевал веру в их возможную эффективность.19

Великим противником астрологии в эту эпоху был Николь Орезм, умерший в 1382 году епископом Лизье. Он смеялся над астрологами, которые не могли предсказать пол еще не родившегося ребенка, но после его рождения прорицали его земную судьбу; такие гороскопы, говорил Оресме, — это сказки старых жен. Повторив название и усилия Цицерона четырнадцать веков назад, он написал «De divinatione» против притязаний прорицателей, толкователей снов и тому подобных людей. На фоне общего скептического отношения к оккультизму он допускал, что некоторые события можно объяснить как работу демонов или ангелов. Он принимал понятие «дурного глаза»; он считал, что преступник может потемнеть, посмотрев в зеркало, и что взгляд рыси может пробить стену. Он признавал библейские чудеса, но отвергал сверхъестественные объяснения там, где достаточно естественных причин. Многие люди, говорил Николь, доверчиво относятся к магии, потому что не знакомы с естественными причинами и процессами. Они принимают на веру то, чего не видели, и поэтому легенда — например, о том, как фокусник взбирается по веревке, подброшенной в воздух, — может стать народной верой.20 (Это самое старое из известных упоминаний мифа о лазании по канату). Следовательно, утверждал Оресме, широкая распространенность веры не является доказательством ее истинности. Даже если многие люди утверждают, что стали свидетелями события, противоречащего нашим обычным представлениям о природе, мы не должны верить им. Более того, органы чувств так легко обмануть! Цвет, форма и звук предметов зависят от расстояния, освещения и состояния органов чувств; предмет, находящийся в покое, может казаться движущимся, а находящийся в движении — покоящимся; монета, лежащая на дне вазы, наполненной водой, кажется более удаленной, чем та, что лежит в пустой вазе. Ощущения должны быть истолкованы суждением, а оно тоже может ошибаться. Эти обманы чувств и суждений, говорит Оресме, объясняют многие чудеса, приписываемые сверхъестественным или магическим силам.21

Несмотря на столь смелое продвижение к научному духу, старые суеверия сохранились или просто изменили свою форму. Они не ограничивались только населением. Эдуард III Английский заплатил огромную сумму за флягу, которая, как его уверяли, принадлежала Святому Петру. Карлу V Французскому в Сент-Шапель показали флягу, якобы содержащую кровь Христа; он спросил своих знатоков и теологов, может ли это быть правдой; они с осторожностью ответили утвердительно.22 Именно в этой атмосфере происходило развитие образования, науки, медицины и философии.

Рост торговли и промышленности поставил образование на новый уровень. Грамотность была дорогостоящей роскошью в сельскохозяйственном режиме; в городском коммерческом мире она стала необходимостью. Закон запоздало признал эти изменения. В Англии (1391 г.) феодальные землевладельцы обратились к Ричарду II с просьбой ввести в действие старое правило, запрещавшее крепостному отправлять сына в школу без согласия его господина и возмещения убытков за потерю рабочего на ферме. Ричард отказался, и в следующее царствование был принят статут, согласно которому любой родитель мог отправить в школу любого из своих детей.23

В соответствии с этим законом об образовании и эмансипации начальные школы множились. В сельской местности сохранились монастырские школы, в городах начальные школы были организованы при церквях, больницах, канцеляриях и гильдиях. Посещение было добровольным, но всеобщим, даже в деревнях. Обычно учителями были священники, но в XIV веке увеличилась доля светских преподавателей. В программу обучения входили катехизис, Символ веры, основные молитвы, чтение, письмо, арифметика, пение и порка. Даже в средних школах порка была основным методом обучения. Один из прорицателей объяснял, что «дух мальчиков должен быть усмирен»;24 Родители согласились с ним, и, возможно, так оно и есть. Агнес Пастон убеждала наставника своего неусидчивого сына «выпороть его», если он не исправится, «ибо я скорее похороню его, чем потеряю по умолчанию». 25

Средние школы продолжали религиозную подготовку и добавляли грамматику, которая включала не только грамматику и сочинение, но и язык и литературу классического Рима; ученики — мальчики из среднего класса — учились читать и писать по-латыни, пусть и неважно, поскольку это было необходимо как для внешней торговли, так и для церковной карьеры. Лучшими средними школами того времени были те, что были основаны в Лоуленде и Германии Братьями общей жизни; в Девентере обучалось 2000 учеников. Богатый и энергичный епископ Винчестера Уильям Уайкхемский создал прецедент, основав там (1372) первую в Англии «общественную» школу — учреждение, финансируемое частной или общественной благотворительностью, для подготовки к колледжу ограниченного числа мальчиков. Этому примеру последовал Генрих VI, который основал (1440) и богато финансировал Итонскую школу для подготовки студентов к поступлению в Королевский колледж в Кембридже.

Образование женщин выше начального уровня, за некоторыми высокородными исключениями, ограничивалось домом. Многие женщины из среднего класса, например Маргарет Пастон, научились писать на хорошем английском языке, а некоторые из них получили некоторое представление о литературе и философии. Сыновья аристократов получали образование, совершенно отличное от школьного. До семи лет их обучали женщины дома; затем их отправляли служить в качестве пажей к родственнику или соседнему дворянину. Там, защищенные от излишней привязанности, они учились чтению, письму, религии и манерам у дам и местного священника. В четырнадцать лет они становились оруженосцами — то есть взрослыми слугами своего господина. Теперь они учились ездить верхом, стрелять, охотиться, сражаться и вести войну. Обучение книгам они оставляли своим подчиненным.

В то же время они развивали одно из самых благородных наследий Средневековья — университеты. В то время как экстаз церковной архитектуры остывал, рвение к основанию колледжей росло. В этот период в Оксфорде были основаны колледжи Эксетер, Ориел, Квинс, Нью, Линкольн, Всех Душ, Магдален, Брасеноуз и Корпус Кристи, а также Божественная школа. Это еще не были колледжи в современном понимании; это были «залы», места проживания для избранных студентов; едва ли десятая часть учеников Оксфорда жила в них. В основном университетские занятия проводились священнослужителями в школьных комнатах или аудиториях, разбросанных по городу. Бенедиктинские монахи, францисканцы, доминиканцы и другие монахи содержали свои собственные колледжи в Оксфорде; из этих монашеских академий вышли некоторые из самых блестящих людей четырнадцатого века; среди них были Данс Скотус и Уильям Оккам, которые нанесли определенный ущерб ортодоксальной теологии. Студенты-юристы получали образование в Лондоне, в судебных иннах.

В Оксфорде любовь между горожанами и учеными не пропадала даром. В 1355 году враждебные лагеря вступили в открытую войну, и было убито столько героев, что этот год стал известен как год Великой бойни. Несмотря на введение порки в университетах Англии (ок. 1350 г.), студенты были очень беспокойными. Им запрещалось заниматься внутренней атлетикой, и они тратили свою энергию на сквернословие, выпивку и венерины; таверны и публичные дома процветали за счет их покровительства. Посещаемость Оксфорда упала с пика XIII века до тысячи человек, а после изгнания Уиклифа академическая свобода была жестко ограничена епископальным контролем.

Кембридж извлек выгоду из споров с Виклифом и лоллардов; осторожные консерваторы не отпускали своих сыновей из Оксфорда и отправляли их в более молодой университет, так что к концу пятнадцатого века соперничающие учебные заведения имели довольно равную регистрацию. Вдоль реки Кэм были основаны новые «залы»: Майклхаус, Университет Клэр, Пембрук, Гонвилл и Кайус, Тринити, Корпус Кристи, Королевский, Королевский, Сент-Кэтрин, Иисуса, Христа и Сент-Джонс. Как и общежития в Оксфорде, они стали колледжами в нашем понимании в XV веке, поскольку все больше преподавателей выбирали их в качестве мест, где их лекции собирали наибольшее количество слушателей. Занятия начинались в шесть утра и продолжались до пяти пополудни. Тем временем Шотландия и Ирландия в нищете основали университеты Сент-Эндрюс, Глазго и Абердин, а также Тринити-колледж в Дублине — четыре заведения, которым суждено было вливать гениев из поколения в поколение в интеллектуальную жизнь Британских островов.

Во Франции образование, как и почти все остальное, пострадало от Столетней войны. Тем не менее растущий спрос на юристов и медиков в дополнение к традиционной привлекательности церковной карьеры способствовал созданию новых университетов в Авиньоне, Орлеане, Кагоре, Гренобле, Оранже, Экс-ан-Провансе, Пуатье, Кане, Бордо, Валансе, Нанте и Бурже. Парижский университет, возможно, из-за того, что монархия была близка к краху, стал в XIV веке национальной державой, бросая вызов Парламенту, давая советы королю, выступая в качестве апелляционного суда по французской теологии и признанный большинством континентальных просветителей как universitas universitatum. Возникновение провинциальных и иностранных университетов привело к сокращению числа студентов в Париже; несмотря на это, только на факультете искусств в 1406 году, по некоторым данным, преподавали тысяча преподавателей и учились десять тысяч студентов;26 а в 1490 году во всем университете насчитывалось около двадцати тысяч человек.27 Около пятидесяти «коллежей» помогали разместить их. Дисциплина была слабее, чем в Оксфорде, а нравы студентов скорее подчеркивали их мужественность, чем религиозность. В учебный план были добавлены курсы греческого, арабского, халдейского и иврита.

Испания основала свои ведущие университеты в XIII веке — в Паленсии, Саламанке и Лериде; теперь они появились в Перпиньяне, Уэске, Вальядолиде, Барселоне, Сарагосе, Пальме, Сигуэнсе, Валенсии, Алкале и Севилье. В этих учебных заведениях церковный контроль был полным, и преобладала теология; однако в Алькала четырнадцать кафедр были отданы грамматике, литературе и риторике, двенадцать — богословию и каноническому праву. На какое-то время Алкала стала крупнейшим образовательным центром Испании; в 1525 году в ней обучалось семь тысяч человек. Для нуждающихся студентов предоставлялись стипендии. Зарплата профессора зависела от количества его учеников; каждый профессор должен был уходить в отставку раз в четыре года, но мог быть вновь назначен на должность, если доказал свою удовлетворительную работу. В 1300 году король Диниш основал университет в Лиссабоне, но неспокойная обстановка среди студентов заставила его перенести его в Коимбру, гордостью которой он является и сегодня.

В этот период умственная деятельность в Центральной Европе была более активной, чем во Франции или Испании. В 1347 году Карл IV основал Пражский университет, который вскоре стал интеллектуальным центром и голосом богемского народа. Другие университеты появились в Кракове, Вене, Пече, Женеве, Эрфурте, Гейдельберге, Кельне, Буде, Вюрцбурге, Лейпциге, Ростоке, Лувене, Трире, Фрайбурге-им-Брайсгау, Грейфсвальде, Базеле, Ингольштадте, Прессбурге, Майнце, Тюбингене, Копенгагене, Упсале, Франкфурте-на-Одере и Виттенберге. Во второй половине XV века эти учебные заведения кипели студентами и дебатами. В одном только Кракове одновременно обучалось 18,3 38 учеников.28 Церковь выделяла большую часть средств и, естественно, задавала ритм мысли; но князья, дворяне, города и предприниматели участвовали в финансировании колледжей и стипендий. Саксонский курфюрст Фридрих финансировал Виттенбергский университет частично из денег, полученных от продажи индульгенций, но которые он отказался перечислять в Рим.29 Схоластика сидела на кафедрах философии, а гуманизм рос за стенами университетов. Таким образом, большинство университетов Германии во время Реформации придерживались церкви, за двумя существенными исключениями: Эрфуртского, где учился Лютер, и Виттенбергского, где он преподавал.

Научные настроения были популярны не столько в обществе, сколько среди людей. Дух эпохи склонялся к «гуманитарным наукам»; даже возрождение греческих исследований игнорировало греческую науку. В математике римские цифры препятствовали прогрессу; они казались неотделимыми от латинской культуры; индусско-арабские цифры казались еретическими магометанскими и были холодно приняты, особенно к северу от Альп; Счетная палата — французское бюро аудита — использовала неуклюжие римские цифры до XVIII века. Тем не менее Томас Брэдвардин, умерший от чумы (349 г.) через месяц после посвящения в архиепископы Кентерберийские, ввел в Англии несколько арабских теорем в тригонометрии. Его ученик, Ричард Уоллингфорд, аббат Сент-Олбанса, был ведущим математиком XIV века; его «Quadripartitum de sinibus demonstratis» стал первым крупным трудом по тригонометрии в Западной Европе. Он умер от проказы в сорок три года, оплакивая время, которое он отнял у теологии ради науки.

Николь Оресме вел активную церковную карьеру, но при этом успешно вторгся в дюжину наук. Он проложил путь к аналитической геометрии, разработав систематическое использование координат и используя графики для отображения роста функции. Он поиграл с идеей четвертого измерения, но отверг ее. Как и некоторые другие его современники, он использовал закон Галилея о том, что скорость падающего тела возрастает с увеличением продолжительности его падения.30 В комментарии к «De caelo et mundo» Аристотеля он писал: «Мы не можем доказать никаким экспериментом, что небеса совершают суточное движение, а земля — нет»; есть «веские причины, указывающие на то, что земля, а не небо, совершает суточное движение».31 Оресме вернулся к птолемеевской системе, но он помог подготовиться к появлению Коперника.

Если учесть, что в то время еще не существовало ни телескопа, ни фотоаппарата, чтобы наблюдать или записывать небо, то отрадно отметить энергию и ум средневековых астрономов, мусульманских, еврейских и христианских. Жан де Линерс после многолетних личных наблюдений описал положение сорока восьми звезд с точностью, с которой тогда могли соперничать только мусульмане; он рассчитал наклонение эклиптики с точностью до семи секунд по сравнению с современной оценкой. Жан де Мерс и Фирмин де Боваль (1344) предложили реформировать юлианский календарь, который опережал солнечный, опустив на следующие сорок лет четырехлетнее 29 февраля (что привело бы к ошибке в сторону превышения); реформе пришлось ждать до 1582 года, и она до сих пор ожидает международного и межконфессионального понимания. Уильям Мерль из Оксфорда спас метеорологию от астрологии, ведя учет погоды в течение 2556 дней. В XV веке неизвестные наблюдатели или мореплаватели открыли склонение магнитной иглы: игла не направлена на север, а наклоняется к астрономическому меридиану под небольшим, но важным углом, который, как заметил Колумб, меняется от места к месту.

Вершиной математики и астрономии этой эпохи стал Иоганн Мюллер, известный истории как Региомонтан, родившийся в 1436 году недалеко от Кенигсберга в Нижней Франконии. В четырнадцать лет он поступил в Венский университет, где Георг фон Пурбах внедрял гуманизм и последние итальянские достижения в области математики и астрономии. Оба они рано повзрослели и рано умерли: Пурбах в тридцать восемь лет, Мюллер — в сорок. Решив выучить греческий, чтобы читать «Альмагест» Птолемея в оригинале, Мюллер отправился в Италию, изучал греческий у Гуарино да Верона и поглощал все доступные тексты по астрономии и математике, греческие или латинские. Вернувшись в Вену, он преподавал там эти науки, причем с таким успехом, что его позвали в Буду к Матиасу Корвину, а затем в Нюрнберг, где один богатый бюргер построил для него первую европейскую обсерваторию. Мюллер оснастил ее инструментами, построенными или усовершенствованными им самим. Чистое дуновение науки мы чувствуем в письме, которое он написал своему коллеге-математику в 1464 году: «Я не знаю, куда убежит мое перо; оно истратит всю мою бумагу, если я его не остановлю. Одна проблема за другой приходят мне в голову, и среди них так много прекрасных, что я колеблюсь, какую из них мне представить вам».32 В 1475 году Сикст IV вызвал его в Рим для реформы календаря. Там, год спустя, Региомонтанус умер.

Короткая жизнь ограничила его достижения. Он планировал написать трактаты по математике, физике, астрологии и астрономии и надеялся отредактировать классические труды по этим наукам; лишь фрагменты этих работ обрели форму и сохранились. Он завершил «Эпитомию Альмагеста» Пурбаха. Он написал сочинение De triangulis — первую книгу, посвященную исключительно тригонометрии. Он, по-видимому, первым предложил использовать тангенсы в астрономических расчетах, а его таблицы синусов и тангенсов облегчили вычисления Коперника. Он составил астрономические таблицы, более точные, чем все составленные ранее. Его метод вычисления широты и долготы оказался благом для мореплавателей. Под названием «Эфемериды» он выпустил (1474) альманах с ежедневным положением планет на ближайшие тридцать два года; по этой книге Колумб предсказал лунное затмение, которое 29 февраля 1504 года набило желудки его голодающих людей. Наблюдения Региомонтана за кометой Галлея заложили основы современной кометной астрономии. Но его личное и живое влияние было больше, чем влияние его книг. Его популярные лекции по естественным наукам способствовали интеллектуальному подъему в Нюрнберге в юности Дюрера; он прославил город своими морскими приборами и картами. Один из его учеников, Мартин Бехайм, нарисовал в цвете на пергаменте самый старый из известных земных глобусов (1492), который до сих пор хранится в Немецком музее в Нюрнберге.

Современная география была создана не географами, а моряками, купцами, миссионерами, посланниками, солдатами и паломниками. Каталонские шкиперы делали или использовали превосходные карты; их portolani-пилотажные путеводители по портам Средиземноморья в XIV веке были почти такими же точными, как навигационные карты нашего времени.33 Старые торговые пути на Восток попали в руки турок, и европейские импортеры разработали новые сухопутные маршруты через территорию монголов. Францисканский монах Одерик из Порденоне, проведя три года в Пекине (ок. 1323–26 гг.), написал подробный отчет о своем путешествии в Китай через Индию и Суматру и о своем возвращении через Тибет и Персию. Клавихо, как мы увидим, дал увлекательный отчет о своем посольстве к Тимуру. Иоганн Шниттбергер из Баварии, захваченный турками в Никополе (1396), в течение тридцати лет странствовал по Турции, Армении, Грузии, России и Сибири и написал в своем Reisebuch первое западноевропейское описание Сибири. В 1500 году Хуан де ла Коса, один из лоцманов Колумба, издал обширную карту мира, на которой впервые в картографии были отмечены исследования его хозяина, Васко да Гамы и других. География в пятнадцатом веке была захватывающей драмой.

В частности, самым влиятельным средневековым трактатом по географии был «Imago mundi» (1410) кардинала Пьера д’Айли, который воодушевил Колумба, описав Атлантику как преодолимую «за несколько дней при попутном ветре». 34 Это была лишь одна из полудюжины работ, которые этот бдительный церковник написал по астрономии, географии, метеорологии, математике, логике, метафизике, психологии, реформе календаря и церкви. На упреки в том, что он так много времени уделяет светским занятиям, он отвечал, что богослов должен идти в ногу с наукой.35 Он видел науку даже в астрологии; на астрологических основаниях он предсказывал великие перемены в христианстве в течение ста лет и мировые потрясения в 1789 году.36

Лучшая научная мысль четырнадцатого века была связана с физикой. Дитрих Фрайбургский (ум. 1311) дал, по сути, современное нам объяснение радуги как следствия двух преломлений и одного отражения солнечных лучей в каплях воды. Жан Буридан проделал прекрасную работу в области теоретической физики; жаль, что он известен только благодаря своей заднице, которая, возможно, и не принадлежала ему.* Буридан родился около Арраса около 1300 года, учился и преподавал в Парижском университете. Он не только доказывал суточное вращение Земли, но и исключил из астрономии ангельские существа, которым Аристотель и Аквинат приписывали управление и движение небесных тел. Для объяснения их движения, говорил Буридан, не требуется ничего, кроме старта, изначально данного им Богом, и закона импульса, согласно которому тело, находящееся в движении, продолжает свое движение, если ему не препятствует какая-то существующая сила; здесь Буридан предвосхитил Галилея, Декарта и Ньютона. Движения планет и звезд, добавлял он, управляются теми же механическими законами, которые действуют на Земле.37 Эти, ставшие уже банальными, положения нанесли глубокий ущерб средневековому мировоззрению. Они почти датируют начало астрономической физики.

Идеи Буридана были перенесены его учениками в Германию и Италию и оказали влияние на Леонардо, Коперника, Бруно и Галилея.38 Альберт Саксонский перенес их в университет, основанный им в Вене (1364), Марсилиус фон Инген — в университет, основанный им в Гейдельберге (1386). Альберт был одним из первых, кто отверг аристотелевское представление о невозможности вакуума; он развил идею о наличии центра тяжести у каждого тела; он предвосхитил принципы Галилея о статическом равновесии и равномерном ускорении падающих тел; он считал, что размывание гор водой и постепенное или вулканическое поднятие суши являются компенсирующими силами в геологии39 — Эта идея очаровала Леонардо.

Практическая механика достигла скромных успехов. Сложные ветряные мельницы использовались для откачки воды, осушения почвы, обмолота зерна и других работ. Водяная энергия использовалась в плавильном и лесопильном производстве, для приведения в движение печных мехов, молотов, шелкопрядильных машин. Отливались и бурились пушки. Сталь производилась в значительных количествах; большие доменные печи были установлены в Северной Европе в XIV веке. Бурение скважин упоминается в 1373 году; в пятнадцатом веке в Нюрнберге практиковалось волочение проволоки; насос, состоящий из ведер на бесконечной цепи, изображен в манускрипте 1438 года.40 На рисунке гуситского инженера Конрада Кейзера (ок. 1405 г.) представлено самое раннее из известных изображений возвратно-поступательного движения, преобразованного во вращательное: две руки, двигаясь поочередно, вращают вал точно так же, как поршни вращают коленчатый вал автомобиля.41

С развитием торговли и промышленности потребовались более совершенные механизмы для измерения времени. Монахи и крестьяне делили световой день на одинаковое количество периодов во все времена года, причем летом эти периоды были длиннее, чем зимой. Городская жизнь требовала более равномерного деления времени, и в XIII и XIV веках были созданы часы и часы, которые делили день на равные части в течение всего года. В некоторых местах часы нумеровались от одного до двадцати четырех, как в военной хронометрии нашего времени; а в 1370 году некоторые часы, например часы в Сан-Готардо в Милане, отбивали полное число. Это оказалось шумной экстравагантностью. К 1375 году день был регулярно разделен на две половины по двенадцать часов каждая.

Принцип работы механических часов заключался в том, что гиря медленно вращала колесо, вращение которого контролировалось зубчатым спуском, достаточно устойчивым, чтобы колесо могло повернуться только на один зубчик за определенный промежуток времени. Такие часы были описаны около 1271 года. Первые механические часы были установлены на церковных башнях или колокольнях, которые были видны в больших районах города. Одни из самых ранних были установлены (1326–35 гг.) в аббатстве Сент-Олбанс Ричардом Уоллингфордом; они показывали не только часы и минуты дня, но и приливы и отливы, а также движение солнца и луны. Более поздние часы добавили целый ряд приспособлений. Часы (1352 г.) в Страсбургском соборе показывали петуха, трех волхвов и человеческую фигуру, на которой для каждой части тела было указано подходящее время для кровопускания. На соборных часах в Уэллсе движущееся изображение солнца указывало на час, а маленькая звезда, движущаяся по внутреннему кругу, — на минуту; третий круг указывал день месяца, а на платформе над циферблатом появлялись четыре всадника и заряжали по мере наступления каждого часа. На часах XV века в Йене голова шута открывала свой чудовищный рот, чтобы принять золотое яблоко от паломника, но яблоко выхватывалось, когда рот начинал закрываться; эта комедия разыгрывалась каждый час в течение сотни лет, а часы существуют до сих пор. Аналогичные часы в Нюрнберге, установленные в 1506 году и грубо прерванные Второй мировой войной, возобновили свои театральные представления в 1953 году.

Для изготовления часов вместо подвешенного груза (ок. 1450 г.) была применена спиральная пружина: лента из тонкой стали, свернутая в небольшой круг или барабан, своим постепенным раскручиванием создавала эффект воздействия груза на заторможенное колесо. К концу XV века часы стали многочисленными: одни размером с руку, другие — с миндаль, многие — яйцевидные, как «нюрнбергские яйца», изготовленные Петером Хеле (1510). Принцип гири, спуска и колеса применялся и для других целей, так что механические часы стали родоначальником огромного количества разнообразных машин.

В то время как физика предвещала промышленную революцию, алхимия медленно перерастала в химию. К концу этой эпохи алхимики открыли и описали цинк, висмут, серную печень, регул сурьмы, летучий фтор щелочи и многие другие вещества. Они перегоняли спирт, улетучивали ртуть и получали серную кислоту возгонкой серы. Они готовили эфир и aqua regia, а также алый краситель, превосходящий те, что используются сейчас.42 Они завещали химии экспериментальный метод, который станет величайшим даром средневековой науки современному уму.

Ботаника по-прежнему сводилась в основном к руководствам по земледелию или к гербариям с описанием лекарственных растений. Генрих Гессенский (1325–97) предположил, что новые виды, особенно среди растений, могут естественным образом развиваться из старых;43 Это произошло за 500 лет до Дарвина. Королевские или папские зверинцы, разведение животных, ветеринария, трактаты об охоте, рыбалке, разведении пчел или шелкопрядов, бестиарии, рассказывающие о животных с целью внушения морали, и книги о соколиной охоте, такие как Miroir de Phoebus (1387) Гастона III графа Фуа, наполовину невольно собирали материал для науки зоологии.

Анатомия и физиология по большей части зависели от вскрытия животных, ран солдат и редких случаев, когда закон требовал посмертного вскрытия. Честные христиане испытывали обоснованные возражения против вскрытия человеческих тел, которые, несмотря на смерть, должны были восстать из могилы на Страшном суде. На протяжении всего XIV века было трудно получить трупы для анатомического исследования; к северу от Альп очень немногие врачи до 1450 года когда-либо видели препарированный человеческий труп. Тем не менее, около 1360 года Ги де Шольяк убедил власти Авиньона (в то время папского двора) передать медицинским школам для препарирования тела казненных преступников.44 В 1368 году в Венеции, в 1377 году в Монпелье, в 1388 году во Флоренции, в 1391 году в Лериде, в 1404 году в Вене, а в 1445 году в Падуанском университете был построен первый известный анатомический театр. Результаты для медицины были безграничны.

В медицинской науке и практике, как и в литературе и искусстве, Северная Европа отставала от Италии на полвека и более; и даже Италия к 1300 году едва восстановила медицинские знания, достигнутые Галеном и Сораном за тысячу лет до этого. Но медицинские школы в Монпелье, Париже и Оксфорде делали хорошие успехи, и величайшие хирурги этого века были французами. Теперь профессия была хорошо организована и рьяно защищала свои привилегии; но поскольку спрос на здоровье всегда превышал предложение, травники, апотекарии, повитухи, странствующие пиявки и цирюльники — не говоря уже о шарлатанах — повсюду конкурировали с квалифицированными врачами. Публика, приглашавшая болезни неправильным образом жизни, а затем искавшая безошибочных диагнозов и дешевых ночных лекарств, предъявляла обычные претензии к врачам-наемникам или врачам-убийцам. Фруассар считал, что «цель всех медиков — получать большое жалованье». 45 — как будто это не болезнь, присущая всей цивилизации.

Самыми интересными медиками той эпохи были хирурги. Они еще не убедили врачей признать их равными себе; более того, в XIV веке Парижский университет не принимал в свою медицинскую школу ни одного студента, если тот не давал клятву никогда не делать хирургических операций. Даже кровопускание, которое уже стало панацеей, было запрещено врачам, и их приходилось поручать своим подчиненным. Народ по-прежнему прибегал к услугам цирюльников для проведения многих операций; но теперь цирюльники-хирурги отказывались от тонзурной практики и специализировались на хирургии; в 1365 году в Париже было сорок таких цирюльников-хирургов; в Англии они просуществовали до 1540 года.

Ордонанс 1372 года ограничил их применение во Франции лечением «ран, не способных привести к смерти»; впоследствии крупные операции могли легально проводить только «мастера-хирурги», специализирующиеся в своей области. В 1505 году в Эдинбурге был учрежден Королевский колледж хирургов.

В первой половине XIV века великими именами в хирургии были Анри де Мондевиль и Ги де Шольяк. Фруассар мог бы отметить, что Мондевиль, хотя и пользовался большим спросом, до конца своих дней оставался бедным и продолжал работать, несмотря на астму и туберкулез. Его «Хирургия» (1306–20), первая работа по хирургии, написанная французом, охватывает всю область с тщательностью и компетентностью, которые заслужили новый авторитет для хирургов. Его отличительным вкладом было применение и развитие метода, которому он научился у Теодорика Боргоньони в Болонье, для лечения ран путем полного очищения, предотвращения нагноения, исключения воздуха и перевязки с вином. Защищая свои нововведения, он предостерегал от беспечного принятия Галена или других классических авторитетов. «Современные авторы, — писал он, используя излюбленное средневековое прилагательное, — для древних подобны карлику, посаженному на плечи великана; он видит все, что видит великан, и даже больше».46

Следующее за ним поколение произвело на свет самого знаменитого средневекового хирурга. Ги де Шольяк родился из крестьянской семьи во французской деревне, давшей ему имя, и произвел такое впечатление на помещиков, что они оплачивали его обучение в Тулузе, Монпелье, Болонье и Париже. В 1342 году он стал папским врачом в Авиньоне и занимал этот нелегкий пост в течение двадцати восьми лет. Когда на Авиньон обрушилась Черная смерть, он оставался на своем посту, оказывал помощь пострадавшим, заразился мором и едва выжил. Как и любой человек, он совершал серьезные ошибки: то винил в чуме неудачное соединение планет, то евреев, стремившихся отравить все христианство, то медлил с хирургическим лечением ран, отвергнув простой метод очищения Мондевиля и вернувшись к использованию пластырей и мазей. Но в основном он жил в лучших традициях своей великой профессии. Его «Chirurgia magna» (1363) — самый тщательный, систематический и научный трактат по хирургии, созданный до XVI века.

Социальная и индивидуальная гигиена едва поспевала за достижениями медицины. Личная чистота не была фетишем; даже король Англии мылся только раз в неделю, а иногда и вовсе пропускал. У немцев были общественные бани — большие чаны, в которых купающиеся стояли или сидели обнаженными, иногда оба пола вместе;47 В одном только Ульме в 1489 году было 168 таких бадей. Во всей Европе — не всегда за исключением аристократии — один и тот же предмет одежды носили месяцами, годами или поколениями. Во многих городах был водопровод, но он доходил лишь до нескольких домов; большинству семей приходилось брать воду из ближайшего фонтана, колодца или источника. Воздух Лондона был осквернен запахом убитого скота, пока в 1371 году эта бойня не была запрещена. Запах уборных отвлекал от идиллических фантазий о сельской жизни. В лондонских квартирах на всех жильцов приходилось по одной уборной; во многих домах их вообще не было, и нечистоты выливались во дворы или на улицы. Тысячи нечистот выливались в Темзу; городской ордонанс 1357 года осудил это, но практика продолжалась. В 1388 году, подстегнутый несколькими возвращениями чумы, парламент принял первый санитарный закон для всей Англии:

Ибо столько навоза и нечистот, отбросов и внутренностей, как убитых зверей, так и других порочных существ, бросают и складывают в канавы, реки и другие воды… что воздух сильно испорчен и заражен, и многие недуги и другие невыносимые болезни случаются ежедневно, как с жителями….так и с другими людьми, ремонтирующими или путешествующими туда…., соглашается и утверждается, что будет сделано объявление… по всему королевству Англии… что все те, кто бросает и кладет все эти раздражители… должны заставить их полностью удалить… под страхом потери и конфискации для нашего Господа Короля.48

Примерно в это же время аналогичные постановления были приняты во Франции. В 1383 году Марсель, следуя примеру Рагузы (1377), приказал изолировать больных чумой на сорок дней — карантин. Эпидемии продолжали возникать — потливая болезнь в Англии (1486, 1508), дифтерия и оспа в Германии (1492), — но с меньшей силой и смертностью. Хотя санитария была слабой, больниц было относительно много; в 1500 году в Англии было 460, а в одном только Йорке — шестнадцать.49

Обращение с безумцами постепенно перешло от суеверного почитания или варварской жестокости к полунаучному уходу. В 1300 году труп девушки, выдававшей себя за Святого Духа, был выкопан и сожжен по церковному приказу, а две женщины, выразившие веру в ее утверждения, погибли на костре.50 В 1359 году архиепископ Толедо поручил гражданским властям сжечь заживо испанца, который утверждал, что является братом архангела Михаила и ежедневно посещает рай и ад.51 В пятнадцатом веке ситуация улучшилась. Монах Жан Жоффр, преисполненный сострадания к сумасшедшим, которых толпа гнала по улицам Вальядолида, основал там приют для умалишенных (1409 г.); его примеру последовали и другие города. Больница Святой Марии Вифлеемской, основанная в Лондоне в 1247 году, в 1402 году была превращена в приют для умалишенных, а слово «Вифлеем», преобразованное в «Бедлам», стало синонимом места для помешательства.

Подтвержденные прокаженные все еще были изгоями общества, но в пятнадцатом веке проказа почти исчезла из Западной Европы. Ее место занял сифилис. Возможно, это развитие gros vérole, ранее известного во Франции, возможно, завоз из Америки,*он появился в Испании в 1600 1493 году, в Италии — в 1495 году; он так широко распространился во Франции, что его стали называть morbus gallicus; а некоторые города Германии были настолько опустошены им, что просили освободить их от налогов.52 Уже в конце пятнадцатого века мы слышим о том, что для лечения этой болезни используется ртуть. Прогресс медицины как тогда, так и сейчас смело бежал наперегонки с изобретательностью болезни.

Хотя век систематизаторов прошел, философия все еще была активна; более того, в четырнадцатом веке она потрясла всю догматическую структуру христианства. Смена акцентов положила конец господству теологов в философии: ведущие мыслители теперь проявляли большой интерес к науке, как Буридан, или к экономике, как Оресме, или к церковной организации, как Николай Куза, или к политике, как Пьер Дюбуа и Марсилий Падуанский. В интеллектуальном плане эти люди не уступали Альберту Магнусу, Фоме Аквинскому, Сигеру де Брабанту, Бонавентуре и Дунсу Скоту.

Схоластика — и как метод аргументации и изложения, и как попытка показать согласованность разума с верой — продолжала доминировать в северных университетах. Аквинский был канонизирован в 1323 году; после этого его соратники-доминиканцы, особенно в Лувене и Кельне, считали делом чести поддерживать его доктрину вопреки всем вызовам. Францисканцы, как лояльная оппозиция, предпочитали следовать за Августином и Дунсом Скотом. Один непокорный доминиканец, Вильгельм Дюран из Сен-Пурсена, шокировал свой орден, перейдя на сторону скотистов. В тридцать восемь лет (ок. 1308 г.) он начал обширный комментарий, который закончил в преклонном возрасте. По мере продвижения он отказался от Аристотеля и Аквинского и предложил поставить разум выше авторитета «любого врача, каким бы знаменитым или торжественным он ни был» — вот философ с некоторым чувством юмора.53 Оставаясь откровенно ортодоксальным в богословии, он готовился к бескомпромиссному номинализму Оккама, восстанавливая концептуализм Абеляра: существуют только отдельные вещи; все абстрактные или общие идеи — это лишь полезные стенографические понятия разума. Друзья Вильгельма называли его Doctor Resolutissimus, противники — Durus Durandus — Дюран Суровый — и грели себя надеждой, что адское пламя наконец-то смягчит его.

Уильям Оккамский был гораздо жестче, но не дожидался смерти, чтобы сгореть; вся его жизнь прошла в жарких спорах, охлаждаемых лишь периодическим тюремным заключением и принуждением времени облекать свой пыл в схоластическую форму. В философии он не признавал никаких авторитетов, кроме опыта и разума. Он страстно отстаивал свои теоремы и поставил на уши пол-Европы, защищая свои взгляды. Его жизнь, приключения и цели были похожи на жизнь, приключения и цели Вольтера, и, возможно, его влияние было столь же велико.

Мы не можем точно сказать, где и когда он родился; вероятно, в Оккаме, в Суррее, в конце XIII века. Еще в юности он вступил во францисканский орден, а около двенадцати лет его отправили в Оксфорд как яркого юношу, который, несомненно, станет светочем в Церкви. В Оксфорде, а возможно, и в Париже, он почувствовал влияние другого тонкого францисканца, Дунса Скотуса; хотя он и выступал против «реализма» Скотуса, рационалистическая критика философии и теологии его предшественника продвинулась на много шагов дальше, до скептицизма, который растворял как религиозные догмы, так и научные законы. В течение шести лет он преподавал в Оксфорде и, возможно, в Париже. По-видимому, до 1324 года — пока ему было еще двадцать с небольшим — он написал комментарии к Аристотелю и Питеру Ломбарду, а также свою самую влиятельную книгу «Summa totius logicae» — краткое изложение всей логики.

На первый взгляд кажется, что это унылая пустыня логической чеканки и технической терминологии, безжизненное шествие определений, делений, подразделений, различий, классификаций и тонкостей. Оккам знал все о «семантике»; он сожалел о неточности терминов, используемых в философии, и проводил половину своего времени, пытаясь сделать их более точными. Он возмущался готическим строением абстракций — одна на другой, как арки в наложенных друг на друга ярусах, — которое воздвигла средневековая мысль. Мы не можем найти в его сохранившихся работах точной формулы, которую традиция называет «бритвой Оккама»: entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem — сущности не должны умножаться сверх необходимости. Но он снова и снова выражал этот принцип в других терминах: pluralitas non est ponenda sine necessitate — множественность (сущностей, или причин, или факторов) не должна утверждаться (или предполагаться) без необходимости;54 и frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora — напрасно пытаться достичь или объяснить путем допущения нескольких сущностей или причин то, что может быть объяснено меньшим числом.55 Этот принцип не был новым; Аквинат принял его, Скотус использовал.56 Но в руках Оккама он превратился в смертоносное оружие, отсекающее сотни оккультных фантазий и грандиозных абстракций.

Применяя этот принцип к эпистемологии, Оккам считал, что нет необходимости предполагать в качестве источника и материала знания что-то большее, чем ощущения. Из них возникают память (ожившие ощущения), восприятие (ощущения, интерпретированные через память), воображение (объединенные воспоминания), предвидение (спроецированные воспоминания), мысль (сопоставленные воспоминания) и опыт (воспоминания, интерпретированные через мысль). «Ничто не может быть объектом внутреннего чувства» (мысли) «без того, чтобы не быть объектом внешнего чувства» (ощущения);57 Вот эмпиризм Локка за 300 лет до Локка. Все, что мы когда-либо воспринимаем вне себя, — это отдельные сущности — конкретные люди, места, вещи, действия, формы, цвета, вкусы, запахи, давление, температура, звуки; а слова, которыми мы их обозначаем, — это «слова первого намерения» или первичные намерения, непосредственно относящиеся к тому, что мы интерпретируем как внешние реалии. Отмечая и абстрагируя общие черты подобных сущностей, мы можем прийти к общим или абстрактным идеям — человек, добродетель, высота, сладость, тепло, музыка, красноречие; слова, которыми мы обозначаем такие абстракции, — это «слова второго намерения», относящиеся к представлениям, вытекающим из восприятия. Эти «универсалии» никогда не переживаются в ощущениях; они — termini, signa, nomina — термины, знаки, имена для обобщений, чрезвычайно полезных (и опасных) в мышлении или разуме, в науке, философии и теологии; они не являются объектами, существующими вне разума. «Все, что находится за пределами разума, единично, численно едино».58 Разум великолепен, но его выводы имеют смысл только в той мере, в какой они относятся к опыту — то есть к восприятию отдельных сущностей или совершению отдельных действий; в противном случае его выводы — тщетные и, возможно, обманчивые абстракции. Сколько глупостей говорят и пишут, принимая идеи за вещи, абстракции за реальность! Абстрактное мышление выполняет свою функцию только тогда, когда оно приводит к конкретным высказываниям о конкретных вещах.

Из этого «номинализма» Оккам с разрушительной безрассудностью перешел во все области философии и теологии. И метафизика, и наука, объявил он, являются шаткими обобщениями, поскольку наш опыт относится лишь к отдельным сущностям в узко ограниченном пространстве и времени; с нашей стороны просто самонадеянно предполагать универсальную и вечную обоснованность общих положений и «естественных законов», которые мы выводим из этого крошечного сектора реальности. Наше знание сформировано и ограничено нашими средствами и способами восприятия вещей (это Кант до Канта); оно заперто в тюрьме нашего разума и не должно претендовать на объективную или окончательную истину о чем бы то ни было.59

Что касается души, то она тоже является абстракцией. Она никогда не проявляется в наших ощущениях или восприятиях, внешних или внутренних; все, что мы воспринимаем, — это воля, эго, утверждающее себя в каждом действии и мысли. Сам разум и вся слава интеллекта — это инструменты воли; интеллект — это всего лишь воля, которая мыслит, добиваясь своих целей с помощью мысли.60 (Это Шопенгауэр.)

Сам Бог, кажется, падает перед этой философской бритвой. Оккам (как и Кант) не находил убедительной силы ни в одном из аргументов, используемых для доказательства существования божества. Он отверг идею Аристотеля о том, что цепь движений или причин заставляет нас предполагать Первопричину или Перводвигатель; «бесконечный регресс» движений или причин не более немыслим, чем неподвижный движитель или беспричинная причина в теологии Аристотеля.61 Поскольку ничто не может быть познано иначе, чем через непосредственное восприятие, мы никогда не можем иметь ясного знания о том, что Бог существует — non potest sciri evidenter quod Deus est. 62 То, что Бог всемогущ или бесконечен, всеведущ, благосклонен или личностен, не может быть доказано разумом; тем более разум не может доказать, что в едином Боге три личности, или что Бог стал человеком, чтобы искупить непослушание Адама и Евы, или что Сын Божий присутствует в освященном Воплощении.63 Монотеизм также не является более рациональным, чем политеизм; возможно, существует больше миров, чем один, и больше богов, управляющих ими.64

Что же оставалось от величественного здания христианской веры, от ее прекрасных мифов, песен и искусства, от ее Богом данной морали, от ее укрепляющей надежды? Оккам отшатнулся перед крушением теологии разумом, и в отчаянной попытке спасти общественный порядок, основанный на моральном кодексе, основанном на религиозной вере, он предложил, наконец, принести разум в жертву на алтарь веры. Хотя это невозможно доказать, вероятно, что Бог существует и что Он наделил каждого из нас бессмертной душой.65 Мы должны различать (как советовали Аверроэс и Дунс Скотус) теологическую и философскую истину и смиренно принимать на веру то, в чем сомневается гордый разум.

Слишком многого следовало ожидать, что этот хвостатый отросток в честь «практического разума» будет принят церковью в качестве искупления критики Оккамом чистого разума. Папа Иоанн XXII приказал провести церковное расследование «отвратительных ересей» молодого монаха и вызвал его к папскому двору в Авиньоне. Оккам явился, и в 1328 году мы находим его в папской тюрьме вместе с двумя другими францисканцами. Все трое сбежали и скрылись в Эгесморте; они сели в маленькую лодку и были подобраны галерой, которая доставила их к Людовику Баварскому в Пизу. Папа отлучил их от церкви, император защитил их. Вильгельм сопровождал Людовика в Мюнхен, присоединился там к Марсилию Падуанскому, жил в антипапском францисканском монастыре и издавал оттуда потоки книг и памфлетов против власти и ересей пап вообще и Иоанна XXII в частности.

Как в своей метафизике он превзошел скептицизм Скота, так и в своей практической теории Оккам довел до смелых выводов антиклерикализм Марсилия Падуанского. Он применил свою «бритву» к догмам и обрядам, которые церковь добавила к раннему христианству, и потребовал возвращения к более простому вероучению и богослужению Нового Завета. В язвительном «Centiloquium theologicum» он вынес на суд своего разума сто догм церкви и утверждал, что многие из них логически приводят к невыносимым абсурдам. Если, например, Мария — Мать Бога, а Бог — отец всех нас, то Мария — мать своего отца.66 Оккам ставил под сомнение апостольскую преемственность пап и их непогрешимость; напротив, утверждал он, многие из них были еретиками, а некоторые — преступниками.67 Он выступал за мягкое отношение к ереси, предлагая оставить свободным любое выражение мнения, за исключением распространения сознательной лжи.68 Христианство, по его мнению, нуждалось в возвращении от Церкви к Христу, от богатства и власти к простоте жизни и смирению правления. Под Церковью следует понимать не только духовенство, но и всю христианскую общину. Вся эта община, включая женщин, должна выбирать представителей, в том числе и женщин, на генеральный собор, а этот собор должен выбирать папу и управлять им. Церковь и государство должны быть под одним началом.69

Само государство должно быть подчинено воле народа, ведь именно ему принадлежит весь окончательный суверенитет на земле. Они делегируют свое право на законодательство и управление королю или императору при том понимании, что он будет принимать законы для всеобщего блага. Если того требует общее благо, частная собственность может быть упразднена.70 Если правитель совершает великое преступление или виновен в халатности настолько, что это угрожает выживанию государства, народ может справедливо сместить его.

Мы мало знаем о судьбе Оккама. Мюнхенское пиво не могло утешить его за пропавшее вино Парижа. Он сравнивал себя с Иоанном Евангелистом на Патмосе, но не смел покинуть защитную орбиту императора. По словам францисканского хрониста, в последние годы жизни бунтарь подписал отречение от своих ересей. Возможно, примирение Людовика с Церковью сделало это целесообразным, а возможно, Вильгельм пришел к мысли, что сомневаться в истинности догм религии — глупость. Он умер от Черной смерти в 1349 или 1350 году, будучи еще в расцвете сил.71

Задолго до своей смерти он был признан самым сильным мыслителем своего века, а университеты сотрясались от споров о его философии. Многие богословы приняли его мнение о том, что основные догматы христианской религии не могут быть доказаны с помощью разума;72 И различие между философской истиной и религиозной истиной было так же широко распространено в XIV веке, как сегодня негласное перемирие между научными исследованиями и религиозными служениями. В Оксфорде сформировалась школа оккамистов, называвшая себя via moderna (как за 300 лет до этого Абеляр называл свой концептуализм) и с улыбкой относившаяся к метафизическому реализму Скота и Аквинского73.73 Модернисты одержали победу в университетах Центральной Европы; Гуса в Праге и Лютера в Эрфурте учили номинализму, и, возможно, именно он обусловил их восстание. В Париже университетские власти запретили (1339–40) преподавание взглядов Оккама, но многие студенты и некоторые магистры прославляли его как знаменосца свободной мысли, и не раз противоборствующие группировки, как в наше время, сражались словами и кулаками в кафе или на улицах.74 Вероятно, именно в качестве реакции на Оккама Томас а-Кемпис осудил философию в «Подражании Христу».

Оккам сыграл свою роль, хотя бы как голос, в восстании националистического государства против универсалистской церкви. Его пропаганда церковной бедности повлияла на Виклифа, а его нападки на папство, равно как и постоянное обращение Церкви к Библии и раннему христианству, подготовили Лютера, который считал Оккама «самым главным и самым гениальным из схоластических докторов».75 Его волюнтаризм и индивидуализм заранее выражали пьянящий дух Ренессанса. Его скептицизм передался Рамусу и Монтеню, а возможно, и Эразму; его субъективистское ограничение знания идеями предвосхитило Беркли; его попытка спасти веру с помощью «практического разума» предвосхитила Канта. Хотя философски он был идеалистом, его акцент на ощущениях как единственном источнике знания обеспечил ему место в процессии эмпирической английской философии от Роджера и Фрэнсиса Бэкона через Гоббса, Локка, Юма, Милля и Спенсера до Бертрана Рассела. Его эпизодические вылазки в физическую науку — его восприятие закона инерции, его доктрина действия на расстоянии — стимулировали мыслителей от Жана Буридана до Исаака Ньютона.76 Общий эффект его работ, как и работ Данса Скотуса, заключался в подрыве основного предположения схоластики — что средневековые христианские догмы могут быть доказаны с помощью разума. До XVII века схоластика вела бледное посмертное существование, но так и не оправилась от этих ударов.

Пока ибн-Халдун основывал социологию в исламе, Пьер Дюбуа, Николь Оресме, Марсилий Падуанский и Николай Куза развивали родственные исследования, менее систематично, в христианстве. Дюбуа служил Филиппу IV Французскому, как Оккам и Марсилий служили Людовику Баварскому, направляя интеллектуальные удары против папства и воспевая доксологии государству. В «Прошении народа Франции к королю против папы Бонифация» (1308) и в трактате «О возвращении Святой земли» (1305) пылкий юрист рекомендовал папству избавиться от всех своих мирских владений и полномочий, правителям Европы — отречься от папской власти в своих королевствах, а французской церкви — отделиться от Рима и подчиниться светской власти и закону. Более того, продолжал Дюбуа, вся Европа должна быть объединена под властью французского короля как императора, со столицей в Константинополе в качестве бастиона против ислама. Должен быть создан международный суд для разрешения споров между народами, и объявлен экономический бойкот любой христианской стране, которая откроет войну против другой. Женщины должны иметь те же возможности для получения образования и политические права, что и мужчины.

Никто, казалось, не обратил особого внимания на эти предложения, но они вошли в интеллектуальные течения, которые подрывали папство. Через два столетия после Дюбуа Генрих VIII, который, несомненно, никогда не слышал о нем, последовал его программе и программе Виклифа в области религии; а в начале XIX века Наполеон на мгновение создал объединенную Европу под руководством Франции, с папой в плену у государства. Дюбуа принадлежал к той поднимающейся юридической профессии, которая стремилась заменить духовенство в управлении государством. Он выиграл свою битву; мы живем в эпоху расцвета его победы.

Оресме, взбудораживший столько бассейнов, написал в 1355 году одно из самых ясных и прямолинейных сочинений во всей экономической литературе — «О происхождении, природе, законе и изменениях денег». Деньги страны, утверждал он, принадлежат обществу, а не королю; это общественная польза, а не королевская привилегия; правитель или правительство могут регулировать их выпуск, но не должны получать прибыль от их чеканки и должны поддерживать их металлическое качество без долгов. Король, который разбавляет монету, — вор.77 Более того, плохие деньги (как гласит «закон Грешема» двумя столетиями позже) вытесняют хорошие деньги из обращения; люди будут прятать или вывозить хорошую монету, а нечестное правительство будет получать в свои доходы только обесцененную валюту. Эти идеи Оресме не были просто идеалами; он преподал их в качестве наставника сыну Иоанна II. Когда его учеником стал Карл V, молодой король после одной отчаянной девальвации извлек пользу из наставлений своего учителя, восстановив разрушенные финансы охваченной войной Франции на прочной и честной основе.

Марсилий Падуанский отличался более переменчивым темпераментом, чем Оресме: бескомпромиссный индивидуалист, гордившийся своим интеллектом и мужеством и сделавший свою политическую философию неотъемлемой частью своей суматошной жизни. Сын нотариуса в Падуе, он изучал медицину в университете; вероятно, своим антиклерикальным радикализмом он был обязан атмосфере аверроистского скептицизма, которую нашел и осудил Петрарка в том же поколении. Переехав в Париж, он на год стал ректором университета. В 1324 году при небольшом сотрудничестве с Иоанном Яндунским он написал самый замечательный и влиятельный политический трактат Средневековья — «Защитник мира» (Defensor pacts). Зная, что книга должна быть осуждена церковью, авторы бежали в Нюрнберг и перешли под крыло императора Людовика Баварского, находившегося в то время в состоянии войны с папой.

Они не могли ожидать, что такой пылкий боец, как Иоанн XXII, спокойно воспримет их воинственную защиту мира. В книге утверждалось, что мир в Европе разрушается из-за раздоров между государством и Церковью, и что мир можно восстановить и поддерживать наилучшим образом, поставив Церковь со всем ее имуществом и персоналом под ту же императорскую или королевскую власть, что и другие группы и товары. Ошибкой было то, что Церковь когда-либо приобретала собственность; ничто в Писании не оправдывало такое приобретение.

Как и Оккам, авторы определяли Церковь как совокупность христиан. Как римский народ в римском праве был настоящим сувереном и лишь делегировал свои полномочия консулам, сенату или императорам, так и христианская община должна делегировать, но никогда не передавать свои полномочия своим представителям, духовенству; и они должны нести ответственность перед народом, который они представляют. Выведение папского верховенства от апостола Петра, по мнению Марсилия, является исторической ошибкой; Петр имел не больше власти, чем другие апостолы, а епископы Рима в первые три века своего существования имели не больше власти, чем епископы нескольких других древних столиц. На первых генеральных соборах председательствовал не папа, а император или его делегаты. Генеральный собор, свободно избранный народом христианства, должен был толковать Писание, определять католическую веру и выбирать кардиналов, которые должны были выбирать папу.78 Во всех мирских делах духовенство, включая папу, должно подчиняться гражданской юрисдикции и закону. Государство должно назначать и вознаграждать духовенство, устанавливать количество церквей и священников, удалять священников, которых оно сочтет недостойными, контролировать церковные пожертвования, школы и доходы, а также оказывать помощь бедным из излишков церковных доходов.79

Здесь вновь зазвучал громкий голос поднимающегося национального государства. Опираясь на поддержку растущих средних классов, покорив баронов и коммуны, короли теперь чувствовали себя достаточно сильными, чтобы отвергнуть притязания церкви на суверенитет над гражданской властью. Воспользовавшись возможностью, открывшейся в связи с падением международного и интеллектуального авторитета церкви, светские правители теперь мечтали овладеть всеми сферами жизни в своих владениях, включая религию и церковь. Это был основной вопрос, который будет решаться в ходе Реформации; и триумф государства над церковью ознаменует собой окончание Средневековья. (В 1535 году Генрих VIII, в разгар своего восстания против церкви, приказал перевести и опубликовать «Защитные колодки» за государственный счет).

Марсилий, подобно Оккаму и Лютеру, предложив заменить власть церкви властью народа, был вынужден, как для общественного порядка, так и для собственной безопасности, заменить ее властью государства. Но он не стал возводить королей в ранг всемогущих людоедов. Он смотрел дальше триумфа государства и ждал того дня, когда народ сможет реально осуществлять суверенитет, которым его долго пытались наделить теоретики права. В церковной реформе он выступал за демократию: каждая христианская община должна выбирать своего представителя на церковных соборах, каждый приход должен выбирать своих священников, контролировать их, увольнять, если потребуется; и ни один член прихода не должен быть отлучен от церкви без его согласия. Марсилий применил аналогичные принципы к гражданскому управлению, но с нерешительными изменениями:

Мы заявляем, согласно истине и мнению Аристотеля, что законодателем — главной и надлежащей действенной причиной закона — должен быть народ, вся совокупность граждан или ее более весомая часть (valentiorem partem), повелевающая или решающая по своему выбору или воле, выраженной устно в общем собрании граждан….. Я говорю «весомая часть», принимая во внимание как количество людей, так и их качество в общине, для которой принимается закон. Весь корпус граждан, или его более весомая часть, либо принимает закон непосредственно, либо поручает эту обязанность кому-то одному или немногим; но последние не составляют и не могут составлять законодателя в строгом смысле этого слова; они действуют только в таких вопросах и на такие сроки, которые охватываются полномочиями основного законодателя….. Я называю гражданином того, кто участвует в гражданском сообществе либо с совещательной, либо с судебной властью, в соответствии со своим рангом. По этому определению мальчики, рабы, иностранцы и женщины отличаются от граждан….. Только в результате обсуждения и воли всего множества людей вырабатывается наилучший закон…. Большинство с большей готовностью, чем любая из его частей, может обнаружить недостатки в законе, предлагаемом к принятию, ибо целое тело обладает большей силой и достоинством, чем любая из его отдельных частей.80

Это замечательное заявление для своего времени (1324 год), и условия эпохи оправдывают его колебания. Даже Марсилий не стал бы выступать за равное избирательное право для всех взрослых в Европе, где едва ли один человек из десяти умел читать, общение было затруднено, а классовое деление застыло в цементе времени. Более того, он отвергал полную демократию, при которой политика и законодательство определялись бы подсчетом носов (egenorum multitudo — «множество нуждающихся»); и чтобы исправить эту «коррупцию республики», он хотел, чтобы отдельные люди обладали политической властью, соразмерной их ценности для общества — хотя он не говорил, как и кем это должно оцениваться. Он оставлял место для монархии, но добавлял, что «выборный правитель гораздо предпочтительнее правителей наследственных».81 Король должен быть делегатом и слугой общества, и если он серьезно провинится, оно может справедливо сместить его.82

Эти идеи имели средневековое и даже античное происхождение: римские юристы и философы-схоласты регулярно наделяли народ теоретическим суверенитетом; само папство было выборной монархией; папа называл себя servus servorum Dei- «слуга слуг Божьих»; Фома Аквинский был согласен с Иоанном Солсберийским в вопросе о праве народа свергнуть беззаконного короля. Но редко в христианстве эти идеи распространялись на столь явную формулировку представительного правления. Здесь, в четырнадцатом веке, в одном человеке были воплощены идеи и протестантской Реформации, и Французской революции.

Марсилий слишком сильно опередил свое время, чтобы быть удобным. Он быстро возвысился вместе с Людовиком Баварским и так же быстро пал вместе с его падением. Когда Людовик заключил мир с папой, ему пришлось уволить Марсилиуса как еретика. Дальнейшие события нам неизвестны. По всей видимости, Марсилий умер в 1343 году, отверженный как церковью, с которой он боролся, так и государством, которое он трудился возвеличить.

Его временный успех был бы невозможен, если бы поднимающаяся профессия юриста не придала государству авторитет, соперничающий с церковным. На руинах феодального и общинного права, рядом с церковным каноническим правом, а зачастую и вопреки ему, юристы воздвигли «позитивное право» государства; и год за годом это королевское или светское право распространяло свое влияние на дела людей. Юридические школы Монпелье, Орлеана и Парижа выпускали смелых и тонких легистов, которые использовали римское право для создания теории божественного права и абсолютной власти для своих королевских хозяев в противовес папским притязаниям. Эти идеи были наиболее сильны во Франции, где они развились в L’état c’est moi и Le roi soleil; они также преобладали в Испании, подготавливая абсолютизм Фердинанда, Карла V и Филиппа II; и даже в парламентской Англии Виклиф излагал неограниченную власть божественного короля. Лорды и общины выступали против этой теории, а сэр Джон Фортескью настаивал на том, что английский король не может издавать законы без согласия парламента и что английские судьи обязаны, согласно своей присяге, судить по закону страны, чего бы ни пожелал король; но при Генрихе VII, Генрихе VIII и Елизавете Англия тоже склонилась перед абсолютными правителями. Между соперничающими абсолютизмами пап и королей некоторые идеалисты придерживались идеи «естественного права», божественной справедливости, заложенной в человеческой совести, сформулированной в Евангелии и превосходящей любой человеческий закон. Ни государство, ни церковь не уделяли этой концепции больше внимания, чем на словах; она оставалась на заднем плане, исповедуемая и игнорируемая, но всегда слабо живая. В XVIII веке она станет отцом американской Декларации независимости и французской Декларации прав человека, а также сыграет незначительную, но красноречивую роль в революции, которая на некоторое время разрушит оба абсолютизма, управлявшие человечеством.

Николай Кусский боролся с абсолютизмом папства, а затем смирился с ним. В своей многогранной карьере он показал лучшее лицо организованного христианства Германии, всегда подозрительно относившейся к церкви. Философ и администратор, теолог и юрист, мистик и ученый, он соединил в одной мощной личности лучшие составляющие тех средних веков, которые завершались вместе с его жизнью. Он родился в Куэсе, недалеко от Трира (1401 г.), и научился сочетанию учености и набожности в школе Братьев Общей Жизни в Девентере. За год обучения в Гейдельберге он почувствовал влияние номинализма Оккама; в Падуе его на некоторое время коснулся скептицизм Аверроэса; в Кельне он впитал ортодоксальную традицию Альберта Магнуса и Фомы Аквинского; в нем смешались все элементы, которые сделают его самым совершенным христианином своего времени.

Он так и не смог полностью отказаться от мистического настроения, которое передалось ему от Мейстера Экхарта; он написал классику мистицизма в De visione Dei; а в философской защите таких видений (Apologia doctae ignorantiae) он придумал знаменитое выражение — «познанное невежество». Он отвергал схоластический рационализм, пытавшийся доказать теологию с помощью разума; все человеческое знание, считал он, относительно и неопределенно; истина сокрыта в Боге.83 В целом он отвергал астрологию; но, поддавшись заблуждениям своей эпохи, он предался некоторым астрологическим вычислениям и посчитал, что конец света наступит в 1734 году.84 На фоне жизни, наполненной церковной деятельностью, он не отставал от научной мысли. Он призывал к проведению экспериментов и более точных измерений; предлагал засекать время падения различных тел с разной высоты; учил, что Земля «не может быть неподвижной, но движется подобно другим звездам»;85 Каждая звезда, какой бы неподвижной она ни казалась, движется; ни одна орбита не является точно круговой; Земля не является центром Вселенной, за исключением тех случаев, когда любая точка может быть принята за центр бесконечной Вселенной.86 Иногда это были разумные заимствования, иногда — блестящие аперчи.

В 1433 году Николай отправился в Базель, чтобы представить церковному совету притязания своего друга на архиепископскую кафедру Кельна. Его просьба не увенчалась успехом, но он воспользовался случаем, чтобы представить собору, враждовавшему в то время с папой, работу, имеющую большое значение для истории философии. Он назвал ее De concordantia Catholica, и ее главной целью было найти условия согласия между соборами и папами. Проводя сложную аналогию с живым организмом, он представлял Церковь как органическое единство, неспособное к успешному функционированию иначе, как через гармоничное сотрудничество своих частей. Вместо того чтобы сделать вывод, как это могли сделать папы, что части должны руководствоваться главой, Николай утверждал, что только Генеральный собор может представлять, выражать и объединять взаимозависимые элементы Церкви. В идеалистическом отрывке он повторяет Аквинского и Марсилия и почти плагиатирует Руссо и Джефферсона:

Каждый закон зависит от закона природы; и если он противоречит ему, то не может быть действительным законом…. Поскольку по природе все люди свободны, то всякое правительство… существует исключительно по согласию и воле подданных….. Обязательная сила любого закона заключается в этом молчаливом или явном согласии и договоренности.87

Суверенный народ делегирует свои полномочия небольшим группам, обладающим образованием или опытом для принятия или исполнения законов; но эти группы получают свои справедливые полномочия от согласия управляемых. Когда христианская община делегирует свои полномочия генеральному собору Церкви, именно этот собор, а не папа, представляет суверенную власть в религии. Папа также не может основывать свои притязания на законодательный абсолютизм на предполагаемом донации Константина, ибо эта донация — подделка и миф.88 Папа имеет право созывать общий собор, но этот собор, если признает его негодным, может справедливо низложить его. Те же принципы действуют и в отношении светских князей. Выборная монархия — это, вероятно, лучшее правительство, доступное человечеству в его нынешнем развращенном состоянии; но светский правитель, как и папа, должен периодически созывать представительное собрание и подчиняться его постановлениям».

Дальнейшая жизнь Николая стала образцом для прелатов. Став кардиналом (1448), он лично стал проводником католической реформации. В ходе напряженного путешествия по Нидерландам и Германии он провел провинциальные синоды, возродил церковную дисциплину, реформировал монастыри и женские монастыри, выступил против священнического наложничества, способствовал образованию духовенства и поднял, по крайней мере на время, уровень клерикальной и народной морали. «Николай Кусский, — писал на сайте ученый аббат Тритемий, — явился в Германии как ангел света и мира среди тьмы и смятения. Он восстановил единство Церкви, укрепил авторитет ее Верховного главы и посеял драгоценное семя новой жизни».89

К другим своим титулам Николай мог бы добавить титул гуманиста. Он любил древних классиков, поощрял их изучение и планировал напечатать для широкого распространения греческие рукописи, которые сам привез из Константинополя. Ему была присуща терпимость истинного ученого. В «Диалоге о мире», составленном в тот самый год, когда Константинополь пал под ударами турок, он ратовал за взаимопонимание между религиями как различными лучами одной вечной истины.90 А на заре современной мысли, когда растущая свобода интеллекта опьяняла, он писал здравые и благородные слова:

Познавать и размышлять, видеть истину глазами разума — это всегда радость. Чем старше становится человек, тем большее удовольствие ему это доставляет….. Как любовь — это жизнь сердца, так и стремление к знаниям и истине — это жизнь ума. Среди движения времени, ежедневного труда, недоумений и противоречий жизни мы должны бесстрашно поднимать взгляд к чистому небесному своду и стремиться к более прочному пониманию…. происхождения всего доброго и прекрасного, возможностей наших собственных сердец и умов, интеллектуальных плодов человечества на протяжении веков и чудесных творений окружающей нас природы; но всегда помнить, что только в смирении кроется истинное величие и что знание и мудрость приносят пользу лишь в той мере, в какой ими руководствуется наша жизнь.91

Если бы таких Николаев было больше, возможно, не было бы и Лютера.

Судьбе было угодно, чтобы в наш век кто-то решился переплыть Атлантику, чтобы найти Индию или «Катай». Две тысячи лет легенды рассказывали об Атлантиде за морем, а более поздние мифы помещали за Атлантикой фонтан, воды которого даруют вечную молодость. Неудача крестовых походов заставила открыть Америку; господство турок в восточном Средиземноморье, закрытие или преграждение сухопутных путей османами в Константинополе и антихристианскими династиями в Персии и Туркестане сделали старые пути торговли между Востоком и Западом дорогостоящими и опасными. Италия и даже Франция могли цепляться за остатки этой торговли, несмотря на все препятствия в виде пошлин и войн, но Португалия и Испания находились слишком далеко на западе, чтобы заключать такие соглашения с выгодой для себя; их проблема заключалась в том, чтобы найти другой маршрут. Португалия нашла его вокруг Африки; Испании ничего не оставалось, как попытаться пробиться на запад.

Рост знаний уже давно доказал шарообразность Земли. Сами ошибки науки поощряли дерзость, недооценивая ширину Атлантики и представляя Азию по ту сторону готовой к завоеванию и эксплуатации. Скандинавские мореплаватели достигли Лабрадора в 986 и 1000 годах и привезли оттуда известия об огромном континенте. В 1477 году, если верить его собственному рассказу, Христофор Колумб посетил Исландию,1 и, предположительно, слышал гордые предания о путешествии Лейфа Эрикссона в «Винланд». Теперь для великого приключения нужны были только деньги. Храбрость была нарасхват.

Сам Колумб в «Майораццо» или завещании, которое он составил перед тем, как отправиться в свое третье плавание через Атлантику, назвал Геную местом своего рождения. Правда, в своих сохранившихся трудах он всегда называет себя испанским именем Кристобаль Колон и никогда — итальянским Кристофоро Коломбо; но это предположительно потому, что он писал по-испански, жил в Испании или плавал для испанского государя, а не потому, что он родился в Испании. Возможно, его предки были испанскими христианизированными евреями, переселившимися в Италию; доказательства наличия в Колумбе гебраистской крови и чувств почти убедительны.2 Его отец был ткачом, и Кристофоро, судя по всему, некоторое время занимался этим ремеслом в Генуе и Савоне. В биографии, написанной его сыном Фердинандом, говорится, что он изучал астрономию, геометрию и космографию в университете Павии, но в университетских записях он не значится, а сам он рассказывает, что стал моряком в четырнадцать лет.3 Ведь в Генуе все дороги ведут к морю.

В 1476 году на корабль, на котором он направлялся в Лиссабон, напали пираты; судно затонуло; Колумб утверждает, что с помощью некоторых обломков он проплыл шесть миль до берега; но великий адмирал обладал большой силой воображения. Через несколько месяцев (по его словам) он отплыл в Англию в качестве матроса или капитана, затем в Исландию, затем в Лиссабон. Там он женился и устроился составителем карт и схем. Его тесть был мореплавателем, служившим принцу Генриху Мореплавателю; несомненно, Колумб слышал от него восторженные рассказы о гвинейском побережье. В 1482 году, вероятно в качестве офицера, он присоединился к португальскому флоту, который плыл по этому побережью к Эльмине. Он с интересом прочитал «Historia rerum gestarum» папы Пия II, в которой говорилось о возможности обогнуть Африку, и сделал множество примечаний.4

Но его исследования все больше и больше склоняли его к западу. Он знал, что Страбон в первом веке нашей эры рассказывал о попытке обогнуть земной шар. Ему были знакомы строки Сенеки: «Настанет век, когда Океан ослабит узы вещей, и появится необъятная земля, и пророк Тифис откроет новые миры, и Туле [Исландия?] перестанет быть краем земли».5 Он прочитал «Книгу сира Марко Поло», в которой прославлялись богатства Китая, а Япония располагалась в 1500 милях к востоку от материковой части Азии. Он сделал более тысячи пометок в своем экземпляре «Imago mundi» Пьера д’Айли. Он принял преобладающую оценку окружности Земли как 18 000–20 000 миль и, совместив ее с перемещением Японии Поло, подсчитал, что ближайшие азиатские острова находятся примерно в 5000 миль к западу от Лиссабона. Он слышал о письме (1474 г.), в котором флорентийский врач Паоло Тосканелли советовал королю Португалии Аффонсу V, что путь в Индию короче, чем вокруг Африки, можно найти, проплыв 5000 миль на запад. Колумб написал Тосканелли и получил обнадеживающий ответ. Его цель созрела и зародилась в его мозгу.

Около 1484 года он предложил Иоанну II Португальскому снарядить три корабля для годичного исследования Атлантического океана и обратно; назначить Колумба «Великим адмиралом океана» и вечным губернатором всех земель, которые он откроет; а также предоставить ему десятую часть всех доходов и драгоценных металлов, получаемых впоследствии Португалией с этих земель.6 (Очевидно, что идея распространения христианства была вторична по отношению к материальным соображениям). Король представил это предложение комитету ученых; они отклонили его на том основании, что расстояние через Атлантику, оцененное Колумбом всего лишь в 2400 миль, слишком мало (оно было приблизительно верным от Канарских островов до Вест-Индии). В 1485 году два португальских мореплавателя предложили королю Иоанну аналогичный проект, но согласились финансировать его сами; Иоанн по крайней мере дал им свое благословение; они отплыли (1487), прошли слишком северным путем, столкнулись с бурными западными ветрами и в отчаянии повернули назад. Колумб повторил свой призыв (1488); король пригласил его на аудиенцию; Колумб прибыл как раз вовремя, чтобы стать свидетелем триумфального возвращения Бартоломеу Диаша после успешного огибания Африки. Поглощенное перспективами африканского пути в Индию, португальское правительство отказалось от рассмотрения вопроса о проходе через Атлантику. Колумб обратился к Генуе и Венеции, но и они не поддержали его, поскольку были заинтересованы в восточном пути на Восток. Тогда он поручил своему брату навести справки у Генриха VII Английского, который пригласил Колумба на конференцию. Когда приглашение дошло до него, он уже посвятил себя Испании.

Сейчас (1488) ему было около сорока двух лет; высокий и худой, с длинным лицом, румяным цветом кожи, орлиным носом, голубыми глазами, веснушками, ярко-рыжими волосами, которые уже поседели, а скоро станут белыми. Сын и друзья описывали его как скромного, серьезного, приветливого, сдержанного, умеренного в еде и питье, горячо набожного. Другие утверждали, что он был тщеславен, что он выставлял напоказ и раздувал полученные им титулы, что он возвеличивал свою родословную в своем воображении и своих сочинениях и что он жадно торговался за свою долю в золоте Нового Света; однако он стоил больше, чем просил. Время от времени он отступал от десяти заповедей: в Кордове, после смерти жены, Беатрис Энрикес родила ему незаконнорожденного сына (1488). Колумб не женился на ней, но он хорошо обеспечил ее своей жизнью и своим завещанием; а поскольку в те подвижные времена у большинства высокопоставленных особ были такие побочные продукты, никто, похоже, не пострадал от этого случая.

Тем временем он подал свое прошение Изабелле Кастильской (1 мая 1486 года). Та передала его на рассмотрение группы советников под председательством святого архиепископа Талаверы. После долгих проволочек они сообщили о неосуществимости плана, утверждая, что Азия должна находиться гораздо дальше на запад, чем предполагал Колумб. Тем не менее Фердинанд и Изабелла назначили ему пособие в размере 12 000 мараведи (840 долларов?), а в 1489 году снабдили его письмом, в котором предписывали всем испанским муниципалитетам обеспечивать его едой и жильем; возможно, они хотели сохранить возможность реализации его проекта, чтобы по какой-то случайности он не подарил континент соперничающему королю. Но когда комитет Талаверы, пересмотрев план, снова отклонил его, Колумб решил представить его Карлу VIII Французскому. Фрай Хуан Перес, глава монастыря Ла-Рабида, отговорил его, организовав еще одну аудиенцию у Изабеллы. Она прислала ему 20 000 мараведи, чтобы он мог оплатить поездку в ее штаб-квартиру в осажденном городе Санта-Фе. Он поехал; она выслушала его просьбу достаточно любезно, но ее советники снова отказались от этой идеи. Он возобновил свои приготовления к отъезду во Францию (январь 1492 года).

В этот критический момент один крещеный еврей подтолкнул ход истории. Луис де Сантандер, министр финансов Фердинанда, упрекнул Изабеллу в недостатке воображения и предприимчивости, соблазнил ее перспективой обратить Азию в христианство и предложил профинансировать экспедицию самостоятельно с помощью своих друзей. Несколько других евреев — дон Исаак Абрабанель, Хуан Кабреро, Авраам Старший — поддержали его просьбу.7 Изабелла была тронута и предложила заложить свои драгоценности, чтобы собрать необходимую сумму. Сантандер счел это излишним; он занял 1 400 000 мараведи у братства, казначеем которого он был; он добавил 350 000 из своего кармана; и Колумб каким-то образом собрал еще 250 000.* 17 апреля 1492 года король подписал необходимые бумаги. Тогда же или позже он передал Колумбу письмо к хану Катая; Колумб надеялся достичь именно Китая, а не Индии, и до конца жизни считал, что нашел его. 3 августа «Санта-Мария» (его флагманский корабль), «Пинта» и «Нинья» отплыли из Палоса с восемьюдесятью восемью людьми и провизией на год.

Они направились на юг к Канарским островам, ища ветра с востока, прежде чем столкнуться с западом. После долгого пребывания на островах они отважились отправиться в путь (6 сентября) вдоль двадцать восьмой параллели широты — недостаточно далеко на юг, чтобы в полной мере ощутить благодеяния пассатов; теперь мы знаем, что более южный переход сократил бы расстояние и трудности пути до Америки. Погода стояла благоприятная, «как в апреле в Андалусии», — отметил Колумб в своем журнале; «единственное, чего не хватало, — это услышать соловьев». Тридцать три дня прошли в тревоге. Колумб занижал своим людям морскую милю каждого дня; но поскольку он завышал свою скорость, его заявления волей-неволей оказывались верными. Штиль не прекращался, и он изменил курс, после чего команда еще больше, чем прежде, почувствовала себя потерянной в бесцельных морских просторах. 9 октября капитаны «Пинты» и «Ниньи» поднялись на борт флагманского корабля и потребовали немедленно повернуть обратно в Испанию. Колумб пообещал, что если через три дня не появится земля, он выполнит их просьбу. 10 октября его собственная команда взбунтовалась, но он успокоил их тем же обещанием. 11 октября они достали из океана зеленую ветку с цветами; доверие к адмиралу вернулось. В два часа следующего утра, при почти полной луне, Родриго де Триана, наблюдатель на «Нинье», крикнул Tierra! tierra! Наконец-то это была земля.

Когда рассвело, они увидели на берегу голых туземцев, «все они были хорошего роста». Три капитана были вытащены на берег вооруженными людьми; они встали на колени, поцеловали землю и возблагодарили Бога. Колумб окрестил остров Сан-Сальвадор — Святой Спаситель — и вступил во владение им во имя Фердинанда, Изабеллы и Христа. Дикари приняли своих будущих поработителей с цивилизованной вежливостью. Адмирал писал:

Чтобы завоевать добрую дружбу — потому что я знал, что это народ, который лучше освободить и обратить к нашему Святому Отцу любовью, чем силой, — я подарил некоторым из них красные шапочки, некоторым — стеклянные бусы… и много других вещей небольшой стоимости, которым они очень обрадовались. Они оставались такими друзьями, что просто диву даешься; а позже они приплыли на лодках к кораблям и принесли нам попугаев, хлопчатобумажные нитки… и много других вещей, а мы взамен подарили им маленькие стеклянные бусинки….. В конце концов они обменялись с нами всем, что у них было, по доброй воле.9

Сообщение о «дружелюбном и плавном дикаре», которое околдовало Руссо, Шатобриана и Уитмена, возможно, началось именно тогда. Но среди первых вещей, которые Колумб узнал на острове, было то, что эти туземцы подвергались набегам рабов со стороны других туземных групп и что они сами или их предки завоевывали более ранних индейцев. Через два дня после высадки адмирал сделал зловещую запись в своем дневнике: «Эти люди очень неумелы в обращении с оружием….. С пятьюдесятью людьми их можно подчинить и заставить делать все, что пожелаешь».10

Но, увы, золота в Сан-Сальвадоре не оказалось. 14 октября маленький флот снова отплыл в поисках Чипанго — Японии и золота. 28 октября была произведена высадка на Кубе. Туземцы и здесь были настроены благожелательно; они пытались вместе с гостями петь Ave Maria и старались изо всех сил осенять себя крестным знамением. Когда Колумб показал им золото, они намекнули, что он найдет его в одной из внутренних точек, которую они назвали Кубанакам — то есть середина Кубы. Приняв его за El gran can — Великого хана Китая, Колумб отправил двух испанцев с дипломатическими полномочиями на поиски этого неуловимого властителя. Они вернулись, не обнаружив хана, но с приятным рассказом о любезностях, с которыми их повсюду принимали. Они также привезли первое сообщение европейцев об американском табаке: они видели, как туземцы — мужчины и женщины — курили траву табако, свернутую в сигару, которую вставляли в нос. Разочарованный, Колумб покинул Кубу (4 декабря), взяв с собой силой пять туземных юношей, которые должны были служить переводчиками, и семь женщин, чтобы утешать их. Все они умерли по пути в Испанию.

Тем временем старший капитан Колумба, Мартин Алонсо Пинсон, покинул корабль, чтобы самостоятельно заняться поисками золота. 5 декабря Колумб достиг Гаити. Там он пробыл четыре недели, радушно встреченный и накормленный туземцами. Он нашел немного золота и почувствовал себя немного ближе к хану; но его флагманский корабль сел на риф и был разбит на куски волнами и скалами накануне Рождества, которое он планировал отпраздновать как самое счастливое в своей жизни. К счастью, «Нинья» оказалась поблизости и спасла команду, а добродушные туземцы отважились выйти на своих каноэ и помочь спасти большую часть груза, прежде чем судно затонет. Их вождь утешил Колумба гостеприимством, золотом и заверениями, что на Гаити много убийственного металла. Адмирал поблагодарил Бога за золото, простил его за кораблекрушение и записал в своем дневнике, что теперь у Фердинанда и Изабеллы будет достаточно средств для завоевания Святой земли. Он был настолько впечатлен хорошими манерами туземцев, что оставил часть своей команды в качестве поселения, чтобы исследовать остров, а сам вернулся в Испанию, чтобы сообщить о своих открытиях. 6 января 1493 года Пинзон вернулся к нему на «Пинте»; его извинения были приняты, поскольку Колумб не хотел отправляться в обратный путь только с одним кораблем. 16 января они отправились домой.

Это было долгое и несчастное плавание. Весь январь дули враждебные ветры, а 12 февраля жестокий шторм потрепал крошечные корабли, длина которых не превышала семидесяти футов.11 Когда они приблизились к Азорским островам, Пинзон снова дезертировал, надеясь первым достичь Испании с великой вестью о том, что Азия найдена. Нинья» бросила якорь у Санта-Марии на Азорских островах (17 февраля); половина экипажа сошла на берег, частично для того, чтобы совершить паломничество к святилищу Девы Марии; они были арестованы португальскими властями и четыре дня находились в тюрьме, пока Колумб волновался на берегу. Их отпустили, и «Нинья» снова отправилась в плавание, но очередной шторм сбил ее с курса, порвал паруса и так угнетал моряков, что они поклялись провести первый день на суше, постясь на хлебе и воде и соблюдая десять заповедей. 3 марта они увидели Португалию, и хотя Колумб понимал, что рискует нарваться на дипломатическую путаницу, он решил высадиться в Лиссабоне, а не пытаться пройти оставшиеся 225 миль до Палоса с одним парусом. Иоанн II принял его с любезностью, «Нинью» отремонтировали, и 15 марта после «бесконечных трудов и ужасов» (по словам Колумба), через 193 дня после выхода из порта, он достиг Палоса. За несколько дней до этого Мартин Пинтон высадился на северо-западе Испании и отправил послание Фердинанду и Изабелле, но они отказались встретиться с ним или его посланником. Корабль «Пинта» вошел в Палос через день после «Ниньи». Пинсон в страхе и позоре бежал в свой дом, лег в постель и умер.

Колумб был принят королем и королевой в Барселоне, прожил шесть месяцев при дворе и получил титул Almirante del Mar Oceano — «Адмирал Океанского моря», под которым подразумевалась Атлантика к западу от Азорских островов. Его назначили губернатором Нового Света, или, как он сам себя называл, «вице-королем и генеральным губернатором островов и Терра Фирмы Азии и Индии».12 В то время как Иоанн II, по слухам, собирался снарядить флот для перехода через Атлантику, Фердинанд обратился к Александру VI с просьбой определить права Испании в «Океанском море». Испанский папа в серии булл (1493) выделил Испании все нехристианские земли к западу, а Португалии — к востоку от воображаемой линии, проведенной на север и юг в 270 милях к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Португальцы отказались принять эту демаркационную линию, и война была неминуема, когда соперничающие правительства по Тордесильясскому договору (7 июня 1494 года) договорились, что линия должна проходить по меридиану долготы в 250 лигах к западу от островов Зеленого Мыса для открытий, сделанных до этой даты, но в 370 лигах к западу для более поздних открытий. (Восточный угол Бразилии лежит к востоку от этой второй линии.) Папские буллы назвали новую территорию «Индией»; ученые, такие как Пьетро Мартире д’Ангиера, приняли мнение Колумба о том, что он достиг Азии; это заблуждение сохранялось до тех пор, пока Магеллан не обогнул земной шар.

Надеясь на золото, Фердинанд и Изабелла предоставили Колумбу новый флот из семнадцати судов, на которых находилось 1200 моряков, животных, чтобы завести стада и отары в «Индиях», и пять церковников, чтобы усыпить бдительность испанцев и обратить «индейцев». Второе плавание отплыло из Севильи 25 сентября 1493 года. Через тридцать девять дней (против семидесяти дней в первом плавании) вахта увидела остров, который Колумб, поскольку день был воскресным, назвал Доминикой. Высадка там не производилась; адмирал учуял более крупную добычу. Он прошел через самую западную группу Малых Антильских островов и был настолько впечатлен их количеством, что назвал их Once Mil Virgenes — «Одиннадцать тысяч девственниц»; они до сих пор являются Виргинскими островами. Плывя дальше, он обнаружил Пуэрто-Рико; недолго пробыв там, он поспешил дальше, чтобы посмотреть, что случилось с испанским поселением, которое он оставил на Гаити десять месяцев назад. От него не осталось почти ни одного человека. Европейцы бродили по острову, грабя туземцев на золото и женщин; они устроили тропический рай, где на каждого мужчину приходилось по пять женщин; они ссорились и убивали друг друга, а почти все остальные были убиты возмущенными индейцами.

Флот плыл на восток вдоль побережья Гаити. 2 января 1494 года адмирал высадил людей и грузы, чтобы основать новое поселение, которое он назвал Изабелла. Проследив за строительством города и ремонтом кораблей, он отправился исследовать Кубу. Не сумев обогнуть ее, он пришел к выводу, что это материк Азии, возможно, Малайский полуостров. Он решил обогнуть ее и обогнуть земной шар, но его корабли не были для этого приспособлены. Он повернул обратно к Гаити (29 октября 1494 года), интересуясь, как поживает его новое поселение. Он был потрясен, обнаружив, что оно вело себя так же, как и его предшественник: соаньярцы насиловали местных женщин, крали местные склады с едой, похищали местных мальчиков, чтобы использовать их в качестве рабов, и что туземцы убили многих испанцев в отместку. Миссионеры не предпринимали особых попыток обратить индейцев в христианство. Один монах присоединился к группе недовольных, которые отплыли обратно в Испанию, чтобы предоставить государям неутешительный отчет о предполагаемых ресурсах Гаити. Сам Колумб стал работорговцем. Он отправил экспедиции, чтобы захватить 1500 туземцев; 400 из них он отдал поселенцам, а 500 отправил в Испанию. Двести из них погибли во время плавания; оставшиеся в живых были проданы в Севилье, но умерли через несколько лет, не сумев приспособиться к более холодному климату, а возможно, и к дикости цивилизации.

Оставив своему брату Бартоломе распоряжение перевести поселение Изабеллы на лучшее место в Санто-Доминго (ныне Сьюдад-Трухильо), Колумб отплыл в Испанию (10 марта 1496 года) и достиг Кадиса после несчастливого плавания, длившегося девяносто три дня. Он подарил своим государям индейцев и золотые самородки; это было немного, но это изменило сомнения, возникшие при дворе, относительно целесообразности вливания дополнительных средств в Атлантику. Адмиралу было неуютно на суше; соль моря была у него в крови; он просил по крайней мере восемь кораблей для еще одного испытания судьбы. Государи согласились, и в мае 1498 года Колумб снова отправился в плавание.

В этом третьем плавании корабль двинулся на юго-запад к десятому меридиану широты, а затем проследовал на запад. 31 июля команда увидела большой остров, который благочестивый командир назвал Тринидад; а 31 августа он увидел материк Южной Америки, возможно, за год до Веспуччи, а возможно, и через год после него. Исследовав залив Пария, он отправился на северо-запад и 31 августа достиг Санто-Доминго. Это третье поселение уцелело, но каждый четвертый из пятисот испанцев, которых он оставил там в 1496 году, был болен сифилисом, а поселенцы разделились на две враждебные группы, которые теперь находились на грани войны. Чтобы утихомирить недовольство, Колумб разрешил каждому человеку выделить большой участок земли и поработить проживающих на нем туземцев; это стало правилом в испанских поселениях. Измученный тяготами, разочарованиями, артритом и болезнью глаз, Колумб почти сломался под их натиском. Его разум периодически затуманивался, он становился раздражительным, капризным, диктаторским, скупым и безжалостным в своих наказаниях; так, по крайней мере, утверждали многие испанцы, которых раздражало правление итальянца. Он понимал, что проблемы управления поселением были чужды его образованию и темпераменту. В октябре 1499 года он отправил две каравеллы в Испанию с просьбой, чтобы Фердинанд и Изабелла назначили королевского комиссара для помощи в управлении островом.

Государи поверили ему на слово и назначили Франсиско де Бобадилью; но, не ограничившись просьбой адмирала, они предоставили своему комиссару всю полноту власти, даже над Колумбом. Бобадилья добрался до Санто-Доминго, пока Колумба не было, и выслушал множество жалоб на то, как Кристофоро и его братья Бартоломе и Диего управляли территорией, которая теперь называется Испаньолой. Когда Колумб вернулся, Бобадилья приказал бросить его в тюрьму с кандалами на руках и оковами на ногах. После дополнительного расследования комиссар отправил трех братьев в цепях в Испанию (1 октября 1500 года). Прибыв в Кадис, Колумб написал жалостливое письмо друзьям при дворе:

Прошло семнадцать лет с тех пор, как я поступил на службу к этим принцам с «Предприятием Индий». Они заставили меня пройти восемь из них в дискуссии, и в конце концов отвергли ее как шутку. Тем не менее я упорно продолжал…. Там я передал под их власть больше земель, чем в Африке и Европе, и более 1700 островов….. За семь лет я, по божественной воле, совершил это завоевание. В то время, когда я был вправе ожидать наград и отставки, меня бесцеремонно арестовали и отправили домой, нагрузив цепями….. Обвинение было выдвинуто по злому умыслу на основании обвинений, выдвинутых гражданскими лицами, которые подняли восстание и хотели завладеть землей……

Прошу ваши милости, с усердием верных христиан, к которым их высочества питают доверие, прочитать все мои бумаги и рассмотреть, как я, приехавший издалека, чтобы служить этим принцам…., теперь, на исходе дней моих, лишился чести и имущества без причины, в чем нет ни справедливости, ни милосердия.13

Фердинанд был занят разделом Неаполитанского королевства с Людовиком XII; прошло шесть недель, прежде чем он приказал освободить Колумба и его братьев и призвал их ко двору. Король и королева приняли их в Альгамбре, утешили и вернули им достаток, но не прежнюю власть в Новом Свете. По капитуляции или соглашению, которое они подписали в 1492 году, государи должны были оставить Колумбу всю полноту власти в открытых им землях, но они считали, что он больше не в состоянии ее осуществлять. Новым губернатором Индий они назначили дона Николаса де Овандо, однако позволили адмиралу получить все свои имущественные права в Санто-Доминго, а также все, что ему причиталось до сих пор от золотых копей и торговли. Колумб прожил остаток своей жизни богатым человеком.

Но он не был удовлетворен. Он просил короля и королеву прислать еще один флот, и хотя они еще не были уверены, что «Индийское предприятие» принесет им чистую прибыль, они чувствовали, что обязаны дать ему еще одно испытание. 9 мая 1502 года из Кадиса Колумб отправился в свое четвертое путешествие на четырех кораблях со 140 людьми, включая его брата Бартоломе и сына Фернандо. 15 июня он увидел Мартинику. 29 июня, почувствовав в воздухе и в своих суставах бурю, он бросил якорь у защищенного места гаитянского берега недалеко от Санто-Доминго. В главной гавани стояла флотилия из тридцати кораблей, собиравшаяся отплыть в Испанию. Колумб передал губернатору, что надвигается ураган, и посоветовал задержать суда на некоторое время. Овандо отклонил предупреждение и отправил флот. Ураган пришел; корабли адмирала пережили его, получив незначительные повреждения; из флота губернатора все суда, кроме одного, потерпели крушение; погибло 500 человек, включая Бобадилью; богатый груз золота был сдан морю.

Теперь у Колумба, сам того не подозревая, начались самые тяжелые и трагические месяцы в его беспокойной карьере. Продолжая двигаться на запад, он достиг Гондураса и исследовал побережье Никарагуа и Коста-Рики в надежде найти пролив, который позволил бы ему обогнуть Землю. 5 декабря 1502 года поднялась буря с ветром и дождем, безумная сила которой ярко описана в дневнике Колумба:

В течение девяти дней я был как потерянный, без всякой надежды на жизнь. Никогда еще глаза не видели такого высокого, злого и покрытого пеной моря. Ветер не только препятствовал нашему продвижению, но и не давал возможности укрыться за каким-либо мысом; поэтому мы были вынуждены держаться в этом кровавом океане, кипящем, как котел на раскаленном огне. Никогда еще небо не выглядело так ужасно; целый день и ночь оно пылало, как печь, и молнии вспыхивали с такой силой, что я каждый раз думал, не унесло ли ими мои лонжероны и паруса; вспышки происходили с такой яростью и ужасом, что мы все думали, что корабли будут взорваны. Все это время вода не переставала падать с неба; я не говорю, что шел дождь, потому что это было похоже на очередной потоп. Люди были настолько измучены, что жаждали смерти, чтобы прекратить свои ужасные страдания.14

К ужасу ветра, воды, молний и скалистых рифов вблизи появился водяной смерч — брызги, разлетающиеся по морю, — который пронесся в опасной близости от кораблей, выбрасывая воду «до самых облаков». Колумб достал Библию и прочитал из нее, как Христос усмирил бурю в Капернауме; затем он изгнал водяной смерч, начертив мечом крест в небе, после чего, как нам рассказывают, водяная башня рухнула. Через двенадцать ужасных дней ярость прошла, и флот остановился в гавани у нынешнего восточного конца Панамского канала. Там Колумб и его люди печально отпраздновали Рождество 1502 года и Новый год 1503 года, не зная, что Тихий океан находится всего в сорока милях от них.

Последовали новые несчастья. Тринадцать моряков, гребших на флагманской лодке вверх по реке в поисках пресной воды, подверглись нападению индейцев; все испанцы, кроме одного, были убиты, а лодка потеряна. Два судна пришлось бросить как слишком изъеденные червями, чтобы быть пригодными для плавания; два других протекали так сильно, что насосы должны были работать днем и ночью. В конце концов черви оказались сильнее людей, и уцелевшие корабли пришлось причалить к берегу Ямайки (25 июня 1503 года). Там незадачливый экипаж пробыл год и пять дней, получая пропитание благодаря ненадежной дружбе туземцев, у которых самих было мало чего. Диего Мендес, чье спокойное мужество во всех этих невзгодах не давало Колумбу совсем отчаяться, вызвался провести шестерых христиан и десять индейцев в земляном каноэ 455 миль — восемьдесят из них вне видимости суши — до Санто-Доминго, чтобы попросить помощи. Во время этого путешествия у них закончилась вода, а несколько индейцев погибли. Мендес достиг своей цели, но Овандо не хотел или не мог выделить судно до мая 1504 года, чтобы помочь адмиралу. К февралю индейцы Ямайки настолько сократили свои дары продовольствия экипажу, что испанцы начали голодать. У Колумба были с собой «Эфемериды» Региомонтануса, в которых было рассчитано лунное затмение на 29 февраля. Он созвал туземных вождей и предупредил их, что Бог, разгневанный тем, что они позволили его людям голодать, собирается затмить луну. Они посмеялись, но когда затмение началось, поспешили принести на корабли еду. Колумб успокоил их, сказав, что молился Богу о восстановлении луны и пообещал, что после этого индейцы будут исправно кормить христиан. Луна снова появилась.

Прошло еще четыре месяца, прежде чем пришла помощь; но даже тогда корабль, который отправил Овандо, дал такую течь, что он едва смог вернуться в Санто-Доминго. Колумб с братом и сыном отплыл на более прочном судне в Испанию и прибыл туда 7 ноября после долгого и бурного плавания. Король и королева были разочарованы тем, что он не нашел больше золота или пролива в Индийский океан; ни Фердинанд, ни умирающая Изабелла не успели принять беловолосого моряка, наконец-то вернувшегося с моря. Ему по-прежнему выплачивали десятые с Гаити; он страдал от артрита, но не от бедности. Когда Фердинанд, наконец, согласился принять его, Колумб, старше своих пятидесяти восьми лет, с трудом перенес долгий путь ко двору в Сеговии. Он потребовал все титулы, права и доходы, обещанные ему в 1492 году. Король не согласился и предложил ему богатое поместье в Кастилии; Колумб отказался. Он последовал за двором в Саламанку и Вальядолид; там, разбитый телом и сердцем, он умер 20 мая 1506 года. Ни один человек не переделывал так карту Земли.

После того как он указал путь, сотня других мореплавателей устремилась в Новый Свет. По всей видимости, впервые это название использовал флорентийский купец, чьим именем теперь названы американские острова. Америго Веспуччи был послан в Испанию Медичи, чтобы уладить дела флорентийского банкира. В 1495 году он выиграл контракт на оснащение двенадцати судов для Фердинанда. Он заразился исследовательской лихорадкой и в последующих письмах (1503–04 гг.), написанных друзьям во Флоренции, утверждал, что совершил четыре путешествия в то, что он называл новым миром, и что в одном из них, 16 июня 1497 года, он коснулся материка Южной Америки. Поскольку Джон Кабот достиг острова Кейп-Бретон в заливе Святого Лаврентия 24 июня 1497 года, а Колумб увидел Венесуэлу в 1600 1498 году, то, по мнению Веспуччи, он стал первым европейцем, достигшим материка Западного полушария со времен Лейфа Эрикссона (ок. 1000 г.). Путаница и неточности в отчетах Веспуччи ставят под сомнение его утверждения; но примечательно, что в 1505 году Колумб, который к тому времени уже должен был судить о надежности Веспуччи, доверил ему письмо к сыну адмирала Диего.15 В 1508 году Веспуччи был назначен лоцманом — начальником всех лоцманов Испании, и занимал эту должность до самой смерти.

Латинская версия одного из его писем была напечатана в Сен-Дье (Лотарингия) в апреле 1507 года. Мартин Вальдзеемюллер, профессор космографии в университете Сен-Дье, процитировал это письмо в своей «Cosmographiae introductio», которую он опубликовал в том же году; он принял рассказ Веспуччи как достоверный и предложил назвать Америгу или Америку тем, что мы сейчас называем Южной Америкой. В 1538 году Герхард Меркатор на одной из своих знаменитых карт обозначил Америкой все Западное полушарие. Считается, что в 1499, если не в 1497 году, Веспуччи, плывя вместе с Алонсо де Охеда, исследовал побережье Венесуэлы. В 1500 году, вскоре после случайного открытия Кабралом Бразилии, Висенте Пинсон, командовавший кораблем «Нинья» во время первого путешествия Колумба, исследовал бразильское побережье и открыл Амазонку. В 1513 году Васко Нуньес де Бальбоа увидел Тихий океан, а Понсе де Леон, мечтавший о фонтане молодости, открыл Флориду.

Открытия, начатые Генрихом Мореплавателем, продолженные Васко да Гамой, кульминацией которых стал Колумб, и завершенные Магелланом, привели к величайшей коммерческой революции в истории до появления аэроплана. Открытие западных и южных морей для навигации и торговли положило конец средиземноморской эпохе в истории цивилизации и начало атлантической эре. По мере того как все больше и больше американского золота попадало в Испанию, экономический упадок прогрессировал в средиземноморских государствах и даже в тех южногерманских городах, которые, как Аугсбург и Нюрнберг, были связаны торговыми узами с Италией. Страны Атлантического океана нашли в Новом Свете выход для избыточного населения, резервной энергии и преступников и создали там алчные рынки для европейских товаров. Промышленность в Западной Европе получила толчок к развитию и потребовала механических изобретений и более совершенных форм энергии, благодаря которым произошла промышленная революция. Новые растения, привезенные из Америки, обогатили европейское сельское хозяйство — картофель, помидоры, артишоки, кабачки, кукуруза. Приток золота и серебра повышал цены, поощрял производителей, досаждал рабочим, кредиторам и феодалам, порождал и разрушал мечту Испании о мировом господстве.

Моральные и умственные последствия исследований соперничали с экономическими и политическими результатами. Христианство распространилось на огромное полушарие, так что Римско-католическая церковь приобрела в Новом Свете больше приверженцев, чем Реформация отняла у нее в Старом. Испанский и португальский языки были переданы Латинской Америке и породили там энергичные независимые литературы. Европейские нравы не улучшились благодаря открытиям; беззаконная жестокость колонистов вернулась в Европу вместе с возвращающимися моряками и поселенцами и привела к усилению насилия и сексуальной неупорядоченности. Европейский интеллект был потрясен открытием стольких народов, обычаев и культов; догмы великих религий страдали от взаимного истощения; и даже в то время как протестанты и католики поднимали свои враждебные уверенности на разрушительные войны, эти уверенности таяли в сомнениях и последующей терпимости Просвещения.

Прежде всего, гордость за свои достижения вдохновляла человеческий разум как раз в тот момент, когда Коперник собирался уменьшить космическую значимость Земли и ее обитателей. Люди чувствовали, что мир материи был покорен мужеством человеческого разума. Средневековый девиз Гибралтара — ne plus ultra — был опровергнут путем сокращения; он стал now plus ultra — больше за пределами. Все границы были сняты, весь мир был открыт, все казалось возможным. Теперь, с дерзким и оптимистичным всплеском, началась современная история

Величайший из гуманистов родился в Роттердаме или его окрестностях в 1466 или 1469 году, второй и естественный сын Герарда, клерка мелкого ордена, и Маргарет, овдовевшей дочери лекаря. По всей видимости, отец стал священником вскоре после этой контры. Неизвестно, как мальчик получил ласковое имя Дезидерий Эразм, что означает «желанный возлюбленный». Первые учителя научили его читать и писать по-голландски, но когда он отправился учиться к Братьям общей жизни в Девентере, его оштрафовали за то, что он говорил на родном языке; там латынь была pièce de résistance, и благочестие было столь же строгим, как и дисциплина. Тем не менее братья поощряли изучение отдельных языческих классиков, и в Девентере Эразм начал овладевать латинским языком и литературой.

Около 1484 года умерли оба его родителя. Отец оставил двум сыновьям скромное состояние, но их опекуны забрали большую его часть и склонили юношей к монашеской карьере, как не требующей никакого наследства. Они протестовали, желая поступить в университет; в конце концов их уговорили — Эразма, как нам говорят, обещанием доступа к множеству книг. Старший сын смирился со своей участью и стал (по словам Эразма) strenuus compotor nec scortator ignavus — «могучим вершителем судеб и подлым блудником».1 Дезидерий принял обеты августинского каноника в приорстве Эммаус в Стейне. Он изо всех сил старался полюбить монашескую жизнь, даже написал эссе De contemptu mundi, чтобы убедить себя в том, что монастырь — это как раз то место, которое нужно для жадного духом и тошнотворного желудка. Но желудок жаловался на посты и ворочался при запахе рыбы; обет послушания оказался еще более тягостным, чем обет целомудрия; и, пожалуй, в монастырской библиотеке не хватало классиков. Любезный настоятель сжалился над ним и отдал его в качестве секретаря Генриху Бергенскому, епископу Камбрэ. Теперь (1492) Эразм принял рукоположение в священники.

Но где бы он ни был, одна нога у него была в другом месте.2 Он завидовал молодым людям, которые после местной школы поступали в университеты. Париж источал аромат образованности и похоти, который мог опьянить острые чувства на большом расстоянии. После нескольких лет полезной службы Дезидерий уговорил епископа отправить его в Парижский университет, вооружив деньгами, которых хватало только на то, чтобы выжить. Он с нетерпением слушал лекции, но не посещал библиотеки. Он посещал спектакли и вечеринки, а также иногда исследовал женские прелести;3 В одном из своих коллоквиумов он замечает, что самый приятный способ изучения французского языка — это общение с девушками радости. 4 Однако самой сильной его страстью была литература, музыкальная магия слов, открывающая дверь в мир воображения и восторга. Он выучил греческий; со временем Афины Платона и Еврипида, Зенона и Эпикура стали ему так же знакомы, как Рим Цицерона, Горация и Сенеки; оба города были для него почти так же реальны, как левый берег Сены. Сенека казался ему таким же хорошим христианином, как Святой Павел, и гораздо лучшим стилистом (в этом вопросе, возможно, его вкус был не совсем правильным). Свободно блуждая по столетиям, он открыл для себя Лоренцо Валлу, неаполитанского Вольтера; он наслаждался элегантной латынью и безрассудной смелостью, с которой Валла поносил подделку «Доноса Константина», отмечал серьезные ошибки в Вульгате и спорил о том, не может ли эпикурейство быть самым мудрым modus vivendi; сам Эразм позже поразит теологов и успокоит некоторых кардиналов, попытавшись примирить Эпикура и Христа.5 Отголоски Дунса Скота и Оккама все еще звучали в Париже; номинализм был на подъеме и угрожал таким основным доктринам, как транссубстанция и Троица. Эти эскапады мысли нанесли урон ортодоксальности молодого священника, оставив в нем лишь глубокое восхищение этикой Христа.

Его пристрастие к книгам было почти таким же дорогим, как порок. Чтобы пополнить свое содержание, он давал частные уроки младшим ученикам и жил у одного из них. Но и этого ему было недостаточно для комфортного существования. Он обратился к епископу Камбрэ: «Моя кожа и мой кошелек нуждаются в наполнении — одна плотью, другая монетами. Поступите с вашей обычной добротой»;6 На что епископ ответил со свойственной ему сдержанностью. Один из учеников, лорд Вере, пригласил его в свой замок в Турнехеме во Фландрии; Эразм был очарован тем, что нашел в леди Анне Вере покровительницу гения; она распознала в нем это состояние и помогла ему подарком, который вскоре был израсходован. Другой богатый ученик, Гора Радость, увез его в Англию (1499). Там, в больших загородных домах аристократии, измученный ученый нашел царство изысканных удовольствий, которые превратили его монашеское прошлое в содрогающееся воспоминание. О своих успехах он сообщил другу в Париже в одном из тех бесчисленных, неподражаемых писем, которые сегодня являются его самым живым памятником:

Мы уже на подходе. Если вы мудры, то тоже полетите сюда….. Если бы вы только знали о благословениях Британии!.. Если взять одну достопримечательность из многих: здесь есть нимфы с божественными чертами лица, такие нежные и добрые….. Кроме того, здесь есть мода, которую нельзя не похвалить. Куда бы вы ни пошли, вас везде встречают с поцелуями; когда вы уходите, вас провожают с поцелуями; если вы возвращаетесь, вам возвращают приветствия….. Где бы ни происходила встреча, салюты в изобилии; куда бы вы ни повернулись, вы никогда не останетесь без них. О Фаустус! Если бы ты хоть раз попробовал, как мягки и ароматны эти губы, ты бы захотел быть путешественником, и не десять лет, как Солон, а всю жизнь в Англии.7

В доме Маунтджоя в Гринвиче Эразм познакомился с Томасом Мором, которому тогда было всего двадцать два года, но он был достаточно знатен, чтобы обеспечить ученому знакомство с будущим Генрихом VIII. В Оксфорде он был почти так же очарован неформальным общением студентов и преподавателей, как и объятиями деревенских божеств. Там он научился любить Джона Колета, который, хотя и был «утвердителем и поборником старой теологии», поразил свое время тем, что исповедовал христианство. Эразм был впечатлен прогрессом гуманизма в Англии:

Когда я слушаю своего Колета, мне кажется, что я слушаю самого Платона. В Гроцине кто не восхищается столь совершенным миром образованности? Что может быть более острым, глубоким и тонким, чем суждения Линакра? Что создала природа более нежного, милого и счастливого, чем гений Томаса Мора? 8

Эти люди оказали на Эразма глубокое влияние, сделав его лучше. Из тщеславного и взбалмошного юноши, опьяненного вином классиков и амброзией женщин, он превратился в серьезного и кропотливого ученого, стремящегося не просто к шиллингам и славе, а к каким-то долгосрочным и благотворным достижениям. Когда он покинул Англию (в январе 1500 года), он твердо решил изучить и отредактировать греческий текст Нового Завета как дистиллированную сущность того настоящего христианства, которое, по мнению реформаторов и гуманистов, было перекрыто и скрыто догмами и привнесениями веков.

Его приятные воспоминания об этом первом визите в Англию омрачились в последний час. В Дувре, проходя через таможню, деньги, которые ему дали английские друзья, в сумме около 20 фунтов (2000 долларов?), были конфискованы властями, поскольку английский закон запрещал вывоз золота или серебра. Мор, еще не будучи великим юристом, ошибочно посоветовал ему, что запрет распространяется только на английскую валюту, и Эразм поменял фунты на французские монеты. Ни его запинающийся английский, ни его развязная латынь не помогли отвратить алчную ортодоксальность закона, и Эразм отплыл во Францию практически без гроша в кармане. «Я потерпел кораблекрушение, — говорил он, — прежде чем вышел в море».9

Остановившись на несколько месяцев в Париже, он опубликовал свою первую значительную работу, «Collectanea adagiorum», сборник из 818 изречений или цитат, в основном из классических авторов. Возрождение образованности, то есть античной литературы, породило моду украшать свои мнения выдержками из греческих или латинских авторов; мы видим этот обычай в крайней форме в «Эссе» Монтеня и «Анатомии меланхолии» Бертона; он сохранился в XVIII веке в судебном ораторском искусстве Англии. Эразм сопровождал каждую пословицу кратким комментарием, обычно указывая на текущий интерес и приправляя его сатирическим остроумием; так, он заметил: «В Писании сказано, что священники пожирают грехи народа; и они находят грехи настолько труднопереваримыми, что должны запивать их лучшим вином».1010 Книга стала благом для писателей и ораторов; она продавалась так хорошо, что в течение года Эразм мог прокормить себя без посторонней помощи. Более того, архиепископ Уорхэм, которому понравилась книга, несмотря на ее колкости, прислал автору денежный подарок и предложил ему должность в Англии; Эразм, однако, не был готов покинуть континент ради острова. В течение следующих восьми лет он опубликовал несколько редакций «Адагии», расширив ее до 3260 записей. При его жизни вышло шестьдесят изданий; с латинского оригинала были сделаны переводы на английский, французский, итальянский, немецкий и голландский языки; в целом книга стала одним из «бестселлеров» своего времени.

Но даже в этом случае доходы были скудными, а еды не хватало. Скупой на фунты, Эразм написал (12 декабря 1500 года) своему другу Джеймсу Батту, который занимался воспитанием сына леди Анны Вэр, с просьбой

Укажите ей, насколько больше заслуг я окажу ей своей ученостью, чем другие богословы, которых она поддерживает. Они читают обычные проповеди, я же пишу то, что будет жить вечно. Их, с их глупой чепухой, слушают в одной-двух церквях, а мои труды будут читать все, кто знает латынь и греческий, во всех странах мира. Таких неученых церковников полно повсюду; людей, подобных мне, почти не найти за многие века. Повторите ей все это, если только вы не слишком суеверны, чтобы рассказать несколько небылиц для друга.11

Когда этот способ не сработал, он снова написал в январе, предлагая Батту сообщить даме, что Эразм теряет зрение, и добавив: «Пришлите мне четыре или пять золотых из ваших собственных, которые вы вернете из денег леди».12 Поскольку Батт не попался в эту ловушку, Эразм написал даме напрямую, сравнивая ее с самыми благородными героинями истории и самыми прекрасными наложницами Соломона и предрекая ей вечную славу.13 В конце концов она поддалась тщеславию; Эразм получил солидный подарок и вернул себе зрение. По обычаям того времени писателю было простительно просить помощи у меценатов, поскольку издатели еще не были способны содержать даже широко читаемых авторов. Эразм мог получить бенефиции, епископат, даже, позднее, кардинальскую шапку; он раз за разом отказывался от таких предложений, чтобы оставаться «свободным копьем», интеллектуально свободным от оков. Он предпочитал прозябать на свободе, а не разлагаться в узах.

В 1502 году, спасаясь от чумы, Эразм переехал в Лувен. Адриан Утрехтский, глава университета, предложил ему стать профессором; Эразм отказался. Вернувшись в Париж, он решил зарабатывать на жизнь своим пером — одна из самых ранних современных попыток этого безрассудного предприятия. Он перевел «Оффиций» Цицерона, «Гекубу» Еврипида и «Диалоги» Лукиана. Несомненно, этот веселый скептик участвовал в формировании ума и стиля Эразма. В 1504 году Эразм писал другу:

Боже правый! С каким юмором, с какой стремительностью Лукиан наносит свои удары, превращая все в насмешки и не позволяя ничему пройти без оттенка издевательства. Самые сильные удары он наносит философам… за их сверхъестественные предположения, а стоикам — за их невыносимое высокомерие….. Не меньшую вольность он проявляет и в насмешках над богами, за что его прозвали атеистом — почетное отличие от нечестивых и суеверных людей.14

Во время второго визита в Англию (1505–06) он вместе с Колетом совершил паломничество к святыне святого Томаса Бекета в Кентербери. Описывая эту поездку под вымышленными именами в одной из своих «Бесед», он рассказал, как «Гратиан» (Коле) оскорбил их монастырского гида, предложив использовать некоторые из богатств, украшавших собор, для борьбы с бедностью в Кентербери; как монах показал им молоко, действительно взятое из груди Девы Марии, и «удивительное количество костей», которые нужно было благоговейно целовать; как Грациан отказался поцеловать старый башмак, который, по преданию, носил Бекет; и как в качестве кульминационной услуги и священного сувенира гид предложил Грациану ткань, которой якобы пользовался святой, чтобы вытирать лоб и сморкаться, и на которой до сих пор видны следы этого, на что Грациан скорчил гримасу и взбунтовался. Оба гуманиста, оплакивая человечество, вернулись в Лондон.15

Там Эразму сопутствовала удача. Врач Генриха VII отправлял двух сыновей в Италию; Эразм был приглашен сопровождать их в качестве «общего гида и руководителя». Он пробыл с ребятами в Болонье целый год, изучая библиотеки и ежедневно пополняя свою славу ученостью, латынью и остроумием. До этого времени он носил одеяние августинского каноника — черную рясу, мантию и капот, а также белый капюшон, который обычно носил на руке; теперь (1506) он отказался от них в пользу менее заметной одежды светского священника и утверждал, что получил разрешение на эту перемену от папы Юлия II, который в то время находился в Болонье в качестве военного завоевателя. По неизвестным нам причинам он вернулся в Англию в 1506 году и читал лекции по греческому языку в Кембридже. Но в 1508 году мы снова находим его в Италии — он готовит расширенное издание своей «Адагии» для печати Альдуса Мануция в Венеции. Переехав в Рим (1509), он был очарован легкой жизнью, прекрасными манерами и интеллектуальной культурой кардиналов. Его забавляло, как и Лютера, который был потрясен в Риме за год до этого, проникновение языческих тем и способов в столицу христианства. Больше всего Эразма оскорбляла военная политика, пыл, и занятия Юлия II; здесь он был согласен с Лютером, но также был согласен и с кардиналами, которые горячо одобряли частые отлучки драчливого папы. Они приветствовали Эразма на своих светских раутах и предлагали ему какую-нибудь церковную синекуру, если он поселится в Риме.

Как раз когда он учился любить Вечный город, Маунтджой прислал ему известие, что Генрих VII умер, что другом гуманистов стал Генрих VIII и что все двери и привилегии теперь открыты для Эразма, если он вернется в Англию. Вместе с письмом Маунтджоя пришло и письмо от самого Генриха VIII:

Наше знакомство началось, когда я был еще мальчиком. Уважение, которое я тогда проникся к вам, возросло благодаря почетным упоминаниям обо мне в ваших трудах и тому, как вы применяете свои таланты для продвижения христианской истины. До сих пор вы несли свое бремя в одиночку; дайте мне теперь удовольствие помогать вам и защищать вас, насколько это в моих силах….. Ваше благополучие ценно для всех нас….. Поэтому я предлагаю вам оставить всякую мысль о том, чтобы поселиться где-либо еще. Приезжайте в Англию и заверьте себя в радушном приеме. Вы сами назовете свои условия; они будут настолько либеральными и почетными, насколько вы пожелаете. Помнится, вы как-то сказали, что, когда устанете от странствий, сделаете эту страну домом своей старости. Я умоляю вас, во имя всего святого и доброго, выполнить это ваше обещание. Сейчас нам не предстоит узнать ценность ни ваших знаний, ни ваших советов. Мы будем считать ваше присутствие среди нас самым ценным, что у нас есть. Вы требуете досуга для себя; мы не будем просить вас ни о чем, кроме как сделать наше королевство своим домом…. Итак, приходите ко мне, мой дорогой Эразм, и пусть ваше присутствие будет ответом на мое приглашение.16

Как можно было отказаться от столь учтивого и щедрого приглашения? Даже если бы Рим сделал его кардиналом, язык Эразма был бы связан; в Англии, окруженный влиятельными друзьями и защищенный могущественным королем, он мог бы писать свободнее и при этом быть в безопасности. С большой неохотой он попрощался с гуманистами Рима, с великими дворцами и библиотеками, с кардиналами, которые благоволили ему. Он снова отправился через Альпы, в Париж и Англию.

Он пробыл там пять лет, и за все это время получил от короля не более чем случайное приветствие. Был ли Генрих слишком занят иностранными делами или домашними родственниками? Эразм ждал и волновался. Маунтджой пришел на помощь с подарком; Уорхэм одарил его доходами от прихода в Кенте; а Джон Фишер, епископ Рочестерский и канцлер Кембриджского университета, назначил его профессором греческого языка с годовым жалованием в 13 фунтов стерлингов (1300 долларов). Чтобы собрать этот доход на содержание слуги и лошади, Эразм посвящал свои публикации друзьям, которые отвечали ему всегда неадекватно.

В первый год этого третьего пребывания в Англии, в доме Томаса Мора, Эразм за семь дней написал свою самую знаменитую книгу «Похвала глупости». Ее латинизированное греческое название, Encomium Moriae, было каламбуром на имя Мора, но moros по-гречески означает «дурак», а moria — «глупость». Эразм хранил работу в рукописи в течение двух лет, а затем ненадолго отправился в Париж, чтобы напечатать ее (1511). При его жизни вышло сорок изданий, дюжина переводов, Рабле поглотил ее, а в 1632 году Мильтон нашел ее «у каждого в руках» в Кембридже.

Мория в понимании Эразма означала не только глупость, нелепость, невежество и тупость, но и импульс, инстинкт, эмоции и неграмотную простоту в противовес мудрости, разуму, расчету, интеллекту. Весь род человеческий, напоминают нам, обязан своим существованием глупости, ибо что может быть абсурднее полиморфной погони самца за самкой, его лихорадочной идеализации ее плоти, его козлиной страсти к совокуплению? Какой мужчина в здравом уме заплатит за такую отрешенность пожизненными узами моногамии? Какая женщина в здравом уме заплатит за это муками и страданиями материнства? Разве не смешно, что человечество должно стать случайным побочным продуктом этого взаимного истощения? Если бы мужчины и женщины перестали рассуждать, все было бы потеряно.17

Это иллюстрирует необходимость глупости и глупость мудрости. Существовала бы храбрость, если бы правил разум?18 Возможно ли счастье? Или прав был Екклесиаст, считая, что «кто увеличивает знания, тот увеличивает скорбь, и в большой мудрости много печали»? Кто был бы счастлив, если бы знал будущее? К счастью, наука и философия терпят неудачу, игнорируются людьми и не наносят большого ущерба жизненному невежеству расы. Астрономы «с точностью до волоска назовут вам размеры солнца, луны и звезд с такой же легкостью, с какой они назовут размеры фужера или пипки», но «природа смеется над их ничтожными предположениями».19 Философы путают непонятное и затемняют неясное; они тратят время и остроумие на логические и метафизические тонкости, а результат один — ветер; нам следовало бы послать их, а не наших солдат, против турок, которые в ужасе отступят перед таким обескураживающим многословием.20 Врачи не лучше; «все их искусство в том виде, в каком оно сейчас практикуется, представляет собой одно сплошное соединение самозванства и ремесла».21 Что касается богословов, то они

расскажут вам до мельчайших подробностей все последовательные действия Всемогущества при сотворении вселенной; объяснят, каким именно образом первородный грех произошел от наших первых родителей; объяснят, как…. наш Спаситель был зачат во чреве Девы, и покажут на освященной облатке, как случайности могут существовать без предмета…. как одно тело может находиться в нескольких местах одновременно, и чем тело Христа на небесах отличается от Его тела на кресте или в таинстве.22

Подумайте также о чепухе, выдаваемой за чудеса и проделки, — явлениях, лечебных святынях, вызываниях Сатаны и «подобных жупелах суеверий».

Эти нелепости…. являются хорошим промыслом и приносят доход тем священникам и монахам, которые этим ремеслом получают свою прибыль….. Что мне сказать о тех, кто придумывает и поддерживает обман с помилованиями и индульгенциями, кто вычисляет время пребывания каждой души в чистилище и назначает им более или менее продолжительное пребывание в зависимости от того, больше или меньше они приобретают этих жалких помилований и продаваемых освобождений? Или что можно сказать плохого о тех, кто притворяется, что силой таких магических чар или перебиранием четки при повторении таких-то и таких-то прошений (которые некоторые религиозные самозванцы придумали либо для развлечения, либо, что более вероятно, для выгоды) они получат богатство, почести, удовольствия, долгую жизнь и пышную старость, а после смерти — место по правую руку от Спасителя?23

Сатира идет за счет монахов, монахов, инквизиторов, кардиналов, пап. Монахи донимают народ попрошайничеством и думают взять рай осадой усыпляющих псалмов. Светское духовенство жаждет денег; «они изощряются в хитрости получения…. десятин, пожертвований, привилегий и т. д.».24 Все чины и разновидности духовенства согласны предавать ведьм смерти. Папы потеряли всякое сходство с апостолами в «своих богатствах, почестях, юрисдикциях, должностях, диспенсациях, лицензиях, индульгенциях…. церемониях и десятинах, отлучениях и интердиктах», в своей жажде наследства, в своей мирской дипломатии и кровавых войнах.25 Как могла такая Церковь выжить, кроме как благодаря глупости, доверчивому простодушию человечества?26

Похвала глупости привела богословов в понятную ярость. «Вы должны знать, — писал Мартин Дропсиус Эразму, — что ваша «Мория» вызвала большое возмущение даже среди тех, кто прежде был вашим самым преданным поклонником».27 Но сатира в этом гей-разрушении была мягкой по сравнению с тем, что ознаменовало следующую вспышку Эразма. Третий и последний год его преподавания в Кембридже (1513) был годом смерти папы Юлия Il. В 1514 году в Париже появилась сценка или диалог под названием Iulius exclusus. Эразм приложил все усилия, вплоть до прямого отрицания, чтобы скрыть свое авторство, но рукопись распространилась среди его друзей, и Мор неосмотрительно включил ее в число работ Эразма.28 Здесь можно привести крайний пример Эразма-сатирика. Мертвый воин-папа обнаруживает, что врата рая закрыты против него упрямым Святым Петром.

Джулиус: Хватит об этом. Я Юлий Лигурийский, P.M…..

Питер: П.М.! Что это? Pestis maxima?

Дж: Понтифекс Максимус, ты негодяй.

П: Если ты трижды Максимус… ты не сможешь попасть сюда, если ты не Оптимус.

J: Нетерпение! Ты, который все эти века был не более чем Санктус, а я — Санктиссимус, Санктиссимус Доминус, Санктитас, сама Святость, с быками, чтобы показать это.

П: Нет ли разницы между тем, чтобы быть святым и тем, чтобы называться святым?… Позвольте мне присмотреться. Хм! Признаки нечестия в изобилии…. Священническая ряса, но под ней кровавые доспехи; глаза дикие, рот наглый, лоб наглый, тело все в шрамах от грехов, дыхание от вина, здоровье подорвано развратом. Угрожай, как хочешь, но я скажу тебе, кто ты такой. Ты — Юлий, император, вернувшийся из ада!

J: Покончите с этим, или я отлучу вас от церкви…..

П: Отлучить меня от церкви? По какому праву, хотел бы я знать?

j: Самые лучшие права. Вы всего лишь священник, а может быть, и не священник — вы не можете причащать. Откройте, я говорю!

П: Сначала вы должны показать свои достоинства….

J: Что вы имеете в виду под достоинствами?

П: Преподавали ли вы истинное учение?

J: Не 1.1 были слишком заняты борьбой. Есть монахи, которые занимаются доктриной, если это имеет какое-то значение.

П: Приобрели ли вы души для Христа чистым примером?

J: Я отправил многих в Тартар.

П: Вы творили какие-нибудь чудеса?

Дж: Пшоу! Чудеса устарели.

П: Были ли вы усердны в своих молитвах?

J: Непобедимый Юлий не должен отвечать нищему рыбаку. Однако вы должны знать, кто я и что я. Во-первых, я лигуриец, а не еврей, как вы. Моя мать была сестрой великого папы Сикста IV. Папа сделал меня богатым человеком за счет церковного имущества. Я стал кардиналом. У меня были свои несчастья. Я заболел французской оспой. Меня изгнали, изгнали из моей страны, но я все время знал, что стану папой….. Это сбылось, отчасти с помощью французов, отчасти с помощью денег, которые я занял под проценты, отчасти с помощью обещаний. Крез не смог бы дать столько денег, сколько требовалось. Об этом вам расскажут банкиры. Но мне это удалось….. И я сделал для Церкви и Христа больше, чем любой Папа до меня.

П: Что вы сделали?

Дж: Я повысил доходы. Я придумал новые офисы и продал их….. Я перечеканил валюту и заработал таким образом огромную сумму. Без денег ничего нельзя сделать. Затем я присоединил Болонью к Святому Престолу….. Я поставил на уши всех принцев Европы. Я разорвал договоры и держал великие армии в поле. Я покрыл Рим дворцами и оставил после себя пять миллионов в казне…..

П: Почему вы выбрали Болонью?

J: Потому что я хотел получить доход….

П: А как насчет Феррары?

Дж: Герцог был неблагодарным негодяем. Он обвинял меня в симонии, называл педерастом. Я хотел получить герцогство Феррара для собственного сына, на которого можно было бы положиться в верности Церкви, и который только что поносил кардинала Павии.

П: Что? Папы с женами и детьми?

Ж: Жены? Нет, не жены, но почему бы не дети?…

П: Были ли вы виновны в преступлениях, в которых вас обвиняли?

J: Это не имеет никакого отношения к цели…..

П: Нет ли способа сместить нечестивого Папу?

J: Абсурд! Кто может сместить высшую власть?… Папа может быть исправлен только общим собором, но ни один общий собор не может быть проведен без согласия папы. Таким образом, он не может быть смещен ни за какое преступление.

П: Не за убийство?

Дж: Нет, даже если бы это было отцеубийство.

П: Не для блуда?

J: Не для инцеста.

П: Не для симонии?

J: Не за 600 актов симонии.

П: Не для отравления?

Дж: Нет, и не за святотатство.

П: Не за все эти преступления, собранные в одном человеке?

J: Добавьте к ним еще 600, и не будет такой силы, которая сможет низложить Папу.

П: Новая привилегия для моих преемников — быть самым злым из людей и при этом не подвергаться наказанию. Тем несчастнее Церковь, которая не может стряхнуть с плеч такое чудовище….. Народ должен подняться с брусчаткой и выбить мозги такому негодяю….. Если бы сатане нужен был викарий, он не нашел бы никого лучше вас. Какие признаки апостола вы когда-либо демонстрировали?

J: Разве не апостольское дело — увеличивать Церковь Христову?…

П: Как вы увеличили Церковь?….

J: Я наполнил Рим дворцами…. войсками слуг, армиями, офисами…

П: Церковь не имела ничего подобного, когда была основана Христом….

J: Вы думаете о старом деле, когда вы голодали, будучи Папой, с горсткой бедных епископов, которые охотились за вами. Время изменило все это. Посмотрите теперь на наши великолепные церкви…. епископы, как короли…. кардиналы, славные своим присутствием, лошади и мулы, усыпанные золотом и драгоценностями, обутые в золото и серебро. И, конечно же, я, Верховный Понтифик, которого несут на плечах солдаты в золотом кресле и который величественно машет рукой толпам поклонников. Вслушайтесь в грохот пушек, звуки горнов, грохот барабанов. Посмотрите на военные машины, на кричащую толпу, на факелы, пылающие на улицах и площадях, на королей земли, которых с трудом допускают поцеловать стопы моего Святейшества….. Посмотрите на все это и скажите мне, разве это не великолепно?…. Вы понимаете, какой вы жалкий епископ по сравнению со мной.

П: Наглый негодяй! Мошенничество, ростовщичество и хитрость сделали тебя папой. Я привел языческий Рим к признанию Христа; ты снова сделал его языческим». Павел не говорил о городах, которые он штурмовал, о легионах, которые он истреблял… Он говорил о кораблекрушениях, узах, позоре, побоях; это были его апостольские триумфы, это была слава христианского полководца. Когда он хвалился, то говорил о душах, которые он отвоевал у сатаны, а не о своих кучах дукатов……

Дж: Все это для меня новость.

П: Вполне вероятно. С вашими договорами и протоколами, вашими армиями и вашими победами у вас не было времени читать Евангелия….. Вы притворяетесь христианином, но вы не лучше турка; вы думаете как турок, вы так же развратны, как турок. Если и есть какая-то разница, то вы еще хуже…

J: Значит, вы не откроете ворота?

П: Скорее кому-то другому, чем таким, как вы…..

J: Если ты не сдашься, я возьму твое место штурмом. Внизу сейчас царит настоящий хаос; скоро за мной будет 60 000 призраков.

П: О несчастный человек! О жалкая Церковь!.. Я не удивляюсь, что так мало желающих поступить сюда, когда у Церкви такие правители. И все же, должно быть, есть в мире и доброе, если такого исчадия беззакония почитают только за то, что он носит имя папы».29

Это, конечно, возмутительно однобоко. Ни один такой неисправимый негодяй, как представленный здесь, не смог бы освободить Италию от захватчиков, заменить старый собор Святого Петра новым, открыть, направить и развить Микеланджело и Рафаэля, объединить христианскую и классическую цивилизацию в Станце Ватикана и предоставить мастерству Рафаэля тот образ глубокой мысли и изнурительной заботы, который изображен на несравненном портрете Юлия в галерее Уффици. А бедный Эразм, призывающий всех священников к апостольской бедности, в то время как сам выпрашивает у своих друзей монету! То, что священник написал столь жестокий обвинительный акт в адрес папы, свидетельствует о бунтарских настроениях того времени. В 1518 году, во второй год Лютера, Питер Гиллис писал Эразму из Антверпена: «Iulius exciusus продается здесь повсюду. Все ее покупают, все о ней говорят». 30 Неудивительно, что позже реформаторы упрекали Эразма в том, что он подал сигнал к восстанию, а затем сам бежал.

В 1514 году еще один продукт пера Эразма поразил интеллектуальный мир Западной Европы. Начиная с 1497 года он составлял неофициальные диалоги, якобы для обучения латинскому стилю и разговору, но в то же время обсуждал богатое разнообразие оживленных тем, которые гарантированно пробуждали школьников от повседневной дремоты. Его друг Беатус Ренанус с его разрешения опубликовал серию этих диалогов под названием Familiarium colloquiorum formulae — «Формы знакомых бесед Эразма Роттердамского, полезных не только для оттачивания речи мальчика, но и для формирования его характера». В последующих изданиях коллоквиумов стало больше, и они превратились в самое значительное сочинение Эразма.

Они представляют собой странную смесь: серьезные рассуждения о браке и морали, призывы к благочестию, разоблачения абсурдов и злоупотреблений в человеческом поведении и вере, сдобренные острыми или рискованными шутками — и все это на болтливой и идиоматической латыни, которую, должно быть, было труднее писать, чем официальный язык ученых диспутов. Английский переводчик в 1724 году счел, что «нет более приятной для чтения книги, которая в столь восхитительной и поучительной манере полностью ниспровергает почти все папистские мнения и суеверия».31 Это несколько преувеличено, но, несомненно, Эразм, в своей гейской манере, использовал свой «учебник латинского стиля», чтобы вновь напасть на недостатки духовенства. Он осуждал мощи, злоупотребление отлучением, корыстолюбие прелатов и священников, ложные чудеса, навязываемые легковерным, культ святых в мирских целях, чрезмерное соблюдение постов, шокирующие контрасты между христианством Церкви и христианством Христа32.32 Он заставил проститутку восхвалять монахов как своих самых верных клиентов.33 Он предупредил девушку, желающую сохранить девственность, что ей следует избегать «этих мускулистых, надутых монахов….. В монастыре целомудрие подвергается большей опасности, чем вне его».34 Он осуждал возвеличивание девственности и воспевал супружескую любовь как превосходящую безбрачие. Он скорбел о том, что люди так тщательно спаривают хороших лошадей с хорошими, но, заключая браки из финансовых соображений, выдают замуж здоровых девиц за больных мужчин; и он предложил запретить браки с сифилитиками или людьми с любым другим серьезным недостатком или болезнью.35 Среди этих трезвых размышлений были и отрывки с широким юмором. Мальчикам советовали приветствовать людей, когда они чихают, но не тогда, когда они «рвут ветер в спину»;36 А беременную женщину приветствовали уникальным благословением: «Дай Бог, чтобы это бремя, которое вы несете…., вышло так же легко, как и вошло».37 Рекомендовалось обрезание, «ибо оно смягчает зуд соития». Длинный диалог между «Юношей и блудницей» завершается обнадеживающей реформой дамы.

Критики жаловались, что эти коллоквиумы — весьма опрометчивый способ обучения латинскому стилю. Один из них утверждал, что вся молодежь Фрайбурга развращается их помощью.38 Карл V объявил их использование в школе преступлением, караемым смертью. Лютер согласился с императором: «На смертном одре я запрещу своим сыновьям читать «Коллоквиумы» Эразма». Фурор обеспечил книге успех; вскоре после публикации было продано 24 000 экземпляров; до 1550 года только Библия уступала ей по продажам. Тем временем Эразм почти сделал Библию своей собственной.

В июле 1514 года он покинул Англию и через туман и таможню добрался до Кале. Там он получил от настоятеля своего забытого монастыря в Стейне письмо, в котором говорилось, что срок его отпуска давно истек и что ему лучше вернуться, чтобы провести оставшиеся годы в покаянном благочестии. Он встревожился, ведь по каноническому праву настоятель мог призвать светскую власть, чтобы вернуть его в келью. Эразм оправдался, и приор не стал настаивать на своем; но, чтобы избежать повторения неловкой ситуации, странствующий ученый попросил своих влиятельных английских друзей добиться для него от Льва X освобождения от монашеских обязательств.

Пока шли эти переговоры, Эразм отправился вверх по Рейну в Базель и предложил печатнику Фробену рукопись своего самого важного труда — критического пересмотра греческого текста Нового Завета с новым латинским переводом и комментарием. Это был труд любви, гордости и риска как для автора, так и для издателя: подготовка заняла годы, печать и редактирование будут трудоемкими и дорогостоящими, самонадеянность улучшить латинскую версию Иеронима, давно освященную как «Вульгата», может быть осуждена церковью, а продажи, вероятно, не окупят затраты. Эразм уменьшил одну опасность, посвятив работу Льву X. В феврале 1516 года Фробен наконец-то выпустил «Novum Instrumentum omne, diligenter ab Erasmo Rot. recognitum et emendatum». В более позднем издании (1518 г.) «Instrumentum» был заменен на «Testamentum». В параллельных колонках Эразм представил греческий текст, отредактированный им, и свой латинский перевод. Его знание греческого было несовершенным, и он вместе с наборщиками отвечал за многие ошибки; с точки зрения учености это первое издание греческого Нового Завета, вышедшее в печать, уступало тому, которое группа ученых закончила и напечатала для кардинала Ксименеса в 1514 году, но которое было представлено публике только в 1522 году. Эти две работы ознаменовали собой применение гуманистических знаний к ранней литературе христианства и начало той библейской критики, которая в XIX веке вернула Библии человеческое авторство и ошибочность.

Заметки Эразма были опубликованы отдельным томом. Они были написаны на ясной и идиоматической латыни, понятной всем выпускникам колледжей того времени, и были широко прочитаны. Хотя в целом они были ортодоксальными, они предвосхитили многие результаты более поздних исследований. В своем первом издании он опустил знаменитую запятую Johanneum (I Иоанна 5:7), которая утверждала Троицу, но сегодня отвергается Стандартной пересмотренной версией как интерполяция четвертого века. Он напечатал, но пометил как вероятно поддельные, историю о женщине, взятой в прелюбодеянии (Иоанна 7:53; 8:11), и последние двенадцать стихов Евангелия от Марка. Он неоднократно указывал на разницу между первобытным и современным христианством. Так, в отношении Евангелия от Матфея 23:27 он сказал:

Что бы сказал Иероним, увидев молоко Девы Марии, выставленное за деньги, с таким же почетом, как и освященное тело Христа; чудодейственные масла; части истинного креста, которых, если собрать, хватит, чтобы нагрузить большой корабль? Здесь мы видим капюшон святого Франциска, там — накидку Богоматери или гребень святой Анны…., представленные не как невинные вспомогательные средства для религии, а как сама суть религии — и все это благодаря скупости священников и лицемерию монахов, играющих на легковерии народа.

Отметив, что в Матфея 19:12 («Некоторые сделались евнухами ради Царства Небесного») якобы содержится совет о монашеском безбрачии, Эразм написал:

К этому классу мы относим тех, кто обманом или запугиванием был ввергнут в безбрачную жизнь, где им разрешено прелюбодействовать, но не жениться; так что если они открыто содержат наложницу, то являются христианскими священниками, но если берут жену, то сжигаются. По моему мнению, родителям, намеревающимся отдать своих детей в безбрачное священство, было бы гораздо добрее кастрировать их в младенчестве, нежели подвергать их против воли такому искушению похоти».39

И на I Тимофею 3:2:

Священников сейчас огромное количество, огромные стада, светских и обычных, и известно, что очень немногие из них целомудренны. Большая часть из них впадает в похоть, кровосмешение и открытое распутство. Конечно, было бы лучше, если бы тем, кто не может быть континентом, позволили иметь собственных законных жен, и таким образом они избежали бы этого грязного и жалкого загрязнения.40

Наконец, в заметке на Матфея 11:30 Эразм озвучил основную ноту реформаторов — возвращение от Церкви к Христу:

Воистину иго Христа было бы сладостным, а Его бремя — легким, если бы ничтожные человеческие установления ничего не добавляли к тому, что Он Сам наложил. Он не заповедал нам ничего, кроме любви друг к другу, и нет ничего настолько горького, чтобы привязанность не смягчила и не подсластила его. Все, что соответствует природе, легко переносится, и ничто лучше не соответствует природе человека, чем философия Христа, единственная цель которой — вернуть падшей природе ее невинность и целостность….. Церковь добавила к ней множество вещей, из которых некоторые могут быть опущены без ущерба для веры… как, например, все эти философские доктрины о… природе и различии лиц в Божестве….. Какие правила, какие суеверия существуют в отношении облачений!.. Сколько постов установлено!.. Что мы скажем об обетах…. о власти Папы, о злоупотреблении отпущениями грехов и послаблениями?… Если бы люди довольствовались тем, что Христос правит по законам Евангелия, и не стремились бы больше укреплять свою мрачную тиранию человеческими декретами! 41

Вероятно, именно примечания привели книгу к успеху, который, должно быть, удивил и автора, и издателя. Первое издание разошлось за три года; новые и пересмотренные издания вышли шестьюдесятью девятью тиражами до самой смерти Эразма. Критика работы была ожесточенной; указывалось на многие ошибки; доктор Иоганн Экк, профессор из Ингольштадта и прото-антагонист Лютера, назвал скандальным заявление Эразма о том, что греческий язык Нового Завета уступает языку Демосфена. Лев X, однако, одобрил работу, а папа Адриан VI попросил Эразма сделать для Ветхого Завета то же, что он сделал для Нового; но Трентский собор осудил перевод Эразма и объявил Вульгату Иеронима единственной подлинной латинской версией Библии. Новый Завет Эразма был вскоре вытеснен как научная работа, но как событие в истории мысли его влияние было огромным. Он облегчил и приветствовал вернакулярные переводы, которые вскоре последовали за ним. Об этом говорится в горячем отрывке из предисловия:

Я бы заставил самую слабую женщину читать Евангелия и Послания святого Павла….. Я хотел бы, чтобы эти слова были переведены на все языки, чтобы их читали не только шотландцы и ирландцы, но и турки и сарацины. Я мечтаю, чтобы пахарь пел их про себя, идя за плугом, ткач напевал их в такт своему челноку, путешественник убаюкивал ими скуку своего пути….. О других занятиях мы можем пожалеть, но счастлив тот, кого настигает смерть, когда он занимается ими. Эти священные слова дают вам образ Христа, говорящего, исцеляющего, умирающего, воскресающего, и делают Его таким настоящим, что, будь Он перед вашими глазами, вы не смогли бы увидеть Его более реально.

Радуясь компетентности печатников и сотрудников Фробена, Эразм выпустил (ноябрь 1516 года) критическое издание Иеронима, а вслед за ним — аналогично переработанные классические и патристические тексты, исправив 4000 ошибок в принятом тексте Сенеки; это были значительные заслуги перед наукой. Он пересказал историю Нового Завета в «Парафразах» (1517). Такие задачи требовали частого пребывания в Базеле, но новая привязанность закрепила его место жительства рядом с королевским двором в Брюсселе. В это время Карл был только королем Кастилии и правителем Нидерландов, но еще не императором Карлом V. Ему было всего пятнадцать лет, но его острый ум уже охватывал разнообразные интересы, и его легко убедили, что его двор может усилить свой блеск, если он включит выдающегося писателя эпохи в число своих членов тайного совета. Так и было сделано, и по возвращении из Базеля (1516) Эразм принял почетную должность со скромным жалованьем. Ему предложили каноничество в Куртрее с обещанием епископства; он отказался, заметив другу: «Вот сон, который тебя позабавит».42 Он получал и отклонял приглашения преподавать в университетах Лейпцига и Ингольштадта. Франциск I пытался оторвать его от Карла льстивой просьбой присоединиться ко двору Франции; Эразм отказался с цветистой вежливостью.

Тем временем Лев. X отправил в Лондон просимые послабления. В марте 1517 года Эразм переправился в Лондон и получил папские письма, освобождающие его от монашеских обязательств и ограничений, связанных с бастардией. К официальным документам Лев добавил личную записку:

Возлюбленный сын, здравие и апостольское благословение. Благосклонность твоей жизни и характера, твоя редкая эрудиция и высокие заслуги, засвидетельствованные не только памятниками твоей учености, которые повсеместно прославлены, но и общим голосованием самых ученых людей, и, наконец, одобренные письмами двух самых прославленных принцев, короля Англии и короля-католика [Франции], дают нам основание отличить тебя с особой и необыкновенной благосклонностью. Поэтому мы охотно удовлетворили вашу просьбу, будучи готовы более обильно выразить наше расположение к вам, когда вы либо сами подадите повод, либо случай предоставит его, считая правильным, чтобы ваше святое служение, усердно прилагаемое для общественного блага, было поощрено к более высоким усилиям соответствующим вознаграждением».43

Возможно, это была разумная взятка за хорошее поведение, возможно, честный жест со стороны терпимого и гуманистического двора; в любом случае Эразм никогда не забудет этой папской любезности, и ему всегда будет трудно порвать с церковью, которая так терпеливо переносила укор его критики.

Вернувшись в Брюссель, он обнаружил, что его еще больше склоняет к осторожности радушный прием при королевском дворе. Он серьезно отнесся к своему членству в тайном совете, забыв, что блестящие авторы редко способны к государственной деятельности. В напряженном 1516 году он в спешке написал Institutio principis Christiani («Воспитание христианского принца»), изобилующее домахиавеллиевскими банальностями о том, как должен вести себя король. В посвящении Карлу он с дерзкой прямотой написал: «Вы обязаны Провидению тем, что ваше королевство было приобретено без ущерба для кого-либо; ваша мудрость проявится наилучшим образом, если вы сможете сохранить его в мире и спокойствии».44 Как и большинство философов, Эразм считал монархию наименее дурной формой правления; он боялся народа как «непостоянного, многоголового чудовища», презирал народное обсуждение законов и политики и считал хаос революции хуже тирании королей.45 Однако он советовал своему христианскому принцу не допускать концентрации богатства. Налоги должны падать только на предметы роскоши. Монастырей должно быть меньше, а школ — больше. Прежде всего, не должно быть войны между христианскими государствами — даже против турок. «Мы лучше победим турок благочестием нашей жизни, чем оружием; таким образом, империя христианства будет защищена теми же средствами, с помощью которых она была изначально создана».46 «Что порождает война, кроме войны? Но цивилизованность приглашает к цивилизованности, справедливость приглашает к справедливости».47

Пока Карл и Франциск шли к военным действиям, Эразм обращался с призывом к миру. Он похвалил французского короля за мимолетное примирительное настроение и спросил, как кто-то может думать о войне с Францией, «самой чистой и цветущей частью христианства». 48 В «Querela pacis» («Жалоба мира», 1517) он достиг пика своего страстного красноречия:

Я молча прохожу мимо трагедий древних войн. Я остановлюсь лишь на тех, которые произошли в последние годы. Где есть земля или море, где люди не сражались самым жестоким образом? Где есть река, которая не была бы окрашена человеческой кровью… христианской кровью? О величайший позор! Они ведут себя в бою более жестоко, чем нехристиане, более дико, чем дикие звери….. Все [эти войны] были предприняты по капризу князей, к большому ущербу для народа, которого эти конфликты никоим образом не касались….. Епископы, кардиналы, папы, которые являются наместниками Христа, — никто из них не стыдится начать войну, которую так презирал Иисус. Что общего между шлемом и митрой?… Епископы, как смеете вы, занимающие место апостолов, учить людей тому, что касается войны, в то же самое время, когда вы преподаете заповеди апостолов?… Нет мира, даже несправедливого, который не был бы предпочтительнее самой справедливой из войн».49

Принцы и генералы могут получать прибыль от войны, но трагедии и расходы несут массы.50 Иногда может возникнуть необходимость вести войну в целях самообороны, но даже в таких случаях разумнее перекупить врага, чем вести войну.51 Пусть короли передают свои споры Папе. При Юлии II, который сам был воином, это было бы невыполнимо; но Лев X, «ученый, честный и благочестивый понтифик», мог бы справедливо разрешать споры и эффективно председательствовать в международном суде.52 Эразм назвал национализм проклятием человечества и бросил вызов государственным деятелям в создании универсального государства. «Я хочу, — говорил он, — чтобы меня называли гражданином мира».53 Он простил Буде любовь к Франции, но «на мой взгляд, более философским будет поставить наши отношения с вещами и людьми на такую основу, чтобы рассматривать мир как общую страну для всех нас».54 Эразм был наименее национальным духом в растущем национализме эпохи Реформации. «Самое возвышенное, — писал он, — это заслужить хорошее отношение к человеческому роду».55

Мы не должны искать у Эразма реалистичного представления о человеческой природе, причинах войны или поведении государств. Он никогда не сталкивался с проблемой, которую в те же годы решал Макиавелли, — может ли государство выжить, если оно практикует ту мораль, которую проповедует своим гражданам. Функция Эразма заключалась в том, чтобы срезать мертвые ветви с дерева жизни, а не в том, чтобы построить позитивную и последовательную философию. Он даже не был уверен, что является христианином. Он часто исповедовал, что принимает Апостольский Символ веры, но, должно быть, сомневался в аду, поскольку писал, что «не так нечестивы те, кто отрицает существование Бога, как те, кто изображает Его неумолимым». 56 Вряд ли он верил в божественное авторство Ветхого Завета, ведь он заявлял о своей готовности «увидеть весь Ветхий Завет упраздненным», если это утихомирит фурор, поднятый в связи с Рейхлином.57 Он с улыбкой относился к преданиям о том, что Минос и Нума убедили свои народы подчиниться нежелательным законам, возложив их на богов,58 и, вероятно, подозревал Моисея в подобном государственном искусстве. Он выразил удивление, что Мор был удовлетворен аргументами в пользу личного бессмертия.59 Он считал Евхаристию скорее символом, чем чудом;60 Он явно сомневался в Троице, Воплощении и Рождении Девы Марии, и Мору пришлось защищать его от корреспондента, который заявил, что Эразм частным образом исповедовал свое неверие.61 Он ставил под сомнение один за другим христианские обычаи своего времени — индульгенции, посты, паломничества, ушную исповедь, монашество, безбрачие духовенства, поклонение мощам, молитвы святым, сожжение еретиков. Он давал аллегорические или рациональные объяснения многим библейским отрывкам; он сравнивал историю Адама и Евы с историей Прометея и советовал «наименее буквальное» толкование Писания.62 Адские муки он сводил к «вечной душевной муке, сопровождающей привычный грех».63 Он не распространял свои сомнения среди людей, поскольку у него не было утешительных или сдерживающих мифов, которые можно было бы предложить взамен старых. «Благочестие, — писал он, — требует, чтобы мы иногда скрывали истину, чтобы мы заботились о том, чтобы не показывать ее всегда, как будто не имеет значения, когда, где и кому мы ее показываем….. Возможно, мы должны признать вместе с Платоном, что ложь полезна для людей».64

Несмотря на столь сильную склонность к рационализму, Эразм оставался внешне ортодоксальным. Он никогда не терял своей привязанности к Христу, Евангелиям и символическим церемониям, с помощью которых церковь поощряла благочестие. Он заставил одного из персонажей «Коллоквиумов» сказать: «Если у христиан в обиходе есть что-то, не противоречащее Священному Писанию, я соблюдаю это по той причине, чтобы не оскорблять других людей». 65 Он мечтал заменить теологию «философией Христа» и стремился согласовать ее с мыслями более великих язычников. Он применял к Платону, Цицерону и Сенеке выражение «боговдохновенный»;66 Он не признавал, что такие люди исключены из спасения, и «с трудом удерживался» от молитвы «святому Сократу». Он просил Церковь свести основные догмы христианства к «немногим, насколько это возможно, оставив свободу мнений в отношении остальных». 67 Он не выступал за полную терпимость ко всем мнениям (да и кто выступает?), но он выступал за снисходительное отношение к религиозной ереси. Его идеалом религии было подражание Христу; однако мы должны признать, что его собственная практика была менее чем евангельской.

Как, собственно, он жил? В это время (1517) он большей частью проживал во Фландрии — в Брюсселе, Антверпене и Лувене. Он жил в безбрачном уединении с одним слугой, но часто принимал гостеприимство преуспевающих людей, для которых его общество было отличием в обществе и интеллектуальным пиром. Его вкусы были привередливы, нервы и чувства утончены до такой степени, что он часто страдал от бурной пошлости жизни. Он обильно пил вино и гордился своей способностью стойко переносить его. Возможно, оно отчасти было причиной подагры и камней, которые его мучили, но он считал, что оно облегчает боль, расширяя артерии. В 1514 году, в возрасте сорока пяти или сорока восьми лет, он описывал себя как «седоголового инвалида…., который не должен пить ничего, кроме вина» и должен «быть приятным в еде». 68 Пост ему не нравился, а рыбу он не любил; возможно, его желчь окрасила его богословие. Он плохо спал, как и большинство людей, чьи занятые мозги не признают комендантского часа. Он утешал себя друзьями и книгами. «Я кажусь себе обделенным, когда лишаюсь своих обычных привычек к учебе….. Мой дом там, где у меня есть моя библиотека». 69

Именно для покупки книг он собирал деньги со всей усердностью приходского священника. Он получал регулярные пенсии от Маунтджоя и Уорхэма, значительные подарки, такие как 300 флоринов (7500 долларов?) от Жана ле Соважа, канцлера Бургундии, и гонорары, превышающие те, что получал любой другой автор его времени. Он отрицал свою любовь к деньгам; он стремился к ним, потому что, как человек без опоры, боялся незащищенности одинокой старости. При этом он продолжал отказываться от прибыльных должностей, которые могли бы увеличить его доход ценой свободы.

Его внешность поначалу не впечатляла. Он был невысокого роста, худой, бледный, слабый голосом и телосложением. Впечатляли его чуткие руки, длинный острый нос, голубовато-серые глаза, сверкающие остроумием, и речь — разговор самого богатого и быстрого ума того блестящего века. Величайшие художники из числа его северных современников стремились написать его портрет, и он соглашался работать с ними, потому что такие портреты приветствовались его друзьями как подарки. Квентин Массис изобразил его в 1517 году — поглощенным письмом, закутанным в тяжелый плащ для защиты от прохладных помещений тех веков; этот портрет был подарен Мору. Дюрер сделал угольный рисунок Эразма в 1520 году и замечательную гравюру в 1526 году; здесь немецкий штрих придал «доброму европейцу» чисто голландскую физиономию; «если я так выгляжу, — говорил натурщик, — то я большой плут».70 Гольбейн превзошел все эти усилия в многочисленных портретах Эразма, которые он сделал. Один из них находится в Турине, другой — в Англии, третий — в Базеле, лучший — в Лувре — все это мастерское исполнение величайшего портретиста Севера. Здесь ученый превратился в философа, тихого, задумчивого, несколько меланхоличного, неохотно смирившегося с беспечным нейтралитетом природы и смертностью гения. «Что нам выпадет на долю, то и надо переносить, — писал он в 1517 году, — и я подготовил свой ум к любому событию».71 — Стоическая атараксия, которой он так и не достиг. «Он любит славу, — говорил он о честолюбивом юноше, — но он не знает, что такое весомая слава»;72 И все же Эразм, как и многие благородные души, трудился днем и ночью, чтобы завоевать этот инкуб.

Его недостатки бросались в глаза, а достоинства были тайной, известной только близким людям. Он мог беззастенчиво просить, но мог и давать, и многие восходящие духи расширялись в тепле его похвалы. Когда на Рейхлина напал Пфефферкорн, Эразм написал своим друзьям среди кардиналов в Риме и помог добиться защиты для измученного гебраиста. Ему не хватало скромности и благодарности, которые с трудом даются тем, кого обхаживают папы и короли. Он был нетерпелив и обидчив на критику,73 и иногда отвечал на нее в оскорбительной манере той полемической эпохи. Он разделял антисемитизм даже ученых эпохи Возрождения. Его интересы были столь же узкими, сколь и интенсивными: он любил литературу, когда она облекала философию, и философию, когда она оставляла логику для жизни, но почти игнорировал науку, живопись, музыку и искусство. Он улыбался системам астрономии, которые тогда выступали на сцене, и звезды улыбались вместе с ним. Во всей его многочисленной переписке нет ни одной оценки Альп, архитектуры Оксфорда и Кембриджа, живописи Рафаэля или скульптуры Микеланджело, которые работали на Юлия II, когда Эразм был в Риме (1509); а пышное пение реформатских общин позже оскорбит его образованный слух. Его чувство юмора обычно было тонким и изысканным, иногда раблезианским, часто саркастическим, однажды бесчеловечным, как, например, когда он написал другу, услышав, что некоторые еретики были сожжены: «Я буду жалеть их меньше, если они поднимут цену на топливо теперь, когда наступила зима».74 Ему был присущ не только природный эгоизм или себялюбие, свойственное всем людям, но и тот тайный и лелеемый эгоизм, или самомнение, без которого писатель или художник был бы раздавлен в безжалостном порыве равнодушного мира. Он любил лесть и соглашался с ней, несмотря на частые отказы. «Добрые судьи, — говорил он другу, — говорят, что я пишу лучше, чем любой другой живущий человек».75

Это была правда, хотя и только на латыни. Он плохо писал по-французски, немного говорил по-голландски и по-английски, «пробовал иврит только кончиком языка».76 и несовершенно знал греческий; но латынь он освоил досконально и обращался с ней как с живым языком, применимым к самым нелатинским тонкостям и мелочам своего времени. Век, недавно полюбивший классику, прощал ему большинство недостатков за живой блеск его стиля, новаторское очарование его недосказанностей, яркий кинжал его иронии. Его письма соперничали с письмами Цицерона в элегантности и урбанистичности, превосходили их в живости и остроумии. Более того, его латынь была его собственной, а не подражательной цицероновской; это была живая, сильная, гибкая речь, а не эхо полуторатысячелетней давности. Его письма, как и письма Петрарки, были желанны для ученых и принцев лишь рядом со стимулом его бесед. Он рассказывает нам, возможно, с некоторой литературной вольностью, что получал двадцать писем в день, а писал сорок.77 При его жизни было издано несколько томов этих писем, тщательно отредактированных их автором, столь заботившимся о потомках. Среди его корреспондентов были Лев X, Адриан VI, королева Маргарита Наваррская, король Польши Сигизмунд I, Генрих VIII, Мор, Коле, Пиркгеймер. Скромный Мор писал: «Я не могу избавиться от нездорового чувства тщеславия…., когда мне приходит в голову, что дружба Эразма похвалит меня перед далеким потомством».78

Ни один другой современный писатель не сравнился с ним по славе, если только мы не считаем Лютера писателем. Один оксфордский книготорговец сообщил в 1520 году, что треть всех его продаж составляли работы Эразма. У него было много врагов, особенно среди лувенских богословов, но у него были ученики в дюжине университетов, а гуманисты по всей Европе называли его своим образцом и вождем. В области литературы он был воплощением Ренессанса и гуманизма — их культа классики и отточенного латинского стиля, их джентльменского соглашения не порывать с церковью и не нарушать неизбежную мифологию масс, если церковь подмигнет на интеллектуальную свободу образованных классов и позволит провести упорядоченную, внутреннюю реформу церковных злоупотреблений и абсурдов. Эразм, как и все гуманисты, был воодушевлен возведением Льва X на папский престол; их мечта сбылась — гуманист, ученый и джентльмен, живое объединение Ренессанса и христианства, взошел на величайший из престолов. Несомненно, теперь наступит мирное очищение Церкви; распространится образование; народ сохранит свой прекрасный ритуал и утешительную веру, но человеческий разум будет свободен.79

Почти до самого Лютера Эразм сохранял эту надежду. Но 9 сентября 1517 года он написал из Антверпена Томасу, кардиналу Йоркскому, зловещие строки: «Боюсь, что в этой части мира грядет великая революция».80 Менее чем через два месяца она произошла.

В последние полвека перед Реформацией в Германии процветали все сословия, кроме рыцарей. Вероятно, именно повышение статуса крестьян обострило их недовольство сохранившимися ограничениями. Немногие были кабальными, меньшинство — собственниками, подавляющее большинство — крестьянами-арендаторами, платившими феодалам ренту продуктами, услугами или деньгами. Арендаторы жаловались на поборы сеньора, на двенадцать, а в некоторых случаях и шестьдесят дней труда, которые по обычаю они должны были отдавать ему ежегодно, на изъятие земли из Allgemeine или commons, где по традиции они могли ловить рыбу, рубить лес и пасти скот, на ущерб, наносимый урожаю сеньорскими егерями и гончими, на необъективное отправление правосудия в местных судах, которые контролировали сеньоры, и на налог на смерть, который взимался с семьи арендатора, когда уход главы семьи прерывал уход за землей. Крестьяне-собственники негодовали по поводу ростовщических ставок, которые им приходилось платить за кредиты на перевозку урожая, а также по поводу быстрого лишения ферм права собственности со стороны ловких ростовщиков, которые выдавали кредиты владельцам, явно не способным их вернуть. Все классы земледельцев недовольны ежегодной десятиной, взимаемой церковью с их урожаев и выводков.

Эти недовольства разжигали аграрные восстания на протяжении всего пятнадцатого века. В 1431 году крестьяне в окрестностях Вормса подняли бесполезное восстание. Они выбрали своим штандартом крестьянский башмак — фактически сапог, зашнурованный от лодыжки до колена; они прикрепили его к столбам или нарисовали его изображение на флагах, и Bundschuh — «Узы башмака» — стал любимым названием повстанческих сельских групп в эпоху Лютера. В 1476 году пастух Ганс Бём объявил, что Божья Матерь открыла ему, что Царство Небесное на земле уже близко. Больше не должно быть императоров, пап, князей и феодалов; все мужчины должны быть братьями, все женщины — сестрами; все должны одинаково пользоваться плодами земли; земли, леса, воды, пастбища должны быть общими и свободными. Тысячи крестьян пришли послушать Ганса; к нему присоединился священник; епископ Вюрцбурга терпеливо улыбался. Но когда Ганс сказал своим последователям принести на следующее собрание все оружие, которое они смогут собрать, епископ арестовал его; солдаты епископа открыли огонь по толпе, которая пыталась спасти его, и движение распалось.

В 1491 году крестьяне из владений аббата Кемптена в Эльзасе напали на его монастырь, утверждая, что их принуждают к крепостной зависимости по поддельным документам; император Фридрих III пошел на компромисс. Два года спустя феодалы епископа Страсбургского провозгласили бундшут; они требовали отмены феодальных повинностей и церковной десятины, отмены всех долгов и смерти всех евреев. Они планировали захватить город Шлетштадт, откуда надеялись распространить свою власть на весь Эльзас. Власти узнали о заговоре, схватили лидеров, подвергли их пыткам и повесили, а остальных запугали до временного подчинения. В 1502 году крестьяне епископа Шпейера создали Бундшух из 7000 человек, обязавшись покончить с феодализмом, «выследить и убить всех священников и монахов» и восстановить коммунизм, который, по их мнению, был у их предков. Крестьянин раскрыл схему на исповеди; церковники и дворяне присоединились к ее обходу; главные заговорщики были подвергнуты пыткам и повешены.1

В 1512 году Йосс Фриц тайно организовал подобное движение под Фрайбургом-Брайсгау; Бог, Папа и император должны были быть пощажены, но все феодальные владения и повинности должны были быть отменены. Крестьянин, которого заставили присоединиться к этому бунду, разоблачил его перед своим духовником; власти арестовали и пытали лидеров; восстание сорвалось, но Йосс Фриц выжил, чтобы присоединиться к Крестьянскому восстанию 1525 года. В 1517 году лига из 90 000 крестьян Штирии и Каринтии взялась покончить с феодализмом: в течение трех месяцев их отряды нападали на замки и убивали лордов; в конце концов император Максимилиан, который сочувствовал их делу, но порицал их жестокость, послал против них небольшой отряд солдат, который усмирил их в угрюмом спокойствии. Но была заложена основа для крестьянской войны и анабаптистского коммунизма в реформационной Германии.

Тем временем в немецкой промышленности и торговле происходила более реальная революция. Большая часть промышленности по-прежнему оставалась ремесленной, но она все больше контролировалась предпринимателями, которые предоставляли материалы и капитал, а также покупали и продавали готовые изделия. Горнодобывающая промышленность быстро прогрессировала; большие прибыли приносила добыча серебра, меди и золота; золото и серебряные слитки стали излюбленным средством хранения богатства, а роялти, выплачиваемые за права на добычу полезных ископаемых территориальным князьям — особенно курфюрсту Саксонскому, который защищал Лютера2 — позволяли некоторым из них противостоять и папе, и императору. Чеканились надежные серебряные монеты, множилась валюта, переход к денежной экономике был почти завершен. Серебряные тарелки стали обычным предметом обихода среднего и высшего классов; в некоторых семьях можно было увидеть столы или стулья из цельного серебра; в немецких церквях накапливались монстранты, потиры, реликварии, даже статуи из серебра или золота, что склоняло князей к религиозной реформе, позволявшей конфисковать церковные богатства. Эней Сильвий в 1458 году, изумляясь тому, что немецкие трактирщики регулярно подают напитки в серебряных кубках, спрашивал: «Какая женщина, не только среди знати, но и среди плебеев, не сверкает золотом? И мне ли упоминать о конских уздечках, чеканенных чистейшим золотом, о… доспехах и шлемах, сверкающих золотом?» 3

Финансисты стали крупной политической силой. Еврейские ростовщики Германии были вытеснены христианскими семейными фирмами Вельзеров, Хохштеттеров и Фуггеров — все из Аугсбурга, который в конце XV века был финансовой столицей христианства. Йоханнес Фуггер, сын ткача, стал торговцем текстилем и оставил после своей смерти (1409) небольшое состояние в 3000 флоринов (75 000 долларов?). Его сын Якоб расширил дело; когда он умер (1469), его состояние занимало седьмое место в Аугсбурге. Сыновья Якоба — Ульрих, Георг и Якоб II — вознесли фирму на вершину, предоставляя деньги князьям Германии, Австрии и Венгрии в обмен на доходы от рудников, земель или городов. От этих спекулятивных инвестиций Фуггеры получали огромные прибыли, так что к 1500 году они стали самой богатой семьей в Европе.

Якоб II был кульминационным гением семьи, предприимчивым, безжалостным и трудолюбивым. Он стоически тренировался, изучая каждую фазу бизнеса, все достижения в книгопечатании, производстве, торговле и финансах. Он требовал принести в жертву бизнесу все, кроме самой семьи, и подчинить каждого отдельного Фуггера интересам семьи; он установил принцип, согласно которому никто, кроме Фуггера, не должен иметь власти в концерне; и он никогда не позволял своим политическим дружеским связям влиять на выдачу кредитов. Он создавал картели с другими фирмами, чтобы контролировать цены и продажи различных товаров; так, в 1498 году он и его братья заключили соглашение с аугсбургскими купцами, чтобы «загнать в угол» венецианский рынок меди и удерживать цены.4 В 1488 году семья одолжила 150 000 флоринов эрцгерцогу Сигизмунду Австрийскому, а в качестве залога получила весь доход от серебряных рудников Шварца до тех пор, пока долг не будет погашен. В 1492 году Фуггеры объединились с краковскими Турзо в картель для разработки серебряных и медных рудников Венгрии и поддержания «максимально высоких цен» на продукцию.5 К 1501 году Фуггеры управляли огромными горнодобывающими предприятиями в Германии, Австрии, Венгрии, Богемии и Испании. Кроме того, они импортировали и производили текстиль, торговали шелком, бархатом, мехами, пряностями, цитрусовыми, боеприпасами, ювелирными изделиями, организовывали экспресс-перевозки и частную почтовую службу. К 1511 году, когда Якоб II стал единоличным главой фирмы, ее активы достигли 196 791 гульдена; к 1527 году (через два года после его смерти) ее капитал оценивался в 2 021 202 гульдена (50 000 000 долларов?) — прибыль в размере 50 процентов в год на протяжении шестнадцати лет.6

Часть этой прибыли была получена благодаря связям Фуггеров с императорами и папами. Ульрих Фуггер предоставил займы Фридриху III; Якоб II стал главным посредником Максимилиана I и Карла V; огромное расширение власти Габсбургов в XVI веке стало возможным благодаря займам Фуггеров. Хотя Якоб отвергал церковные ограничения на проценты и попытки церковников установить «справедливую цену» на товары для потребителей, он оставался католиком, давал займы священнослужителям для оплаты их услуг по продвижению по службе и вместе с Ульрихом получил (1494) управление папскими финансами в Германии, Скандинавии, Богемии и Венгрии.

В последние годы жизни Якоб Фуггер был самым уважаемым и непопулярным гражданином Германии. Некоторые католики нападали на него как на ростовщика; некоторые дворяне — за то, что он подкупал их в погоне за должностью или властью; некоторые купцы — за его завидные монополии; многие рабочие — за то, что он отменял средневековые правила торговли и финансов; большинство протестантов — за то, что он управлял экспортом немецких денег для римских пап. Но императоры и короли, князья и прелаты отправляли к нему посланников как к правителю; Дюрер, Бургкмайр и старший Гольбейн писали его портрет как сурового и простого реалиста; а Максимилиан дал ему титул графа империи. Якоб пытался искупить вину за свое богатство, построив 106 домов для бедных, но католических жителей Аугсбурга.* Для своих костей он возвел красивую часовню в церкви Святой Анны. Он умер в запахе святости, оставив миллионы гульденов и ни одного ребенка; величайший дар из всех был ему недоступен.

От него мы можем вести отсчет капиталистической эры в Германии, роста частных монополий, доминирования предпринимателей, контролирующих деньги, над феодалами, владеющими землей. Немецкая горнодобывающая и текстильная промышленность была организована по капиталистическому образцу — то есть контролировалась поставщиками капитала — уже к концу XV века, следуя примеру Фландрии и Италии в текстильной промышленности за сто лет до этого. В Средние века частная собственность считалась в какой-то степени общественным доверием: права владельца ограничивались потребностями группы, чья организация предоставляла ему возможности, средства и защиту. Возможно, под влиянием римского права, которое теперь доминировало в немецкой юриспруденции, собственник стал считать свое владение абсолютным; он чувствовал, что имеет право делать со своей собственностью все, что ему заблагорассудится. Фуггерам, Хохштеттерам и другим «купеческим князьям» не казалось неправильным «загонять» товар в угол и затем повышать на него цену, или создавать картели для ограничения производства и контроля над торговлей, или манипулировать инвестициями, чтобы обмануть мелких держателей акций.7 Во многих случаях купец ставил своих агентов у городских ворот с приказом покупать для него все поступающие товары, чтобы затем перепродать их по своей цене в городе.8 Амброз Хохштеттер скупил все имеющееся в наличии зыбучее серебро, а затем поднял розничную цену на 75 процентов.9 Немецкая компания купила у короля Португалии перец на 600 000 гульденов по более чем обычной цене при условии, что король будет назначать еще более высокую цену для всех остальных импортеров перца из Португалии в Германию.10 Отчасти благодаря таким соглашениям и монополиям, отчасти благодаря растущему богатству и увеличению спроса на товары, отчасти благодаря растущему предложению драгоценных металлов из Центральной Европы и Америки, цены росли между 1480 и 1520 годами с быстротой, сравнимой только с нашим веком. «За короткое время из-за ростовщичества и скупости, — жаловался Лютер, — тот, кто раньше мог прожить на сто гульденов, теперь не может прожить и на двести». «11 Это не просто дважды рассказанная сказка.

В Средние века наблюдалось огромное неравенство политических сил; новый век Фуггеров добавил такое экономическое неравенство, какого Европа не знала со времен миллионеров и рабов императорского Рима. Некоторые купцы-капиталисты Аугсбурга или Нюрнберга стоили по 5 000 000 франков (25 000 000 долларов?). Многие из них покупали себе дорогу в земельную аристократию, носили гербы и отплачивали высокородным презрением за «показное потребление». Иоахим Хохштеттер и Франц Баумгартнер потратили 5000 флоринов (125 000 долларов?) на один банкет или сыграли 10 000 флоринов в одну игру.12 Роскошно обставленные и художественно украшенные дома богатых бизнесменов вызывали недовольство и дворянства, и духовенства, и пролетариата. Проповедники, писатели, революционеры и законодатели выступили против монополистов. Гейлер фон Кайзерсберг требовал, чтобы их «изгнали, как волков, поскольку они не боятся ни Бога, ни людей и порождают голод, жажду и нищету». 13 Ульрих фон Хуттен выделил четыре класса разбойников: купцов, юристов, священников и рыцарей, и счел купцов самыми большими разбойниками из всех.14 Кельнский рейхстаг 1512 года призвал все городские власти «с усердием и суровостью…. бороться с ростовщическими, лесными, капиталистическими компаниями».15 Подобные постановления повторялись и другими советами, но безрезультатно; некоторые законодатели сами вкладывали деньги в крупные купеческие фирмы, агенты закона были умиротворены акциями,16 и многие города процветали от роста беспрепятственной торговли.

Страсбург, Кольмар, Мец, Аугсбург, Нюрнберг, Ульм, Вена, Ратисбон (Регенсбург), Майнц, Шпейер, Вормс, Кельн, Трир, Бремен, Дортмунд, Гамбург, Магдебург, Любек, Бреслау были процветающими центрами промышленности, торговли, письма и искусства. Эти и семьдесят семь других городов были «свободными», то есть они сами принимали законы, посылали своих представителей в провинциальные и императорские советы и не признавали никакого политического повиновения, кроме императора, который был слишком обязан им финансовой или военной помощью, чтобы покушаться на их свободы. Хотя этими городами управляли гильдии, в которых доминировали предприниматели, почти каждый из них был патерналистским «государством благосостояния», поскольку регулировал производство и распределение, заработную плату и цены, а также качество товаров с целью защиты слабых от сильных и обеспечения всех необходимым для жизни.17 Сейчас мы должны называть их городами, а не поселками, поскольку ни один из них не превышал 52 000 жителей; тем не менее они были так же густонаселенны, как и в любое время до середины XIX века,18 и более процветающими, чем в любое время до Гете. Эней Сильвий, гордый итальянец, восторженно писал о них в 1458 году:

Никогда еще Германия не была такой богатой, такой великолепной, как сегодня….. Без преувеличения можно сказать, что ни в одной стране Европы нет лучших или более красивых городов. Они выглядят такими свежими и новыми, как будто их построили вчера; и ни в одном другом городе не найти столько свободы….. Во всей Европе нет ничего более великолепного, чем Кельн, с его прекрасными церквями, ратушей, башнями и дворцами, его достойными бюргерами, его благородными ручьями, его плодородными кукурузными полями….. По богатству Аугсбург не превзойдет ни один город мира. В Вене есть дворцы и церкви, которым может позавидовать даже Италия.19

Аугсбург был не только финансовым центром Германии, но и главным торговым звеном с процветающей в то время Италией. Именно аугсбургские купцы построили и управляли Фондако Тедеско в Венеции, стены которого расписали фресками Джорджоне и Тициан. Будучи связанным с Италией, Аугсбург вторил итальянскому Ренессансу; его купцы поддерживали ученых и художников, а некоторые из его капиталистов стали образцами манер и культуры, если не морали. Так, Конрад Пеутингер, синдик или мэр города в 1493 году, был дипломатом, купцом, ученым, юристом, латинистом, эллинистом и антикваром, а также бизнесменом.

Нюрнберг был центром искусств и ремесел, а не крупной промышленности или финансов. Его улицы все еще были по-средневековому извилистыми и затененными нависающими верхними этажами или балконами; красные черепичные крыши, высоко поднятые фронтоны и восточные окна создавали живописную путаницу на фоне сельской местности и бурлящего потока Пегница. Жители здесь не были такими зажиточными, как в Аугсбурге, но они были веселыми, жизнерадостными и любили развлекаться на таких праздниках, как ежегодный карнавал масок, костюмов и танцев. Здесь Ганс Сакс и мейстерзингеры пели свои задорные песни; здесь Альбрехт Дюрер вознес немецкую живопись и гравюру в зенит; здесь лучшие ювелиры и серебряники к северу от Альп делали дорогие вазы, церковные сосуды, статуэтки; здесь металлисты создавали тысячи форм растений, животных и людей из бронзы или ковали железо для красивых перил или экранов; здесь резчики по дереву были так многочисленны, что мы удивляемся, как все они могли зарабатывать на жизнь. Церкви городов стали хранилищами и музеями искусства, ведь каждая гильдия, корпорация или преуспевающая семья заказывала какое-нибудь прекрасное произведение для святилища святого покровителя. Региомонтан выбрал Нюрнберг своим домом, «потому что там я без труда нахожу все особые инструменты, необходимые для астрономии; и там мне легче всего поддерживать связь с учеными всех стран, ибо Нюрнберг, благодаря постоянным путешествиям ее купцов, можно считать центром Европы». 20 Для Нюрнберга было характерно, что самый известный из его купцов, Виллибальд Пиркгеймер, был также энтузиастом-гуманистом, покровителем искусств и преданным другом Дюрера. Эразм назвал Пиркгеймера «главной славой Германии».21

Путешествия да Гамы и Колумба, турецкий контроль над Эгейским морем и войны Максимилиана с Венецией нарушили торговлю между Германией и Италией. Все больше немецкого экспорта и импорта перемещалось по великим рекам к Северному морю, Балтике и Атлантике; богатство и власть переходили от Аугсбурга и Нюрнберга к Кельну, Гамбургу, Бремену и, прежде всего, Антверпену. Фуггеры и Вельзеры укрепили эту тенденцию, сделав Антверпен главным центром своих операций. Движение немецких денег и торговли на север отделило северную Германию от итальянской экономики и сделало ее достаточно сильной, чтобы защитить Лютера от императора и папы. Южная Германия, возможно, по противоположным причинам, оставалась католической.

Как управлялась Германия в этот критический и становляющий век?

Рыцари или низшее дворянство, которые в прежние годы управляли сельской местностью как вассалы феодальных сеньоров, теряли свои военные, экономические и политические позиции. Наемные войска, нанятые князьями или городами и оснащенные огнестрельным оружием и артиллерией, уничтожали рыцарскую конницу, беспомощно размахивающую мечами; торговое богатство повышало цены и издержки и опережало землевладение как источник власти; города устанавливали свою независимость, а князья централизовали власть и закон. Рыцари мстили за это, разгоняя торговлю на своем пути; а когда купцы и муниципалитеты протестовали, рыцари отстаивали свое право на ведение частных войн. Комин описывал Германию этого времени как колючую, утыканную замками, из которых в любой момент могли выскочить «бароны-разбойники» со своими вооруженными прислужниками, чтобы грабить и купцов, и путешественников, и крестьян.22 Некоторые рыцари взяли за правило отрубать правые руки купцам, которых они грабили. Гетц фон Берлихинген, хотя и сам потерял правую руку на службе у своего князя, заменил ее железной рукой и во главе рыцарских отрядов нападал не только на купцов, но и на города — Нюрнберг, Дармштадт, Мец и Майнц (1512). Его друг Франц фон Зиккинген предъявил претензии на город Вормс, разорил его окрестности, захватил советников, пытал бургомистра, сопротивлялся всем попыткам императорских войск схватить его и был на время покорен только благодаря получению ежегодной субсидии на службу императору. Двадцать два города Швабии — в основном Аугсбург, Ульм, Фрайбург и Констанц — объединились с некоторыми представителями высшей знати в Швабскую лигу (1488); эти и другие объединения сдерживали рыцарей-разбойников и добились признания частной войны незаконной; но Германия накануне Лютера была сценой социального и политического беспорядка, «всеобщего господства силы».23

Светские и церковные князья, стоявшие во главе хаоса, способствовали ему своей продажностью, разнообразием монет и таможенных пошлин, соперничеством за богатство и место, искажением римского права, чтобы дать себе почти абсолютную власть за счет народа, рыцарей и императора. Такие великие семьи, как Гогенцоллерны в Бранденбурге, Веттины в Саксонии, Виттельсбахеры в Пфальце, герцоги Вюртембергские, не говоря уже об австрийских Габсбургах, вели себя как безответственные государи. Если бы власть католического императора над немецкими князьями была больше, Реформация могла бы быть побеждена или отложена. А отказ многих князей от Рима стал дальнейшим шагом к финансовой и политической независимости.

Характер императоров этого периода подчеркивал слабость центрального правительства. Фридрих III (р. 1440–93) был астрологом и алхимиком, который так любил уединенное спокойствие своих садов в Граце, что позволил Шлезвиг-Гольштейну, Богемии, Австрии и Венгрии отделиться от империи. Но в конце своего пятидесятитрехлетнего правления он сделал спасительный ход, обручив своего сына Максимилиана с Марией, наследницей Карла Смелого Бургундского. Когда в 1477 году Карл сгинул в ледяной могиле, Габсбурги унаследовали Нидерланды.

Максимилиан I (р. 1493–1519), избранный, но так и не коронованный император, начал свое правление со всеми предзнаменованиями успеха. Вся империя радовалась его внешности и доброму характеру, его непритязательной чувствительности, его искрометной жизнерадостности, его щедрости и рыцарству, его храбрости и мастерству в поединках и на охоте; как будто итальянец эпохи Высокого Возрождения взошел на немецкий трон. Даже Макиавелли был впечатлен, назвав его «мудрым, благоразумным, богобоязненным князем, справедливым правителем, великим полководцем, храбрым в опасности, переносящим усталость, как самый закаленный солдат… образцом многих княжеских добродетелей».24 Но «Макс» не был великим полководцем, и ему не хватало циничного интеллекта, необходимого для образцового князя Макиавелли. Он мечтал восстановить величие Священной Римской империи, вернув себе былые владения и влияние в Италии; он снова и снова вторгался на полуостров в бесполезных войнах, которые отказывался финансировать более практичный Дит; он позволял себе думать о том, чтобы свергнуть непокорного Юлия II и сделать себя не только императором, но и папой;25 и (подобно своему современнику, Карлу VIII Французскому) он оправдывал свои территориальные амбиции как необходимые прелюдии к ошеломляющему нападению на турок. Но он был конституционно и финансово неспособен к устойчивому предпринимательству; он не умел волеизъявлять средства так же, как желать цели; и временами он был настолько беден, что ему не хватало средств, чтобы заплатить за обед. Он трудился над реформой управления империей, но нарушил свои собственные реформы, и они умерли вместе с ним. Он слишком много думал о власти Габсбургов. После многочисленных разочарований в войне он вернулся к политике дипломатических браков своего отца. Так, для своего сына Филиппа он принял предложение Фердинанда о руке Хуаны; она была немного не в духе, но зато принесла в приданое Испанию. В 1515 году он обручил свою внучку Марию и внука Фердинанда с Людовиком и Анной, сыном и дочерью Ладислава, короля Богемии и Венгрии; Людовик был убит при Мохаче (1526), Фердинанд стал королем Богемии и (насколько позволяли турки) Венгрии, и власть Габсбургов достигла своего самого широкого ареала.

Самой приятной чертой Максимилиана была его любовь и поощрение музыки, образования, литературы и искусства. Он усердно изучал историю, математику и языки; нас уверяют, что он владел немецким, латинским, итальянским, французским, испанским, валлонским, фламандским и английским языками и что во время одной кампании он разговаривал с семью чужеземными командирами на их семи разных языках. Отчасти благодаря его примеру и усилиям диалекты Южной и Северной Германии слились в общий немецкий язык, который стал языком немецкого правительства, Библии Лютера и немецкой литературы. В период между войнами он пытался писать, оставил сочинения по геральдике, артиллерии, архитектуре, охоте и собственной карьере. Он планировал создать обширную коллекцию памятников — реликвий и надписей — из прошлого Германии, но средства снова закончились. Он предложил римским папам реформу календаря, которую они осуществили восемьдесят лет спустя. Он реорганизовал Венский университет, учредил новые профессора права, математики, поэзии и риторики и на некоторое время сделал Вену самым активным центром образования в Европе. Он пригласил в Вену итальянских гуманистов и уполномочил Конрада Кельтеса открыть там академию поэзии и математики. Он благоволил к таким гуманистам, как Пейтингер и Пиркгеймер, а измученного Рейхлина сделал графом Палатином империи. Он давал заказы Петеру Вишеру, Вейту Штоссу, Бургкмайру, Дюреру и другим художникам, которые процветали в его правление. Он заказал в Инсбруке богато украшенную гробницу для своих останков; она осталась незавершенной после его смерти, но дала повод для создания прекрасных статуй Теодориха и Артура работы Петера Вишера. Если бы Максимилиан был так же велик, как его планы, он мог бы соперничать с Александром и Карлом Великим.

В последний год жизни императора Дюрер написал его честный портрет — измученного и разочарованного, побежденного безумной скупостью времени. «Нет мне радости на земле», — говорила эта некогда радостная душа, и он скорбел: «Увы, бедная земля Германии!»26 Но он преувеличивал свои неудачи. Он оставил Германию и империю (хотя бы благодаря экономическому развитию) гораздо более сильными, чем нашел их. Население выросло, образование распространилось; Вена стала еще одной Флоренцией; и вскоре его внук, унаследовав половину Западной Европы, станет самым могущественным правителем в христианстве.

В это время они были, вероятно, самыми здоровыми, сильными, жизнелюбивыми и энергичными людьми в Европе. Как мы видим их на картинах Вольгемута и Дюрера, Кранаха и Гольбейна, мужчины были крепкими, толстошеими, массивными, львиноголовыми животными, готовыми поглотить весь мир и запить его пивом. Они были грубыми, но веселыми и сдерживали свою набожность чувственностью. Они могли быть жестокими, о чем свидетельствуют ужасные орудия пыток, которые они применяли к преступникам, но они также могли быть милосердными и великодушными, и редко проявляли свою теологическую свирепость физически; в Германии инквизиции оказывали мужественное сопротивление и обычно покорялись. Их крепкий дух способствовал скорее библейскому юмору, чем сухому остроумию, притупил их чувство логики и красоты и лишил их изящества и тонкости французского или итальянского ума. Их скудный Ренессанс увяз в библиолатрии; но в немецкой мысли было устойчивое упорство, дисциплинированное производство, грубое мужество, которое позволило им сломить власть Рима и уже дало обещание сделать их величайшими учеными в истории.

По сравнению с другими народами они были чистыми. Купание было национальной страстью. В каждом благоустроенном доме, даже в сельской местности, была ванная комната. Как и в Древнем Риме, в многочисленных общественных банях можно было не только помыться: мужчин там брили, женщинам укладывали волосы, предлагали различные виды массажа, разрешали выпивку и азартные игры, а также освобождали от моногамии. Обычно представители обоих полов купались вместе, целомудренно одетые; но законов против флирта не существовало, и итальянский ученый, посетивший Баден-Баден в 1417 году, заметил, что «нет в мире бани более подходящей для плодовитости женщин».27

Немцев той эпохи нельзя обвинить в пуританстве. Их разговоры, переписка, литература и юмор были порой грубыми по нашим меркам, но это соответствовало их бодрости тела и души. Они пили слишком много в любом возрасте, а в юности обильно наслаждались сексуальным опытом; Эрфурт в 1501 году показался набожному Лютеру «ничем не лучше борделя и пивной».28 Немецкие правители, как церковные, так и светские, согласились со святым Августином и святым Фомой Аквинским, что проституция должна быть разрешена, если мы хотим обезопасить женщин от соблазнения или нападения. Дома проституции лицензировались и облагались налогом. Мы читаем о том, что епископы Страсбурга и Майнца получали доходы от борделей; а епископ Вюрцбурга отдал городской бордель графу фон Хенненбергу в качестве доходной вотчины.29 Гостеприимство по отношению к дорогим гостям включало в себя предоставление в их распоряжение фрауенхаузеров, или женских домов; король Сигизмунд был удостоен этой привилегии в Берне (1414) и Ульме (1434), причем так искренне, что публично поблагодарил за это своих хозяев.30 Нелицензированные женщины иногда устраивали винкельхаузеры — нелегальные дома; в 1492 году лицензированные проститутки Нюрнберга пожаловались бургомистру на эту нечестную конкуренцию; в 1508 году они получили разрешение на штурм винкельхаузеров; они так и сделали. В реальном моральном кодексе Европы позднего Средневековья обращение к проститутке было оправдано как венерианский, но нормальный грех. Возможно, распространение сифилиса после 1492 года сделало его смертельно опасным.

Брак, как и везде, был союзом свойств. Любовь считалась нормальным результатом, а не разумной причиной брака. Обручение было столь же обязательным, как и брак. Свадьбы были торжественными и роскошными во всех классах; празднества могли длиться неделю или две; покупка мужа была столь же дорогой, как и содержание жены. Власть мужчины была теоретически абсолютной, но более реальной в делах, чем в словах; заметим, что фрау Дюрер могла многое сказать своему мужу. Женщины Нюрнберга были достаточно неустрашимы, чтобы вытащить полуголого императора Максимилиана из постели, накинуть на него покрывало и повести в веселых ночных танцах на улице.31 Согласно старинной легенде, некоторые мужчины из высшего сословия Германии XIV века, уезжая надолго из дома, запирали железный «пояс целомудрия» вокруг талии и бедер своих жен, а ключ забирали с собой.32 Следы этого обычая встречаются в средневековой Венеции и Франции XVI века; но в редких случаях, которые представляются достоверными, пояс добровольно надевался женой или любовницей, а ключ отдавался мужу или любовнику в качестве гарантии верности в браке или грехе.33

Семейная жизнь процветала. Эрфуртская хроника считает нормой восемь-десять отпрысков на пару; нередки были и семьи с пятнадцатью детьми. В это число входили и бастарды, так как незаконнорожденных детей, которых было много, после женитьбы обычно забирали в отцовский дом. Семейные имена вошли в обиход в XV веке, часто указывая на род занятий или место происхождения предков, но время от времени скрепляя минутную шутку со строгостью времени. Дисциплина была твердой как дома, так и в школе; даже будущий император Макс получил немало шлепков, и, похоже, никакого вреда от этого не было, кроме родительского или учительского. Немецкие дома были сейчас (ок. 1500 г.) самыми комфортабельными в Европе: широкие лестницы, прочные балюстрады, массивная мебель, мягкие сиденья, резные сундуки, окна из цветного стекла, кровати с балдахинами, гобеленовые стены, ковровые полы, пузатые печи, полки, заставленные книгами, цветами, музыкальными инструментами или серебряными тарелками, и кухни, сверкающие всей утварью для немецкого пира.

Внешне дома были в основном деревянными, и пожары случались часто. Нависающие карнизы и балконы с окнами затеняли улицы. Только несколько проспектов в больших городах были вымощены. Уличное освещение отсутствовало, за исключением в праздничные вечера; ночью на улице было небезопасно. Мелкие преступники были так же многочисленны, как свиньи и коровы, бродящие по улицам. Организованной полиции не было; для сдерживания преступности полагались суровые наказания. Наказанием за грабеж была смерть или, в случае легкой кражи, отрезание ушей. Богохульникам вырывали языки, изгнанникам, незаконно вернувшимся в Нюрнберг, выкалывали глаза. Женщин, убивших своих мужей, закапывали живьем или пытали раскаленными щипцами, а затем вешали.34 Среди механизмов пыток, которые раньше выставлялись в замке Нюрнберг, были сундуки, наполненные острыми камнями, о которые разбивали жертву; стойки для вытягивания конечностей; мангалы для воздействия огнем на подошвы ног; острые железные рамы, чтобы отучить жертву сидеть, лежать или спать; и «железная дева» (die verflüchte Jungfer), которая принимала осужденного стальными руками, заключала его в объятия из шипов, а затем, расслабившись, позволяла ему падать, пронзенному, окровавленному и разбитому, на медленную смерть в яму с вращающимися ножами и острыми прутьями.35

Политическая мораль соответствовала общей моральной распущенности. Взяточничество было распространено повсеместно, причем в высших эшелонах власти. Фальсификация товаров была обычным делом, несмотря на то, что в Нюрнберге живьем похоронили двух человек за фальсификацию вина (1456). Коммерция — принесение морали в жертву деньгам — была столь же сильна, как и в любую другую эпоху; деньги, а не человек, были мерилом всех вещей. Однако те же самые суетливые мещане отдавали большие суммы на благотворительность. «В папские времена, — писал Лютер, — люди давали обеими руками, радостно и с великой преданностью. Снег сыпался на милостыню, фонды и наследства. Наши предки, лорды и короли, принцы и другие люди, давали богато и сострадательно — да, до избытка — на церкви, приходы, стипендии, больницы».36 Признаком секуляризации стало то, что многие благотворительные завещания передавались не церковным органам, а городским советам для распределения среди бедных.

Нравы стали грубее — во Франции и Англии, а также в Германии, — когда денежная плутократия вытеснила аристократию рождения, контролируя экономику. Пьянство стало национальным пороком; и Лютер, и Хуттен осуждали его, хотя Хуттен предпочитал его «обману итальянцев, воровству испанцев, гордыне французов».37 Причиной пьянства могли быть острые специи, использовавшиеся при приготовлении блюд. Застольные манеры были грубыми и готовыми. Вилки появились в Германии в XIV веке, но мужчины и женщины по-прежнему предпочитали есть пальцами; даже в XVI веке один проповедник осуждал вилки как противоречащие воле Бога, Который «не дал бы нам пальцев, если бы хотел, чтобы мы пользовались вилками». 38

Одежда была грандиозной. Рабочие довольствовались шляпой или фетровой шляпой, короткой блузкой и брюками, наложенными на сапоги или высокие ботинки или заправленными в них. Представители среднего класса добавляли жилет и открытое пальто на подкладке и/или с меховой оторочкой. Но обладатели родословной лихорадочно соревновались с коллекционерами гульденов в славе своего одеяния. В обоих этих сословиях мужские шляпы представляли собой просторные уборы из дорогой ткани, иногда отделанные перьями, лентами, жемчугом или золотом. Рубашки часто были из шелка. Верхняя одежда, ярко раскрашенная, подбивалась мехом и могла быть украшена серебряными нитями. Богатые женщины носили золотые короны или расшитые золотом капюшоны, вплетали в волосы золотые нити; скромные же девицы покрывали голову муслиновыми платками, завязанными под подбородком. Гейлер фон Кайзерсберг утверждал, что гардеробы умных женщин стоили до 4000 флоринов (100 000 долларов?).39 Мужчины носили подбородок выбритым, а волосы длинными; мужские кудри тщательно развивались; обратите внимание на гордые перстни Дюрера и причудливые локоны Максимилиана. Кольца на пальцах, как и сейчас, служили признаком или претензией на сословие. Конрад Кельтес заметил, что мода на одежду в Германии менялась быстрее, чем в других странах, и так же часто у мужчин, как и у женщин. На праздниках мужчины могли затмить женщин великолепием.

Праздники были многочисленными, продолжая средневековый дух балагана и веселья, со счастливым мораторием на труд и заповеди. Рождество, несмотря на языческие пережитки, оставалось христианским; рождественская елка стала новшеством XVII века. Каждый город отмечал кермис (голландское kerk — церковь, mis — месса) или праздник своего святого покровителя; тогда мужчины и женщины танцевали вместе на улицах, веселье было в порядке вещей, и никакие святые или проповедники не могли утихомирить бурное веселье. Иногда танцы приобретали характер эпидемии, как, например, в Меце, Кельне и Эксе в 1374 году или в Страсбурге в 1412 году. В некоторых случаях страдальцы от танца святого Вита искали облегчения от того, что они считали бесовской одержимостью, танцуя до изнеможения, как это делают некоторые молодые маньяки сегодня. Мужчины находили другое применение своим инстинктам в охоте или в умирающем виде спорта — поединке. Тысячи мужчин и женщин путешествовали, часто используя в качестве предлога далекое святилище. Они передвигались в болезненном восторге на лошадях или мулах, в каретах или седанах, перенося неудобства немощеных дорог и немытых трактиров. Разумные люди, когда могли, путешествовали на лодках по Рейну, Дунаю или другим величественным потокам Центральной Европы. К 1500 году почтовая служба, открытая для всех, объединила крупные города.

В целом картина представляет собой народ, слишком энергичный и процветающий, чтобы больше терпеть кандалы феодализма или поборы Рима. Гордое чувство немецкой национальности пережило все политические раздробленности и противостояло как сверхнациональным императорам, так и сверхъестественным папам; Реформация победила Священную Римскую империю, а также папство. В 1500-летней войне между тевтонами и римлянами победа вновь, как и в V веке, склонилась на сторону Германии.

Это совершеннолетие впервые проявилось в искусстве. Возможно, в это трудно поверить, но это правда, что в самый расцвет итальянского Возрождения — от рождения Леонардо (1452) до смерти Рафаэля (1520) — немецкие художники пользовались спросом во всей Европе благодаря своему мастерству в любом ремесле: дерево, железо, медь, бронза, серебро, золото, гравюра, живопись, скульптура, архитектура. Возможно, больше из патриотизма, чем из беспристрастности, Фелиг Фабри из Ульма писал в 1484 году: «Когда кто-то хочет иметь первоклассное произведение из бронзы, камня или дерева, он нанимает немецкого мастера. Я видел, как немецкие ювелиры, золотых дел мастера, камнерезы и каретники делали замечательные вещи у сарацин; они превзошли в искусстве даже греков и итальянцев».4 °Cпустя пятьдесят лет итальянец обнаружил, что это все еще верно: «Немцы, — писал Паоло Джовио, — в искусстве уносят с собой все, и мы, нерасторопные итальянцы, должны отправляться в Германию за хорошими мастерами». 41 Немецкие архитекторы были привлечены Флоренцией, Ассизи, Орвието, Сиеной, Барселоной и Бургосом, а также были призваны завершить дуомо в Милане. Вейт Штосс покорил Краков, Дюрер удостоился почестей в Венеции, а Гольбейн Младший захватил Англию.

В церковной архитектуре зенит, конечно же, пришелся на XIII и XIV века. Тем не менее, не одно поколение мюнхенцев возвело в поздней готике свою Фрауэнкирхе (1468–88), или церковь Богоматери, и Альтес Ратхаус (1470–88), или Старую ратушу; в первые два десятилетия XVI века Фрайбург в Саксонии достроил свой хор, Аугсбург — капеллу Фуггер, Страсбургский собор — капеллу Лоуренса, а к пасторату Себальдускирхе в Нюрнберге было добавлено прекрасное Шерлейн, или восточное окно. В этот период в домашней архитектуре строились очаровательные коттеджи с красными черепичными крышами, деревянными верхними этажами, балконами, украшенными цветами, и просторными карнизами, защищающими окна от солнца и снега; так в суровом климате Миттенвальда невозмутимые немцы противопоставляли возвышенность Баварских Альп простой и бережной красоте своих домов.

Скульптура была славой эпохи. В мире было множество мелких резчиков, которые в менее яркой галактике сияли бы как крупные звезды: Николаус Герхарт, Симон Лейнбергер, Тильман Рименшнайдер, Ганс Бэкоффен….. Один только Нюрнберг за одно поколение произвел на свет трио мастеров, равных которым не сыскать ни в одном городе Италии. Карьера Вейта Штосса — это история двух городов Воспитанный в Нюрнберге и получивший известность как инженер, мостостроитель, архитектор, гравер, скульптор и художник, он в тридцать лет отправился в Краков и создал там свои лучшие работы в ярком позднеготическом стиле, который хорошо выражал как благочестие, так и возбудимость поляков. Он вернулся в Нюрнберг (1496) с достаточными средствами, чтобы купить новый дом и жениться на второй жене, которая родила ему пятерых детей в дополнение к восьми детям ее предшественницы. На пике своего изобилия Вейт был арестован за участие, возможно, невольное, в подделке; его заклеймили, выжгли обе щеки, и запретили когда-либо покидать Нюрнберг. Император Максимилиан помиловал его и восстановил в гражданских правах (1506), но Штосс оставался изгоем до конца своей мучительно долгой жизни. В 1517 году он вырезал большую группу, изображающую Благовещение или Ангельское приветствие; он заключил две фигуры — одни из самых совершенных во всей деревянной скульптуре — в гирлянду из роз, окружил их четками, прикрепил семь медальонов, изображающих радости Девы Марии, и увенчал все это — все из липы — непритязательным изображением Бога Отца. Хрупкая композиция была подвешена к своду хора в Лоренцкирхе, где она висит до сих пор как сокровенная реликвия времен расцвета великого города. Для Себальдускирхе Штосс вырезал из дерева Распятие, никогда не превзойденное в своем роде (1520). В том же году его сын Андреас, настоятель нюрнбергских кармелитов, добился для Штосса заказа на создание алтаря для церкви в Бамберге. Пока художник трудился над этим заданием, в Нюрнберге началась Реформация; Андреаса сменили на посту настоятеля, поскольку он оставался католиком; сам Вейт остался верен красочной вере, вдохновлявшей его творчество; выплаты за заказ алтаря были прекращены, и работа осталась незавершенной. Последние десять лет жизни Штосс провел в слепоте, одиночестве и запустении, уйдя из жизни после смерти жены, покинутый детьми и отвергнутый эпохой, слишком поглощенной теологией, чтобы осознать, что в девяносто три года (1533) она теряет величайшего резчика по дереву в истории.42

В том же городе и в то же время жил бронзовщик, не менее выдающийся в своем деле, но ведущий более спокойную и счастливую жизнь. Питер Вишер Старший изобразил себя в нише своего самого знаменитого изделия как честного, простого рабочего, невысокого роста, коренастого, полнобородого, в кожаном фартуке вокруг талии, с молотком и зубилом в руках. Одиннадцать лет (1508–19) он и его пятеро сыновей посвятили своему шеф-повару — Себальдусграбу, или Гробнице Себальда, святого покровителя Нюрнберга. Предприятие было дорогостоящим; средства закончились, и работа стояла незавершенной, когда Антон Тухер призвал горожан внести требуемые 800 гульденов (20 000 долларов?). На первый взгляд, этот шедевр не впечатляет: он не может соперничать со скинией Орканьи (1348) во Флоренции, а улитки и дельфины, на спинах которых покоится сооружение, не самые подходящие носители столь огромного груза. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается поразительное совершенство деталей. Центральный саркофаг из серебра украшен четырьмя рельефами, изображающими чудеса святого. Вокруг него возвышаются бронзовые столбы готического балдахина, тонко вырезанные с орнаментом эпохи Возрождения и соединенные в верхней части прекрасным металлическим лакеем. На столбах, вокруг основания, в цоколях, в нишах венчающего балдахина художники разместили настоящее скопление языческих, древнееврейских или христианских фигур — тритонов, кентавров, нереид, сирен, муз, фавнов, Геркулеса, Тесея, Самсона, пророков, Иисуса, апостолов, ангелов, играющих музыку или играющих со львами или собаками. Некоторые из этих чучел еще грубы, многие выполнены с точностью Донателло или Гиберти; все они вносят яркую лепту в разнообразное восприятие жизни. Статуи Петра, Павла, Матфея и Иоанна соперничают с четырьмя апостолами, которых Дюрер написал семь лет спустя в том же Нюрнберге.

Говорят, что в первые десятилетия XVI века ни один принц или правитель не приезжал в Нюрнберг, не посетив литейную мастерскую Петера Вишера, и многие обращались к нему за услугами. В десятках церквей можно увидеть его изделия, от огромного латунного канделябра в Лоренцкирхе до гробницы Максимилиана I в Инсбруке. Пять его сыновей последовали за ним в скульптуре, но двое опередили его в смерти. Герман Вишер Младший, умерший в тридцать один год (1517), отлил красивый бронзовый рельеф для гробницы кардинала Казимира в соборе Кракова.

Как Вишеры преуспели в бронзе, а Вейт Штосс — в дереве, так и Адам Крафт лидировал среди всех своих современников в скульптуре из камня. Немецкие летописцы изображали его, а также Петера Вишера Старшего и Себастьяна Линденаста (создавшего эскиз покорных курфюрстов на часах Фрауэнкирхе) как преданных художников и друзей. «Они были как братья. Каждую пятницу, даже в преклонном возрасте, они встречались и учились вместе, как подмастерья, о чем свидетельствуют эскизы, которые они выполняли на своих встречах. Затем они расходились, совсем забыв о еде и питье».43 Родившийся, вероятно, в тот же год, что и Петр (1460?), Адам походил на него простотой, честностью, набожностью и любовью к автопортретам. В 1492 году он вырезал для Себальдускирхе гробницу Себальдуса Шрайера с рельефами Страстей и Воскресения. Вдохновленный их совершенством, купеческий князь Ганс Имхофф заказал Крафту проект кивория для хранения хлеба и вина Евхаристии в Лоренцкирхе. Адам сделал этот Сакраментаус — высокий и стройный табернакль в стиле поздней готики, чудо каменной филиграни, поднимающееся ступенька за ступенькой на высоту шестидесяти четырех футов и сужающееся до изящного изгиба посоха; колонны оживлены святыми, двери «Дома» охраняют ангелы, квадратные поверхности рельефно украшены сценами из жизни Христа, и все это воздушное сооружение аномально покоится на трех скрюченных фигурах — Адама Крафта и двух его помощников. В автопортрете нет никаких комплиментов: одежда поношена и порвана от труда, руки грубы, борода неухожена, широкое, поднятое вверх лицо сосредоточено на замысле и исполнении работы. Когда этот захватывающий шедевр был закончен, Крафт вернулся к своей любимой теме, вырезав семь колонн из песчаника со сценами из Страстей; шесть из них сейчас находятся в Немецком музее; одна из них, «Погребение», является типичной для тевтонского искусства — смелый реализм, который не нуждается в идеализации, чтобы передать искреннее благочестие и веру.

В малом искусстве сохранялись те же средневековые настроения и темы. Миниатюристы по-прежнему пользовались достаточным спросом, чтобы содержать процветающие гильдии. Крупные художники, такие как Дюрер и Гольбейн, рисовали эскизы для витражей; это искусство, пришедшее в упадок во Франции и Англии, теперь достигло своего апогея в Германии; Лоренцкирхе, соборы Ульма и Кельна получили в этот период всемирно известные окна. Не только церкви, но и гильдии, замки, даже частные дома имели витражные окна. Такие города, как Нюрнберг, Аугсбург, Регенсбург, Кельн и Майнц, гордились своими мастерами-художниками: металлистами, прославившими факелы, люстры, тазы, эверы, замки, подносы; ювелирами, чьи изделия, от ложек до алтарей, ценились по всей Европе; текстильщиками, ткавшими прекрасные ковры, гобелены, церковные облачения и нарядные одежды патрициев; набожными женщинами, изнурявшими свои пальцы и глаза, чтобы покрыть алтари и священников вышивками и шелком. Резчики по дереву никогда не были лучше. Михаэль Вольгемут, кроме того, что расписал два великолепных окна для Лоренцкирхе, вырезал из дерева дюжину алтарных шедевров, а затем научил Дюрера превзойти его.

Гравировка путем вырезания рисунка на дереве или меди превратилась в пятнадцатом веке в зрелое искусство, уважаемое наравне с живописью. Величайшие художники культивировали ее. Мартин Шонгауэр довел ее до конца; некоторые из его гравюр — «Бичевание Христа», «Несение креста», «Святой Иоанн на Патмосе», «Искушение святого Антония» — являются одними из величайших гравюр всех времен.44 Иллюстрирование книг гравюрами стало удобным и популярным и быстро вытеснило иллюминирование. Самые известные картины того времени были размножены в гравюрах, которые охотно продавались в книжных лавках, на ярмарках и фестивалях. Лукас ван Лейден проявил поразительное мастерство в этой области: он гравировал своего «Магомета» в четырнадцать лет, «Ecce Homo» — в шестнадцать (1510), а в гравюре на меди «Максимилиан» достиг совершенства.45 Гравировка сухим острием, когда заостренный инструмент отбрасывает заусенец или гребень вырезанного металла вдоль линий рисунка, использовалась анонимным «Мастером домовой книги» в 1480 году. Травление, когда металлическую поверхность покрывают воском, вырезают рисунок на воске и позволяют кислоте разъедать (нем. ätzen) открытые линии, выросло из украшения доспехов в разрезание металлических пластин, с которых можно было печатать офорты; Даниэль Хопфер, оружейник, кажется, сделал первый зарегистрированный офорт в 1504 году. Бургкмайр и Дюрер практиковались в новом искусстве неумело; Лукас ван Лейден, вероятно, научился ему у Дюрера, но вскоре превзошел его в мастерстве.

В живописи это был величайший век Германии. Под влиянием голландской и итальянской школ, а также своего собственного эмигранта Мемлинга, немецкие живописцы второй половины XV века перешли от готической интенсивности и неуклюжести к более изящным линиям и фигурам, которые двигались с легкостью в естественных сценах, отражающих домашнюю жизнь торжествующей буржуазии. Сюжеты оставались преимущественно священными, но светские темы продвигались вперед; алтарные образы уступили место панно, а богатые дарители, которых больше не устраивало стоять на коленях в углу религиозной группы, требовали портретов, в которых они были бы все вместе. Сами художники вышли из средневековой анонимности в самостоятельные личности, подписывая свои работы именами, как попытку обрести бессмертие. По-прежнему безымянным остается «Мастер жизни Девы», работавший в Кельне в 1470 году, оставивший Деву и Святого Бернарда с очень немецкой Девой, выжимающей молоко из груди для Младенца, перед набожным монахом, который едва ли похож на небесную гончую, преследовавшую Абеляра. Михаэль Пахер — один из первых, кто передал как свое имя, так и свое творчество. В приходской церкви Святого Вольфганга в Зальцкаммергуте до сих пор сохранился массивный алтарный образ длиной тридцать шесть футов, который он вырезал и расписал для нее в 1479–81 годах; изучение перспективы в этих панелях послужило основой для образования немецкого искусства. Мартин Шонгауэр привнес в свою живопись тонкость искусного гравера и нежные чувства Рогира ван дер Вейдена. Шонгауэр родился в Аугсбурге (ок. 1445 г.), поселился в Кольмаре и создал там школу гравюры и живописи, которая сыграла важную роль в воплощении этих искусств в Дюрере и Гольбейне.

Год за годом процветающие города юга отбирали лидерство в немецком искусстве у Кельна и севера. В Аугсбурге, центре торговли с Италией, Ганс Бургкмайр привнес в свои картины итальянские декоративные штрихи, а Ганс Гольбейн Старший соединил итальянский орнамент с высокой серьезностью готического стиля. Ганс передал свое искусство сыновьям Амброзу и Гансу, которых он с любовью изображал на своих картинах. Амброз исчез из истории, а вот Ганс Младший стал одним из прославленных художников Германии, Швейцарии и Англии.

Величайшим из предшественников Дюрера был Маттиас Готхардт Нейхардт, который по ошибке ученых стал известен потомкам как Маттиас Грюневальд. В рамках бессмертной социальной наследственности искусства он научился магии живописца у Шонгауэра в Кольмаре, добавил свою собственную жажду славы и совершенства, терпеливо практиковался в Генте, Шпейере и Франкфурте и выбрал Страсбург в качестве своего дома (1479). Вероятно, там он написал свое первое мастерское произведение — двойной портрет Филиппа II из Ханау-Лихтенберга и его жены; сам Дюрер никогда не превзойдет его по глубине проникновения и изяществу исполнения.46 Странствуя, Грюневальд некоторое время работал с Дюрером в Базеле — там он написал «Мужской портрет», хранящийся сейчас в Нью-Йорке, — и снова с Дюрером делал гравюры на дереве в Нюрнберге. В 1503 году он поселился в Селигенштадте, где окончательно сформировался его собственный зрелый и характерный стиль — графическое изображение библейских сцен со страстным чувством и трагической силой. Архиепископ Альбрехт сделал его придворным художником в Майнце (1509), но уволил его, когда Грюневальд продолжал аплодировать Лютеру (1526). Он неудачно женился и удалился в меланхоличное одиночество, которое, возможно, придало несколько мрачных оттенков кьяроскуро его искусства.

Его шедевром — возможно, величайшей немецкой картиной — является сложный полиптих, созданный для монастыря в Изене в 1513 году. На центральной панели изображены Дева Мария и ее Младенец в почти тернеровском сиянии золотого цвета на фоне далеких морей. Но самая выдающаяся и незабываемая панель — это жуткое Распятие: Христос в последней агонии, тело покрыто ранами и кровавым потом, конечности искажены болью; Мария, падающая в обморок на руках святого Иоанна; Магдалина в истерике от гневного и недоверчивого горя, Другие панели могли бы быть крупными картинами сами по себе: концерт ангелов в готическом архитектурном окружении блестящих красных и коричневых цветов; макабрическое Искушение св. Антония; тот же святой и его товарищ по анчоусу в странном лесу из гниющих деревьев; босхианский кошмар, очевидно, символизирующий сны Антония. В преобладании цвета, света и чувства над линией, формой и изображением этот почти театральный всплеск живописной мощи является кульминацией немецкой готической живописи накануне триумфа линии и логики в творчестве Дюрера, который, уходя корнями в мистицизм средневековой Германии, протягивал руки тоски к гуманизму и искусству итальянского Возрождения.

Ни одна нация не выбрала так единодушно одного из своих сыновей в качестве представителя искусства, как Германия — протестанты и католики, северяне и южане — выбрала Дюрера. 6 апреля 1928 года, в четырехсотую годовщину его смерти, рейхстаг в Берлине и городской совет в Нюрнберге отложили в сторону политику и догмы, чтобы почтить память художника, которого Германия любит больше всего. Тем временем знатоки тщетно предлагали 1 000 000 долларов за картину «Пир с гирляндами роз», за которую сам Дюрер не получил ни одного гульдена (2750 долларов?).47

Его отец-венгр был золотых дел мастером, обосновавшимся в Нюрнберге. Альбрехт был третьим из восемнадцати детей, большинство из которых умерли в младенчестве. В родительской мастерской мальчик научился рисовать карандашом, углем и пером, гравировать резцом; он приучил себя к микроскопическому наблюдению и неутомимому изображению предметов и объектов, так что на некоторых его портретах почти каждый волосок, кажется, получил свой отдельный мазок кисти. Отец надеялся, что его сын станет еще одним ювелиром, но уступил желанию юноши расширить свое искусство и отправил его в ученики к Вольгемуту (1486). Альбрехт развивался медленно; его гений заключался в честолюбии, настойчивости, терпении. «Бог одолжил мне промышленность, — говорил он, — так что я хорошо учился; но мне приходилось терпеть много досады от его помощников». 48 Не имея возможности изучать обнаженную натуру, он часто посещал общественные бани и рисовал тех Аполлонов, которых мог там найти. В те годы он и сам был чем-то вроде Аполлона. Один из друзей описывал его с нежностью:

Тело, выдающееся по телосложению и росту, и недостойное благородного ума, который в нем заключался… лицо умное, глаза горят… длинная шея, широкая грудь, узкая талия, мощные бедра, крепкие ноги. Что касается его рук, то вы бы сказали, что никогда не видели ничего более изящного. А в его речи было столько сладости, что хотелось, чтобы она никогда не кончалась.49

Привлеченный гравюрами Шонгауэра, он отправился в Кольмар (1492), но обнаружил, что этот мастер уже умер. Он научился всему, что мог, у братьев Шонгауэра, а затем отправился в Базель, где перенял у Грюневальда тайну интенсивного религиозного искусства. Он уже был искусным рисовальщиком; издание писем святого Иеронима, напечатанное в Базеле в 1492 году, имело на титульном листе портрет святого работы Дюрера, и это издание было настолько признано, что несколько издателей боролись за его будущие работы. Однако отец убеждал его вернуться домой и жениться; за время его отсутствия ему была выбрана жена. Он вернулся в Нюрнберг и вступил в супружескую жизнь с Агнес Фрей (1494).

За год до этого он изобразил себя юношей, одетым и причесанным почти как женщина, гордым и в то же время сдержанным, не доверяющим миру и бросающим ему вызов. В 1498 году, все еще тщеславный своими чертами, а теперь еще и бородой, он написал свой портрет молодого патриция, богато одетого, в шапке с кистями и длинными каштановыми локонами; это один из величайших автопортретов всех времен. В 1500 году он снова изобразил себя в более простом костюме, лицо вытянуто между массами волос, спадающих на плечи, проницательные глаза мистически устремлены; Дюрер, кажется, намеренно представил себя в воображаемом подобии Христа, не в нечестивой браваде, но, предположительно, в соответствии со своим часто высказываемым мнением, что великий художник является вдохновенным глашатаем Бога.50 Тщеславие было опорой его творчества. Он не только множил автопортреты, но и находил место для себя на многих своих картинах. Временами он мог быть скромным и с грустью осознавал свою ограниченность. «Когда нас хвалят, — говорил он Пиркхаймеру, — мы задираем нос и верим всему этому; но, возможно, за нашей спиной над нами смеется мастер-насмешник». 51 В остальном он был добродушным, благочестивым, преданным, щедрым и счастливым настолько, насколько позволяли обстоятельства.

Он не мог быть влюблен в свою жену, поскольку вскоре после свадьбы отправился в Италию, оставив ее там. Он слышал о том, что он называл «возрождением» искусства в Италии «после того, как оно скрывалось в течение тысячелетия»;52 И хотя он никогда близко не принимал участия в том воскрешении классической литературы, философии и искусства, которое сопровождало эпоху Возрождения, ему очень хотелось воочию увидеть, что именно дало итальянцам их превосходство в живописи и скульптуре, в прозе и поэзии. Он останавливался в основном в Венеции, где Ренессанс еще не достиг полного расцвета; но когда он вернулся в Нюрнберг (1495), он каким-то образом получил стимул, который послужил толчком для бурной продуктивности его последующих десяти лет. В 1507 году, взяв в долг у Пиркхаймера сто флоринов (2500 долларов?), он снова отправился в Италию и на этот раз задержался там на полтора года. Он изучал работы Мантеньи и Скварчоне в Падуе, скромно копировал рисунки и вскоре был признан Беллини и другими венецианцами как искусный рисовальщик. Картина «Праздник розовых гирлянд», которую он написал для немецкой церкви в Венеции, получила похвалу даже от итальянцев, которые по-прежнему считали большинство немцев варварами. Венецианский синьор предложил ему постоянную должность, если он поселится там, но жена и друзья уговаривали его вернуться в Нюрнберг. Он отметил, что в Италии художники занимали гораздо более высокое положение в обществе, чем в Германии, и решил потребовать такого же статуса по возвращении. «Здесь, — писал он, — я прекрасный джентльмен; дома я паразит», то есть не приносящий материальных благ.53

Его восхищало оживление искусства в Италии, количество и конфликты художников, ученые и страстные дискуссии о теориях искусства. Когда Якопо де Барбари изложил ему принципы Пьеро делла Франческа и других итальянцев о математических пропорциях идеального человеческого тела, Дюрер заметил, что он «предпочел бы, чтобы ему это объяснили, чем получить новое королевство». 54 В Италии он привык к обнаженной натуре в искусстве, хотя бы благодаря изучению классической скульптуры. Хотя его собственная работа оставалась полностью тевтонской и христианской, он с энтузиазмом воспринял итальянское восхищение языческим искусством и в длинной череде трудов стремился научить своих соотечественников итальянским секретам перспективы, пропорций и колорита. Эти две поездки Дюрера в Италию положили конец готическому стилю в немецкой живописи, и то же немецкое поколение, которое отвергло Рим в религии, приняло Италию в искусстве.

Сам Дюрер оставался в творческом, но запутанном напряжении между Средневековьем и Ренессансом, между немецким мистицизмом и итальянской мирскостью; и радость жизни, которую он увидел в Италии, так и не смогла преодолеть в его душе средневековую медитацию на смерть. За исключением портретов, его сюжеты оставались почти полностью религиозными, а многие — мистическими. Тем не менее его настоящей религией было искусство. Он поклонялся совершенной линии больше, чем подражанию Христу. Даже в своих религиозных произведениях он проявлял живой интерес художника ко всем предметам даже самого обычного повседневного опыта. Как и Леонардо, он рисовал почти все, что видел: камни, ручьи, деревья, лошадей, собак, свиней, уродливые лица и фигуры, а также воображаемых существ чудесной или ужасной формы. Он нарисовал свою левую ногу в разных положениях, а подушку разбил на семь разных фигур, чтобы ее изучало его неутомимое перо. Он наполнял свои работы настоящим зверинцем животных, а иногда рисовал целый город в качестве фона для картины. Он со смаком и юмором иллюстрировал жизнь и поступки деревенских жителей. Он любил немцев, без протеста рисовал их огромные головы и рубиновые черты лица, вводил их в самую неприглядную обстановку, всегда богато одетых, как зажиточные мещане, и закутанных и укутанных, даже в Риме или Палестине, от немецкого холода. Его рисунки — это этнография Нюрнберга. Его главными покровителями были купеческие князья, которых он спасал от смерти своими портретами, но он также получал заказы от герцогов и императорских курфюрстов, и, наконец, от самого Максимилиана. Как Тициан больше всего любил изображать дворян и королевских особ, Дюрер больше всего чувствовал себя в среднем классе, и его гравюра на дереве императора сделала его похожим на того, кого Людовик XII называл «бургомистром Аугсбурга». Лишь однажды Дюрер добился благородства в портрете — воображаемом изображении Карла Великого.

Тридцать шесть портретов — его самые приятные работы, ведь они просты, чувственны, земны, полны характера. Вот Иероним Хольцшухер, нюрнбергский сенатор: мощная голова, суровое лицо, редеющие волосы на массивном лбу, борода, подстриженная с безупречной симметрией, острые глаза, как будто наблюдающие за политиками, но с зачатками блеска в них; вот человек с добрым сердцем, хорошим настроением, хорошим аппетитом. Или возьмем самого близкого друга Дюрера, Виллибальда Пиркгеймера: голова быка, скрывающая душу ученого и наводящая на мысль о желудочных потребностях Гаргантюа. И кто бы мог догадаться, что за измятыми и сплющенными чертами лица скрывается огромный Фридрих Мудрый Саксонский, курфюрст, бросивший вызов папе, чтобы защитить Лютера? Почти все портреты восхитительны: Освольт Крель, чья серьезная сосредоточенность видна даже на венах его рук; или Бернхард фон Рестен, с нежно-голубой блузкой, величественно надвинутой шляпой, медитативными глазами поглощенного художника; или Якоб Муффель, бургомистр Нюрнберга, коричневое исследование искренней преданности, проливающее некоторый свет на величие и процветание города; Или два портрета отца Дюрера, изможденные трудом в 1490 году и совершенно изможденные в 1497 году; или «Портрет джентльмена в Прадо» — воплощение девственности, запятнанное жестокостью и жадностью; или «Элизабет Тухер», держащая обручальное кольцо и неуверенно смотрящая на брак; или «Портрет венецианской дамы» — Дюреру пришлось отправиться в Италию, чтобы найти красоту, а также силу. В его мужских портретах редко встречается утонченность, нет элегантности, только сила характера. «Что не полезно в человеке, — говорил он, — то не красиво». 55 Его интересовала реальность и ее достоверное воспроизведение, а не красота черт или формы. Он отмечал, что художник может нарисовать или написать красивую картину уродливого предмета или неприятного объекта. Он был тевтоном, весь в промышленности, долге, верности; красоту и изящество он оставил дамам, а сам сосредоточился на власти.

Живопись не была его сильной стороной и не пришлась ему по вкусу. Но поездки в Италию пробудили в нем стремление к цвету и линии. Для Фридриха Саксонского и его замковой церкви в Виттенберге он написал триптих, позже известный как Дрезденский алтарь; здесь итальянские пропорции и перспектива обрамляют фигуры решительно немецкие: фрау в роли Богородицы, профессор в роли святого Антония, немецкий аколит в роли святого Себастьяна; результат не может быть неотразимым. Прекраснее — алтарь Паумгертнера в Мюнхене: великолепный Святой Иосиф и Мария на архитектурном фоне римских руин; но передний план завален нелепыми манекенами Поклонение волхвов в Уффици — триумф цвета в голубом одеянии Богородицы и роскошных одеяниях восточных царей. На картине «Христос среди врачей» изображен симпатичный Иисус с девичьими кудрями в окружении бородатых и морщинистых пандитов — один из них представляет собой ужасную карикатуру с носом и зубами. Картина «Праздник гирлянд из роз» соперничает с величайшими итальянскими картинами того времени по искусно выстроенной композиции, прелести Матери и Младенца, общему великолепию красок; это величайшая картина Дюрера, но чтобы увидеть ее, нужно проделать путь до Праги. В Вене и Берлине есть привлекательные дюреровские мадонны, а нью-йоркская «Мадонна с младенцем и святой Анной» представляет нежную немецкую девушку в роли Девы Марии и темнокожую семитку в роли ее матери. Превосходны панели Прадо с изображением Адама и Евы; здесь немецкий художник на мгновение передал красоту здоровой обнаженной женщины.

Удрученный недостаточным вознаграждением за труд живописи и, возможно, вынужденный повторять старые религиозные сюжеты, Дюрер все чаще обращался к более доходной и оригинальной работе ксилографии и гравюры; ведь там одна пластина могла сделать тысячу копий, легко доставляемых на любой рынок Европы, и послужить такой же иллюстрацией для тысячи печатных томов. Линия была сильной стороной Дюрера, рисунок — его царством, в котором его не превзошел ни один из живших тогда людей; даже гордые итальянцы дивились его изяществу. Эразм сравнивал его, как рисовальщика, с древним мастером линии:

Апеллесу помогал цвет…. Но Дюрер, хотя он восхитителен и в других отношениях — чего он не выражает в монохроме… пропорции, гармонии? Нет, он изображает даже то, что не может быть изображено — огонь, лучи света, гром…. молнии… все ощущения и эмоции, в общем, весь разум человека, как он отражается в поведении тела, и почти сам голос. Все это он помещает перед глазами в самые уместные линии — черные, но такие, что если бы вы нанесли на них пигмент, то повредили бы работу. И разве не прекраснее без прикрас достичь того, чего Апеллес добился с их помощью? 56

В ответ на комплимент Дюрер гравирует портрет Эразма (1526), но не с живого натурщика, а с картины Массиса. Этот портрет не сравнится ни с тем, ни с другим, ни с портретом Гольбейна, но, несмотря на это, он является шедевром прорисовки складок и теней плаща, морщин на лице и руках, взъерошенных листов раскрытой книги.

Дюрер оставил нам более тысячи рисунков, большинство из которых — чудеса реализма, благочестия или причудливой фантазии. Некоторые из них — явные карикатуры; один — возраст и мудрость, нарисованные на волосах.57 Иногда предметом рисунка становится неживая природа, как на «Стане для волочения проволоки», или обычная растительность, как на «Куске газона», или животное, как на «Голове моржа». Обычно растения и звери окружают живых людей, как в сложной «Мадонне с множеством животных». Религиозные сюжеты наименее удачны, но мы должны признать и почитать замечательные «Руки молящегося апостола». И, наконец, есть прекрасные исследования классической мифологии, такие как Аполлон или Орфей.

Около 250 своих рисунков Дюрер превратил в ксилографии, а сотню — в гравюры; эти две группы являются наиболее характерными частями его наследия. До начала века он сам вырезал рисунки; позже он поручил гравюры на дереве другим — только благодаря этому сотрудничеству он смог очертить столь обширную область жизни. Он начал с иллюстрирования таких книг, как Der Ritter von Turn и Narrenschiff Себастьяна Бранта; через двадцать лет после этого он нарисовал очаровательные фигуры для Молитвенника Максимилиана. Он попробовал свое перо в обнаженной натуре и добился успеха в «Мужской бане», но не так удачно в «Женской бане»; в обоих случаях он стал революционной силой в немецком искусстве, которое избегало обнаженной натуры как скандала или разочарования. Знаменитыми стали гравюры на дереве, изображающие жизнь Девы Марии и страсти Христовы. Набожные женщины теперь могли созерцать у своего очага гравюру, изображающую обручение Иосифа и Марии, а практичные немцы с удовольствием находили в «Путешествии Святого Семейства в Египет» все уютные детали тевтонского домашнего быта и промышленности — Мария шьет, Иосиф работает в своей мастерской, а ангельские дети без спроса приносят дрова. Тридцать семь маленьких ксилографий — «Малые страсти» — и одиннадцать больших — «Великие страсти» — принесли историю о страданиях и смерти Христа в тысячи домов и разожгли аппетит публики к переводу Нового Завета, выполненному Лютером. Другая серия иллюстрировала Книгу Откровения; некоторые из этих гравюр на дереве, например «Четыре всадника Апокалипсиса» и «Святой Михаил, сражающийся с драконом», были настолько яркими, что в течение многих веков немецкое сознание воспринимало Апокалипсис в терминах гравюр Дюрера.

От ксилографии он перешел к более кропотливому искусству гравюры. Время от времени он пробовал офорт сухой точкой, как в кьяроскуро «Святое семейство»; обычно он работал бормашиной. Падение человека» — это скульптура на меди, в формах, достойных греков, в пропорциях и симметрии, достойных итальянцев, со свойственным Дюреру изобилием фауны и флоры, где почти каждый предмет имел для него и его поколения символическое значение. Обнаженные женщины невиданного в немецком искусстве совершенства появились из металла в «Морском чудовище» и «Борьбе добродетели и наслаждения», а фоновые пейзажи прекрасно прорисованы. Шестнадцать гравюр, составляющих «Гравированные страсти», менее впечатляющи, чем ксилографические «Страсти». Но «Святой Юстас» — это рог изобилия ярких образов: пять собак, лошадь, лес, стаи птиц, скопление замков на холме, олень с распятием между рогами, убеждающий красавца-охотника бросить убийство и стать святым.

В 1513–14 годах Дюрер достиг своей вершины как рисовальщик в трех «Мейстерштихе», мастерских гравюрах. Рыцарь, смерть и дьявол» — мощная версия мрачной средневековой темы: суровый всадник в полном вооружении на веррокском коне, окруженный уродливыми фигурами смерти и сатаны, но решительно движущийся вперед к торжеству добродетели над всем; кажется невероятным, что такое обилие и тонкость деталей могли быть вырезаны в металле. На гравюре «Святой Иероним в своем кабинете» изображен более спокойный этап христианской победы; старый лысый святой склонился над своей рукописью и пишет, видимо, при свете своего нимба, лев и собака мирно лежат на полу, череп сидит в молчаливом красноречии на подоконнике, а на стене висит шляпа его жены — вся комната нарисована в самой тщательной перспективе, со всеми тенями и солнечными лучами, тщательно прорисованными. Наконец, на гравюре, которую Дюрер назвал «Меланхолия I», изображен ангел, сидящий среди хаоса недостроенного здания, у его ног — множество механических инструментов и научных приборов; кошелек и ключи, прикрепленные к поясу как эмблемы богатства и власти; голова задумчиво покоится на одной руке, глаза смотрят вокруг себя наполовину с удивлением, наполовину с ужасом. Спрашивает ли она, к чему весь этот труд, эти постройки, разрушения и возведения, эта погоня за богатством, властью и миражом, называемым истиной, эта слава науки и Вавилон интеллекта, тщетно борющегося с неизбежной смертью? Может ли быть, что Дюрер в самом начале современной эпохи понял проблему, с которой столкнулась торжествующая наука, — прогрессивные средства, злоупотребляемые неизменными целями?*

Так, рисунок за рисунком, картина за картиной, с упорным трудом и терпением, столь отличным от медлительности Леонардо и легкости Рафаэля, Дюрер перешел в эпоху Лютера. Около 1508 года он купил дом, прославивший Нюрнберг; вторая мировая война разрушила его, а туристический бизнес восстановил его как копию оригинала. Два нижних этажа были каменными, третий и четвертый — из розовой штукатурки и наполовину из дерева, а над выступающим карнизом под двускатной крышей примостились еще два этажа. Здесь в течение девятнадцати лет Дюрер жил в умеренных страданиях со своей бездетной женой. Агнес была простой хаусфрау и недоумевала, почему Альбрехт тратит столько времени на неоплачиваемую учебу или общение с библейскими друзьями. Он двигался в кругах, недоступных для ее ума, пренебрегал ее общением, чаще всего путешествовал без нее, а когда брал ее с собой в Нидерланды, ужинал со знаменитостями или с хозяином, оставляя жену есть «на верхней кухне» с их служанкой.58 В 1504 году к Дюреру присоединилась его овдовевшая мать; она прожила еще десять лет; ее портрет вызывает у нас симпатию к жене, которая и сама была не слишком очаровательна. Его друзья считали Агнесс сварливой, неспособной разделить восторженную интеллектуальную жизнь Дюрера.

В последние годы жизни нюрнбергский мастер пользовался европейской славой как лидер и слава немецкого искусства. В 1515 году император назначил ему скромную пенсию в сто флоринов в год (2500 долларов?). Она выплачивалась нерегулярно, поскольку доходы Максимилиана никогда не соответствовали его планам. После смерти Макса пенсия прекратилась, и Дюрер решил посетить Нидерланды и добиться ее возобновления у Карла V. Он взял с собой большой ассортимент рисунков и картин для продажи или обмена в Голландии или Фландрии и сумел таким образом оплатить почти все расходы на поездку. Дневник, который он вел о своем путешествии (июль 1520 — июль 1521), почти — не совсем — такой же интимный, как те, которые Босуэлл напишет два века спустя. В нем фиксируются его расходы, продажи, покупки, визиты и почести; он показывает заботу мещанина о финансовых деталях и простительный восторг художника от признания его гения. Проехав в погоне за Карлом через десяток городов, Дюрер добился продления пенсии и смог посвятить остаток своего путешествия осмотру достопримечательностей и героев Низины. Он был поражен богатством и красотой Гента, Брюсселя и Брюгге, великим полиптихом Ван Эйков в соборе Святого Бавона и Антверпенским собором, «подобного которому я никогда не видел в немецких землях».59 Он познакомился с Эразмом, Лукасом ван Лейденом, Бернартом ван Орли и другими нидерландскими мастерами, а в городах его чествовали гильдии художников. В комариных болотах Зеландии он заразился малярией, которая разрушила его здоровье на оставшиеся годы.

Одна из записей в его дневнике гласит: «Я купил трактат Лютера за пять белых копеек и отдал одну на осуждение этого могущественного человека». 60 В Антверпене (май 1521 г.) до него дошел слух, что Лютер был «вероломно схвачен» при выходе с Вормского собора. Дюрер не знал, что это похищение было организовано для защиты реформатора; опасаясь, что Лютера убили, он написал в своем дневнике страстную защиту бунтаря и призыв к Эразму прийти на помощь его партии:

Так и этот человек, просвещенный Святым Духом, чтобы быть продолжателем истинной веры, исчез….. Если он и пострадал, то только за христианскую истину против нехристианского папства, которое действует против свободы Христа, требуя от нас нашей крови и пота, чтобы питать себя в праздности, в то время как народы голодают. О Боже! Никогда люди не были так жестоко унижены по человеческим законам, как по законам Римской империи. Все видят, насколько ясна доктрина, изложенная в книгах Лютера, и насколько она соответствует Святому Евангелию. Мы должны сохранить эти книги от сожжения, а лучше бросим в огонь книги, написанные в противовес ему….. Все вы, благочестивые христиане, сожалейте вместе со мной о потере этого человека и молите Господа, чтобы он послал другого проводника. О Эразм Роттердамский, где ты останешься? Видишь ли ты несправедливость и слепую тиранию правящих ныне сил? Слушай меня, рыцарь Христов, иди рядом с Господом нашим ХС; как бы стар ты ни был…., ты тоже можешь получить мученический венец….. Огласи свой голос!.. О Эразм, да прославится в тебе Бог, Судья твой! 61

Вернувшись в Нюрнберг, Дюрер почти полностью посвятил себя религиозному искусству, с новым акцентом на Евангелии. В 1526 году он закончил свою самую большую группу картин «Четыре апостола» — неправильно названную, поскольку евангелист Марк не был одним из Двенадцати; но, возможно, именно эта ошибка указывает на протестантскую идею возвращения от Церкви к Евангелиям. Эти два панно — одно из самых гордых достояний Хаус дер Кунст, в котором израненный войной Мюнхен собрал свои знаменитые коллекции искусства. На одной панели изображены Иоанн и Петр, на другой Марк и Павел — все четверо в великолепных разноцветных одеждах, вряд ли подобающих рыбакам-коммунистическим святым; в этих одеяниях Дюрер склонился к итальянской идеализации, в то время как в широких и массивных головах он утверждает свою немецкую среду. Вероятно, эти величественные фигуры должны были стать крыльями триптиха для католической церкви. Но в 1525 году муниципальный совет Нюрнберга выступил за Реформацию. Отказавшись от замысла алтарного образа, Дюрер подарил панели городу и прикрепил к каждой из них надписи, подчеркивающие важность Евангелий. Несмотря на ключи в руке Петра, которые обычно символизируют божественное установление и власть Церкви, эти картины могут быть истолкованы как протестантское завещание Дюрера.

Теперь ему оставалось жить всего два года. Периодические приступы малярийной лихорадки подрывали его здоровье и дух. Уже в 1522 году он нарисовал свой последний автопортрет Человека скорби, обнаженного, растрепанного, изможденного, болезненного, страдающего, держащего в руках бич и плеть Страстей Христовых. Тем не менее он работал до конца. Когда он умер (6 апреля 1528 года) в возрасте пятидесяти семи лет, он оставил достаточно рисунков, ксилографий и гравюр, а также 6000 флоринов, чтобы содержать свою вдову в мрачном комфорте до конца ее жизни. Пиркгеймер, оплакивавший его как «лучшего друга, который был у меня в жизни», написал простую эпитафию для могилы:

— «Все, что было смертного в Альбрехте Дюрере, лежит под этим курганом».

Он не достиг вершины мастерства, пожертвовав величайшей задачей искусства ради менее важной: он был так очарован тем, что преходящие формы людей, мест и вещей обретали под его руками прочную жизнь, что поглотил себя главным образом изображением реального — прекрасного или безобразного, значительного или бессмысленного — и лишь изредка соединял разрозненные элементы чувственного восприятия, чтобы сформировать в творческом воображении, а затем в линии или цвете, идеальные красоты, чтобы дать нам цели, к которым мы должны стремиться, или откровенные видения, чтобы предложить понимание или мир. Но он ответил на вызов своего времени. Он вырезал на дереве или меди биографию своего ожидающего и рождающегося поколения; его перо или карандаш, резец или кисть вызвали к жизни скрытые души сильных мужчин, которые выходили на сцену эпохи; он заставил ту эпоху жить для нас, через четыре столетия, во всех ее энтузиазме, преданности, страхах, суевериях, протестах, мечтах и удивлении. Он был Германией.

Это была бурная Германия, как в письмах, так и в жизни и искусстве. Грамотность распространялась. Книги выходили из шестнадцати издательств в Базеле, двадцати в Аугсбурге, двадцати одного в Кельне, двадцати четырех в Нюрнберге; только у Антона Кобергера работало двадцать четыре печатника и сто человек. Торговля книгами была одним из основных направлений в оживленной коммерции ярмарок во Франкфурте, Зальцбурге, Нёрдлингене и Ульме. «В наши дни все хотят читать и писать», — сказал один современный немец; а другой сообщил: «Новым книгам, которые пишутся, нет конца». 62 В городах множились школы; каждый город предоставлял стипендии бедным, но способным студентам; за эти полвека было основано девять новых университетов; университеты Вены, Гейдельберга и Эрфурта открыли свои двери для нового обучения. Литературные академии возникли в Страсбурге, Аугсбурге, Базеле, Вене, Нюрнберге и Майнце. Богатые бюргеры, такие как Пейтингер и Пиркхаймер, и сам император Максимилиан открыли свои библиотеки, коллекции произведений искусства и кошельки для жаждущих ученых; а такие великие церковные деятели, как Иоганн фон Дальберг, епископ Вормса, и Альбрехт Бранденбургский, архиепископ Майнца, были просвещенными покровителями учености, поэзии и искусства. Церковь в Германии, следуя примеру римских пап, приветствовала Ренессанс, но делала упор на лингвистическое изучение библейских и патристических текстов. Латинская Вульгата Библии была напечатана в Германии двадцатью шестью изданиями в период с 1453 по 1500 год; до Лютера существовало двадцать немецких переводов Библии;63 Распространение Нового Завета в народе подготовило его к вызывающему контрасту Лютера между Евангелиями и Церковью; а чтение Ветхого Завета способствовало протестантской реиудаизации христианства.

Гуманистическое движение в Германии поначалу — и после флирта с Лютером — было более ортодоксальным в теологии, чем его итальянский аналог. У Германии не было классического прошлого, как у Италии; она не имела привилегии быть завоеванной и образованной императорским Римом; у нее не было прямой связи с нехристианской античностью. Ее память почти не выходила за пределы христианских веков; ее ученость в эту эпоху почти не выходила за пределы христианских отцов; ее Ренессанс был скорее возрождением раннего христианства, чем классической литературы и философии. В Германии Ренессанс был поглощен Реформацией.

Тем не менее немецкий гуманизм взял пример с Италии. Поджо Браччолини, Эней Сильвий и другие гуманисты, посетив Германию, принесли семена; немецкие студенты, паломники, церковники, купцы и дипломаты, посетив Италию, возвращались, даже невольно, неся с собой пыльцу Возрождения. Родольф Агрикола, сын голландского приходского священника, получил богатое образование в Эрфурте, Кельне и Лувене, семь лет изучал латынь и греческий в Италии и вернулся, чтобы преподавать в Гронингене, Гейдельберге и Вормсе. Век удивлялся его непопулярным добродетелям — скромности, простоте, честности, благочестию, целомудрию. Он писал на латыни, почти достойной Цицерона; он предсказывал, что Германия вскоре «покажется не менее латинской, чем Лациум»;64 И действительно, в следующем поколении Голландия Агриколы произвела на свет Эразма-латиниста, который был бы вполне на своем месте в Риме Тацита и Квинтилиана. Именно во время поездки в Рим Агрикола заболел лихорадкой, от которой он умер в Гейдельберге в возрасте сорока двух лет (1485).

С ним соперничал по влиятельности и приветливости Якоб Вимфелинг, чей нрав был столь же суров, сколь гладка была его латынь. Решив поднять Германию до уровня Италии в области образования и литературы, этот «школьный учитель Германии» разработал планы системы государственных школ, основал научные общества и при этом предвидел, насколько опасен интеллектуальный прогресс без нравственного развития. «К чему вся наша ученость, — спрашивал он, — если наши характеры не будут соответственно благородными, или вся наша промышленность без благочестия, или все наши знания без любви к ближнему, или вся наша мудрость без смирения?» 65

Последним из этих ортодоксальных гуманистов был Иоганн Тритемиус, аббат Шпонхайма, который, тем не менее, писал в 1496 году: «Дни строительства монастырей прошли; наступают дни их разрушения». 66 Менее набожный гуманист Кельтес описывал Тритемия как «воздержанного в питье, презирающего животную пищу, живущего на овощах, яйцах и молоке, как и наши предки, когда… врачи еще не начали варить свои отвары, вызывающие подагру и лихорадку».*67 За свою недолгую жизнь он стал сумой образованности: знал латынь, греческий, иврит и их литературу, вел переписку с Эразмом, Максимилианом, императорскими курфюрстами и другими знаменитостями. Простые люди того времени могли объяснить его достижения только теорией о том, что он обладал тайными сверхъестественными способностями. Однако он умер в возрасте пятидесяти четырех лет (1516).

Конрад Кельтес был самым ревностным и эффективным из немецких гуманистов. Переезжая, как торопливый дипломат, из города в город, учась в Италии, Польше и Венгрии, преподавая в Кельне, Гейдельберге, Кракове, Праге, Майнце, Вене, Ингольштадте, Падуе, Нюрнберге, он находил драгоценные забытые рукописи, такие как пьесы Гротсвита, и старинные карты, подобные той, которую он подарил Пётингеру, чье имя она стала носить. Где бы он ни был, он собирал вокруг себя учеников и вдохновлял их своей страстью к поэзии, классической литературе и немецким древностям. В 1447 году в Нюрнберге император Фридрих III короновал его поэтом-лауреатом Германии. В Майнце Цельт основал (1491) влиятельное Рейнское литературное общество, в которое входили ученые, теологи, философы, врачи, историки, поэты, такие юристы, как выдающийся правовед Ульрих Зазиус, и такие ученые, как Пиркгеймер, Тритемиус, Рейхлин и Вимфелинг. В Вене на средства Максимилиана он организовал (1501) Академию поэзии, которая стала почетной частью университета и в которой преподаватели и ученики жили в одном доме и на одном предприятии. В процессе обучения Кельт, очевидно, утратил религиозную веру; он поднимал такие вопросы, как «Жива ли душа после смерти?» и «Есть ли на самом деле Бог?». В своих путешествиях он взял с собой множество образцов женственности, но ни один не привел к алтарю; и он легкомысленно заключил, что «нет ничего слаще под солнцем, чтобы прогнать заботы, чем хорошенькая дева в объятиях мужчины». 68

Этот скептический аморализм вошел в моду среди немецких гуманистов в последние десятилетия перед Лютером. Эобан Гессе написал на хорошей латыни Heroides Christianae (1514), подражая Овидию даже больше в скандале, чем в форме; он включил любовные письма от Магдалины к Иисусу и от Девы Марии к Богу-Отцу. Чтобы дело соответствовало слову, он жил так же развязно, как Челлини, перещеголял всех соперников и не думал о том, чтобы опустошить ведро эля за один раз.

Однако Конрадус Мутианус Руфус достиг приятного примирения скептицизма с религией. Получив образование в Девентере, Эрфурте и Италии, он довольствовался скромным каноничеством в Готе, вывесил над своей дверью девиз Beata tranquillitas, собрал восхищенных учеников и научил их «почитать постановления философов выше постановлений священников»; 69 Но, предупреждал он, они должны скрывать свои сомнения в христианской догме от толпы джентльменским соблюдением церковных церемоний и форм.70 «Под верой, — говорил он, — мы понимаем не соответствие того, что мы говорим, фактам, а мнение о божественных вещах, основанное на легковерии и стремлении к выгоде». 71 Он возражал против месс за умерших как бесполезных, против постов как неприятных, а против ушной исповеди как постыдной.72 Библия, по его мнению, содержит много басен, таких как история Ионы и Иова; вероятно, Христос на самом деле не умер на кресте; греки и римляне, насколько они жили благородно, были христианами, сами того не зная, и, несомненно, попали в рай.73 О вероучениях и обрядах следует судить не по их буквальным утверждениям, а по их моральным последствиям; если они способствуют общественному порядку и частной добродетели, их следует принимать без публичных сомнений. Мутиан требовал от своих учеников чистой жизни; а в последние годы жизни он поклялся: «Я обращу свои занятия к благочестию и не буду учиться ни у поэтов, ни у философов, ни у историков ничему, кроме того, что может способствовать христианской жизни». «74 Прожив жизнь со всеми утешениями философии, он умер со всеми благословениями Церкви (1526).

Естественное негодование, вызванное у ортодоксов скептицизмом поздних гуманистов, обрушилось на самого мягкого и доброго ученого того времени. Иоганн Рейхлин соблюдал средневековую традицию получать образование в дюжине центров, благодаря повсеместному распространению латыни как языка обучения в Западной Европе. В грамматической школе родного Пфорцхайма, в университетах Фрайбурга, Парижа, Базеля, Орлеана и Пуатье, в Линце, Милане, Флоренции и Риме он с почти фанатичным рвением изучал латынь, греческий, иврит и право. Следуя обычаю немецких гуманистов, он изменил свое имя, которое он получил от rauchen, «курить», на Capnio — Capnos, что по-гречески означает «дым». В двадцать лет он составил латинский словарь, который выдержал несколько изданий. В Риме Иоганнес Аргиропулос дал ему перевести сложный отрывок из Фукидида; Рейхлин ответил так легко, что старый грек воскликнул: «Греция теперь бежит за Альпы». 75 Заядлый студент не пропускал ни одного раввина, не выучив от него иврита; Мутианус утверждал, что слышал, как Рейхлин дал еврейскому ученому десять золотых за объяснение одной фразы на иврите. 76 — Но, возможно, это была мечта гуманиста. Пико делла Мирандола убеждал Рейхлина искать мудрость в Кабале. Сравнивая перевод Ветхого Завета, сделанный Иеронимом, с оригинальным еврейским текстом, «Капнио» указал на множество ошибок в том, что богословы привычно цитировали как непогрешимый документ. В тридцать восемь лет (1493) он был назначен профессором иврита в Гейдельбергском университете. Составленные им словарь и грамматика иврита поставили изучение иврита и Ветхого Завета на научную основу и способствовали сильному влиянию еврейского Писания на протестантскую мысль. Постепенно его восхищение ивритом затмило его преданность классике. «Древнееврейский язык, — писал он, — неискаженный, лаконичный и краткий. Это язык, на котором Бог говорил с человеком, и на котором человек общался с ангелами лицом к лицу». 77 На протяжении всех своих исследований он сохранял ортодоксальную веру. Он немного приукрасил ее мистицизмом, но все свои труды и учения благочестиво подчинил авторитету Церкви.

Странное стечение обстоятельств сделало его героем немецкого Возрождения. В 1508 году Йоханнес Пфефферкорн, раввин, ставший священником, выпустил книгу «Зеркало евреев», в которой осуждал преследования евреев, освобождал их от легендарных преступлений, вменяемых им в вину, но призывал отказаться от ростовщичества и Талмуда и принять христианство. Поддержанный доминиканцами Кельна, он представил императору рекомендацию, согласно которой все еврейские книги, кроме Ветхого Завета, должны быть подавлены. Максимилиан приказал передать Пфефферкорну всю еврейскую литературу, критикующую христианство, и поручить ее изучение университетам Кельна, Эрфурта, Майнца и Гейдельберга, Якобу ван Хоогстратену, главе инквизиции в Кельне, и Рейхлину, поскольку он славился своей ученостью в иврите. Все, кроме Рейхлина, советовали конфисковать и сжечь книги. Мнение меньшинства, высказанное Рейхлином, стало важной вехой в истории религиозной терпимости. Он разделил еврейские книги на семь классов; одна группа, состоящая из произведений, явно насмехающихся над христианством, должна быть сожжена; все остальные, включая Талмуд, должны быть сохранены, хотя бы потому, что они содержат много ценного для христианской учености. Более того, он утверждал, что евреи имеют право на свободу совести, как граждане империи и как люди, не взявшие на себя никаких обязательств перед христианством.78 В частной переписке Рейхлин говорил о Пфефферкорне как об «осле», который не имел ни малейшего представления о книгах, которые он предлагал уничтожить.

Пфефферкорн ответил на эти любезности «Ручным зеркалом», в котором напал на Рейхлина как на подкупленное орудие евреев. Рейхлин ответил в том же язвительном ключе в «Очкарике», вызвавшем бурю среди ортодоксов. Теологический факультет в Кельне пожаловался Рейхлину, что его книга делает евреев слишком счастливыми, и призвал изъять ее из обращения. Максимилиан запретил ее продажу. Рейхлин обратился к Льву X. Папа передал вопрос на рассмотрение различных советников, которые сообщили, что книга безвредна. Лев приостановил действия, но заверил окружавших его гуманистов, что Рейхлин не должен пострадать. Тем временем Пфефферкорн и его сторонники-доминиканцы обвинили Рейхлина перед трибуналом инквизиции в Кёльне как неверующего и предателя христианства. Архиепископ вмешался и вернул дело в Рим, который передал его в епископский суд Шпейера, который оправдал Рейхлина. Доминиканцы, в свою очередь, обратились в Рим, а университетские факультеты Кельна, Эрфурта, Майнца, Лувена и Парижа приказали сжечь книги Рейхлина.

Примечательно и красноречиво свидетельствует о культурной жизнеспособности Германии в эту эпоху то, как много известных людей выступили в защиту Рейхлина: Эразм, Пиркгеймер, Пейтингер, Оеколампадиус Базельский, епископ Фишер Рочестерский, Ульрих фон Хуттен, Мутианус, Эобан Гессе, Лютер, Меланхтон, даже некоторые представители высшего духовенства, которые, как и в Италии, благоволили гуманистам. Имперские курфюрсты, князья и пятьдесят три города заявили о своей поддержке Рейхлина. Письма его защитников были собраны и опубликованы (1514) под названием Clarorum virorum epistolae ad Johannem Reuchlin. В 1515 году гуманисты выпустили еще более разрушительную книгу Epistolae obscurorum virorum ad venerabilem virum magistrum Ortuinum Gratium («Письма непонятных людей к почтенному магистру Ортуину Гратиусу, профессору литературы Кёльна»). Это одна из главных сатир в истории литературы. Она имела такой успех, что в 1516 году было выпущено расширенное издание, а годом позже — продолжение. Авторы выдавали себя за благочестивых монахов, поклонников Грация и врагов Рейхлина, а сами скрывались под гротескными псевдонимами — Николаус Капримульгиус (дояр коз), Иоганнес Пеллифекс (скорняк), Симон Вурст (колбасник), Конрадус Ункебунк. На латыни, нарочито плохой, чтобы подражать монастырскому стилю, писатели жаловались на насмешки, которые обрушивали на них «поэты» (так называли немецких гуманистов); они с нетерпением расспрашивали о преследовании Рейхлина; при этом они выставляли напоказ свое нелепое невежество, грубость своих нравов и ума; Они оспаривали нелепые вопросы в торжественной схоластической форме, цитировали Писание в подтверждение непристойностей и невольно высмеивали аурическую исповедь, продажу индульгенций, поклонение мощам, власть папы — самые темы Реформации. Вся грамотная Германия ломала голову над авторством этих томов; лишь позднее было признано, что Кротус Рубиан из Эрфурта, ученик Мутиана, написал большую часть первого издания, а Хуттен — большую часть продолжения. Разгневанный Лев X запретил чтение и владение книгой, осудил Рейхлина, но отпустил его, оплатив расходы, связанные с процессом в Шпейере (1520). Ройхлин, шестидесятипятилетний и измученный, удалился в безвестность, мирно растворившись в бликах Реформации.

В этом пожаре исчезло и немецкое гуманистическое движение. С одной стороны, с ним боролось большинство университетов; с другой стороны, реформаторы, участвовавшие в борьбе за жизнь, подкрепляли свое дело религиозной верой, сосредоточенной на личном спасении в потустороннем мире и не оставлявшей времени для изучения классической цивилизации или улучшения положения человека здесь, внизу. Немецкие гуманисты сами навлекли на себя поражение, не сумев продвинуться от греческой литературы к греческой философии, уйдя в грубую полемику или мистицизм, гораздо менее зрелый, чем у Экхарта. Они не оставили крупных трудов; грамматики и словари, которые, как надеялся Рейхлин, станут его «памятником более прочным, чем медь», были вскоре вытеснены и забыты. И все же кто знает, осмелился ли бы Лютер бросать свои «Давидовы выстрелы» в Тецеля и папу, если бы разум Германии не был в какой-то мере освобожден гуманистами от ультрамонтанских ужасов? Последователи Рейхлина и Муциана составляли энергичное меньшинство в Эрфурте, где Лютер проучился четыре года. И величайший немецкий поэт эпохи, воспитанный в гуманизме, стал пламенным глашатаем Реформации.

В немецкой литературе этой эпохи до Лютера не было гигантов; была лишь удивительная кипучесть и плодовитость. Поэзия писалась для того, чтобы ее читали вслух, и поэтому ее приветствовали в коттеджах и дворцах. Мистерии и страсти продолжали разыгрываться, накладывая грубую набожность на сильный интерес к драматическому искусству. К 1450 году немецкая народная драма в значительной степени секуляризировалась. Даже в религиозные пьесы включались грубые и порой скандальные фарсы. 79 В литературе царил юмор; вот уже превратности и забавы Тиля Эйленшпигеля, этого странствующего плута (буквально — совиное стекло), пронеслись по Германии, его веселые проделки не щадили ни мирян, ни священников, а в 1515 году его приключения обрели печатную форму. В литературе, как и в искусстве, то и дело появлялись изображения монахов и священников, которых утаскивали в ад.8 °Cатира процветала во всех литературных формах.

Самой эффективной сатирой того времени стал «Нарреншиф» (1494), или «Корабль дураков», Себастьяна Бранта; никто не мог ожидать столь живого выступления от профессора права и классической литературы из Базеля. Брант представил себе флот (он забыл его в плавании, а позже назвал кораблем), укомплектованный дураками и пытающийся переплыть море жизни. Один дурак за другим разгуливают по сцене; одно сословие за другим подвергается ударам гневной плети юриста — крестьянин, механик, нищий, игрок, скряга, ростовщик, астролог, юрист, педант, пижон, философ, священник; тщеславие честолюбцев, праздность студентов, продажность торговцев, нечестность подмастерьев — все получают свою долю ударов, и Брант оставляет свое уважение только для благочестивого и ортодоксального католика, который посвящает свою жизнь тому, чтобы обрести рай. Прекрасно напечатанная, украшенная гравюрами на дереве, подчеркивающими каждую колкость повести, книга с триумфом шествовала по всей Западной Европе, выдержав дюжину переводов; наряду с Библией она была самой читаемой книгой того времени.

Брант нежно бил духовенство, но Томас Мурнер, францисканский монах, нападал на монахов и священников, епископов и монахинь с сатирой, которая была одновременно острее, грубее и остроумнее, чем у Бранта. Священник, говорит Мурнер, заинтересован в деньгах больше, чем в религии; он вымогает у прихожан все возможные гроши, а затем отдает часть своих доходов епископу за разрешение содержать наложницу. Монахини тайно занимаются любовью, и та, у кого больше детей, становится настоятельницей.81 Мурнер, однако, был согласен с Брантом в верности Церкви; он осуждал Лютера как очередного глупца, а в трогательном стихотворении Von dem Untergang des christlichen Glaubens оплакивал упадок христианской веры и углубление хаоса в религиозном мире.

Если огромная популярность этих сатир показала, с каким презрением даже лояльные католики относились к своему духовенству, то еще более страстные сатиры Ульриха фон Хуттена оставили все надежды на самореформирование церкви и призывали к открытому восстанию. Ульрих родился в рыцарской семье во Франконии и в одиннадцать лет был отправлен в монастырь Фульда с надеждой, что станет монахом. После шести лет испытательного срока он сбежал (1505) и вел жизнь странствующего студента, сочиняя и читая стихи, прося милостыню и часто оставаясь без крова, но нашел средства, чтобы заняться любовью с девушкой, которая оставила свой след в его крови.82 Его маленькое тело почти съедала лихорадка; его левая нога часто становилась бесполезной из-за язв и опухолей; его характер приобрел раздражительность инвалида, но Эобан Гессе нашел его «совершенно любящим». 83 Любезный епископ отвез его в Вену, где гуманисты приняли его, но он поссорился с ними и перебрался в Италию. Он учился в Павии и Болонье, стрелял отравленными эпиграммами в папу Юлия II, присоединился к вторгшейся немецкой армии, чтобы поесть, а затем, постоянно испытывая боль, вернулся в Германию.

В Майнце фортуна улыбнулась ему: он написал панегирик молодому архиепископу Альбрехту и получил в благодарность 200 гульденов (5000 долларов?). Теперь двор Альбрехта был настоящим ульем гуманистов, многие из которых были непочтительными вольнодумцами.84 Там Хуттен начал свой вклад в Epistolae obscurorum virorum; там он познакомился с Эразмом и был очарован его ученостью, остроумием и обаянием. С гульденами Альбрехта и помощью от отца он снова устремился к солнцу Италии, на каждом шагу понося «лицемерную, развращенную расу богословов и монахов». 85 Из папской столицы он послал предупреждение Кроту Рубиану:

Откажись от желания увидеть Рим, друг мой; то, что ты там ищешь, ты там уже не найдешь….. Ты можешь жить за счет грабежа, совершать убийства и святотатства… ты можешь упиваться похотью и отрицать Бога на небесах; но если ты только привезешь в Рим деньги, ты станешь самым уважаемым человеком. Здесь продаются добродетель и небесные блага; вы можете даже купить привилегию грешить в будущем. Тогда вы будете безумны, если будете добрыми; разумные люди будут злыми.86

С гомосексуальной иронией он посвятил Льву X (1517) новое издание уничтожающего трактата Валлы о вымышленном «Доносе Константина» и заверил папу, что большинство его папских предшественников были тиранами, грабителями и вымогателями, которые превратили наказания будущего мира в доход для себя.87 Эта работа попала в руки Лютера и подогрела его гнев против папства.

Несмотря на язвительную жестокость многих стихотворений Хуттена, они принесли ему рассеянную славу в Германии. Вернувшись на родину в 1517 году, он был принят в Нюрнберге Конрадом Пейтингером; по предложению этого богатого ученого Максимилиан короновал Хуттена поэтом-лауреатом. Теперь Альбрехт взял его на дипломатическую службу и отправил с важными миссиями даже в Париж. Когда Хуттен вернулся в Майнц (1518), он обнаружил, что Германия взбудоражена тезисами Лютера об индульгенциях; и он, должно быть, улыбался, видя, как его собственный покладистый архиепископ чувствует себя неловко. Лютера вызывали в Аугсбург для встречи с кардиналом Каетаном и обвинения в ереси. Хаттен колебался: он был привязан к архиепископу эмоционально и материально, но в его крови чувствовался призыв к войне. Он сел на коня и поскакал в Аугсбург.

Каково же было состояние немецкой церкви в молодости Лютера? Один из признаков проявился в готовности высших церковных деятелей принять критику и критиков Церкви. Были и разрозненные атеисты, чьи имена затерялись в цензуре времени; а Эразм упоминает «людей среди нас, которые, подобно Эпикуру, думают, что душа умирает вместе с телом». 88 Среди гуманистов были скептики. Были мистики, которые отрицали необходимость церкви или священника как посредников между человеком и Богом и делали акцент на внутреннем религиозном опыте в противовес церемониям и таинствам. То тут, то там возникали небольшие группы вальденсов, отрицавших различие между священниками и мирянами; в восточной Германии были гуситы, называвшие папу антихристом. В Эгере два брата, Иоанн и Левин из Аугсбурга, осудили индульгенции как обман (1466).89 Йохан фон Везель, профессор из Эрфурта, проповедовал предопределение и избрание божественной благодатью, отвергал индульгенции, таинства и молитвы к святым и заявлял: «Я презираю папу, церковь и соборы и поклоняюсь только Христу»; он был осужден инквизицией, отрекся и умер в тюрьме (1481).90 Вессель Гансфорт, ошибочно известный как Иоганн Вессель, подверг сомнению исповедь, отпущение грехов, индульгенции и чистилище, сделал Библию единственным правилом веры, а веру — единственным источником спасения; вот Лютер в одном предложении. «Если бы я читал его труды раньше, — сказал Лютер в 1522 году, — мои враги могли бы подумать, что Лютер все позаимствовал у Весселя, настолько велико согласие между нашими духами». 91

Тем не менее, по большому счету, религия в Германии процветала, и подавляющее большинство людей были православными и — между грехами и чашами — благочестивыми. Немецкая семья была почти церковью в себе, где мать служила катехизатором, а отец — священником; молитвы были частыми, а книги с семейными посвящениями были в каждом доме. Для тех, кто не умел читать, существовали книжки с картинками, Biblia pauperum, иллюстрирующие истории о Христе, Марии и святых. Изображения Богородицы были столь же многочисленны, как и изображения Иисуса; четки читались с надеждой; Якоб Шпренгер, инквизитор, основал братство для их повторения; а одна немецкая молитва была обращена к единственной действительно популярной Троице: «Слава Деве Марии, Отцу и Сыну».92

Некоторые из священнослужителей были столь же религиозны, как и люди. Должны были существовать — хотя их имена редко можно было услышать над грохотом, создаваемым нечестием — верные служители веры, чтобы породить или поддержать столь широкое распространение благочестия среди людей. У приходского священника, как правило, не было наложницы или гражданской жены; 93 Но львинолапые немцы, похоже, потворствовали этому как улучшению распущенности; и разве сами папы в этот похотливый период не восставали против безбрачия? Что касается «регулярного» духовенства — тех, кто подчиняется монашескому уставу, — то многие из их орденов сейчас были заняты серьезной самореформацией. Бенедиктинцы погрузились в полуконвенциональную, полумирскую расслабленность, тевтонские рыцари продолжили свои распущенные нравы, военную жестокость и территориальную жадность; но доминиканские, францисканские и августинские монахи вернулись к соблюдению своих правил и совершили множество дел практического благодеяния.94 Наиболее ревностно к этой реформе отнеслись августинские эремиты, первоначально анкориты или монахи-отшельники, но позже собравшиеся в общины. Они с очевидной верностью соблюдали свои монашеские обеты бедности, целомудрия и послушания и были достаточно учеными, чтобы занять многие кафедры в немецких университетах. Именно этот орден выбрал Лютер, когда решил стать монахом.

Жалобы на немецкое духовенство были в основном на прелатов, на их богатство и мирские замашки. Некоторым епископам и аббатам приходилось организовывать экономику и управление огромными территориями, перешедшими во владение Церкви; они были задобренными или постриженными феодальными сеньорами, и не всегда самыми снисходительными.95 Эти церковники вели себя скорее как люди мира, чем как люди Бога; утверждалось, что некоторые из них ездили на провинциальные или федеральные собрания со своими наложницами в поездах.96 Ученый католический прелат и историк Иоганн Янссен, возможно, слишком строго подытожил злоупотребления немецкой церкви накануне Реформации:

Противопоставление благочестивой любви и мирской алчности, благочестивого отречения и безбожного самокопания проявилось как в рядах духовенства, так и в других слоях общества. Слишком многие служители Бога и религии пренебрегали проповедью и заботой о душах. Скупость, отвратительный грех эпохи, проявлялась среди духовенства всех орденов и степеней, в их стремлении увеличить до предела все церковные ренты и доходы, налоги и привилегии. Немецкая церковь была самой богатой в христианстве. Считалось, что почти треть всей земельной собственности страны находилась в руках церкви, что делало еще более предосудительным постоянное стремление церковных властей к увеличению своих владений. Во многих городах церковные здания и учреждения занимали большую часть земли.

Внутри самого священнического корпуса также наблюдались заметные контрасты в отношении доходов. Низшие чины приходского духовенства, чье номинальное жалованье складывалось из множества ненадежных десятин, часто были вынуждены из-за бедности, если не из-за жадности, заниматься ремеслом, которое совершенно не соответствовало их положению и подвергало их презрению со стороны прихожан. Высшие церковные ордена, с другой стороны, обладали огромным и избыточным богатством, которое многие из них не стеснялись демонстрировать столь оскорбительным образом, что вызывали негодование народа, зависть высших классов и презрение всех серьезных умов….. Во многих местах раздавались громкие жалобы на наемническое злоупотребление святынями… на большие и частые денежные суммы, посылаемые в Рим, на аннаты и деньги за молчание. Горькое чувство ненависти к итальянцам…. постепенно стало набирать силу даже среди тех, кто, как архиепископ Бертольд фон Хеннеберг, был истинным сыном Святой Церкви. «Итальянцы, — писал он 9 сентября 1496 года, — должны вознаграждать немцев за их заслуги, а не истощать священноначалие частыми поборами золота».97

Германия могла бы простить мирские замашки своих епископов, если бы была избавлена от претензий и притязаний римских пап. Поднимающийся дух национализма возмущался притязаниями папства на то, чтобы считать ни одного императора законным до папского утверждения, а также низлагать императоров и королей по своему усмотрению. Противоречия между светскими и церковными властями сохранялись при назначении на должности, в пересекающейся юрисдикции гражданских и епископальных судов, в иммунитете духовенства почти от всех гражданских законов. Немецкие дворяне с опаской поглядывали на богатые владения церкви, а предприниматели сокрушались, что монастыри, требующие освобождения от налогов, конкурируют с ними в производстве и торговле.98 На этом этапе ссоры происходили скорее из-за материальных проблем, чем из-за теологических разногласий. По словам другого католического историка:

По общему мнению в Германии, в вопросе налогообложения Римская курия оказывала давление до невыносимой степени….. Снова и снова звучали жалобы на то, что канцелярские пошлины, аннаты… и сборы за посвящение были неоправданно повышены или незаконно расширены; что многочисленные новые индульгенции были опубликованы без согласия епископов страны, а десятина за десятиной, собранные для крестового похода, были перенаправлены на другие цели. Даже люди, преданные Церкви и Святому престолу… часто заявляли, что претензии немцев к Риму с финансовой точки зрения в большинстве своем были вполне обоснованными».99

В 1457 году Мартин Мейер, канцлер архиепископа Дитриха Майнцского, обратился к кардиналу Пикколомини с гневным перечислением обид, которые Германия терпела от Римской курии:

Когда кардинал Пикколомини стал Пием II (1458), он бросил ему вызов; от Дитера фон Изенбурга он потребовал 20 500 гульденов, прежде чем утвердить его в качестве следующего архиепископа Майнца (1459). Дитер отказался платить, сославшись на то, что сумма превышает все прецеденты; Пий отлучил его от церкви; Дитер проигнорировал запрет, и несколько немецких князей поддержали его. Дитер привлек нюрнбергского юриста Грегора Геймбурга, чтобы вызвать общественные настроения в пользу верховенства соборов над папой; Геймбург отправился во Францию, чтобы организовать согласованные действия против папства; на некоторое время показалось, что северные народы отбросят верность Риму. Но папские агенты отстраняли от движения одного за другим союзников Дитера, и Пий назначил вместо него Адольфа Нассауского. Армии двух архиепископов вели кровопролитную войну; Дитер потерпел поражение; он обратился к немецким вождям с предупреждением, что если они не объединятся, то их будут снова и снова притеснять; этот манифест стал одним из первых документов, напечатанных Гутенбергом.101

Недовольство немцев не утихло после этой победы папы. После того как в юбилей 1500 года из Германии в Рим была отправлена большая сумма денег, диета в Аугсбурге потребовала, чтобы часть денег была возвращена в Германию.102 Император Максимилиан ворчал, что папа получает из Германии в сто раз больше доходов, чем он сам может собрать. В 1510 году, находясь в состоянии войны с папой Юлием II, он поручил гуманисту Вимфелингу составить список претензий Германии к папству; некоторое время он думал предложить отделение немецкой церкви от Рима, но Вимфелинг отговорил его на том основании, что он не может рассчитывать на постоянную поддержку со стороны князей. Тем не менее все экономические события этой эпохи подготовили Лютера. Основное разнообразие материальных интересов в конце концов противопоставило немецкую Реформацию, требовавшую прекратить приток немецких денег в Италию, итальянскому Ренессансу, финансировавшему поэзию и искусство за счет трансальпийского золота.

В народе антиклерикализм шел рука об руку с набожностью. «Революционный дух ненависти к церкви и духовенству, — пишет честный пастор, — овладел массами в разных частях Германии….. Крик «Смерть священникам!», который долгое время произносился тайным шепотом, теперь стал лозунгом дня».103 Народная вражда была настолько острой, что инквизиция, поднимавшаяся в то время в Испании, едва осмеливалась осуждать кого-либо в Германии. Яростные памфлеты обрушивались с нападками не столько на немецкую церковь, сколько на Римский престол. Некоторые монахи и священники присоединялись к нападкам и возбуждали свои общины против роскоши высшего духовенства. Паломники, возвращавшиеся с юбилея 1500 года, привозили в Германию пышные и часто преувеличенные истории о безнравственных папах, папских отравлениях, кардинальских рострах, а также о всеобщем язычестве и продажности. Многие немцы поклялись, что, как их предки сокрушили власть Рима в 476 году, они или их дети снова сокрушат эту тиранию; другие вспомнили об унижении императора Генриха IV папой Григорием VII в Каноссе и решили, что пришло время для мести. В 1521 году папский нунций Алеандр, предупреждая Льва X о готовящемся восстании против Церкви, сказал, что пятью годами ранее он слышал от многих немцев, что они только и ждут, когда «какой-нибудь дурак» откроет рот против Рима.104

Тысяча факторов и влияний — церковных, интеллектуальных, эмоциональных, экономических, политических, моральных — после столетий обструкции и подавления сходились в вихре, который должен был повергнуть Европу в величайшее потрясение со времен завоевания Рима варварами. Ослабление папства в результате Авиньонского изгнания и папского раскола; разрушение монашеской дисциплины и безбрачия; роскошь прелатов, коррупция курии, мирская деятельность пап; нравы Александра VI, войны Юлия II, беспечное веселье Льва X; торговля реликвиями и индульгенциями; триумф ислама над христианством в крестовых походах и турецких войнах; распространение знакомства с нехристианскими верованиями; приток арабской науки и философии; крах схоластики в иррационализме Скота и скептицизме Оккама; неудача концилиарного движения в проведении реформ; открытие языческой древности и Америки; изобретение книгопечатания; распространение грамотности и образования; перевод и чтение Библии; вновь осознанный контраст между бедностью и простотой апостолов и церемониальной пышностью церкви; растущее богатство и экономическая независимость Германии и Англии; рост среднего класса, возмущенного церковными ограничениями и претензиями; протесты против притока денег в Рим; секуляризация закона и правительства; усиление национализма и укрепление монархий; националистическое влияние простонародных языков и литератур; брожение наследия вальденсов, Виклифа и Гуса; мистический запрос на менее ритуальную, более личную, внутреннюю и непосредственную религию: все это теперь объединялось в поток сил, которые должны были взломать кору средневековых обычаев, ослабить все нормы и узы, раздробить Европу на нации и секты, смести все больше и больше опор и удобств традиционных верований и, возможно, ознаменовать начало конца для господства христианства в умственной жизни европейского человека.

15 марта 1517 года папа Лев X провозгласил самую знаменитую из всех индульгенций. Жаль, но справедливо, что Реформация разразилась во время понтификата, который собрал в Риме столько плодов и столько духа Ренессанса. Лев, сын Лоренцо Великолепного, был теперь главой семьи Медичи, которая питала Ренессанс во Флоренции; он был ученым, поэтом и джентльменом, добрым и щедрым, влюбленным в классическую литературу и тонкое искусство. Его нравы были хороши в безнравственной среде; его натура была склонна к веселью, приятному и законному, что послужило примером счастья для города, который за столетие до этого был нищим и заброшенным. Все его недостатки были поверхностными, за исключением его поверхностности. Он слишком мало различал благо своей семьи и церкви и тратил средства папства на сомнительных поэтов и войны. Он был обычно терпим, наслаждался сатирой, направленной против церковников в «Похвале глупости» Эразма, и с некоторыми огрехами придерживался неписаного соглашения, по которому церковь Ренессанса предоставляла значительную свободу философам, поэтам и ученым, которые обращались — обычно на латыни — к образованному меньшинству, но оставляли непоколебимой веру народных масс.

Сын банкира, Лев привык легко тратить деньги, причем в основном на других. Он унаследовал от Юлия II полную папскую казну и опустошил ее перед смертью. Возможно, ему не очень нравилась массивная базилика, которую планировал и начал строить Юлий, но старый собор Святого Петра не подлежал ремонту, в новый были вложены огромные средства, и было бы позором для Церкви допустить прекращение этого величественного предприятия. Возможно, с некоторой неохотой он предложил индульгенцию 1517 года всем, кто внесет свой вклад в завершение строительства великой святыни. Правители Англии, Германии, Франции и Испании протестовали против того, что их страны лишаются богатства, их национальная экономика нарушается из-за постоянных кампаний по привлечению денег в Рим. Там, где короли были могущественны, Лев был внимателен: он согласился, чтобы Генрих VIII оставил четвертую часть доходов в Англии; он предоставил заем в 175 000 дукатов королю Карлу I (впоследствии императору Карлу V) под ожидаемые сборы в Испании; Франциск I должен был оставить себе часть суммы, собранной во Франции. Германия получила менее благосклонное отношение, поскольку не имела сильной монархии, чтобы торговаться с Папой; однако императору Максимилиану было выделено скромные 3000 флоринов из поступлений, а Фуггеры должны были взять из сборов 20 000 флоринов, которые они одолжили Альбрехту Бранденбургскому, чтобы заплатить Папе за его утверждение в должности архиепископа Майнца. К несчастью, этот город за десять лет (1504–14) потерял трех архиепископов и дважды выплачивал большие суммы за конфирмацию; чтобы избавить его от необходимости платить в третий раз, Альбрехт взял в долг. Теперь Лев решил, что молодой прелат должен руководить распределением индульгенций в Магдебурге и Хальберштадте, а также в Майнце. Агент Фуггеров сопровождал каждого проповедника Альбрехта, проверял расходы и квитанции, а также хранил один из ключей от ящика, в котором хранились средства.1

Главным агентом Альбрехта был Иоганн Тетцель, монах-доминиканец, который приобрел мастерство и репутацию специалиста по сбору денег. С 1500 года его основным занятием стало распоряжение индульгенциями. Обычно в этих миссиях ему помогало местное духовенство: когда он въезжал в город, процессия священников, магистратов и благочестивых мирян встречала его со знаменами, свечами и песнями и несла на бархатной или золотой подушке буллу индульгенции, а церковные колокола звонили и играли органы.2 Опираясь на эту подушку, Тецель в впечатляющей формуле предложил пленарную индульгенцию тем, кто покаянно признается в своих грехах и внесет посильную лепту в строительство нового собора Святого Петра:

Да помилует тебя Господь наш Иисус Христос и отпустит тебе грехи благодаря заслугам Его святейших Страстей. И я, Его властью, властью Его блаженных апостолов Петра и Павла и святейшего Папы, дарованной и преданной мне в этих краях, отпускаю тебе, во-первых, все церковные порицания, каким бы образом они ни были произведены, а затем все твои грехи, проступки и излишества, сколь бы огромными они ни были, даже те, которые отнесены к ведению Святого Престола; И насколько простираются ключи Святой Церкви, я отпускаю тебе все наказания, которые ты заслужил в чистилище по их вине, и восстанавливаю тебя в святых таинствах Церкви….и к той невинности и чистоте, которой вы обладали при крещении; так что, когда вы умрете, врата наказания закроются и откроются врата рая наслаждения; и если вы не умрете в настоящее время, эта благодать останется в полной силе, когда вы будете на пороге смерти. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.3

Эта великолепная сделка для верующего соответствовала официальной концепции индульгенций для живых. Тетцель снова остался в рамках своих архиепископских инструкций, когда отказался от предварительной исповеди, если жертвователь применял индульгенцию к душе, находящейся в чистилище. Католический историк отмечает:

Несомненно, Тецель, согласно своим авторитетным указаниям, провозгласил в качестве христианской доктрины, что для получения индульгенции за умерших не требуется ничего, кроме денежного подношения, и не требуется никакого раскаяния или исповеди. Он также учил, в соответствии с бытовавшим тогда мнением, что индульгенция может быть применена к любой душе с неизменным эффектом. Исходя из этого предположения, несомненно, что его доктрина практически соответствовала радикальной пословице: «Как только деньги в сундуке зазвенят, душа из огня чистилища выскочит». Папская булла об индульгенциях не давала никакой санкции этому предложению. Это было расплывчатое схоластическое мнение…., а не какая-либо доктрина Церкви.4

Миконий, монах-францисканец, возможно, враждебно относившийся к доминиканцам, слышал выступление Тетцеля и сообщал в 1517 году: «Невероятно, что говорил и проповедовал этот невежественный монах. Он давал запечатанные письма, в которых говорилось, что даже те грехи, которые человек намеревался совершить, будут прощены. Папа, говорил он, обладает большей властью, чем все апостолы, все ангелы и святые, даже больше, чем сама Дева Мария; ибо все они подчинялись Христу, а папа был равен Христу». Возможно, это преувеличение, но то, что такое описание мог дать очевидец, говорит о той антипатии, которую вызывал Тецель. Подобная враждебность проявляется и в слухах, скептически упомянутых Лютером,5 который цитирует слова Тетцеля, сказанные им в Галле, что даже если бы человек, per impossibile, посягнул на Богоматерь, индульгенция смыла бы его грех. Тетцель получил свидетельства от гражданских и церковных властей Галле о том, что они никогда не слышали этой истории.6 Он был восторженным продавцом, но не совсем бессовестным.

Он бы избежал истории, если бы не подошел слишком близко к землям Фридриха Мудрого, курфюрста Саксонии.* Фридрих был благочестивым и предусмотрительным правителем. Он не имел теоретических возражений против индульгенций; он собрал 19 000 святых мощей в своей замковой церкви в Виттенберге,7 Он собрал 19 000 святых мощей в своей замковой церкви в Виттенберге7 и договорился об индульгенции на их почитание; он добился другой индульгенции для тех, кто участвовал в строительстве моста в Торгау, и поручил Тецелю рекламировать преимущества этой понтификальной индульгенции.8 Однако он утаил от папы Александра VI (1501) сумму, собранную в курфюршеской Саксонии благодаря индульгенции на пожертвования для крестового похода против турок; он сказал, что выдаст деньги, когда крестовый поход состоится. Этого не произошло; Фридрих Мудрый сохранил средства и направил их на нужды Виттенбергского университета.9 Теперь, движимый нежеланием отпускать монету из Саксонии в эмиграцию и, возможно, сообщениями о гиперболах Тецеля, он запретил проповедовать индульгенцию 1517 года на своей территории. Но Тетцель подошел так близко к границам, что жители Виттенберга пересекали границу, чтобы получить индульгенцию. Несколько покупателей принесли эти «папские письма» Мартину Лютеру, профессору теологии в университете, и попросили его подтвердить их действенность. Тот отказался. Отказ дошел до ушей Тецеля; он осудил Лютера и стал бессмертным.

Он недооценил настойчивость профессора. Лютер быстро написал на латыни девяносто пять тезисов, которые он озаглавил «Диспут о декларации добродетели индульгенций» (Disputatio pro declaratione virtutis indulgentiarum). Он не считал свои предложения еретическими, но и не был уверен, что они таковыми являются. Он по-прежнему оставался ревностным католиком, не помышлявшим о том, чтобы расстраивать Церковь; его целью было опровергнуть экстравагантные претензии на индульгенции и исправить злоупотребления, возникшие при их распространении. Он считал, что легкая выдача и корыстное распространение индульгенций ослабило раскаяние, которое должен вызывать грех, и превратило грех в пустяковое дело, которое можно полюбовно уладить через прилавок с торговцем индульгенциями. Он еще не отрицал папскую «власть ключей» прощать грехи; он признавал власть папы освобождать исповедующегося кающегося от земных наказаний, налагаемых церковниками; но, по мнению Лютера, власть папы освобождать души из чистилища или сокращать срок их наказания там зависела не от власти ключей, которая не достигала пределов могилы, а от ходатайственного влияния папских молитв, которые могли быть услышаны или не услышаны. (Более того, утверждал Лютер, все христиане автоматически участвуют в сокровищнице заслуг, заработанных Христом и святыми, даже без предоставления такой доли папской грамотой об индульгенции. Он освобождал папу от ответственности за излишества проповедников, но лукаво добавлял: «Из-за этой разнузданной проповеди индульгенций даже ученым людям нелегко спасти почтение, причитающееся папе, от…. проницательных вопросов мирян, а именно: «Почему Папа не опустошает чистилище ради святой любви и крайней нужды находящихся там душ, если он выкупает…. количество душ ради жалких денег, на которые можно построить церковь?». (Тезисы 81–82.)

В полдень 31 октября 1517 года Лютер прикрепил свои тезисы к главной двери замковой церкви Виттенберга. Ежегодно 1 ноября — в День всех святых — там выставлялись реликвии, собранные курфюрстом, и можно было ожидать большого скопления народа. Практика публичного оглашения тезисов, которые их автор предлагал защищать от всех претендентов, была старым обычаем в средневековых университетах, и дверь, которую Лютер использовал для своего провозглашения, регулярно служила доской академических объявлений. К тезисам он приложил приветливое приглашение:

Из любви к вере и желания донести ее до людей следующие предложения будут обсуждаться в Виттенберге под председательством преподобного отца Мартина Лютера, магистра искусств и священного богословия, а также ординарного лектора по тому же предмету в этом месте. В связи с этим он просит тех, кто не может присутствовать и вести с нами устные дебаты, сделать это письмом.

Чтобы убедиться, что тезисы будут поняты всеми, Лютер распространил среди людей их немецкий перевод. С характерной для него дерзостью он послал копию тезисов архиепископу Альбрехту Майнцскому. Вежливо, благочестиво, невольно началась Реформация.

Какие обстоятельства наследственности и окружения превратили безвестного монаха из городка с населением в три тысячи душ в Давида религиозной революции?

Его отец Ганс был суровым, грубым, вспыльчивым антиклерикалом; мать — робкой, скромной женщиной, много молившейся; оба были бережливы и трудолюбивы. Ганс был крестьянином в Мёре, затем шахтером в Мансфельде; Мартин же родился в Айслебене 10 ноября 1483 года. За ним последовали еще шестеро детей. Ганс и Грете верили в розги как в волшебную палочку для достижения праведности; однажды, рассказывает Мартин, отец бил его так усердно, что долгое время они были открытыми врагами; в другой раз, за кражу ореха, мать била его до крови; позже Мартин считал, что «суровая и жестокая жизнь, которую я вел с ними, была причиной того, что впоследствии я укрылся в монастыре и стал монахом».10 Образ божества, который передали ему родители, отражал их собственное настроение: суровый отец и строгий судья, требующий безрадостной добродетели, постоянного умилостивления и в конце концов обрекающий большую часть человечества на вечный ад. Оба родителя верили в ведьм, эльфов, ангелов и демонов самых разных видов и специальностей, и большинство этих суеверий Мартин пронес с собой до конца. Религия террора в доме, где царила строгая дисциплина, совместно формировала юность и кредо Лютера.

В школе в Мансфельде было больше прутьев и много катехизиса; Мартин был выпорот пятнадцать раз за один день за неправильное склонение существительного. В тринадцать лет его перевели в среднюю школу, которую содержало религиозное братство в Магдебурге. В четырнадцать лет его перевели в школу Святого Георгия в Айзенахе, и три относительно счастливых года он прожил в уютном доме фрау Котты. Лютер никогда не забывал ее замечание о том, что на земле нет ничего более ценного для мужчины, чем любовь хорошей женщины. Это было благом, которое он завоевывал сорок два года. В этой здоровой атмосфере он приобрел природное очарование молодости — здоровый, веселый, общительный, откровенный. Он хорошо пел и играл на лютне.

В 1501 году преуспевающий отец отправил его в университет в Эрфурте. Учебная программа была сосредоточена на теологии и философии, которые все еще оставались схоластическими; но там победил номинализм Оккама, и, предположительно, Лютер отметил доктрину Оккама о том, что папы и соборы могут ошибаться. Схоластика в любой форме была ему настолько неприятна, что он похвалил друга за то, что ему «не пришлось изучать навоз, который предлагался» в качестве философии.11 В Эрфурте было несколько мягких гуманистов; он находился под их легким влиянием; они не обращали на него внимания, когда видели, что он всерьез рассуждает о потустороннем мире. Он выучил немного греческого и меньше иврита, но читал основных латинских классиков. В 1505 году он получил степень магистра искусств. Его гордый отец послал ему в качестве подарка на окончание обучения дорогое издание Corpus iuris и радовался, когда сын приступил к изучению права. Внезапно, после двух месяцев такой учебы, к ужасу отца, двадцатидвухлетний юноша решил стать монахом.

В этом решении выразилось противоречие его характера. Энергичный до чувственности, явно настроенный на жизнь, полную нормальных инстинктов, и в то же время впитавший из дома и школы убеждение, что человек по природе грешен и что грех — это преступление против всемогущего и карающего Бога, он никогда ни в мыслях, ни в поведении не примирял свои природные импульсы с приобретенными убеждениями. Пройдя, предположительно, через обычные эротические эксперименты и фантазии подросткового возраста, он не мог воспринимать их как этапы развития, а считал их действиями сатаны, стремящегося заманить души в безвозвратное проклятие. Концепция Бога, которая была ему дана, почти не содержала элементов нежности; утешительной фигуре Марии было мало места в этой теологии страха, а Иисус не был любящим сыном, который ни в чем не мог отказать своей матери; он был Иисусом Страшного суда, которого так часто изображали в церквях, Христом, угрожавшим грешникам вечным огнем. Постоянные мысли об аде омрачали слишком религиозный ум, чтобы забыть о них в житейской суете. Однажды, когда он возвращался из отцовского дома в Эрфурт (июль 1505 года), его застала страшная гроза. Вокруг него сверкнула молния и ударила в близлежащее дерево. Это показалось Лютеру предупреждением от Бога, что если он не посвятит свои мысли спасению, то смерть застанет его врасплох и проклятым. Где он мог жить спасительной преданностью? Только там, где четыре стены исключат или аскетическая дисциплина победит мир, плоть и дьявола: только в монастыре. Он дал обет святой Анне, что если переживет эту бурю, то станет монахом.

В Эрфурте было двадцать монастырей. Он выбрал один, известный верным соблюдением монашеских правил, — августинских эремитов. Он созвал своих друзей, выпил и спел с ними, как он сказал, в последний раз, и на следующий день был принят в монастырскую келью в качестве послушника. Самые низкие обязанности он выполнял с гордым смирением. Он читал молитвы, самозабвенно повторяя их, мерз в неотапливаемой каморке, постился и бичевал себя, надеясь изгнать бесов из своего тела. «Я был благочестивым монахом и так строго соблюдал правила своего ордена, что… если когда-нибудь монах попадал в рай путем монашества, то и я должен был попасть туда….. Если бы это продолжалось дольше, я бы замучил себя до смерти бдением, молитвами, чтением и другими делами».12 Однажды, когда его не было видно несколько дней, друзья ворвались в его келью и нашли его бесчувственно лежащим на земле. Они принесли лютню; один из них сыграл на ней; он ожил и поблагодарил их. В сентябре 1506 года он дал нерушимые обеты бедности, целомудрия и послушания, а в мае 1507 года был рукоположен в священники.

Его собратья-монахи дали ему дружеский совет. Один из них заверил его, что Страсти Христовы искупили греховную природу человека и открыли искупленному человеку врата рая. Чтение Лютером немецких мистиков, особенно Таулера, давало ему надежду на преодоление ужасной пропасти между грешной по своей природе душой и праведным, всемогущим Богом. Затем ему в руки попал трактат Иоанна Гуса, и к его духовному смятению добавились доктринальные сомнения; он задался вопросом, почему «человек, который мог писать так по-христиански и так мощно, был сожжен….. Я закрыл книгу и отвернулся с израненным сердцем».13 Иоганн фон Штаупиц, провинциальный викарий августинских эремитов, проявил отеческий интерес к беспокойному монаху и посоветовал ему заменить аскетизм внимательным чтением Библии и святого Августина. Монахи выразили свою заботу, подарив ему латинскую Библию — в то время это было редким приобретением для отдельного человека.

Однажды в 1508 или 1509 году его поразила фраза из Послания святого Павла к римлянам (1:17): «Праведный верою жив будет». Медленно эти слова привели его к учению о том, что человек может быть «оправдан» — то есть сделан праведным и, следовательно, спасен от ада — не добрыми делами, которых никогда не будет достаточно для искупления грехов против бесконечного божества, а только полной верой в Христа и в его искупление за человечество. У Августина Лютер нашел еще одну идею, которая, возможно, возобновила его ужас, — идею предопределения, согласно которой Бог еще до сотворения мира навсегда предназначил одни души к спасению, а другие — к аду; и что избранные были избраны Богом по свободной воле, чтобы быть спасенными божественной жертвой Христа. От этой последовательной нелепости он снова вернулся к своей основной надежде на спасение по вере.

В 1508 году по рекомендации Штаупица он был переведен в августинский монастырь в Виттенберге и занял должность преподавателя логики и физики, а затем профессора теологии в университете. Виттенберг был северной столицей — редко резиденцией Фридриха Мудрого. Современник назвал его «бедным, незначительным городком с маленькими, старыми, уродливыми деревянными домами». Лютер описывал жителей как «сверх меры пьяных, грубых и склонных к кутежам»; они имели репутацию самых сильно пьющих в Саксонии, которая считалась самой пьяной провинцией Германии. В одной миле к востоку, говорил Лютер, цивилизация заканчивалась и начиналось варварство. Здесь, по большей части, он и остался до конца своих дней.

К этому времени он, должно быть, стал образцовым монахом, потому что в октябре 1510 года его вместе с одним монахом отправили в Рим с какой-то неясной миссией для августинских эремитов. Его первой реакцией при виде города было благочестивое благоговение; он распростерся на земле, поднял руки и воскликнул: «Слава тебе, о святой Рим!». Он совершил все обряды паломника, благоговейно склонился перед святыми мощами, поднялся на коленях на Скалу Санта, посетил десяток церквей и заработал столько индульгенций, что почти желал смерти своих родителей, чтобы избавить их от чистилища. Он осмотрел Римский форум, но, судя по всему, его не впечатлило искусство эпохи Возрождения, которым Рафаэль, Микеланджело и сотни других художников начали украшать столицу. В течение многих лет после этой поездки он не делал никаких замечаний по поводу мирской жизни римского духовенства или безнравственности, распространенной в то время в святом городе. Однако десять лет спустя, а также в старости в своих иногда образных воспоминаниях о «Застольной беседе», он описал Рим 1510 года как «мерзость», пап — как худших, чем языческие императоры, а папский двор — как «обслуживаемый за ужином двенадцатью голыми девушками».14 Очень вероятно, что он не был вхож в высшие церковные круги и не имел непосредственного представления об их безусловно легкой морали.

После возвращения в Виттенберг (февраль 1511 года) он быстро продвинулся по педагогической лестнице и был назначен провинциальным генеральным викарием своего ордена. Он читал курсы по изучению Библии, регулярно проповедовал в приходской церкви и выполнял работу по своей должности с усердием и преданностью. Выдающийся католический ученый:

Его официальные письма дышат глубокой заботой о колеблющихся, нежным сочувствием к падшим; они демонстрируют глубокие оттенки религиозного чувства и редкий практический смысл, хотя и не лишены советов, которые имеют неортодоксальные тенденции. Чума, поразившая Виттенберг в 1516 году, застала его мужественно на своем посту, который, несмотря на беспокойство друзей, он не покинул.15

Постепенно в эти годы (1512–17) его религиозные идеи отходят от официальных доктрин церкви. Он начал говорить о «нашей теологии», в отличие от той, которую преподавали в Эрфурте. В 1515 году он приписывает развращение мира духовенству, которое преподносит людям слишком много максим и басен человеческого изобретения, а не мир Божий по Писанию. В 1516 году он обнаружил анонимную немецкую рукопись, мистическое благочестие которой настолько поддерживало его собственный взгляд на полную зависимость души для спасения от божественной благодати, что он отредактировал и опубликовал ее под названием Theologia Germanica или Deutsche Theologie. Он обвинял проповедников индульгенций в том, что они пользуются простодушием бедняков. В частной переписке он начал отождествлять Антихриста из Первого послания Иоанна с папой.16 В июле 1517 года, приглашенный герцогом Георгом Альбертинским Саксонским для проповеди в Дрездене, он утверждал, что одно лишь принятие заслуг Христа гарантирует верующим спасение. Герцог пожаловался, что такой акцент на вере, а не на добродетели, «только сделает людей самонадеянными и мятежными».17 Три месяца спустя безрассудный монах бросил вызов всему миру, чтобы обсудить девяносто пять тезисов, которые он вывесил на Виттенбергской церкви.

На ксилографии Кранаха 1520 года можно с полным основанием предположить Лютера 1517 года: тонзурированный монах среднего роста, временно стройный, с большими глазами серьезного намерения, крупным носом и решительным подбородком, лицо не драчливое, а спокойно заявляющее о мужестве и характере. И все же тезисы были написаны именно в честном гневе, а не в шутливой дерзости. Местный епископ не увидел в них ничего еретического, но мягко посоветовал Лютеру некоторое время больше не писать на эту тему. Сам автор поначалу был обескуражен вызванным им фурором. В мае 1518 года он сказал Штаупицу, что его истинным стремлением является спокойная жизнь в отставке. Он обманывал себя: ему нравилось сражаться.

О тезисах заговорила вся грамотная Германия. Тысячи людей ждали такого протеста, и сдерживаемый антиклерикализм многих поколений затрепетал, обретя голос. Продажа индульгенций сократилась. Но многие защитники поднялись, чтобы ответить на вызов. Сам Тецель с помощью нескольких профессионалов ответил на него в «Ста шести антитезах» (декабрь 1517 года). Он не делал никаких уступок и не приносил извинений, но «временами давал бескомпромиссную, даже догматическую санкцию простым теологическим мнениям, которые едва ли были согласны с самой точной ученостью».18 Когда эта публикация попала в Виттенберг, лоточник, предлагавший ее на продажу, был атакован студентами университета, а его запас в 800 экземпляров был сожжен на рыночной площади, что Лютер с радостью не одобрил. Он ответил Тецелю в «Проповеди об индульгенциях и благодати», закончив ее с характерным пренебрежением: «Если меня называют еретиком те, чьи кошельки пострадают от моих истин, мне нет дела до их брани; ибо так говорят лишь те, чей темный разум никогда не знал Библии».19 Якоб ван Хоогстратен из Кельна разразился ругательствами в адрес Лютера и предложил сжечь его на костре. Иоганн Экк, вице-канцлер Ингольштадтского университета, выпустил памфлет «Обелиски» (март 1518 г.), в котором обвинил Лютера в распространении «богемского яда» (ереси Гуса) и подрыве всех церковных порядков. В Риме Сильвестр Приериас, папский цензор литературы, опубликовал «Диалог», «утверждающий абсолютное верховенство папы в выражениях, не совсем свободных от преувеличений, особенно растягивая его теорию до неоправданных пределов в вопросе об индульгенциях».20

Лютер ответил на это латинской брошюрой Resolutiones (апрель 1518 г.), копии которой он отправил своему местному епископу и Папе Римскому — в обоих случаях с заверениями в ортодоксальности и покорности. Текст брошюры очень хорошо отзывался о Льве X:

Хотя в Церкви есть и очень ученые, и очень святые люди, тем не менее, таково несчастье нашего века, что даже они…. не могут помочь Церкви….. Теперь, наконец, у нас есть превосходный понтифик, Лев X, чья честность и образованность радуют слух всех добрых людей. Но что может сделать этот благодетельнейший из людей в одиночку, в столь великом смятении дел, достойный, как и он, царствовать в лучшие времена?…. В наш век мы достойны только таких пап, как Юлий II и Александр VI… Сам Рим, да, Рим более всего, теперь смеется над добрыми людьми; в какой части христианского мира люди более свободно насмехаются над лучшими епископами, чем в Риме, истинном Вавилоне?

Непосредственно Льву он признался в незаслуженном смирении:

Благословенный Отец, я припадаю к ногам Вашего Святейшества со всем, что у меня есть. Ускоряй, умерщвляй, призывай, вспоминай, одобряй, порицай, как покажется тебе благом. Я признаю ваш голос как голос Христа, живущего и говорящего в вас. Если я заслужил смерть, я не откажусь умереть.21

Однако, как отмечали советники Льва, «Резолюции» утверждали превосходство экуменического собора над папой, пренебрежительно отзывались о реликвиях и паломничестве, отрицали избыточные заслуги святых и отвергали все дополнения, внесенные папами за последние три столетия в теорию и практику индульгенций. Поскольку они были основным источником папских доходов, а Лев был в затруднении, как финансировать свои филантропии, развлечения и войны, а также администрацию и строительную программу Церкви, измученный понтифик, который сначала отмахнулся от спора как от мимолетной стычки между монахами, теперь взял дело в свои руки и вызвал Лютера в Рим (7 июля 1518 года).

Лютеру предстояло принять критическое решение. Даже если самый любезный папа отнесется к нему снисходительно, он может оказаться вежливо замолчавшим и похороненным в римском монастыре, чтобы вскоре быть забытым теми, кто сейчас ему аплодировал. Он написал Георгу Спалатину, капеллану курфюрста Фридриха, предлагая немецким князьям защитить своих граждан от обязательной выдачи в Италию. Курфюрст согласился. Он высоко ценил Лютера, благодаря которому процветал Виттенбергский университет; кроме того, император Макс, видя в Лютере возможную карту для дипломатических споров с Римом, посоветовал курфюрсту «хорошо заботиться об этом монахе». 22

В это самое время император созвал в Аугсбурге императорский сейм, чтобы рассмотреть просьбу папы о том, чтобы обложить Германию налогом для финансирования нового крестового похода против турок. Духовенство (предложил Лев) должно было платить десятую часть, миряне — двенадцатую часть своего дохода, а каждые пятьдесят домохозяев должны были предоставить одного человека. Сейм отказался; напротив, он решительно подтвердил недовольство, которое послужило основой успеха Лютера. Он указал папскому легату на то, что Германия часто взимала налоги для крестовых походов, а потом эти средства использовались для других папских целей; что народ будет решительно возражать против дальнейшей передачи денег Италии; что аннаты, плата за конфирмацию и расходы на канонические тяжбы, передаваемые в Рим, уже стали невыносимым бременем; и что немецкие бенефиции даются итальянским священникам как сливы. Столь дерзкого отказа от папских просьб, по словам одного из делегатов, еще не знала история Германии.23 Отметив дух мятежа среди князей, Максимилиан написал в Рим, советуя проявлять осторожность в обращении с Лютером, но обещая сотрудничество в подавлении ереси.

Лев был расположен или вынужден проявлять снисходительность; действительно, один протестантский историк приписывает триумф Реформации умеренности Папы.24 Он отменил приказ о явке Лютера в Рим; вместо этого он велел ему явиться в Аугсбург к кардиналу Каетану и ответить на обвинения в недисциплинированности и ереси. Он поручил своему легату предложить Лютеру полное помилование и будущие достоинства, если тот откажется от своих слов и подчинится; в противном случае следует обратиться к светским властям с просьбой отправить его в Рим.25 Примерно в это же время Лев объявил о своем намерении оказать Фридриху честь, которую благочестивый курфюрст давно желал получить, — «Золотую розу», которой папы одаривали светских правителей, желающих засвидетельствовать свою высочайшую благосклонность. Вероятно, Лев предложил теперь поддержать Фридриха в качестве наследника императорской короны.26

Вооруженный императорским конвоем, Лютер встретился с Каетаном в Аугсбурге (12–14 октября 1518 года). Кардинал был человеком большой теологической образованности и образцовой жизни, но он неверно понимал свою функцию судьи, а не дипломата. По его мнению, речь шла прежде всего о церковной дисциплине и порядке: следует ли разрешить монаху публично критиковать своих начальников, которым он дал обет послушания, и отстаивать взгляды, осужденные Церковью? Отказавшись обсуждать правоту или неправоту высказываний Лютера, он потребовал от него опровержения и обещания никогда больше не нарушать мир в Церкви. Каждый из них потерял терпение. Лютер вернулся в Виттенберг без покаяния; Каетан попросил Фридриха отправить его в Рим; Фридрих отказался. Лютер написал пылкий рассказ об этих беседах, который был распространен по всей Германии. Пересылая его своему другу Венцелю Линку, он добавил: «Я посылаю вам свой пустяковый труд, чтобы вы убедились, не прав ли я, полагая, что, по словам Павла, настоящий Антихрист властвует над римским двором. Я думаю, что он хуже любого турка».27 В более мягком письме к герцогу Георгу он просил «провести общую реформацию духовного и мирского сословий». 28 — Это было первое известное использование слова, которое дало его восстанию историческое название.

Лев продолжил свои усилия по примирению. Буллой от 9 ноября 1518 года он отверг многие крайние требования об индульгенциях; они не прощали ни грехов, ни вины, а только те земные наказания, которые налагала Церковь, а не светские властители; что касается освобождения душ из чистилища, то власть папы ограничивалась его молитвами, умоляющими Бога применить к умершей душе избыток заслуг Христа и святых. 28 ноября Лютер подал апелляцию на решение папы на Генеральном соборе. В том же месяце Лев поручил Карлу фон Мильтицу, молодому саксонскому дворянину, находившемуся в Риме в мелком ордене, доставить Золотую розу Фридриху, а также предпринять тихие усилия, чтобы вернуть Лютера, это «дитя сатаны», к послушанию.29

Добравшись до Германии, Мильтиц был поражен, обнаружив, что половина страны открыто враждебна Римскому престолу. Среди его собственных друзей в Аугсбурге и Нюрнберге трое из пяти были за Лютера. В Саксонии антипапские настроения были настолько сильны, что он избавился от всех признаков того, что является папским уполномоченным. Когда он встретился с Лютером в Альтенбурге (3 января 1519 года), то нашел его более открытым для разума, чем для страха. Вероятно, на этом этапе Лютер искренне желал сохранить единство западного христианства. Он пошел на щедрые уступки: соблюдать молчание, если его противники будут делать то же самое; написать письмо о покорности Папе; публично признать уместность молитв святым, реальность чистилища и полезность индульгенций для снятия канонических наказаний; рекомендовать народу мирно хранить верность Церкви; тем временем детали спора должны были быть переданы для решения какому-нибудь немецкому епископу, приемлемому для обеих сторон.30 Обрадованный, Мильтиц отправился в Лейпциг, вызвал к себе Тецеля, упрекнул его в излишествах, обвинил в лживости и растрате и отстранил от должности. Тецель удалился в свой монастырь и вскоре умер (11 августа 1519 года). На смертном одре он получил любезное письмо от Лютера, в котором тот уверял его, что продажа индульгенций была лишь поводом, а не причиной беспорядков, «что дело было начато не из-за этого, а из-за того, что у ребенка был совсем другой отец». 31 3 марта Лютер написал Папе письмо с выражением полной покорности. Лев ответил в дружеском духе (29 марта), приглашая его приехать в Рим для исповеди и предлагая деньги на дорогу.32 Однако, проявляя постоянную непоследовательность, Лютер написал Спалатину 13 марта: «Я в растерянности, кто же папа — антихрист или его апостол».33 В сложившихся обстоятельствах он счел более безопасным остаться в Виттенберге.

Преподаватели, студенты и горожане были настроены преимущественно дружелюбно по отношению к его делу. Он был особенно счастлив получить поддержку блестящего молодого гуманиста и богослова, которого курфюрст назначил в 1518 году, в возрасте двадцати одного года, преподавателем греческого языка в университете. Филипп Шварцерт (Черная Земля) получил фамилию Меланхтон от своего двоюродного деда Рейхлина. Человек небольшого роста, хрупкого телосложения, с неровной походкой, домашними чертами лица, высоким лбом и робкими глазами, этот интеллектуал Реформации стал настолько любим в Виттенберге, что пять или шесть сотен студентов толпились в его аудитории, а сам Лютер, который описывал его как обладателя «почти всех добродетелей, известных человеку».34 смиренно сидел среди его учеников. «Меланхтон, — говорил Эразм, — человек мягкой натуры; даже его враги отзываются о нем хорошо».35 Лютер наслаждался борьбой; Меланхтон жаждал мира и примирения. Лютер иногда укорял его за неумеренность; но самая благородная и мягкая сторона Лютера проявлялась в его неизменной привязанности к человеку, столь противоположному ему по темпераменту и политике.

Я рожден для войны, для борьбы с фракциями и дьяволами, поэтому мои книги бурные и воинственные. Я должен выкорчевывать пни и заросли, срезать колючки и изгороди, засыпать канавы и быть грубым лесником, прокладывающим путь и подготавливающим все необходимое. Но мастер Филипп ходит мягко и бесшумно, пашет и сажает, сеет и поливает с удовольствием, поскольку Бог богато одарил его.36

Другой виттенбергский профессор сиял более ярким светом, чем Меланхтон. Андреас Боденштайн, известный по месту рождения как Карлштадт, поступил в университет в возрасте двадцати четырех лет (1504); в тридцать лет он получил кафедру томистской философии и теологии. 13 апреля 1517 года он предвосхитил исторический протест Лютера, опубликовав 152 тезиса против индульгенций. Поначалу настроенный против Лютера, он вскоре превратился в его горячего сторонника, «более горячего в этом вопросе, чем я», — говорил великий бунтарь.37 Когда «Обелиски» Эка оспорили тезисы Лютера, Карлштадт защитил их в 406 предложениях; одно из них содержало первое в немецкой Реформации определенное заявление о главенстве Библии над постановлениями и традициями церкви. Экк ответил вызовом на публичные дебаты; Карлштадт с готовностью согласился, и Лютер принял соответствующие меры. Затем Экк опубликовал проспект, в котором перечислил тринадцать тезисов, которые он предлагал доказать в дебатах на сайте. Один из них гласил: «Мы отрицаем, что Римская церковь не была выше других церквей до времен Сильвестра; мы всегда признавали обладателя кафедры Петра как его преемника и как наместника Христа». Но это был не Карлштадт, а Лютер, который в «Резолюциях» поднял вопрос о том, что в первые века христианства Римский престол имел не больше власти, чем несколько других епископов Церкви. Лютер почувствовал, что ему брошен вызов, и заявил, что тезисы Экка освободили его от обета молчания. Он решил присоединиться к Карлштадту в теологическом турнире.

В июне 1519 года эти два воина отправились в Лейпциг, сопровождаемые Меланхтоном и шестью профессорами, в сопровождении 200 виттенбергских студентов, вооруженных для битвы; на самом деле они вступали на территорию, враждебную Лютеру. В большом гобеленовом зале замка Плейсенбург, заполненном возбужденными зрителями, под председательством ортодоксального герцога Георга Альбертинского Саксонского, Экк и Карлштадт начали поединок между старым и новым (27 июня). Вряд ли кого-то в Лейпциге волновало, что на следующий день во Франкфурте-на-Майне должны были избрать нового императора. После того как Карлштадт в течение нескольких дней страдал от превосходного аргументационного мастерства Эка, Лютер выступил в защиту Виттенберга. Он был блестящим и сильным в споре, но безрассудно откровенным. Он категорически отрицал главенство епископа Рима на заре христианства и напомнил своей в основном антипатичной аудитории, что широко распространенная Греческая православная церковь все еще отвергает главенство Рима. Когда Экк обвинил Лютера в том, что его взгляды повторяют взгляды Гуса, осужденные Констанцским собором, Лютер ответил, что даже экуменические соборы могут ошибаться, и что многие доктрины Гуса были здравыми. Когда эти дебаты закончились (8 июля), Экк достиг своей истинной цели — заставил Лютера принять определенную ересь. Реформация перешла от незначительного спора об индульгенциях к серьезному вызову папской власти над христианством.

Экк отправился в Рим, представил курии отчет о диспуте и рекомендовал отлучить Лютера от церкви. Лев не был столь поспешным; он все еще надеялся на мирное решение проблемы и был слишком далек от Германии, чтобы понять, насколько далеко зашло восстание. Видные и уважаемые граждане, такие как Йохан Хольцшухер, Лазарь Шпенглер и Виллибальд Пиркхаймер, выступали в защиту Лютера; Дюрер молился за его успех; гуманисты рассылали тучи памфлетов, сатиризирующих папство со всей буйной язвительностью, характерной для той эпохи. Ульрих фон Хуттен, прибыв в Аугсбург в 1518 году, обратил свои рифмы против призыва Льва к сбору средств на крестовый поход и выразил надежду, что сборщики вернутся домой с пустыми мешками. Когда пришли новости о Лейпцигских дебатах, он приветствовал Лютера как освободителя Германии, и с тех пор его перо стало мечом для Реформации. Он поступил на службу к рыцарям Франца фон Зикингена, которые были готовы к революции, и убедил его предложить Лютеру всю поддержку и защиту, которую мог обеспечить его вооруженный отряд. Лютер ответил горячей благодарностью, но не был готов применить силу для защиты своей персоны.

В марте 1520 года Хуттен опубликовал старинный немецкий манускрипт, написанный во времена императора Генриха IV (р. 1056–1106) и поддерживающий Генриха в его борьбе с папой Григорием VII. Он посвятил книгу молодому императору Карлу V, намекая на то, что Германия ожидает от него мести за унижение и поражение Генриха. Освобождение Германии от Рима, по мнению Хуттена, было более насущной задачей, чем отпор туркам. «В то время как наши предки считали недостойным подчиняться римлянам, когда те были самой воинственной нацией в мире, мы не только подчиняемся этим развратным рабам похоти и роскоши, но и подвергаем себя грабежу, чтобы служить их чувственности».38 В апреле 1520 года Хуттен опубликовал первую из двух серий «Gespräche», стихотворных диалогов, которые сыграли вторую после работ Лютера роль в озвучивании и стимулировании национального стремления к независимости от Рима. Он описывал Рим как «гигантского кровососущего червя» и заявлял, что «Папа — разбойничий вождь, а его шайка носит имя Церкви….. Рим — это море нечистот, трясина грязи, бездонная раковина беззакония. Разве не должны мы стекаться со всех сторон, чтобы уничтожить это общее проклятие человечества?»39 Эразм умолял Хаттена умерить свой пыл и дружески предупредил его, что ему грозит арест. Хаттен прятался в одном за другим замках Зиккена, но продолжал свою кампанию. Курфюрсту Фридриху он рекомендовал светское присвоение всех монастырских богатств и описывал прекрасное применение, на которое Германия могла бы пустить деньги, ежегодно отправляемые в Рим.40

Но центр войны оставался в маленьком Виттенберге. Весной 1520 года Лютер опубликовал с яростными примечаниями «Эпитомию», в которой процитировал самые последние и все еще бескомпромиссные утверждения ортодоксальных богословов о примате и власти пап. Лютер отвечал на крайности крайностями:

Если Рим так верит и учит с ведома пап и кардиналов (а я надеюсь, что это не так), то в этих трудах я свободно заявляю, что истинный антихрист сидит в храме Божьем и царствует в Риме, этом выморочном Вавилоне, и что Римская курия — это синагога СатаныCOPY00. Если ярость романистов будет продолжаться, то не останется иного средства, кроме как императоры, короли и князья, облеченные в силу и оружие, должны напасть на этих вредителей мира и решить вопрос уже не словами, а мечом….. Если мы поражаем воров виселицей, разбойников — мечом, еретиков — огнем, то почему бы нам не напасть с оружием в руках на этих властителей погибели, этих кардиналов, этих пап и всю эту раковину римского Содома, без конца развращающую Церковь Божию, и не омыть руки в их крови? 41

Позже в том же году Карлштадт выпустил «маленькую книжку» — De canonicis scripturis libellus, в которой превозносил Библию над папами, соборами и традициями, а Евангелия над Посланиями; если бы Лютер последовал этой последней линии, протестантизм мог бы быть менее паулинским, августинианским и предестинарианским. Либеллус опередил свое время, усомнившись в Моисеевом авторстве Пятикнижия и полной аутентичности Евангелий. Но он был слаб в своем главном аргументе: он решал вопрос о подлинности библейских книг на основании традиций первых веков, а затем отвергал традицию в пользу книг, удостоверенных таким образом.

Окрыленный поддержкой Меланхтона и Карлштадта, Хуттена и Зикингена, Лютер написал Спалатину (11 июня 1520 года):

Я бросил вызов. Теперь я презираю гнев римлян так же сильно, как и их благосклонность. Я не примирюсь с ними во веки веков…. Пусть они осудят и сожгут все, что принадлежит мне; в ответ я сделаю для них столько же… Теперь я больше не боюсь и публикую на немецком языке книгу о христианской реформе, направленную против папы, в выражениях столь же яростных, как если бы я обращался к антихристу».42

15 июня 1520 года Лев X издал буллу «Exsurge Domine», в которой осудил сорок одно высказывание Лютера, приказал публично сжечь труды, в которых они были опубликованы, и увещевал Лютера отречься от своих заблуждений и вернуться в лоно церкви. После шестидесяти дней отказа прибыть в Рим и публично отречься от своих взглядов он должен был быть отлучен от христианства, все верующие должны были избегать его как еретика, все места, где он останавливался, должны были приостановить религиозные службы, а все светские власти должны были изгнать его из своих владений или доставить в Рим.

Лютер ознаменовал окончание своего благодатного периода публикацией первой из трех небольших книг, составивших программу религиозной революции. До этого он писал на латыни для интеллектуальных слоев; теперь он написал на немецком — и как немецкий патриот — «Открытое письмо к христианскому дворянству немецкой нации о реформе христианского сословия». Он включил в свое обращение «благородного юношу», который за год до этого был избран императором как Карл V и которому «Бог дал быть нашим главой, пробудив тем самым во многих сердцах большие надежды на добро».43 Лютер атаковал «три стены», которые папство воздвигло вокруг себя: различие между духовенством и мирянами, право папы решать вопросы толкования Писания и его исключительное право созывать всеобщий церковный собор. Все эти защитные предположения, говорил Лютер, должны быть низвергнуты.

Во-первых, не существует реальной разницы между духовенством и мирянами; каждый христианин становится священником через крещение. Поэтому светские правители должны осуществлять свои полномочия «без помех и препятствий, независимо от того, кто их затрагивает — папа, епископ или священник….. Все, что каноническое право говорит об обратном, является чистой выдумкой римского самомнения».44 Во-вторых, поскольку каждый христианин является священником, он имеет право толковать Писание в соответствии со своим собственным светом,45 В-третьих, Писание должно быть нашим последним авторитетом в вопросах вероучения или практики, и Писание не дает никаких оснований для исключительного права папы созывать собор. Если он пытается отлучением или интердиктом помешать собору, «мы должны презирать его поведение, как поведение безумца, и, полагаясь на Бога, отменить запрет и принудить его, насколько это возможно».46 Собор должен быть созван очень скоро; он должен рассмотреть «ужасную» аномалию, когда глава христианства живет в большем мирском великолепии, чем любой король; он должен положить конец присвоению немецких бенефиций итальянскими клириками; он должен сократить до сотой доли «рой паразитов», занимающих церковные синекуры в Риме и живущих в основном на деньги из Германии.

По некоторым оценкам, каждый год более 300 000 гульденов попадают из Германии в Италию….. Здесь мы подходим к сути вопроса…. Как получилось, что мы, немцы, должны мириться с таким грабежом и таким вымогательством нашей собственности со стороны папы?… Если мы справедливо вешаем воров и обезглавливаем разбойников, то почему мы должны позволять римской алчности оставаться на свободе? Ведь он — величайший вор и грабитель, который пришел или может прийти в мир, и все это во имя святого Христа и святого Петра! Кто может больше терпеть это или молчать?47

Почему немецкая церковь должна платить эту вечную дань иностранной державе? Пусть немецкое духовенство отбросит свое подчинение Риму и создаст национальную церковь под руководством архиепископа Майнцского. Мендикантские ордена должны быть сокращены, священникам разрешено жениться, до тридцати лет нельзя давать обязательные монашеские обеты; интердикты, паломничества, мессы за умерших и святые дни (кроме воскресенья) должны быть отменены. Немецкая церковь должна примириться с гуситами в Богемии; Гус был сожжен в грубое нарушение безопасного соглашения, данного ему императором; и в любом случае «мы должны побеждать еретиков книгами, а не сожжением».48 Все каноническое право должно быть отменено; должен существовать только один закон, как для духовенства, так и для мирян.

Прежде всего, мы должны изгнать из немецких земель папских легатов с их «полномочиями», которые они продают нам за большие деньги, чтобы узаконить неправедные доходы, расторгнуть клятвы, обеты и соглашения, говоря, что папа имеет на это право — хотя это чистейшая нечисть….. Если бы не было других коварных приемов, доказывающих, что Папа — истинный Антихрист, одного этого было бы достаточно, чтобы доказать это. Неужели ты, о папа, не самый святой из людей, а самый грешный? О, чтобы Бог с небес поскорее разрушил твой престол и погрузил его в бездну ада!. О Христос, Господь мой, взгляни вниз, пусть наступит день Твоего суда и разрушь гнездо дьявола в Риме! 49

Это стремительное нападение одного человека на державу, пронизывавшую всю Западную Европу, стало сенсацией Германии. Осторожные люди считали его несдержанным и необдуманным; многие причисляли его к самым героическим поступкам в истории Германии. Первое издание «Открытого письма» было вскоре исчерпано, и виттенбергские типографии были заняты новыми тиражами. Германия, как и Англия, созрела для обращения к национализму; на карте еще не было Германии, но были немцы, недавно осознавшие себя как народ. Как Гус подчеркивал свой богемский патриотизм, как Генрих VIII отвергал не католическую доктрину, а папскую власть над Англией, так и Лютер теперь насаждал свой штандарт восстания не в теологических пустынях, а на богатой почве немецкого национального духа. Там, где побеждал протестантизм, национализм поднимал флаг.

В сентябре 1520 года Экк и Иероним Алеандр обнародовали буллу об отлучении от церкви в Германии. Лютер дал отпор вторым манифестом «Вавилонское пленение Церкви» (6 октября). Адресованный богословам и ученым, он вернулся к латыни, но вскоре был переведен и оказал почти такое же влияние на христианскую доктрину, как «Открытое письмо» на церковную и политическую историю. Как евреи пережили долгий плен в Вавилонии, так и Церковь, основанная Христом и описанная в Новом Завете, пережила более тысячи лет плена под властью папства в Риме. За это время религия Христа была испорчена в вере, морали и ритуалах. Поскольку на Тайной вечере Христос дал своим апостолам не только хлеб, но и вино, гуситы были правы: Евхаристия должна совершаться в обеих формах, где этого пожелает народ. Священник не превращает хлеб и вино в Тело и Кровь Христа; ни один священник не обладает такой мистической силой; но к ревностному причастнику Христос приходит духовно и существенно, не через чудесное превращение священника, а по Своей собственной воле и силе; Он присутствует в Евхаристии вместе с хлебом и вином, через консубстанцию, а не через транссубстанцию.50 Лютер с ужасом отвергал мысль о том, что во время Мессы священник приносит Христа в жертву Отцу во искупление человеческих грехов, — хотя он не находил ничего ужасного в том, что Бог позволил человеку распять Бога в жертву Богу во искупление человеческих грехов.

К этим теологическим тонкостям он добавил несколько этических нововведений. Брак не является таинством, поскольку Христос не давал обещания напитать его божественной благодатью. «Браки древних были не менее священны, чем наши, как и браки неверующих не менее истинны».51 Следовательно, не должно быть запрета на брак между христианами и нехристианами. «Как я могу есть, пить, спать, ходить… и вести дела с язычником, иудеем, турком или еретиком, так и я могу жениться на любой из них. Не слушайте глупых законов, которые запрещают это… Язычник — такой же мужчина или женщина, созданные Богом, как святой Петр, святой Павел или святая Люсия».52 Женщине, состоящей в браке с мужем-импотентом, должно быть разрешено, если он согласен, вступить в половую связь с другим мужчиной, чтобы завести ребенка, и ей должно быть разрешено выдать ребенка за своего мужа. Если муж не дает согласия, она может по справедливости развестись с ним. Однако развод — это бесконечная трагедия; возможно, двоеженство было бы лучше.53 Затем, добавив к ереси вызов, Лютер заключил: «До меня дошли слухи о новых буллах и папских кадилах, разосланных против меня, в которых меня призывают к отступлению. Если это правда, я хочу, чтобы эта книга стала частью моего отречения».54

Такая насмешка должна была отвратить Мильтица от мечты о примирении. Тем не менее он снова обратился к Лютеру (11 октября 1520 года) и убедил его отправить папе Льву письмо, в котором открещивался от намерения напасть на него лично и умеренно излагал доводы в пользу реформы. Со своей стороны Мильтиц попытался бы добиться отмены буллы. Лютер, тридцатисемилетний «крестьянин, сын крестьянина» (как он с гордостью называл себя), написал сорокапятилетнему наследнику Святого Петра и Медичи письмо не с извинениями, а почти с отеческими наставлениями. Он выражал свое уважение к Папе как к личности, но бескомпромиссно осуждал коррупцию папства в прошлом и папской курии в настоящем:

Репутация твоя и слава твоей безупречной жизни… слишком известны и слишком высоки, чтобы на них можно было нападать….. Но твой Престол, который называется Римской Курией, и о котором ни ты, ни кто-либо другой не может отрицать, что он более развращен, чем когда-либо были Вавилон или Содом, и который, насколько я могу судить, характеризуется совершенно развращенным, безнадежным и отъявленным нечестием — этот Престол я действительно презираю….. Римская церковь стала самым развратным притоном воров, самым бесстыдным из всех борделей, царством греха, смерти и ада. Я всегда скорбел, превосходнейший Лев, что ты стал папой в эти времена, ибо ты был достоин лучших дней……

Не слушай, мой дорогой Лео, тех сирен, которые выставляют тебя не просто человеком, а полубогом, чтобы ты мог повелевать… чем пожелаешь….. Ты — слуга слуг, и, помимо всех прочих людей, находишься в самом жалком и опасном положении. Не обманывайся теми, кто притворяется, будто ты властелин мира… кто утверждает, что ты властен над небом, адом и чистилищем…..

… Заблуждаются те, кто возвышает тебя над собором и над вселенской Церковью. Заблуждаются те, кто приписывает тебе право толковать Писание, ибо, прикрываясь твоим именем, они стремятся установить в Церкви свои нечестия, и, увы, через них сатана уже добился больших успехов при твоих предшественниках. Короче говоря, не верь тем, кто возвышает тебя, верь тем, кто смиряет тебя.55

Вместе с этим письмом Лютер отправил Льву третий из своих манифестов. Он назвал его «Трактат о христианской свободе» (ноябрь 1520 года) и считал, что «если меня не обманывают, то это вся христианская жизнь в краткой форме».56 Здесь он с неконгениальной сдержанностью изложил свою основную доктрину — что только вера, а не добрые дела, делает истинного христианина и спасает его от ада. Ибо именно вера во Христа делает человека добрым; его добрые дела вытекают из этой веры. «Дерево приносит плоды, а плоды не приносят дерева».57 Человек, твердый в своей вере в Божественность и искупительную жертву Христа, пользуется не свободой воли, а глубочайшей свободой: свободой от своей плотской природы, от всех злых сил, от проклятия, даже от закона; ибо человек, чья добродетель спонтанно вытекает из его веры, не нуждается в повелениях к праведности.58 Однако этот свободный человек должен быть слугой всех людей, ибо он не будет счастлив, если не сделает все, что в его силах, для спасения других, а также самого себя. Он соединен с Богом верой, а с ближним — любовью. Каждый верующий христианин — священник-служитель.

Пока Лютер писал эти исторические трактаты, Экк и Алеандр воочию столкнулись с религиозной революцией. В Мейсене, Мерзебурге и Бранденбурге им удалось провозгласить буллу отлучения; в Нюрнберге они добились извинений от Пиркгеймера и Шпенглера; в Майнце архиепископ Альбрехт, после некоторого флирта с Реформацией, исключил Хуттена из своего двора и посадил в тюрьму печатников его книг; в Ингольштадте книги Лютера были конфискованы, а в Майнце, Лувене и Кельне сожжены. Но в Лейпциге, Торгау и Дёбельне вывешенную буллу обливали грязью и срывали; в Эрфурте многие профессора и священнослужители присоединились к общему отказу признать буллу, а студенты выбросили все имеющиеся экземпляры в реку; наконец, Экк бежал со сцен своих триумфов за год до этого.59

Лютер осудил этот запрет в серии горьких памфлетов, в одном из которых он полностью одобрил доктрины Гуса. Около 31 августа 1520 года, как «одинокая блоха, осмелившаяся обратиться к царю царей», он обратился к императору за защитой; а 17 ноября опубликовал официальное обращение папы к свободному собору Церкви. Узнав, что папские посланники сжигают его книги, он решил ответить добром на добро. Он опубликовал приглашение «благочестивым и ученым юношам» Виттенберга собраться утром 10 декабря у Эльстерских ворот города. Там он своими руками бросил папскую буллу в огонь вместе с некоторыми каноническими декретами и томами схоластического богословия; одним актом он символизировал свой отказ от канонического права, философии Аквинского и любой принудительной власти Церкви. Студенты с радостью собрали другие подобные книги и с их помощью поддерживали огонь до позднего вечера.

11 декабря Лютер провозгласил, что ни один человек не может быть спасен, если он не откажется от власти папства.60 Монах отлучил папу от церкви.

На сцену вышел третий актер, который с этого момента на протяжении тридцати лет играл главную роль в конфликте теологий и государств. В дюжине глав он будет влиять на наше повествование.

Будущий император Карл V имел королевскую, но запятнанную наследственность. Его дедушкой и бабушкой по отцовской линии были император Максимилиан и Мария Бургундская, дочь Карла Смелого; дедушкой и бабушкой по материнской линии — Фердинанд и Изабелла; отцом — Филипп Красивый, король Кастилии в двадцать шесть лет, умерший в двадцать восемь; матерью — Хуана ла Лока, которая сошла с ума, когда Карлу было шесть, и прожила до пятидесяти пяти лет. Он родился в Генте (24 февраля 1500 года), воспитывался в Брюсселе и оставался фламандцем по речи и характеру до своей окончательной отставки в Испании; ни Испания, ни Германия не простили ему этого. Но со временем он научился говорить по-немецки, по-испански, по-итальянски и по-французски и мог молчать на пяти языках. Адриан Утрехтский пытался обучить его философии, но с незначительным успехом. От этого доброго епископа он получил сильную порцию религиозной ортодоксии, но в среднем возрасте, вероятно, впитал тайный скептицизм от своих фламандских советников и придворных, среди которых эразмианское безразличие к догмам было с улыбкой популярно. Некоторые священники жаловались на свободу религиозных взглядов в окружении Карла.61 Он не скрывал своей набожности, но тщательно изучал военное искусство. Он читал Коминеса и почти с детства научился хитростям дипломатии и безнравственности государств.

После смерти отца (1506) он унаследовал Фландрию, Голландию, Франш-Конте и претензии на Бургундию. В пятнадцать лет он принял власть и посвятил себя управлению. В шестнадцать лет он стал Карлом I, королем Испании, Сицилии, Сардинии, Неаполя и Испанской Америки. В девятнадцать лет он стремился стать императором. В то же время Франциск I Французский стремился к той же чести, и императорские курфюрсты были довольны его дуче; но Карл потратил 850 000 флоринов на состязание и победил (1519). Чтобы собрать этот тяжелый тринкгельт, он занял у Фуггеров 543 000 флоринов;62 С тех пор Карл был за Фуггеров, а Фуггеры — за Карла. Когда он затянул с возвратом займа, Якоб Фуггер II послал ему резкое напоминание:

Хорошо известно, что Ваше Величество без меня не приобрели бы императорской чести, как я могу засвидетельствовать письменными заявлениями всех делегатов….. И во всем этом я смотрел не на мою собственную выгоду….. Моя почтительная просьба состоит в том, чтобы вы милостиво… распорядились, чтобы выплаченные мною деньги вместе с процентами на них были возвращены без дальнейших проволочек».63

Карл частично выполнил свои обязательства, предоставив Фуггерам право залога на портовые пошлины Антверпена.64 Когда Фуггеры были почти разорены турецкими завоеваниями в Венгрии, он пришел им на помощь, передав им контроль над испанскими рудниками.65 Отныне ключом ко многим политическим историям будет «Cherchez le banquier».

Юноша, который в девятнадцать лет оказался титулярным главой всей Центральной и Западной Европы, за исключением Англии, Франции, Португалии и папских государств, уже был отмечен слабым здоровьем, которому предстояло умножить его превратности. Бледный, невысокий, домовитый, с аквилинным носом и острым, вызывающим подбородком, слабым голосом и серьезным лицом, он был добродушен и приветлив по натуре, но вскоре понял, что правитель должен сохранять дистанцию и осанку, что молчание — половина дипломатии и что открытое чувство юмора приглушает ореол королевской власти. Алеандр, встретившись с ним в 1520 году, доложил Льву X: «Этот принц кажется мне наделенным…. благоразумием, превышающим его годы, и у него гораздо больше на затылке, чем на лице».66 Он не был острым в умственном отношении, за исключением оценки людей, что является половиной успеха; он с трудом справлялся с возникавшими перед ним кризисами, но это было действительно много. Сберегающая леность тела и ума заставляла его бездействовать, пока ситуация не требовала решения; тогда он встречал ее с внезапной решимостью и находчивой настойчивостью. Мудрость пришла к нему не от природы, а в результате испытаний.

23 октября 1520 года Карл V, не старше века, отправился в Ахен к Карлу Великому, чтобы короноваться. Курфюрст Фридрих отправился на церемонию, но был остановлен в Кельне подагрой. Там Алеандр представил ему очередную просьбу об аресте Лютера. Фридрих вызвал Эразма и попросил его совета. Эразм защищал Лютера, указывал на то, что в церкви существуют вопиющие злоупотребления, и утверждал, что усилия по их устранению не должны подавляться. Когда Фредерик спросил его, в чем заключаются главные ошибки Лютера, он ответил «Две: он нападал на папу в его короне и на монахов в их животах».67 Он усомнился в подлинности папской буллы; она показалась ему непримиримой с известной мягкостью Льва X.68 Фридрих сообщил нунцию, что Лютер подал апелляцию и что до тех пор, пока не станут известны ее результаты, Лютер должен оставаться на свободе.

Император дал тот же ответ: он обещал избирателям, как условие своего избрания, что ни один немец не будет осужден без справедливого суда в Германии. Однако его положение требовало ортодоксальности. В Германии, которая возмущалась централизованным управлением, он был более прочно утвержден как король Испании, чем как император; к тому же духовенство Испании не могло долго терпеть монарха, снисходительного к еретикам. Кроме того, надвигалась война с Францией; она будет вестись за Милан как за приз; там поддержка папы будет стоить целой армии. Священная Римская империя была связана с папством сотней способов; падение одного из них нанесло бы глубокий ущерб другому; как мог император управлять своим разрозненным и разнообразным королевством без помощи церкви в моральной дисциплине и политическом управлении? Даже сейчас его главными министрами были священнослужители. И ему нужны были церковные средства и влияние, чтобы защитить Венгрию от турок.

Именно с этими разнообразными проблемами, а не с вопросом о монахе-отступнике, Карл созвал императорский сейм в Вормсе. Но когда ведущие дворяне и духовенство, а также представители свободных городов собрались там (27 января 1521 года), Лютер стал главной темой для разговора. Силы, которые на протяжении веков готовили Реформацию, теперь пришли в движение в одной из самых драматических сцен европейской истории. «Большая часть немецкой знати, — пишет католический историк, — аплодировала и поддерживала попытки Лютера». 69 Сам Алеандр сообщал:

Вся Германия поднялась на борьбу с Римом. Весь мир требует собора, который должен собраться на немецкой земле. Над папскими буллами об отлучении смеются. Множество людей перестали принимать таинство покаяния….. Мартин изображен с нимбом над головой. Люди целуют эти фотографии. Продано такое количество, что я не могу купить ни одной….. Я не могу выйти на улицу, а немцы прикладывают руки к мечам и скрежещут на меня зубами. Я надеюсь, что Папа даст мне пленарную индульгенцию и позаботится о моих братьях и сестрах, если со мной что-нибудь случится».70

Волнение раздувалось вихрем антипапских памфлетов; повозка, скорбел Алеандр, не вместила бы всех этих мерзких трактатов. Из замка Сиккинген в Эбернбурге, что в нескольких милях от Вормса, Хуттен предпринял яростную атаку на немецкое духовенство:

Прочь, нечистые свиньи! Отойдите от святилища, позорные торговцы! Не прикасайтесь к алтарям своими оскверненными руками!.. Как вы смеете тратить деньги, предназначенные для благочестивых целей, на роскошь, расточительство и пышность, в то время как честные люди страдают от голода? Чаша переполнена. Разве вы не видите, что дыхание свободы уже неспокойно?71

Чувства к Лютеру были настолько сильны, что духовник императора, францисканский монах Жан Глапион, втайне обратился к капеллану Фридриха, Георгу Спалатину, в попытке примирения. Он признался в симпатии к ранним трудам Лютера, но вавилонский плен заставил его чувствовать себя «как будто его бичевали и колотили с головы до ног». Он отметил, что ни одна система религиозных убеждений не может быть надежно основана на Писании, поскольку «Библия подобна мягкому воску, который каждый человек может крутить и растягивать по своему усмотрению». Он признал настоятельную необходимость церковной реформы; более того, он предупредил своего императорского кающегося, что «Бог покарает его и всех принцев, если они не освободят Церковь от таких непомерных злоупотреблений»; и он пообещал, что Карл проведет основные реформы в течение пяти лет. Даже теперь, после этих ужасных лютеранских взрывов, он считал мир возможным, если Лютер откажется от своих слов.72 Лютер, узнав об этом в Виттенберге, отказался.

3 марта Алеандр представил в Сейм предложение о немедленном осуждении Лютера. Сейм запротестовал, что монах не должен быть осужден без слушания дела. После этого Карл предложил Лютеру приехать в Вормс и дать показания относительно своего учения и своих книг. «Вам не следует опасаться насилия или домогательств, — писал он, — поскольку вы находитесь под нашей надежной защитой».73 Друзья Лютера умоляли его не ехать и напоминали ему о безопасном проводе, который император Сигизмунд дал Гусу. Адриан Утрехтский, теперь кардинал Тортозы, вскоре ставший папой, направил своему бывшему ученику, императору, просьбу проигнорировать конспирацию, арестовать Лютера и отправить его в Рим. 2 апреля Лютер покинул Виттенберг. В Эрфурте большая толпа, включая сорок профессоров университета, приветствовала его как героя. Когда он подъехал к Вормсу, Шпалатин поспешно предупредил его, чтобы он не входил в город, а скорее спешил обратно в Виттенберг. Лютер ответил на это: «Пусть в Вормсе будет столько же дьяволов, сколько черепицы на крышах, я пойду туда».74 Навстречу ему выехал отряд рыцарей и проводил его в город (16 апреля). Улицы заполнились при известии о его прибытии; 2000 человек собрались вокруг его кареты; весь мир пришел посмотреть на него, сказал Алеандр, и даже Карл был оттеснен в тень.

17 апреля Лютер в монашеском одеянии предстал перед Диетом: император, шесть курфюрстов, внушительный двор князей, дворян, прелатов и мещан, а также Иероним Алеандр, вооруженный папским авторитетом, официальными документами и судебным красноречием. На столе рядом с Лютером стояла коллекция его книг. Иоганн Экк — не участник лейпцигских дебатов, а чиновник архиепископа Трирского — спросил его, его ли это сочинения и откажется ли он от всех содержащихся в них ересей? На мгновение, стоя перед собравшимся достоинством империи и делегированной властью и величием церкви, Лютер потерял мужество. Он ответил низким и сдержанным голосом, что книги принадлежат ему, но что касается второго вопроса, то он просит время на размышление. Карл дал ему один день. Вернувшись в свое жилище, он получил послание от Хуттена, в котором тот умолял его стоять на своем; несколько членов Диета пришли в частном порядке, чтобы поддержать его. Многие чувствовали, что его окончательный ответ станет поворотным пунктом в истории.

18 апреля он предстал перед парламентом с большей уверенностью. Теперь зал был настолько переполнен, что даже выборщикам было трудно занять свои места, и большинство присутствующих стояли. Экк спросил его, отрекается ли он полностью или частично от написанных им произведений. Он ответил, что те части, которые касаются церковных злоупотреблений, по общему мнению, справедливы. Император прервал его взрывным «Нет!», но Лютер продолжил и обратился к самому Карлу: «Если я откажусь от своих слов, то открою дверь для еще большей тирании и нечестия, и будет еще хуже, если окажется, что я сделал это по просьбе Священной Римской империи». Что касается доктринальных отрывков в его книгах, то он согласился отказаться от всех, которые будут доказаны как противоречащие Писанию. На это Экк на латыни выдвинул возражение, которое хорошо выражало точку зрения Церкви:

Мартин, ваша просьба о том, чтобы вас услышали из Писания, — это просьба, которую всегда делают еретики. Вы только и делаете, что повторяете ошибки Виклифа и Гуса….. Как вы можете считать, что только вы понимаете смысл Писания? Неужели вы ставите свои суждения выше суждений стольких известных людей и утверждаете, что знаете больше, чем все они? Вы не имеете права ставить под сомнение святейшую православную веру, установленную Христом, совершенным Законодателем, провозглашенную по всему миру апостолами, запечатленную красной кровью мучеников, подтвержденную священными соборами и определенную Церковью…., и которую нам запрещают обсуждать Папа и Император, чтобы не было конца спорам. Я спрашиваю тебя, Мартин, — отвечай откровенно и без обиняков, — отрекаешься ли ты или нет от своих книг и от ошибок, которые в них содержатся?75

Лютер произнес свой исторический ответ на немецком языке:

Поскольку ваше величество и ваши светлости желают получить простой ответ, я отвечу без обиняков…. До тех пор, пока я не буду осужден свидетельством Священного Писания или очевидным разумом (я не принимаю авторитет пап и соборов, ибо они противоречат друг другу), моя совесть находится в плену у Слова Божьего. Я не могу и не буду ни от чего отказываться, ибо идти против своей совести нехорошо и небезопасно. Да поможет мне Господь. Аминь.*76

Экк возразил, что невозможно доказать ошибки в вероучительных постановлениях соборов; Лютер ответил, что готов доказать такие ошибки, но император императивно вмешался: «Достаточно; поскольку он отрицает соборы, мы не желаем больше ничего слышать».78 Лютер вернулся в свой домик усталый от разборок, но уверенный в том, что он дал хорошее свидетельство в том, что Карлайл назовет «величайшим моментом в современной истории человечества».79 Император был потрясен не меньше монаха. Рожденный в пурпуре и уже привыкший к власти, он считал самоочевидным, что право каждого человека толковать Писание, принимать или отвергать гражданские или церковные постановления в соответствии с частным суждением и совестью, вскоре подорвет самые основы общественного порядка, ибо он, как ему казалось, основывался на моральном кодексе, который, в свою очередь, черпал свою силу из сверхъестественных санкций религиозной веры. 19 апреля он созвал ведущих принцев на конференцию в своих покоях и представил им декларацию веры и намерений, написанную по-французски и, по-видимому, им самим:

Я происхожу из длинного рода христианских императоров этой благородной германской нации, католических королей Испании, эрцгерцогов Австрии и герцогов Бургундии. Все они были до смерти верны Римской церкви, защищали католическую веру и честь Бога. Я решил следовать по их стопам. Один монах, который в течение тысячи лет идет вразрез со всем христианством, должен быть неправ. Поэтому я решился поставить на карту свои земли, своих друзей, свое тело, свою кровь, свою жизнь и свою душу. Выслушав вчера упорную защиту Лютера, я сожалею, что так долго медлил с выступлением против него и его лжеучения. Я больше не буду иметь с ним дела. Он может вернуться под своим конвоем, но не проповедуя и не устраивая беспорядков. Я буду действовать против него как против отъявленного еретика и прошу вас объявить о себе, как вы мне обещали».80

Четыре выборщика согласились на эту процедуру; Фредерик Саксонский и Людвиг Пфальцский воздержались. В ту ночь — 19 апреля — анонимные лица вывесили на дверях ратуши и в других местах Вормса плакаты с немецким символом социальной революции — крестьянским башмаком. Некоторые церковники были напуганы и в частном порядке предлагали Лютеру заключить мир с церковью, но он остался при своем мнении. 26 апреля он отправился в обратный путь в Виттенберг. Лев X прислал приказ о соблюдении правил безопасности.81 Тем не менее курфюрст Фридрих, опасаясь, что имперская полиция может попытаться арестовать Лютера после истечения срока конспиративного ареста 6 мая, с неохотного согласия Лютера устроил ему на обратном пути засаду, словно разбойники, и отвез в замок Вартбург для укрытия.

6 мая император представил на рассмотрение Сейма — уже поредевшего от многочисленных отъездов — подготовленный Алеандром проект «Вормсского эдикта». В нем Лютер обвинялся в том, что

осквернил брак, пренебрег исповедью и отрекся от Тела и Крови Господа. Он ставит таинства в зависимость от веры получателя. Он язычник в своем отрицании свободы воли. Этот дьявол в монашеском одеянии собрал древние заблуждения в одну зловонную лужу и изобрел новые. Он отрицает власть ключей и призывает мирян омывать руки в крови духовенства. Его учение ведет к мятежам, расколам, войнам, убийствам, грабежам, поджогам и краху христианства. Он живет жизнью зверя. Он сжег декреталии. Он презирает и запрет, и меч. Он наносит больше вреда гражданской, чем церковной власти. Мы работали с ним, но он признает только авторитет Священного Писания, которое он толкует в своем собственном смысле. Мы дали ему двадцать один день, начиная с 15 апреля….. По истечении этого срока никто не должен укрывать его. Его последователи также должны быть осуждены. Его книги должны быть изглажены из памяти людей».82

Через два дня после представления этого эдикта Лев X перенес свою политическую поддержку с Франциска I на Карла V. Скупщина согласилась с эдиктом, и 26 мая Карл официально обнародовал его. Алеандр воздал хвалу Богу и приказал сжигать книги Лютера везде, где их найдут.

Вартбург сам по себе был мрачным наказанием. Старинный замок, расположенный на вершине горы в миле от Айзенаха, был скрыт как от мира, так и от императора. Почти десять месяцев (с 4 мая 1521 года по 29 февраля 1522 года) Лютер провел там в мрачной камере, оборудованной кроватью, столом, печью и пнем в качестве табурета. Крепость охраняли несколько солдат, за территорией присматривал надзиратель, два мальчика прислуживали Лютеру в качестве пажей. Для удобства и, возможно, в качестве местной маскировки он сбросил монашескую рясу, облачился в рыцарское одеяние и отрастил бороду; теперь он был юнкером Георгом. Он ходил на охоту, но ему не нравилось убивать кроликов, когда вокруг было так много антихристов, еще не убитых. От безделья и бессонницы, а также от избытка еды и пива он стал больным и тучным. Он ругался и проклинал, как юнкер. «Лучше я буду гореть на живых углях, — писал он, — чем гнить здесь….. Я хочу быть в бою».83 Но министр Фредерика посоветовал ему скрываться в течение года, пока пыл Карла не остынет. Карл, однако, не предпринял никаких усилий, чтобы найти или арестовать его.

В интеллектуальном одиночестве Лютера терзали сомнения и галлюцинации. Может ли быть так, размышлял он, что он прав, а многие эксперты ошибаются? Разумно ли разрушать авторитет установленного вероучения? Неужели принцип частного суждения предвещает революцию и смерть закона? Если верить истории, которую он рассказал в своем анекдоте, в замке его потревожили странные звуки, которые он мог объяснить только как деятельность демонов. Он утверждал, что несколько раз видел сатану; однажды, по его словам, дьявол забросал его орехами;84 Однажды, гласит известная легенда, Лютер метнул в него бутылку с чернилами, но не попал.85 Он утешался тем, что писал яркие письма друзьям и врагам, сочинял теологические трактаты и переводил Новый Завет на немецкий язык. Однажды он совершил полет в Виттенберг, чтобы запустить революцию.

Его неповиновение в Вормсе и его выживание вызвали у его последователей восторг. В Эрфурте студенты, ремесленники и крестьяне напали и разрушили сорок приходских домов, уничтожили библиотеки и списки арендной платы, а также убили гуманиста (июнь 1521 г.). Осенью того же волнующего года монахи-августинцы из Эрфурта покинули свой монастырь, проповедовали лютеранский символ веры и осудили Церковь как «мать догм, гордыни, скупости, роскоши, безверия и лицемерия».86 В Виттенберге, пока Меланхтон писал свои «Loci communes rerum theologicarum» (1521) — первое систематическое изложение протестантского богословия, его коллега-профессор Карлштадт, теперь архидиакон Замковой церкви, требовал, чтобы месса совершалась (если вообще совершалась) на жаргоне, чтобы Евхаристия совершалась в вине и хлебе без предварительной исповеди или поста, чтобы религиозные изображения были удалены из церквей и чтобы духовенство — как монахи, так и светские священники — женилось и размножалось. Карлштадт задал темп, женившись в сорок лет на пятнадцатилетней девушке (19 января 1522 года).

Лютер одобрил этот брак, но «Боже правый!» — писал он, — «неужели наши виттенбергцы будут отдавать жен монахам?».87 Тем не менее он нашел в этой идее нечто привлекательное и отправил Шпалатину (21 ноября 1521 года) трактат «О монашеских обетах», отстаивая их отказ. Спалатин задержал его публикацию, поскольку он был нетрадиционно откровенным. В нем сексуальный инстинкт признавался естественным и неудержимым, а монашеские обеты объявлялись сатанинской приманкой, умножающей грехи. Пройдет четыре года, прежде чем Лютер сам женится; его запоздалое признание женщины, очевидно, не сыграло никакой роли в начале Реформации.

Революция продолжалась. 22 сентября 1521 года Меланхтон ввел причастие в обоих видах; здесь богемские ультракисты одержали отсроченную победу. 2 3 октября в монастыре Лютера перестали совершать мессу. 12 ноября тринадцать монахов вышли из монастыря и отправились жениться; вскоре подобный исход опустошит половину монастырей Германии. 3 декабря студенты и горожане, вооружившись ножами, вошли в приходскую церковь Виттенберга, согнали священников с алтарей и забили камнями некоторых молящихся перед статуей Богородицы. 4 декабря сорок студентов разрушили алтари францисканского монастыря в Виттенберге. В тот же день Лютер, все еще переодетый юнкером, тайно посетил город, одобрил брак монахов, но предостерег духовенство и мирян от насилия. «Сдерживание, — сказал он, — не исключено, но оно должно осуществляться установленными властями».88 На следующий день он вернулся в Вартбург.

Вскоре после этого он отправил Спалатину для публикации «Серьезное увещевание для всех христиан, предостерегающее их от мятежа и восстания». Он опасался, что если религиозная революция пойдет слишком быстро или превратится в социальную, она оттолкнет от себя дворянство и погубит себя. Однако первые страницы книги были раскритикованы как подстрекательство к насилию:

Кажется вероятным, что существует опасность восстания, что священники, монахи, епископы и все духовное сословие могут быть убиты или отправлены в изгнание, если они серьезно и основательно не исправятся. Ибо простой человек, размышляя об имущественном, телесном и душевном ущербе, стал провоцировать их. Они испытали его слишком сильно и бессовестно нагрузили сверх меры. Он не в силах и не желает терпеть дольше, и у него действительно есть все основания наброситься на него с граблями и дубинами, как это грозятся сделать крестьяне. Мне вовсе не неприятно слышать, что духовенство доведено до такого состояния страха и тревоги. Возможно, они одумаются и умерит свой безумный тиранический пыл. Я пойду дальше. Если бы у меня было десять тел и я мог бы добиться такого расположения Бога, чтобы он наказал их [духовенство] мягким средством [Fuchsschivanz — лисий пушистый хвост] телесной смерти или восстания, я бы с величайшей радостью отдал все свои десять тел на смерть за бедных крестьян.89

Тем не менее, продолжал он, частным лицам не следует применять силу; месть принадлежит Богу.

Восстание неразумно и, как правило, вредит невинным больше, чем виновным. Поэтому ни одно восстание никогда не является правильным, независимо от того, насколько хороша цель, в интересах которой оно совершается. Вред от него всегда превышает количество достигнутых реформ….. Когда сэр Моб [Herr Omnes-Mister Everybody] вырывается на свободу, он не может отличить нечестивых от благочестивых; он наносит удары наугад, и тогда неизбежна ужасная несправедливость…. Мои симпатии всегда были и будут на стороне тех, против кого поднят мятеж.90

Революция, более или менее мирная, продолжалась. На Рождество 1521 года Карлштадт отслужил мессу на немецком языке в гражданской одежде и предложил всем причащаться, беря хлеб в руки и отпивая из потира. Примерно в это же время Габриэль Цвиллинг, лидер конгрегации августинцев, предложил своим слушателям сжигать религиозные изображения и сносить алтари, где бы они ни находились. 27 декабря масло в огонь подлили «пророки», прибывшие из Цвиккау. Этот город был одним из самых промышленных в Германии, в нем проживало большое количество ткачей, управляемых городским самоуправлением из купцов-работодателей. Социалистическое движение среди рабочих поощрялось отголосками и воспоминаниями о подавленном эксперименте таборитов, будоражившем соседнюю Богемию. Томас Мюнцер, пастор ткацкой церкви Святой Екатерины, стал глашатаем их чаяний и в то же время горячим сторонником Реформации. Понимая, что возвеличивание Лютером Библии как единственного правила веры ставит вопрос о том, кто должен толковать текст, Мюнцер и два его единомышленника — ткач Николас Шторх и ученый Маркус Штюбнер — заявили, что они обладают исключительной квалификацией толкователей, поскольку чувствуют себя непосредственно вдохновленными Святым Духом. Этот божественный дух, по их словам, велел им отложить крещение до зрелого возраста, поскольку таинство может совершаться только через веру, чего нельзя было ожидать от младенцев. Мир, предсказывали они, вскоре подвергнется всеобщему опустошению, в котором погибнут все безбожники, в том числе и ортодоксальные священники; после этого на земле наступит коммунистическое Царство Божье.91 В 1521 году восстание ткачей было подавлено, а три «цвиккауских апостола» изгнаны. Мюнцер отправился в Прагу, был изгнан и получил пасторство в Алльштедте в Саксонии. Шторх и Штюбнер отправились в Виттенберг, и в отсутствие Лютера они произвели благоприятное впечатление на Меланхтона и Карлштадта.

6 января 1522 года конгрегация августинцев в Виттенберге была полностью распущена. 22 января приверженцы Карлштадта были достаточно сильны в муниципальном совете, чтобы провести декрет, предписывающий убрать все изображения из церквей Виттенберга и запрещающий совершать мессу иначе, чем в упрощенной форме, предложенной Карлштадтом. Карлштадт включил распятие в число запрещенных изображений и, подобно ранним христианам, запретил музыку на религиозных службах. «Развратные ноты органа, — говорил он, — пробуждают мысли о мире. Когда мы должны размышлять о страданиях Христа, мы вспоминаем Пирама и Этбе. Отдайте органы, трубы и флейты театру».92 Когда агенты совета проявили усердие в удалении изображений, Карлштадт повел своих последователей в церкви; картины и распятия были сорваны со стен, а сопротивляющихся священников забросали камнями.93 Принимая точку зрения цвиккауских пророков, согласно которой Бог говорит с людьми как напрямую, так и через Писание, и обращается скорее к простым умом и сердцем, чем к сведущим в языках и книгах, Карлштадт, сам эрудированный, провозгласил, что школы и учеба препятствуют благочестию, и что настоящие христиане будут сторониться всех букв и знаний и станут неграмотными крестьянами или ремесленниками. Один из его последователей, Георг Мор, закрыл школу, в которой он преподавал, и увещевал родителей оградить своих детей от букв. Несколько студентов покинули университет и отправились домой учиться ремеслу, заявив, что в учебе больше нет необходимости.

Услышав обо всем этом, Лютер опасался, что его консервативные критики вскоре оправдаются в своих частых предсказаниях, что его отречение от церковной власти ослабит все узы социальной дисциплины. Бросив вызов запрету императора и отказавшись от защиты курфюрста, если Карл попытается его арестовать, Лютер покинул свой замок, вновь принял монашескую рясу и постриг и поспешил в Виттенберг. 9 марта 1522 года он начал серию из восьми проповедей, в которых сурово призывал университет, церкви и горожан к порядку. Теперь он отвергал все призывы к силе: разве не он освободил миллионы людей от церковного гнета, не поднимая пера? «Следуйте за мной», — сказал он. «Я был первым, кому Бог доверил это дело; я был тем, кому Он впервые открыл, как должно быть проповедано вам Его Слово. Поэтому вы поступили неправильно, начав такую работу, не посоветовавшись со мной….. 94 Дайте мне время…. Не думайте, что от злоупотреблений можно избавиться, уничтожив предмет, которым злоупотребляют. Мужчины могут ошибаться с вином и женщинами; так неужели мы должны запретить вино и упразднить женщин? Солнцу, луне, звездам поклонялись; так неужели мы должны смахнуть их с неба? «95 Не следует препятствовать тем, кто желает хранить картины, статуи, распятия, музыку или мессу; он сам одобрял религиозные изображения.96 Он распорядился, чтобы в одной виттенбергской церкви Месса совершалась по традиционному обряду; в другой причащались только хлебом у главного алтаря, но хлебом и вином у бокового алтаря. Форма, говорил Лютер, не имела большого значения; важен был дух, в котором принималась Евхаристия.

В этих восьми проповедях за восемь дней он был самым лучшим и самым христианским. Он рисковал всем, чтобы вернуть Виттенберг к умеренности, и ему это удалось. Цвиккауские пророки пытались обратить его в свою веру и предложили в доказательство своего божественного вдохновения прочитать его мысли. Он принял вызов; они ответили, что он испытывает тайную симпатию к их идеям; он приписал их ясновидение дьяволу и приказал им покинуть Виттенберг. Карлштадт, отстраненный от должности восстановленным городским советом, получил пасторство в Орламюнде, с кафедры которого он обличал Лютера как «прожорливого церковника…. нового виттенбергского папы».97 Предвосхищая квакеров, Карлштадт отказался от всех клерикальных одеяний, облачился в простой серый плащ, отказался от титулов, просил называть его «брат Андреас», отказался от оплаты своего служения, зарабатывал на жизнь плугом, отказался от употребления наркотиков, предпочитал молитву медицине, выступал за многоженство как библейское и принял чисто символическое представление о Евхаристии. По просьбе курфюрста Лютер отправился в Орламюнде, чтобы проповедовать против него, но его выгнали из города, забросав камнями и грязью.98 Когда крестьянское восстание потерпело крах, Карлштадт, опасаясь ареста как подстрекатель, искал убежища у Лютера и получил его. После долгих скитаний уставший радикал нашел место профессора в Базеле и там, в 1541 году, мирно скончался.

Лютер возобновил неровный ритм своей жизни в качестве священника своей общины и профессора университета. Курфюрст платил ему 200 гульденов (5000 долларов?) в год, к которым каждый студент добавлял небольшой гонорар за посещение его лекций. Лютер и еще один монах, теперь уже оба в мирском одеянии, жили в монастыре августинцев со слугой-студентом. «Целый год моя постель не заправлялась, и она стала грязной от пота. Но я работал весь день, а ночью так уставал, что падал в постель, не зная, что что-то случилось».99 Тяжелая работа делала его аппетит простительным. «Я ем как богема и пью как немец, слава Богу, аминь».100 Он часто проповедовал, но с гуманной краткостью и простым, энергичным языком, который держал в руках своих грубых слушателей. Единственными его развлечениями были шахматы и флейта; но, похоже, он больше наслаждался часами, которые проводил в нападках на «папистов». Он был самым сильным и несдержанным спорщиком в истории. Почти все его труды — это военные действия, сдобренные юмором и язвительными нападками. Он позволял своим оппонентам излагать свои мысли на превосходной латыни, чтобы их читали немногие ученые; сам он тоже писал на латыни, когда хотел обратиться ко всему христианству; но большинство его диатриб было написано по-немецки или сразу же переведено на немецкий, поскольку его революция была националистической. Ни один другой немецкий автор не сравнился с ним по ясности и силе стиля, по прямоте и резкости фразы, по счастливым, а иногда и уморительным подражаниям, по словарю, укоренившемуся в речи народа, и конгениальному национальному уму.

Печатание вписалось в его цели как, казалось бы, провиденциальное новшество, которое он использовал с неисчерпаемым мастерством; он первым сделал его двигателем пропаганды и войны. Еще не было ни газет, ни журналов; сражения велись с помощью книг, памфлетов и частных писем, предназначенных для публикации. Под влиянием восстания Лютера количество книг, напечатанных в Германии, выросло со 150 в 1518 году до 990 в 1524 году. Четыре пятых из них выступали в поддержку Реформации. Книги, защищающие ортодоксальность, продавались с трудом, в то время как книги Лютера были самыми покупаемыми в ту эпоху. Они продавались не только в книжных лавках, но и у разносчиков и странствующих студентов; на одной франкфуртской ярмарке было куплено 1400 экземпляров; даже в Париже в 1520 году они обогнали все остальные. Уже в 1519 году их экспортировали во Францию, Италию, Испанию, Нидерланды, Англию. «Книги Лютера есть везде и на всех языках, — писал Эразм в 1521 году, — никто не поверит, как широко он продвинул людей».101 Литературная плодовитость реформаторов перенесла перевес публикаций из южной Европы в северную, где он и остался с тех пор. Печатание было Реформацией; Гутенберг сделал Лютера возможным,

Высшим достижением Лютера как писателя стал его перевод Библии на немецкий язык. Восемнадцать подобных переводов уже были сделаны, но они основывались на Вульгате Иеронима, были полны ошибок и неловко сформулированы. Трудности перевода с оригинала были ужасающими; до сих пор не существовало словарей еврейского или греческого языка на немецкий; каждая страница текста вызывала сотню проблем толкования, а сам немецкий язык был еще сырым и только наполовину сформированным. Для Нового Завета Лютер использовал греческий текст, который Эразм отредактировал вместе с латинской версией в 1516 году. Эта часть работы была завершена в 1521 году, а опубликована в 1522-м. После еще двенадцати лет труда, в условиях постоянных богословских разногласий, но при поддержке Меланхтона и нескольких еврейских ученых, Лютер опубликовал Ветхий Завет на немецком языке. Несмотря на несовершенную научность, эти переводы стали эпохальными событиями. Они положили начало немецкой литературе и утвердили Neuhochdeutsch — новый высокий немецкий язык Верхней Саксонии — в качестве литературного языка Германии. Однако переводы были заведомо нелитературными, выполненными в народной речи. Лютер в своей обычной яркой манере объяснил свой метод: «Мы не должны, как ослы, спрашивать у латинских букв, как нам говорить по-немецки, но мы должны спрашивать матерей в их домах, детей на улицах, простой народ на рынке… мы должны руководствоваться ими при переводе; тогда они поймут нас и будут знать, что мы говорим с ними по-немецки».102 Таким образом, его перевод имел в Германии такое же влияние и престиж, как версия короля Якова в Англии столетие спустя: он оказал бесконечное и благотворное влияние на национальную речь и до сих пор является величайшим прозаическим произведением в национальной литературе. В Виттенберге при жизни Лютера было напечатано 100 000 экземпляров его Нового Завета; дюжина неавторизованных изданий появилась в других местах; и, несмотря на эдикты, запрещающие его распространение в Бранденбурге, Баварии и Австрии, он стал и остается самой продаваемой книгой в Германии. Переводы Библии стали одновременно и следствием, и причиной того вытеснения латыни просторечными языками и литературами, которое сопровождало националистическое движение и соответствовало поражению вселенской церкви в странах, не принявших и не преобразовавших латинский язык.

Так долго работая над Библией и унаследовав средневековое представление о ее божественном авторстве, Лютер с любовью считал ее вседостаточным источником и нормой своей религиозной веры. Хотя он принимал некоторые традиции, не основанные на Писании, например крещение младенцев и воскресную субботу, он отвергал право церкви добавлять к христианству элементы, опирающиеся не на Библию, а на ее собственные обычаи и авторитет, такие как чистилище, индульгенции, поклонение Марии и святым. Разоблачение Валлой «Дарения Константина» (предполагаемого завещания Западной Европы римским папам) как мистификации истории поколебало веру тысяч христиан в надежность церковных традиций и принудительную силу церковных постановлений; а в 1537 году Лютер сам перевел трактат Валлы на немецкий язык. Предание было человеческим и ошибочным, но Библия была принята почти всей Европой как непогрешимое Слово Божье.

Разум тоже казался слабым инструментом по сравнению с верой в божественное откровение. «Мы, бедные, несчастные люди… самонадеянно пытаемся понять непостижимое величие непостижимого света Божьих чудес….. Мы смотрим слепыми глазами, как крот, на славу Божью».103 Нельзя, говорил Лютер, принимать одновременно Библию и разум; одно или другое должно уйти.

Все пункты нашей христианской веры, которые Бог открыл нам в Своем Слове, в присутствии разума оказываются просто невозможными, абсурдными и ложными. Что (думает этот хитрый глупец) может быть более абсурдным и невозможным, чем то, что Христос должен дать нам на Тайной вечере Свое тело и кровь, чтобы мы ели и пили?… или что мертвые должны воскреснуть в последний день? Или что Христос, Сын Божий, должен быть зачат, рожден во чреве Девы Марии, стать человеком, страдать и умереть позорной смертью на кресте?104.. Разум — величайший враг веры.105…. Она — величайшая шлюха дьявола… шлюха, изъеденная чесоткой и проказой, которую следует топтать ногами и уничтожить, ее и ее мудрость. Бросьте навоз ей в лицо… утопите ее в крещении.106

Лютер осуждал философов-схоластов за то, что они делали так много уступок разуму, пытались рационально доказать христианские догмы, пытались согласовать христианство с философией этого «проклятого, тщеславного, лукавого язычника» Аристотеля.107

Тем не менее Лютер сделал два шага в сторону разума: он сделал проповедь, а не церемонию, центром религиозного ритуала; и в первые дни своего восстания он провозгласил право каждого человека самостоятельно толковать Писание. Он составил свой собственный канон достоверности для книг Библии: насколько они согласуются с учением Христа? «Все, что не проповедует Христа, не является апостольским, даже если оно написано святым Петром или святым Павлом….. Все, что проповедует Христа, было бы апостольским, даже если бы исходило от Иуды, Пилата или Ирода».108 Он отверг Послание Иакова, назвав его «соломенным посланием», потому что не мог примирить его с учением Павла об оправдании верой; он подверг сомнению Послание к Евреям, потому что оно, казалось, отрицало действительность покаяния после крещения (тем самым поддерживая анабаптистов); и сначала он оценил Апокалипсис как непонятный фарс обещаний и угроз «ни апостольских, ни пророческих».109 «Третью книгу Ездры я выбросил в Эльбу».110 Хотя его суждения о каноне Писания основаны на блудливом разуме, большинство из них были признаны более поздними библейскими критиками как разумные и обоснованные. «Высказывания пророков, — говорил он, — ни одно из них в то время не было регулярно записано; их ученики и слушатели собирали впоследствии….. Притчи Соломона не были произведением Соломона». Но противники католика утверждали, что его критерии подлинности и вдохновения были субъективными и произвольными, и предсказывали, что по его примеру другие критики будут отвергать, в соответствии со своими вкусами и взглядами, другие книги Писания, пока от Библии не останется ничего как основы для религиозной веры.

За указанными исключениями Лютер защищал Библию как абсолютную и буквальную истину. Он признавал, что если бы история об Ионе и ките не содержалась в Писании, он бы посмеялся над ней как над басней; то же самое касается историй об Эдеме и змее, об Иисусе Навине и солнце; но, утверждал он, как только мы признаем божественное авторство Библии, мы должны принять эти истории вместе с остальными как во всех смыслах фактические. Он отвергал как форму атеизма попытки Эразма и других согласовать Писание и разум с помощью аллегорических толкований.111 Обретя душевный покой не через философию, а через веру в Христа, представленную в Евангелиях, он ухватился за Библию как за последнее прибежище души. В противовес гуманистам с их поклонением языческой классике он предлагал Библию не просто как продукт человеческого интеллекта, а как божественный дар и утешение. «Она учит нас видеть, чувствовать, постигать и понимать веру, надежду и милосердие гораздо иначе, чем это может сделать простой человеческий разум; и когда зло угнетает нас, она учит, как эти добродетели проливают свет на тьму и как после этого бедного, жалкого существования на земле есть другая, вечная жизнь».112 На вопрос, на чем основывается богодухновенность Библии, он ответил просто: на ее собственном учении: никто, кроме вдохновленных Богом людей, не смог бы сформировать столь глубокую и утешительную веру.

Хотя его теология была основана на Писании с доверительной буквальностью, его интерпретация бессознательно сохраняла традиции позднего средневековья. Его национализм делал его современным, его богословие относилось к эпохе веры. Его восстание было направлено скорее против католической организации и ритуала, чем против католической доктрины; большая часть этого осталась с ним до конца. Даже в своем восстании он следовал скорее за Виклифом и Гусом, чем за какой-либо новой схемой: как и они, он отвергал папство, соборы, иерархию и любое другое руководство к вере, кроме Библии; как и они, он называл папу антихристом; как и они, он находил защиту в государстве. Линия от Виклифа к Гусу и Лютеру — это основная нить религиозного развития с XIV по XVI век. Теологически эта линия опиралась на понятия Августина о предопределении и благодати, которые, в свою очередь, были укоренены в Посланиях Павла, никогда не знавшего Христа. Почти все языческие элементы в христианстве отпали по мере формирования протестантизма; иудейский вклад одержал победу над греческим; пророки выиграли у Аристотеля схоластов и Платона гуманистов; Павел — скорее по линии пророков, чем по линии апостолов — превратил Иисуса в искупление за Адама; Ветхий Завет затмил Новый; Яхве омрачил лицо Христа.

Концепция Лютера о Боге была иудейской. Он мог красноречиво говорить о божественном милосердии и благодати, но более основополагающим в нем было старое представление о Боге как о мстителе, а значит, о Христе как о последнем судье. Он верил, без всякого протеста, что Бог утопил почти все человечество в потопе, поджег Содом и уничтожил земли, народы и империи одним дыханием Своего гнева и взмахом руки. Лютер считал, что «немногие спасены, бесконечно многие прокляты».113 Смягчающий миф о Марии как заступнице исчез из истории, и Страшный суд во всем своем ужасе остался для естественно грешных людей. Тем временем Бог назначил диких зверей, паразитов и злых женщин для наказания людей за их грехи. Время от времени Лютер напоминал себе, что мы ничего не знаем о Боге, кроме того, что существует космический разум. Когда один молодой богослов спросил его, где был Бог до сотворения мира, он ответил в своей прямолинейной джонсоновской манере: «Он строил ад для таких самонадеянных, трепещущих и любознательных духов, как вы».114

Он считал рай и ад само собой разумеющимися и верил в скорый конец света.115 Он описывал рай со множеством удовольствий, включая домашних собак «с золотой шерстью, сияющей, как драгоценные камни» — это была любезная уступка его детям, которые выражали беспокойство по поводу проклятия их питомцев.116 Он так же уверенно, как Аквинский, говорил об ангелах как о бестелесных и благодетельных духах. Иногда он представлял человека как бесконечный костяк спора между добрыми и злыми ангелами, чьим разным склонностям и усилиям должны были приписываться все обстоятельства человеческой судьбы — зороастрийское вторжение в его теологию. Он полностью принял средневековую концепцию дьяволов, бродящих по земле, приносящих людям искушения, грехи и несчастья и облегчающих им путь в ад. «Многие дьяволы находятся в лесах, в водах, в пустыне и в темных, грязных местах, готовые причинить вред…. людям; некоторые также находятся в густых черных тучах».117 Возможно, кое-что из этого было сознательным педагогическим изобретением полезных сверхъестественных ужасов; но Лютер так хорошо отзывался о дьяволах, что, кажется, верил всему, что говорил о них. «Я очень хорошо знаю сатану», — говорил он и подробно описывал их разговоры друг с другом.118 Иногда он очаровывал дьявола игрой на флейте;119 иногда он отпугивал бедного дьявола, называя его грязными именами.120 Он настолько привык приписывать дьяволу жуткие звуки, издаваемые стенами в ночной холод, что, когда его будили такие звуки и он мог с уверенностью заключить, что их издает бродящий вокруг сатана, он мог спокойно вернуться ко сну.121 Он приписывал дьявольскому влиянию различные неприятные явления — град, гром, войну, чуму — и божественному действию все благодетельные события;122 Он с трудом представлял себе то, что мы называем естественным правом. Весь тевтонский фольклор о полтергейсте, или шумящем духе, Лютер, очевидно, принимал за чистую монету. Змеи и обезьяны были излюбленными воплощениями дьявола.123 Старое представление о том, что дьяволы могут ложиться с женщинами и рожать детей, казалось ему правдоподобным; в одном из таких случаев он рекомендовал утопить родившегося ребенка.124 Он принимал магию и колдовство как реальность и считал простым христианским долгом сжигать ведьм на костре.125 Большинство этих идей разделяли его современники, как католики, так и протестанты. Вера в силу и вездесущность дьяволов достигла в шестнадцатом веке такой интенсивности, какой не было ни в одну другую эпоху; эта озабоченность сатаной легла в основу протестантского богословия.

Философия Лютера была еще более омрачена убеждением, что человек по своей природе порочен и склонен к греху.* В наказание за непослушание Адама и Евы божественный образ был вырван из человеческого сердца, оставив лишь естественные наклонности. «Никто по природе не является христианином или благочестивым…. мир и массы были и всегда будут нехристианскими….. Злых всегда больше, чем добрых».126 Даже в добром человеке злых поступков больше, чем добрых, потому что он не может избежать своей природы; как сказал Павел, «нет праведного ни одного, ни одного». «Мы — дети гнева, — чувствовал Лютер, — и все наши дела, намерения и мысли — ничто в сравнении с нашими грехами».127 Что касается добрых дел, то каждый из нас заслуживает проклятия. Под «добрыми делами» Лютер подразумевал, прежде всего, те формы ритуального благочестия, которые рекомендовались Церковью — посты, паломничества, молитвы святым, мессы за умерших, индульгенции, процессии, пожертвования Церкви; но он также включал все «дела, какого бы характера они ни были».128 Он не оспаривал необходимость благотворительности и любви для здоровой социальной жизни, но считал, что даже жизнь, благословленная такими добродетелями, не может обеспечить вечное блаженство. «Евангелие ничего не проповедует о заслугах дел;† Тот, кто говорит, что Евангелие требует дел для спасения, я говорю прямо и ясно, что он лжец».129 Никакие добрые дела не могут искупить грехи — каждый из которых является оскорблением бесконечного божества — совершенные лучшими из людей. Только искупительная жертва Христа — страдания и смерть Сына Божьего — может искупить грехи человека; и только вера в это Божественное искупление может спасти нас от ада. Как сказал Павел римлянам: «Если устами твоими будешь исповедовать Господа Иисуса и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься».130 Именно эта вера «оправдывает» — делает человека праведным, несмотря на его грехи, и даёт ему право на спасение. Сам Христос сказал: «Верующий и крестящийся спасется, а неверующий будет проклят».131 «Поэтому, — рассуждал Лютер, — первой заботой каждого христианина должно быть отбросить всякое упование на дела и все больше и больше укреплять одну только веру».132 И далее он переходит к фрагменту, который обеспокоил некоторых богословов, но утешил многих грешников:

Иисус Христос опускается и позволяет грешнику запрыгнуть на Свою спину, спасая его от смерти….. Какое утешение для благочестивых душ — вот так надеть Его на себя, окутать Его моими грехами, вашими грехами, грехами всей вселенной и считать, что Он таким образом несет все наши грехи!.. Когда вы увидите, что ваши грехи прикреплены к Нему, тогда вы будете в безопасности от греха, смерти и ада. Христианство — это не что иное, как постоянное упражнение в ощущении того, что у вас нет греха, хотя вы грешите, но ваши грехи возложены на Христа. Достаточно знать Агнца, Который несет на Себе грехи мира; грех не может оторвать нас от Него, даже если бы мы совершали тысячу блудов в день или столько же убийств. Разве это не благая весть, если, когда кто-то полон грехов, Евангелие приходит и говорит ему: Уповай и веруй, и отныне отпустятся тебе грехи твои? Как только эта остановка выдернута, грехи прощены; больше не для чего трудиться.133

Возможно, это должно было утешить и оживить некоторые чувствительные души, которые слишком близко к сердцу принимали свои грехи; Лютер мог вспомнить, как он сам когда-то превозносил величественную непростительность своих грехов. Но для некоторых это звучало очень похоже на утверждение Тецеля «брось монету в ящик, и все твои грехи улетучатся»; вера теперь должна была творить все те чудеса, на которые раньше претендовали исповедь, отпущение грехов, вклад и индульгенция. Еще большее впечатление произвел отрывок, в котором веселый и жизнерадостный Лютер нашел доброе слово для самого греха. Когда дьявол искушает нас с назойливой настойчивостью, говорил он, может быть разумно уступить ему в одном или двух грехах.

Ищите общества приятных собеседников, пейте, играйте, болтайте без умолку и развлекайтесь. Иногда нужно совершать грех из ненависти и презрения к дьяволу, чтобы не дать ему возможности заставить человека быть щепетильным в пустяках; если человек слишком боится согрешить, он теряется….. О, если бы я мог найти какой-нибудь действительно хороший грех, который заставил бы дьявола отшатнуться!134

Такие похотливые и шутливые obiter dicta не могли не вызывать кривотолков. Некоторые последователи Лютера истолковали его как потворство блуду, прелюбодеянию и убийству. Один лютеранский профессор был вынужден предостеречь лютеранских проповедников, чтобы они как можно меньше говорили об оправдании только верой.135 Однако под верой Лютер подразумевал не просто интеллектуальное согласие с каким-либо утверждением, но жизненно важную, личную самоотдачу в практическом убеждении; он был уверен, что полная вера в Божью благодать, данную благодаря искупительной смерти Христа, сделает человека настолько хорошим, что случайное увлечение плотью не причинит ему долгого вреда; вера вскоре вернет грешника к духовному здоровью. Он сердечно одобрял добрые дела;136 Но он отрицал их эффективность для спасения. «Добрые дела, — говорил он, — не делают доброго человека, но добрый человек делает добрые дела».137 А что делает человека добрым? Вера в Бога и Христа.

Как человек приходит к такой спасительной вере? Не через его заслуги, а как Божий дар, даруемый независимо от заслуг тем, кого Бог избрал спасти. Как сказал святой Павел, вспоминая случай с фараоном: «Кого хочет, Бог милует; а кого хочет, ожесточает».138 По Божественному предопределению избранные избраны для вечного счастья, остальные же остаются без милости и прокляты в вечном аду.139

Это вершина веры — верить, что Бог, Который спасает столь немногих и осуждает столь многих, милосерден; что Он справедлив, Который сделал нас неизбежно обреченными на проклятие, так что…… кажется, что Он наслаждается мучениями несчастных и заслуживает скорее ненависти, чем любви. Если бы каким-то усилием разума я мог понять, как Бог, проявляющий столько гнева и беззакония, может быть милосердным и справедливым, то в вере не было бы нужды.140

Так Лютер, в своей средневековой реакции против языческой церкви Ренессанса, вернулся не только к Августину, но и к Тертуллиану: Credo quia incredibile; ему казалось достоинством верить в предопределение, потому что оно, с точки зрения разума, было невероятным. И все же, как он считал, именно жесткая логика подтолкнула его к этой невероятности. Богослов, столь красноречиво писавший о «свободе христианского человека», теперь (1525) в трактате De servo arbitrio утверждал, что если Бог всемогущ, то Он должен быть единственной причиной всех действий, включая человеческие; что если Бог всеведущ, то Он все предвидит, и все должно произойти так, как Он предвидел; что поэтому все события во все времена были предопределены в Его разуме и навсегда предназначены для этого. Лютер, как и Спиноза, пришел к выводу, что человек «так же несвободен, как деревянная глыба, камень, кусок глины или соляной столб».141 Еще более странно, что то же самое божественное предвидение лишает свободы ангелов и даже самого Бога; он тоже должен действовать так, как предвидел; его предвидение — это его судьба. Один безумец толковал эту доктрину ad libitum: юноша обезглавил своего брата и приписал это деяние Богу, для Которого он был всего лишь беспомощным агентом; другой логик забил свою жену до смерти каблуками, восклицая: «Теперь воля Отца исполнена».142

Большинство этих выводов раздражающе неявно присутствовали в средневековом богословии и были с неопровержимой последовательностью выведены Лютером из Павла и Августина. Казалось, он был готов принять средневековую теологию, если бы мог отречься от Церкви эпохи Возрождения; он легче мирился с предопределением множества проклятых, чем с авторитетом скандальных пап, собирающих налоги. Он отверг церковное определение Церкви как прелата; он определил ее как сообщество верующих в божественность и искупительную страсть Христа; но он повторил папскую доктрину, когда написал: «Все люди, которые ищут и стараются прийти к Богу любым другим путем, кроме как только через Христа (как евреи, турки, паписты, лжесвятые, еретики и т. д.), ходят в ужасной тьме и заблуждении, и поэтому в конце концов должны умереть и быть потерянными в своих грехах».143 Здесь, в Виттенберге, возродилось учение Бонифация VIII и Римского собора (1302 г.) о том, что extra ecclesiam nulla salus — «нет спасения вне Церкви».

Самым революционным пунктом в богословии Лютера стало его отстранение священника от власти. Он допускал священников не как незаменимых раздатчиков таинств, не как привилегированных посредников с Богом, а только как служителей, избранных каждой общиной для служения ее духовным нуждам. Женившись и обзаведясь семьей, эти служители теряли ауру святости, которая придавала священству огромную силу; они становились «первыми среди равных», но любой мужчина мог при необходимости выполнять их функции, вплоть до отпущения грехов кающемуся. Монахи должны отказаться от своего эгоистичного и часто праздного уединения, должны жениться и трудиться вместе с остальными; мужчина за плугом, женщина на кухне служат Богу лучше, чем монах, бормочущий в одурманивающем повторении невразумительные молитвы. И молитвы должны быть непосредственным общением души с Богом, а не обращением к полулегендарным святым. Поклонение святым, по мнению Лютера, не было дружеским и утешительным общением одиноких живых со святыми мертвыми; это был рецидив примитивного многобожия идолопоклонства.144

Что касается таинств, рассматриваемых как священнические обряды, дарующие божественную благодать, Лютер сильно снизил их роль. Они не предполагают никаких чудодейственных сил, а их действенность зависит не от их форм и формул, а от веры получателя. Подтверждение, бракосочетание, епископское рукоположение священников и крайнее отлучение умирающих — это обряды, к которым Писание не прилагает никаких особых обещаний божественной благодати; новая религия могла обойтись без них. Крещение подтверждается примером святого Иоанна Крестителя. Ушная исповедь может быть сохранена как таинство, несмотря на некоторые сомнения относительно ее оснований в Писании.* Высшим таинством является Вечеря Господня, или Евхаристия. Мысль о том, что священник, произнося слова, может превратить хлеб в Христа, казалась Лютеру абсурдной и богохульной; тем не менее, утверждал он, Христос по Своей воле сходит с небес, чтобы присутствовать в хлебе и вине таинства. Евхаристия — это не священническая магия, а божественное и вечное чудо.145

Учение Лютера о таинствах, замена Мессы Вечерей Господней и теория спасения верой, а не добрыми делами, подорвали авторитет духовенства в северной Германии. В продолжение этого процесса Лютер отверг епископальные суды и каноническое право. В лютеранской Европе гражданские суды стали единственными судами, светская власть — единственной юридической властью. Светские правители назначали церковных служащих, присваивали церковное имущество, забирали церковные школы и монастырские благотворительные учреждения. Теоретически Церковь и государство оставались независимыми, но фактически Церковь стала подчиняться государству. Лютеранское движение, считавшее, что вся жизнь должна быть подчинена теологии, невольно, поневоле, способствовало той всепроникающей секуляризации, которая является основной темой современной жизни.

Когда некоторые епископы попытались заставить Лютера и его последователей замолчать, он издал гневный рев, который стал почти набатом революции. В памфлете «Против ложно называемого духовного ордена папы и епископов» (июль 1522 года) он назвал прелатов «самыми большими волками» из всех, и призвал всех добрых немцев изгнать их силой.

Лучше бы убили каждого епископа, выкорчевали все фонды и монастыри, чем погубили одну душу, не говоря уже о том, чтобы все души погибли из-за их никчемного пустословия и идолопоклонства. Что толку от тех, кто живет в похоти, питаясь чужим потом и трудом?… Если бы они приняли Слово Божье и стремились к жизни души, Бог был бы с ними….. Но если они не слушают Слова Божия, а бушуют и неистовствуют с запретами и сожжениями, убийствами и всяким злом, то чего же они заслуживают лучше, чем сильного восстания, которое сметет их с земли? И мы будем улыбаться, если это произойдет. Все, кто жертвует телом, имуществом и честью, чтобы власть епископов была уничтожена, — дорогие дети Божьи и истинные христиане.146

В это время он был почти так же критичен к государству, как и к Церкви. Уязвленный запретом на продажу или хранение его Нового Завета в регионах, находящихся под властью ортодоксальных правителей, осенью 1522 года он написал трактат «О светской власти: В какой мере ей следует подчиняться». Он начал достаточно дружелюбно, одобрив доктрину святого Павла о гражданском повиновении и божественном происхождении государства. Это, очевидно, противоречило его собственному учению о совершенной свободе христианского человека. Лютер объяснял, что хотя истинные христиане не нуждаются в законе и не будут применять закон или силу друг к другу, они должны подчиняться закону как хороший пример для большинства, которое не является истинными христианами, поскольку без закона греховная природа человека разорвала бы общество на части. Тем не менее власть государства должна заканчиваться там, где начинается царство духа. Кто эти князья, которые берут на себя право диктовать людям, что им читать или во что верить?

Вы должны знать, что от начала мира мудрый принц — редкая птица, а тем более благочестивый принц. Как правило, это самые большие глупцы или самые худшие рыцари на земле. Они — божьи тюремщики и палачи, и его божественный гнев нуждается в них, чтобы наказывать нечестивых и сохранять внешний мир….. Однако я бы со всей верностью посоветовал этим ослепленным людям прислушаться к короткому изречению из Псалма CVII: «Он презирает князей». Клянусь вам Богом, если по вашей вине этот небольшой текст окажется действенным против вас, вы проиграли, хотя каждый из вас будет могуч, как турок; и ваше фырканье и ярость ничем вам не помогут. Многое уже сбылось. Ведь…. простой человек учится думать, и… презрение к князьям набирает силу среди толпы и простого народа….. Люди не должны, люди не могут, люди не будут больше терпеть вашу тиранию и самонадеянность. Дорогие принцы и лорды, будьте мудры и ведите себя соответственно. Бог больше не будет терпеть вас. Мир уже не тот, что был, когда вы охотились и загоняли людей, как дичь.147

Баварский канцлер заявил, что это предательский призыв к революции. Герцог Георг осудил ее как скандальную и призвал курфюрста Фридриха пресечь публикацию. Фридрих отнесся к этому со свойственной ему невозмутимостью. Что бы сказали князья, прочитав письмо Лютера к Венцелю Линку (19 марта 1522 года)? «Мы торжествуем над папской тиранией, которая прежде сокрушала королей и князей; насколько же легче, в таком случае, нам не одолеть и не растоптать самих князей!» 148 Или если бы они увидели его определение Церкви? «Я верю, что на земле, мудрой, как мир, существует одна святая, общая христианская Церковь, которая есть не что иное, как сообщество святых….. Я верю, что в этой общине, или христианстве, все вещи общие, и блага каждого человека принадлежат другому, и ничто не является только собственностью человека.» 149

Это были случайные излияния, и их не следовало воспринимать слишком буквально. На самом деле Лютер был консерватором, даже реакционером, в политике и религии, в том смысле, что он хотел вернуться к ранним средневековым верованиям и устоям. Он считал себя реставратором, а не новатором. Он был бы доволен сохранением и увековечиванием того сельскохозяйственного общества, которое он знал в детстве, с некоторыми гуманными улучшениями. Он был согласен со средневековой церковью в осуждении процентов, лишь добавляя в своей веселой манере, что проценты — это изобретение сатаны. Он сожалел о росте внешней торговли, называя коммерцию «мерзким делом». 150 и презирал тех, кто живет тем, что покупает дешево и продает дорого. Он осуждал как «явных грабителей» монополистов, которые сговаривались о повышении цен; «власти поступили бы правильно, если бы отобрали у таких людей все, что у них есть, и изгнали их из страны».151 Он считал, что настало время «заткнуть рот фуггерам».152 И он зловеще завершил свое выступление во взрыве «О торговле и ростовщичестве» (1524):

Короли и князья должны были бы следить за этими вещами и запрещать их строгими законами, но я слышу, что они заинтересованы в них, и исполняется изречение Исайи: «Князья твои стали товарищами воров». Они вешают воров, укравших гульден или полгульдена, но торгуют с теми, кто грабит весь мир….. Крупные воры вешают мелких; и как сказал римский сенатор Катон: «Простые воры лежат в тюрьмах и в колодках; государственные воры разгуливают за границей в золоте и шелках». Но что, наконец, скажет на это Бог? Он поступит так, как сказано у Иезекииля: князей и купцов, одного вора с другим, Он переплавит вместе, как свинец и медь, как при горении города, так что не будет больше ни князей, ни купцов. Это время, боюсь, уже на пороге.153

Так и было.

Изголодавшиеся рыцари с нетерпением ждали возможности восстать против князей, прелатов и финансистов. В 1522 году Карл V был далеко в Испании, войска Зиккена бездействовали, богатые церковные земли были открыты для легкого захвата. Хуттен призывал к действию. Лютер призывал немецкий народ смести своих угнетателей с лица земли.

13 августа несколько рыцарей подписали в Ландау обязательство о совместных действиях. Сиккинген осадил Трир и забрасывал его письмами, приглашая жителей присоединиться к нему и свергнуть правящего архиепископа; жители хранили молчание. Архиепископ собрал войска, выступил в роли генерала и отбил пять штурмов. Зиккинген снял осаду и удалился в свой замок в Ландштуле. Архиепископ с помощью соседних князей взял замок штурмом; при его обороне Зиккинген был смертельно ранен; 6 мая 1523 года он сдался; 7 мая он умер. Рыцари подчинились князьям, распустили свои частные армии и с отчаянной жестокостью вцепились в крестьянские феодальные повинности, которые были их главной опорой.

Предвидя этот крах, Лютер слишком рано (19 декабря 1522 года) отделился от восстания. В остальном его звезда продолжала восходить. «Дело Лютера, — писал эрцгерцог Фердинанд своему брату-императору (1522), — так глубоко укоренилось во всей империи, что ни один человек из тысячи не свободен от него». 1 Монахи и священники стекались к новому алтарю брака. В Нюрнберге Лоренцкирхе и Себальдускирхе звучали «Слова Божьи» — так реформаторы обозначали веру, основанную исключительно на Библии. «Евангелические» проповедники свободно перемещались по северу Германии, захватывая старые кафедры и устанавливая новые; они обличали не только пап и епископов как «слуг Люцифера», но и светских владык как «беззаконных угнетателей». 2 Однако светские владыки сами обращались в христианство: Филипп Гессенский, Казимир Бранденбургский, Ульрих Вюртембергский, Эрнест Люнебергский, Иоанн Саксонский. Даже сестра императора Изабелла была лютеранкой.

Старый учитель Карла стал папой Адрианом VI (1521). На в Нюрнберг (1522) он направил требование об аресте Лютера и чистосердечное признание церковных ошибок:

Мы хорошо знаем, что на протяжении многих лет вокруг Святого Престола происходили вещи, заслуживающие отвращения. Святыни использовались не по назначению, таинства нарушались, так что во всем происходили изменения к худшему. Поэтому неудивительно, что болезнь распространилась от главы к членам, от пап к иерархии. Все мы, прелаты и клирики, сбились с правильного пути, и уже давно нет никого, кто бы делал добро, нет, ни одного….. Поэтому… мы приложим все усилия, чтобы прежде всего реформировать Римскую курию, откуда, возможно, берут свое начало все эти пороки….. Весь мир жаждет такой реформы.3

Собрание согласилось попросить курфюрста Фридриха проверить Лютера, но спросило, почему Лютер должен быть осужден за то, что указал на клерикальные злоупотребления, подтвержденные теперь столь авторитетно. Посчитав исповедь папы недостаточно подробной, ассамблея направила ему свой собственный список ста тяжб Германии против Церкви и предложила рассмотреть и устранить эти недовольства на национальном соборе, который должен был состояться в Германии под председательством императора.

Тот же парламент, в котором преобладало дворянство, с пониманием отнесся к обвинениям в том, что монополисты обогащаются за счет народа. Комитет обратился с письмом в крупные города Германии, спрашивая их мнения о том, вредны ли монополии и следует ли их регулировать или уничтожить. Ульм ответил, что они являются злом и что деловые фирмы должны быть ограничены отцом, его сыном и зятем. Аугсбург, родина Фуггеров, представил классическую защиту «большого бизнеса», laissez faire, вдов и сирот:

Христианство (или, может быть, весь мир?) богатеет благодаря бизнесу. Чем больше в стране бизнеса, тем благополучнее ее жители….. Где много купцов, там много работы….. Невозможно ограничить размер компаний…. Чем больше и многочисленнее они будут, тем лучше для всех. Если купец не может совершенно свободно вести дела в Германии, он уйдет в другое место, к убытку Германии…. Если он не может вести дела на сумму выше определенной, что ему делать с излишками денег?… Было бы хорошо оставить торговца в покое и не накладывать никаких ограничений на его способности или капитал. Некоторые люди говорят об ограничении доходности инвестиций. Это…. принесет большую несправедливость и вред, лишив средств к существованию вдов, сирот и других страдальцев… которые получают свой доход от инвестиций в эти компании».4

Сейм постановил, что капитализация компаний не должна превышать 50 000 гульденов; что прибыль должна распределяться каждые два года, а отчетность должна быть публичной; что деньги не должны ссужаться по ростовщическим ставкам; что ни один купец не должен покупать больше установленного максимума любого товара в течение квартала; и что цены должны быть установлены законом. Купцы обратились к Карлу V; он поддержал их по причинам, о которых уже говорилось; а поскольку многие городские магистраты участвовали в прибылях монополий, Нюрнбергские эдикты вскоре превратились в мертвую букву.

На более позднюю сессию Сейма (январь 1524 года) новый папа, Климент VII, отправил кардинала Лоренцо Кампеджио с новыми требованиями об аресте Лютера. Толпы издевались над нунцием в Аугсбурге; ему пришлось тайно въехать в Нюрнберг, чтобы избежать враждебных демонстраций; и он был унижен, увидев, как 3000 человек, включая сестру императора, приняли Евхаристию в обоих видах от лютеранского пастора. Он предупредил Сейм, что религиозный бунт, если его не подавить в ближайшее время, вскоре подорвет гражданскую власть и порядок; но Сейм ответил, что любая попытка подавить лютеранство силой приведет к «беспорядкам, неповиновению, резне… и всеобщему разорению». 5 Пока шли обсуждения, началась социальная революция.

Религиозное восстание дало землепашцам увлекательную идеологию, в которой они могли сформулировать свои требования о получении большей доли в растущем благосостоянии Германии. Тяготы, которые уже подстегнули дюжину сельских вспышек, все еще будоражили крестьянские умы, и даже с лихорадочной силой теперь, когда Лютер бросил вызов церкви, обрушился на князей, разрушил плотины дисциплины и благоговения, сделал каждого священником и провозгласил свободу христианского человека. В Германии той эпохи церковь и государство были так тесно связаны между собой, священнослужители играли такую большую роль в общественном устройстве и гражданском управлении, что крушение церковного престижа и власти устраняло главный барьер на пути революции. Вальденсы, бегарды, Братья общей жизни продолжили старую традицию обосновывать радикальные предложения библейскими текстами. Тиражирование Нового Завета в печати стало ударом как по политической, так и по религиозной ортодоксии. Он разоблачил компромиссы, на которые пошло светское духовенство с природой человека и путями мира; он раскрыл коммунизм апостолов, сочувствие Христа бедным и угнетенным; в этих отношениях Новый Завет стал для радикалов этого века настоящим коммунистическим манифестом. И крестьяне, и пролетарии находили в нем божественное основание для мечтаний об утопии, где частная собственность будет отменена, а бедные унаследуют землю.

В 1521 году в Германии распространился памфлет под названием «Karsthans», то есть «Вилы Иоанна». Этот «человек с мотыгой» и пером обещал Лютеру защиту со стороны крестьян, а продолжение, опубликованное в том же году, призывало к восстанию сельских жителей против католического духовенства.6 Другой памфлет 1521 года, написанный Иоганном Эберлином, требовал всеобщего мужского избирательного права, подчинения всех правителей и чиновников всенародно избранным советам, упразднения всех капиталистических организаций, возврата к средневековому установлению цен на хлеб и вино, а также обучения всех детей латыни, греческому, ивриту, астрономии и медицине.7 В 1522 году памфлет под названием «Потребности немецкой нации» (Teutscher Nation Notturft), ложно приписываемый умершему императору Фридриху III, призывал отменить «все пошлины, сборы, паспорта и штрафы», упразднить римское и каноническое право, ограничить предпринимательские организации капиталом в 10 000 гульденов, исключить духовенство из гражданского управления, конфисковать монастырские богатства и распределить полученные средства среди бедных.8 Отто Брунфельс провозгласил (1524), что уплата десятины духовенству противоречит Новому Завету. Проповедники смешивали протестантский евангелизм с утопическими устремлениями. Один из них говорил, что рай открыт для крестьян, но закрыт для дворян и священнослужителей; другой советовал крестьянам не давать больше денег священникам и монахам; Мюнцер, Карлштадт и Хубмайер советовали своим слушателям, что «крестьяне, шахтеры и кукурузники лучше понимают Евангелие и могут лучше его преподавать, чем целая деревня… аббатов и священников… или докторов богословия»; Карлштадт добавил: «И лучше, чем Лютер». 9 Альманахи и астрологи, словно давая сигнал к действию, предсказывали восстание на 1524 год. Католический гуманист Иоганн Кохлеус предупреждал Лютера (1523), что «население в городах и крестьяне в провинциях неизбежно поднимут восстание….. Они отравлены бесчисленными оскорбительными памфлетами и речами, которые печатаются и произносятся среди них против папской и светской власти». 10 Лютер, проповедники и памфлетисты не были причиной восстания; причиной были справедливые претензии крестьянства. Но можно утверждать, что евангелие Лютера и его более радикальных последователей «подлило масла в огонь». 11 и превратило недовольство угнетенных в утопические заблуждения, нерасчетливое насилие и страстную месть.

Карьера Томаса Мюнцера вызвала всеобщее волнение того времени. Назначенный проповедником в Алльштедте (1522), он требовал истребления «безбожников», то есть ортодоксов или консерваторов, мечом; «безбожники не имеют права жить, кроме как в той мере, в какой им позволяют это делать избранные». 12 Он предложил князьям возглавить народ в коммунистическом восстании против духовенства и капиталистов. Когда князья не воспользовались этой возможностью, он призвал народ свергнуть и князей и «основать утонченное общество, подобное тому, о котором мечтали Платон… и Апулей из «Золотой задницы»». 13 «Все вещи являются общими, — писал он, — и должны распределяться по мере необходимости, в соответствии с потребностями всех. Любой принц, граф или барон, который после того, как ему убедительно напомнят об этой истине, не захочет ее принять, должен быть обезглавлен или повешен». 14 Курфюрст Фридрих отнесся к этому евангелию с юмором, но его брат герцог Иоанн и кузен герцог Георг вместе с Лютером добились изгнания Мюнцера из его пастората (1524). Разгневанный апостол бродил из города в город, возвещая об избавлении «Израиля» и скором наступлении Царства Небесного на земле.15

Он нашел благоприятный политический климат в вольном городе Мюльхаузене в Тюрингии, где текстильная промышленность собрала многочисленный пролетариат. Генрих Пфайффер, бывший монах, уже начал там, при поддержке низших слоев среднего класса, движение за захват муниципального совета у патрицианской олигархии. Мюнцер проповедовал свою радикальную программу рабочим города и окрестным крестьянам. 17 марта 1525 года вооруженные последователи Пфайффера и Мюнцера свергли патрициев и создали «Вечный совет» для управления Мюльхаузеном. По словам Меланхтона, победившие радикалы изгнали монахов и присвоили все имущество церкви;16 Однако ни одному богослову в эту эпоху нельзя было доверить беспристрастный отчет о деятельности или взглядах своих противников. Коммунистическое содружество не было создано; Пфайффер на практике оказался более умелым, чем Мюнцер, и приручил восстание к нуждам среднего класса. Предвидя нападение императорских войск, Мюнцер организовал рабочих и крестьян в армию, а тяжелую артиллерию для нее отлили в монастыре Босоногих монахов. «Вперед!» — призывал он своих людей; «Вперед, пока огонь горяч! Пусть ваши мечи всегда будут согреты кровью!» 17

Примерно в это же время крестьянские восстания охватили Южную Германию. Возможно, губительный град (1524), уничтоживший все надежды на урожай в Штюлингене, послужил толчком к восстанию. Этот район, расположенный неподалеку от Шафхаузена, находился не так далеко от Швейцарии, чтобы почувствовать пример крепких крестьян, освободившихся там от всех формальностей феодальной власти. 24 августа 1524 года Ганс Мюллер, действуя по предложению Мюнцера, собрал вокруг себя несколько штюлингенских крестьян и объединил их в «Евангелическое братство», обязавшееся освободить крестьян по всей Германии. Вскоре к ним присоединились недовольные арендаторы аббата Райхенау, епископа Констанца, графов Верденбурга, Монфорта, Лупфена и Зульца. К концу 1524 года в Южной Германии насчитывалось около 30 000 крестьян с оружием в руках, отказывавшихся платить государственные налоги, церковную десятину и феодальные повинности и поклявшихся освободиться или умереть. В Меммингене их делегаты, под руководством или влиянием цвинглианских протестантов из Цюриха, сформулировали (март 1525 года) «Двенадцать статей», которые подожгли половину Германии.

Христианину мир и благодать Божия через Христа.

В последнее время многие антихристиане, воспользовавшись собранием крестьян, презрительно отзываются о Евангелии, говоря: «Разве это плод нового Евангелия? Неужели никто не должен быть послушным, а все должны бунтовать… свергать, а может быть, и убивать духовных и мирских владык? Всем этим безбожным и нечестивым критикам отвечают следующие статьи, чтобы, во-первых, снять этот позор со Слова Божьего, а во-вторых, по-христиански оправдать непослушание, а может быть, и восстание крестьян.

Во-первых, это наше смиренное прошение и просьба, а также воля и намерение всех нас, чтобы в будущем у нас была власть и полномочия, чтобы вся община могла выбирать и назначать пастора, а также иметь право сместить его…

Во-вторых, поскольку десятина установлена в Ветхом Завете и исполнена в Новом, мы будем…. платить справедливую десятину зерна, но надлежащим образом….. Мы завещаем, чтобы на будущее время она собиралась и принималась нашим церковным старостой, которого назначает община; чтобы из нее выдавалось пастору… скромное, достаточное содержание для него и его… чтобы остаток раздавался бедным и нуждающимся, находящимся в той же деревне….. Малую десятину мы вообще не будем отдавать, ибо Бог создал скот для свободного пользования людей…..

В-третьих, до сих пор у людей был обычай держать нас как свою собственность, а это жалко, поскольку Христос искупил и купил всех нас драгоценным пролитием Своей крови, как ничтожных, так и великих….. Поэтому Писание согласуется с тем, что мы свободны и будем свободны….. Нашим избранным и назначенным правителям (назначенным для нас Богом) мы охотно повинуемся во всех надлежащих христианских делах, и не сомневаемся, что, как истинные и настоящие христиане, они с радостью освободят нас от крепостной зависимости или покажут нам в Евангелии, что мы крепостные…..

В-шестых, мы очень недовольны услугами, которые растут изо дня в день…..

В-восьмых, мы сильно огорчены, так как многие из нас имеют владения, которые не в состоянии поддерживать ренту, которую мы платим, и крестьяне терпят убытки и разорение. Пусть лорды пригласят почтенных людей, которые осмотрят эти владения и установят справедливую арендную плату… ибо каждый трудящийся достоин своего найма……

В-десятых, мы огорчены тем, что некоторые присвоили себе луга из общих полей, которые когда-то принадлежали общине……

В-одиннадцатых, мы хотим, чтобы налог на смерть был полностью отменен. Мы не потерпим этого и не позволим, чтобы вдов и сирот так позорно грабили…..

В-двенадцатых, если одна или несколько статей, изложенных здесь…., могут быть показаны нам Словом Божьим как неподходящие, мы отступим от них, если это будет объяснено нам аргументами из Писания.18

Крестьянские лидеры, воодушевленные полуреволюционными заявлениями Лютера, послали ему копию «Статей» и попросили о поддержке. Он ответил памфлетом, напечатанным в апреле 1525 года: Ermahung zum Frieden («Увещевание к миру»). Он приветствовал предложение крестьян подчиниться исправлению по Писанию. Он обратил внимание на растущие обвинения в том, что его речи и труды подстрекали к бунту; он отрицал свою ответственность и ссылался на то, что прививал гражданское послушание. Но он не отказался от своей критики господствующего класса:

Нам некого благодарить на земле за это злое восстание, кроме вас, князья и владыки, и особенно вас, слепых епископов и безумных священников и монахов, чьи сердца ожесточены против Святого Евангелия, хотя вы знаете, что оно истинно и что вы не можете его опровергнуть. Кроме того, в своем мирском правлении вы занимаетесь только тем, что бьете и грабите своих подданных, чтобы вести жизнь в великолепии и гордыне, пока бедный простой народ не сможет больше терпеть это….. Ну что ж, раз уж вы стали причиной этого гнева Божьего, то он, несомненно, обрушится и на вас, если вы вовремя не исправитесь….. Крестьяне собираются, и это должно привести к разорению, уничтожению и опустошению Германии жестокими убийствами и кровопролитием, если только Бог не будет подвигнут нашим покаянием, чтобы предотвратить это.19

Он советовал князьям и лордам признать справедливость многих статей и призывал к политике доброжелательного отношения. Крестьянам он откровенно признавал их несправедливость, но умолял воздержаться от насилия и мести; по его мнению, если прибегнуть к насилию, то крестьяне окажутся в худшем положении, чем прежде. Он предвидел, что насильственное восстание опозорит движение за религиозную реформу и что во всем обвинят его. Он возражал против присвоения десятины каждой общиной. Власти должны быть послушны и имеют право облагать народ налогами, чтобы оплачивать расходы правительства. Свобода христианина» должна была пониматься как духовная свобода, совместимая с крепостным правом и даже с рабством.

Разве Авраам и другие патриархи и пророки не использовали рабов? Почитайте, что святой Павел учит о слугах, которые в то время все были рабами. Поэтому ваша третья статья мертва против Евангелия….. Эта статья сделала бы всех людей равными… а это невозможно. Ибо мирское царство не может стоять, если в нем нет неравенства людей, так что одни свободны, другие заключены в темницу, одни господа, другие подданные.20

Его последний совет, если бы ему последовали, избавил бы Германию от кровопролития и разрушений:

Крестьянские вожди, однако, чувствовали, что теперь уже слишком поздно повторять свои шаги; при любом примирении они рано или поздно будут наказаны. Они оплакивали Лютера как предателя и продолжали восстание. Некоторые из них восприняли мечту о равенстве совершенно буквально: дворяне должны были разобрать свои замки и жить как крестьяне и мещане; они не должны были больше ездить на лошадях, поскольку это возвышало их над другими людьми. Пасторам должны были сообщить, что отныне они слуги, а не хозяева своих общин, и будут изгнаны, если не будут строго и исключительно придерживаться Писания.22 Соответствующие требования исходили от рабочих городов. Они осуждали монополию богачей на городские должности, растрату общественных средств коррумпированными чиновниками, вечный рост цен при почти неизменном уровне заработной платы. «Для спасения души было бы лучше, — говорил один из радикалов, — если бы господа прелаты не были так богаты и роскошны и если бы их имущество было разделено между бедняками». 23 Вендель Гиплер и Фридрих Вайгант предложили конфисковать все церковное имущество на светские нужды, отменить все транспортные сборы и тарифные пошлины, ввести на всей территории империи единую монету и единую систему мер и весов.24

У движения был пестрый состав лидеров: трактирщики Георг Метцлер и Метерн Фойербахер, веселый ройстер Йекляйн Рорбах, несколько бывших солдат и священников, а также два рыцаря из разбитого отряда Зикингена — Флориан Гейер и Гетц фон Берлихинген «Железной руки»; впоследствии Гауптман и Гете выберут этих двоих героями ярких пьес. Каждый из лидеров властвовал над своей группой и редко согласовывал свои действия с остальными. Тем не менее весной 1525 года восстание вспыхнуло в дюжине разрозненных населенных пунктов примерно в одно и то же время. В Хайльбронне, Ротенбурге и Вюрцбурге коммуна представителей рабочих захватила городскую администрацию. Во Франкфурте-на-Майне победившая коммуна объявила, что отныне она будет советом, бургомистром, папой и императором в одном лице. В Ротенбурге священники были изгнаны из собора, религиозные изображения снесены, часовня разгромлена до основания (27 марта 1525 года), а винные погреба духовенства опустошены с триумфальным весельем.25 Города, подчинявшиеся феодалам, отказывались от феодальной зависимости; епископальные города требовали отмены клерикальных привилегий и ратовали за секуляризацию церковной собственности. Почти все герцогство Франкония присоединилось к восстанию. Многие лорды и епископы, не готовые к сопротивлению, поклялись принять требуемые от них реформы; так, епископы Шпейера и Бамберга, аббаты Кемптена и Херцфельда. Граф Вильгельм Хеннебергский освободил своих крепостных. Графы Георг и Альбрехт Гогенлоэ были вызваны к крестьянским вождям и посвящены в новый орден: «Брат Георг и брат Альбрехт, придите сюда и поклянитесь крестьянам быть для них братьями, ибо вы теперь не господа, а крестьяне». 26 В большинстве городов сельские повстанцы были встречены с радушием. Многие представители низшего духовенства, враждебно настроенные к иерархии, поддержали восстание.

Первое серьезное столкновение произошло в Лейпхайме на Дунае близ Ульма (4 апреля 1525 года). Под предводительством энергичного священника Якоба Вехе 3000 крестьян захватили город, выпили все найденное вино, разграбили церковь, разбили орган, сделали себе гамаши из священнических облачений и воздали шуточные почести одному из них, сидевшему на алтаре и одетому как священник.27 Армия наемников, нанятая Швабской лигой и возглавляемая способным генералом Георгом фон Трухзессом, осадила Лейпхайм и запугала недисциплинированных крестьян, заставив их сдаться. Вейе и еще четыре вождя были обезглавлены, остальных пощадили, но войска Лиги сожгли множество крестьянских домов.

В Страстную пятницу, 15 апреля 1525 года, три повстанческих отряда под командованием Метцлера, Гейера и Рорбаха осадили город Вайнсберг (близ Хайльбронна), правивший которым граф Людвиг фон Хельфенштейн был особенно ненавистен за свою суровость. Делегация крестьян подошла к стенам и попросила о переговорах; граф и его рыцари совершили внезапную вылазку и расправились с делегацией. В пасхальное воскресенье нападавшие, которым помогали некоторые горожане, прорвались за стены и перебили сорок вооруженных людей, которые пытались сопротивляться. Граф, его жена (дочь покойного императора Максимилиана) и шестнадцать рыцарей были взяты в плен. Рорбах, не посоветовавшись с Метцлером и Гейером, приказал семнадцати мужчинам пробежать гантлетом между рядами крестьян, вооруженных пиками. Граф предложил все свое состояние в качестве выкупа; от этого отказались как от временной меры. Графиня, распростертая на земле, в бреду умоляла спасти ее мужа; Рорбах велел двум мужчинам держать ее, чтобы она могла наблюдать за оргией мести. Когда граф шел к своей смерти под залп кинжалов и пик, крестьяне припомнили ему его собственные жестокости. «Вы бросили моего брата в темницу, — кричал один из них, — потому что он не обнажил голову, когда вы проходили мимо». «Ты запряг нас, как волов, — кричали другие, — ты отрубил руки моему отцу за то, что он убил зайца на своем собственном поле….. Твои лошади, собаки и егеря топтали мои посевы….. Вы выжали из нас последний пенни». В течение следующего получаса шестнадцать рыцарей были похоронены таким же образом. Графине разрешили удалиться в монастырь.28

Почти в каждой части Германии бушевали крестьянские отряды. Монастыри были разграблены или за них требовали большие выкупы. «Нигде, — говорится в письме от 7 апреля 1525 года, — повстанцы не скрывают… своего намерения убить всех священнослужителей, которые не порвут с церковью, разрушить все монастыри и епископские дворцы и полностью изгнать католическую религию из страны». 29 Возможно, это преувеличение, но мы можем отметить, что в Баварии, Австрии и Тироле, где протестантизм, очевидно, был подавлен, повстанцы захватили много городов и вынудили эрцгерцога Фердинанда согласиться с тем, что все проповеди должны впредь вестись в соответствии с Писанием — характерное требование протестантов. В Майнце архиепископ Альбрехт бежал перед штурмом, но его заместитель спас кафедру, подписав Двенадцать статей и заплатив выкуп в 15 000 гульденов. 11 апреля горожане Бамберга отказались от феодального суверенитета епископа, разграбили и сожгли его замок и разграбили дома ортодоксов. В Эльзасе восстание распространилось так быстро, что к концу апреля каждый католик или богатый землевладелец в провинции находился в страхе за свою жизнь. 28 апреля армия из 20 000 крестьян напала на Заберн, резиденцию епископа Страсбургского, и разграбила его монастырь; 13 мая они взяли город, заставили каждого четвертого присоединиться к ним, отказались от уплаты десятины и потребовали, чтобы впредь все должностные лица, кроме императора, избирались всенародным голосованием и подлежали отзыву.30 В Бриксене в Тироле бывший епископский секретарь Михаэль Гасмайер организовал восстание, в ходе которого напал на всех православных священнослужителей, разграбил местный монастырь (12 мая) и в течение года оставался безудержным и непокоренным. Во всех долинах рек Инн и Этш, пишет несимпатичный летописец того времени, «было такое столпотворение, крики и беспорядки, что едва ли мог пройти по улицам хороший человек. Грабежи и разбои… стали настолько обычным делом, что даже благочестивые люди поддавались искушению». 31 Во Фрайбурге-Брайсгау крестьяне разграбили замки и монастыри и заставили город присоединиться к «Евангелическому братству» (24 мая). В том же месяце крестьянские отряды изгнали епископа Вюрцбурга из его дворца и устроили пир на его складах. В июне могущественный и воинственный архиепископ Маттиас Ланг был изгнан из своего дворца в Зальцбурге в крепость, возвышающуюся над городом. В Нойштадте в Пфальце курфюрст Людвиг, окруженный 8000 вооруженных крестьян, пригласил их вождей на обед и с радостью выполнил их требования. «Там, — рассказывал современник, — можно было видеть, как холопы и их господин сидели вместе, вместе ели и пили. Казалось, он был одним сердцем с ними, а они с ним». 32

На фоне этого потока событий Лютер выпустил из Виттенберга в середине мая 1525 года памфлет «Против грабящих и убивающих крестьянских орд». Его ярость поразила и князя, и крестьянина, и прелата, и гуманиста. Потрясенный эксцессами разъяренных мятежников, 1 опасаясь возможного переворота всех законов и правительства в Германии и уязвленный обвинениями в том, что его собственные учения спровоцировали потоп, он теперь безоговорочно встал на сторону пострадавших лордов,

В первой книге я не решился осуждать крестьян, поскольку они предложили исправить положение и получить инструкции….. Но не успел я оглянуться, как они, забыв о своем предложении, предаются насилию, грабят, буянят и ведут себя как бешеные собаки….. Это работа дьявола, и в особенности это работа архидьявола [Мюнцера], который правит в Мюльхаузене….. Я должен начать с того, что выложу перед ними их грехи….. Затем я должен указать правителям, как они должны вести себя в этих обстоятельствах…..

Любой человек, против которого можно доказать мятеж, находится вне закона Бога и Империи, так что тот, кто первым сможет убить его, поступает правильно и хорошо….. Ибо мятеж несет с собой землю, полную убийств и кровопролития, делает вдов и сирот и переворачивает все с ног на голову….. Поэтому пусть каждый, кто может, поражает, убивает и закалывает, тайно или открыто, помня, что нет ничего более ядовитого, вредного или дьявольского, чем мятежник. Это как раз тот случай, когда нужно убить бешеную собаку; если ты не ударишь ее, она ударит тебя, а вместе с тобой и всю землю……

Он отверг предполагаемое Писанием обоснование коммунизма:

Евангелие не делает товары общими, за исключением тех, кто по собственной воле делает то, что сделали апостолы и ученики в Деяниях iv. Они не требовали, как наши безумные крестьяне в своем неистовстве, чтобы чужие товары Пилата или Ирода были общими, а только свои собственные. Наши крестьяне, однако, хотели бы, чтобы чужое имущество было общим, а свое оставалось только для них самих. Прекрасные христиане! Я думаю, что в аду не осталось ни одного дьявола; все они перешли в крестьянство.

Католическим правителям он предлагал простить их, если они уничтожат мятежников без суда и следствия. Протестантским правителям он рекомендовал молиться, раскаиваться и вести переговоры, но если крестьяне останутся непреклонными,

тогда быстро хватайтесь за меч. Ибо князь или господин должен помнить в этом случае, что он — служитель Божий и раб гнева Его (Римлянам, xiii), которому вручен меч для применения к таким собратьям….. Если он может наказать и не наказывает — даже если наказание заключается в лишении жизни и пролитии крови, — то он виновен во всех убийствах и во всем зле, которое совершают эти люди….. Правители же должны идти дальше, ни о чем не заботясь, и с доброй совестью лежать, пока их сердца еще бьются….. Если кому-то это покажется слишком трудным, пусть вспомнит, что бунт нетерпим и что гибели мира следует ожидать каждый час.33

К несчастью Лютера, этот памфлет дошел до читателей как раз в то время, когда силы собственников начали усмирять восстание, и реформатор получил неоправданную заслугу за терроризм в подавлении. Маловероятно, что памфлет повлиял на хозяев; в их характере было обращаться с мятежниками с суровостью, которая послужит сдерживающим фактором в незабвенной памяти. Некоторое время они забавляли простых крестьян уговорами и обещаниями и тем самым уговорили многие банды разойтись; тем временем хозяева организовывали и вооружали свои отряды.

В самый разгар смуты курфюрст Фридрих умер (5 мая 1525 года), сам спокойный и умиротворенный, признав, что он и другие князья обидели крестьян, отказавшись присоединиться к крайним мерам возмездия и оставив своему преемнику, герцогу Иоанну, настоятельные советы по умеренности. Но новый курфюрст почувствовал, что политика его брата была неразумно мягкой. Он объединил свои силы с войсками герцога Генриха Брауншвейгского и Филиппа ландграфа Гессенского, и все вместе они двинулись против лагеря Мюнцера под Мюльхаузеном. Противоборствующие армии были равны только по численности — каждая насчитывала около 8000 человек; но герцогские войска были в основном обученными солдатами, в то время как крестьяне, несмотря на самодельную артиллерию Мюнцера, были плохо вооружены, недисциплинированы и расстроены от естественного испуга. Мюнцер полагался на свое красноречие, чтобы восстановить боевой дух, и повел крестьян на аир и гимны. Первый залп княжеских пушек уничтожил сотни людей, а напуганные повстанцы бежали в город Франкенхаузен (15 мая 1525 года). Победители последовали за ними и расправились с 5000 человек. Триста пленников были приговорены к смерти; их женщины просили о пощаде; она была дарована при условии, что женщины выбьют мозги двум священникам, которые поощряли восстание; так и было сделано, а торжествующие герцоги смотрели на это.34 Мюнцер спрятался, был схвачен, под пытками признался в ошибочности своих действий и был обезглавлен перед штаб-квартирой князей. Пфайффер и его 1200 солдат защищали Мюльхаузен; они были побеждены; Пфайффера и других вождей предали смерти, но горожан пощадили, заплатив выкуп в 40 000 гульденов (1 000 000 долларов?).

Тем временем Трухзесс путем переговоров захватил город Бёблинген и из его стен обрушил пушки на лагерь повстанцев снаружи (12 мая). Крестьяне, уцелевшие после этой канонады, были перебиты его кавалерией; на этом восстание в Вюртемберге закончилось. Повернув к Вайнсбергу, Трухзесс сжег его дотла и медленно поджарил Йекляйна Рорбаха, который руководил «резней в Вайнсберге». Далее Трухзесс разгромил крестьянские войска в Кёнигсхофене и Ингольштадте, захватил Вюрцбург и обезглавил восемьдесят одного избранного мятежника на память остальным (5 июня). Флориан Гейер бежал из Вюрцбурга в безвестность и остался заветной легендой. Гетц фон Берлихинген вовремя сдался, дожил до того, что сражался Карлом V против турок, и умер в собственной постели и замке в восемьдесят два года (1562). Ротенберг был взят 20 июня, Мемминген — вскоре после этого. Восстание в Эльзасе было подавлено: при Липштейне и Заберне (17–18 мая) было перебито от 2000 до 6000 человек. К 27 мая только в Эльзасе было убито около 20 000 крестьян, во многих случаях после сдачи в плен; воздух в городах был затхлым от зловония мертвецов.35 Маркграф Казимир приказал обезглавить некоторых сдавшихся крестьян, некоторых повесить; в более мягких случаях он отрубал руки или выкалывал глаза.36 Более здравомыслящие князья наконец вмешались, чтобы уменьшить варварство возмездия, и в конце августа Аугсбургский сейм издал рескрипт, призывающий к умеренности в наказаниях и штрафах. «Если все мятежники будут убиты, — спрашивал один философски настроенный дворянин, — где мы возьмем крестьян, которые будут нас обеспечивать?»37

В Австрии восстание продолжалось в течение года. В январе 1526 года Михаэль Гасмайер провозгласил по всему Тиролю самую радикальную из революционных программ. Все «безбожники» (то есть неопротестанты), которые преследовали истинное Слово Божье или угнетали простых людей, должны были быть преданы смерти. Все изображения и святыни должны были быть удалены из церквей, а мессы не должны были проводиться. Городские стены, башни и крепости должны были быть снесены; теперь должны были существовать только деревни, а все люди должны были быть равны. Должностные лица и судьи должны были выбираться всеобщим голосованием взрослых мужчин. Феодальная рента и повинности должны были немедленно прекратиться; десятину должны были собирать, но отдавать ее реформаторской церкви и бедным. Монастыри должны были быть преобразованы в больницы или школы. Шахты должны были быть национализированы. Цены должны были устанавливаться правительством.38 Некоторое время Гасмайер, используя хитроумную стратегию, побеждал посланные против него войска, но в конце концов был перехитрим и бежал в Италию. Эрцгерцог Фердинанд назначил цену за его голову, и двое испанских головорезов заработали эту сумму, убив его в его комнате в Падуе (1528).

Потери жизни и имущества немцев в ходе крестьянского восстания были превзойдены только в Тридцатилетней войне. Только крестьян погибло в боях или во время казней около 130 000 человек. Под юрисдикцией Швабского союза было совершено 10 000 казней; палач Трухзесса хвастался, что своей собственной рукой убил 1200 приговоренных. Крестьяне сами разрушили сотни замков и монастырей. Сотни деревень и городов обезлюдели, были разорены или обеднели из-за огромных компенсаций. Более 50 000 бездомных крестьян бродили по дорогам или прятались в лесах. Вдовы и сироты были многочисленны, но благотворители были бессердечны или не имели ни гроша в кармане. Во многих случаях повстанцы сжигали хартии, в которых были записаны их феодальные повинности; теперь составлялись новые хартии, в которых обязательства возобновлялись, иногда более мягко, иногда более строго, чем прежде. Крестьянам были сделаны уступки в Австрии, Бадене и Гессене; в других местах крепостное право укрепилось и продолжалось, к востоку от Эльбы, вплоть до XIX века. Демократические начинания были прерваны. Интеллектуальное развитие затормозилось; усилилась цензура публикаций, как при католических, так и при протестантских властях. Гуманизм увял в огне; ренессансная радость жизни, литературы и любви уступила место теологии, пиетизму и размышлениям о смерти.

Сама Реформация едва не погибла в Крестьянской войне. Несмотря на отречения и обличения Лютера, восстание щеголяло протестантскими красками и идеями: экономические устремления были облечены в освященные Лютером фразы; коммунизм должен был стать лишь возвращением к Евангелию. Карл V воспринял восстание как «лютеранское движение».39 Консерваторы считали экспроприацию протестантами церковной собственности революционными действиями наравне с разграблением монастырей крестьянами. На юге напуганные князья и лорды возобновили свою верность Римской церкви. В некоторых местах, например в Бамберге и Вюрцбурге, за принятие лютеранства были казнены даже представители знатного сословия.40 Крестьяне сами отвернулись от Реформации как от соблазна и предательства; некоторые называли Лютера доктором Люгнером — «доктором-лжецом» — и «княжеским прихвостнем».41 В течение многих лет после восстания он был настолько непопулярен, что редко осмеливался покидать Виттенберг, даже чтобы присутствовать на смертном одре своего отца (1530). «Все забыто, что Бог сделал для мира через меня», — писал он (15 июня 1525 года); «теперь лорды, священники и крестьяне настроены против меня и угрожают моей смертью». 42

Не в его характере было уступать или извиняться. 30 мая 1525 года он писал Николаю Амсдорфу: «Мое мнение таково: лучше пусть будут убиты все крестьяне, чем погибнут князья и магистраты, потому что деревенские взяли в руки меч без божественной власти».43 В июле 1525 года он опубликовал «Открытое письмо по поводу жесткой книги против крестьян». Его критики, по его словам, не заслуживают ответа; их критика показывает, что в душе они такие же бунтари, как и крестьяне, и не более заслуживают милосердия; «правители должны схватить этих людей за шапку и заставить их держать язык за зубами». 44

Если они считают, что такой ответ слишком труден, что речь идет о насилии и лишь о затыкании ртов, я отвечаю, что это правильно. На бунтаря не стоит отвечать аргументами, ибо он их не принимает. Ответ на такой рот — кулак, от которого кровь течет из носа. Крестьяне не слушают… Их уши надо развязывать пулями, пока голова не слетит с плеч. Таким ученикам нужен такой жезл. Тот, кто не желает слушать Слово Божье, когда оно произносится с добротой, должен слушать старосту, когда он приходит со своим топором….. О милосердии я ничего не слышу и не знаю, но внимаю воле Божьей в Его Слове….. Если Он гневается, а не милуется, то при чем тут милосердие? Разве Саул не согрешил, проявив милосердие к Амалику, когда не смог исполнить Божий гнев, как ему было приказано?…. Вы, которые так восхваляете милосердие за то, что крестьян бьют, почему же вы не восхваляли его, когда крестьяне бушевали, громили, грабили, жгли и грабили, пока не стали ужасны для людских глаз и ушей? Почему они не были милосердны к князьям и господам, которых они хотели полностью уничтожить?

Лютер утверждал, что милосердие — это обязанность христиан в их личном качестве; как представители государства, однако, они должны следовать справедливости, а не милосердию, поскольку со времен греха Адама и Евы человек настолько порочен, что для его контроля необходимы правительство, законы и наказания. Мы должны больше заботиться об обществе, которому угрожает преступление, чем о преступниках, угрожающих обществу.

Если бы намерения крестьян были осуществлены, то ни один честный человек не был бы от них в безопасности, а тот, у кого было на пфенниг больше, чем у другого, должен был бы за это страдать. Они уже начали это, и не остановились бы на этом; женщины и дети были бы преданы позору; они стали бы убивать друг друга, и нигде не было бы ни мира, ни безопасности. Слышали ли вы о чем-нибудь более необузданном, чем толпа крестьян, когда они сыты и получили власть?…. У осла будут удары, а народ будет управляться силой.45

Крайние высказывания Лютера о крестьянской войне шокируют нас сегодня, потому что общественный порядок настолько устоялся, что мы предполагаем его сохранение и можем снисходительно относиться к тем немногим, кто насильственно его нарушает. Но Лютер столкнулся с суровой реальностью: крестьянские банды превращали свое справедливое недовольство в беспорядочный грабеж и угрожали полностью перевернуть закон, правительство, производство и распределение в Германии. События оправдали его предчувствие, что религиозная революция, ради которой он рисковал жизнью, окажется под серьезной угрозой из-за консервативной реакции, которая неизбежно последует за неудачным восстанием. Возможно, он чувствовал личный долг перед князьями и дворянами, защищавшими его в Виттенберге, Вормсе и Вартбурге, и мог задаваться вопросом, кто спасет его против Карла V и Климента VII, если княжеская власть перестанет защищать Реформацию. Единственная свобода, за которую, как ему казалось, стоило бороться, — это свобода поклоняться Богу, искать спасения в соответствии со своей совестью. Какая разница, кем быть в этом коротком ворспиле к вечной жизни — принцем или рабом? Мы должны безропотно принимать свое положение здесь, связанные телом и долгом, но свободные душой и благодатью Божьей.

И все же у крестьян было дело против него. Он не только предсказал социальную революцию, он сказал, что не будет ею недоволен, что встретит ее с улыбкой, даже если люди омоют руки в епископской крови. Он тоже совершил революцию, поставил под угрозу социальный порядок, попрал авторитет, не менее божественный, чем государственный. Он не протестовал против присвоения церковной собственности. Как иначе, кроме как силой, крестьяне могли улучшить свою участь, когда голосование было запрещено, а их угнетатели ежедневно применяли силу? Крестьяне чувствовали, что новая религия освятила их дело, пробудила в них надежду и действие и покинула их в час решения. Некоторые из них в злобном отчаянии стали циничными атеистами.46 Многие из них или их дети, опекаемые иезуитами, вернулись в лоно католицизма. Некоторые из них последовали за радикалами, которых осуждал Лютер, и услышали в Новом Завете призыв к коммунизму.

Только наблюдая за тем, с каким благочестивым энтузиазмом некоторые из наших современников принимают экономические ереси, мы можем понять, с каким рвением благочестивые бунтари следовали, вплоть до костра, за тем или иным поворотом религиозной революции в XVI веке.

Наиболее радикальная из новых сект получила название анабаптистов (Wiedertäufer, вновь крестящие), поскольку настаивала на том, что крещение, если оно было принято в младенчестве, должно быть повторено в зрелом возрасте, а еще лучше отложить его, как Иоанн Креститель, до тех пор, пока зрелый человек не сможет осознанно и добровольно исповедовать христианскую веру. Внутри этой секты существовали свои секты. Те, кто следовал за Гансом Денком и Людвигом Хетцером, отрицали божественность Христа: Он был лишь благочестивейшим из людей, искупившим нас не крестными муками, а примером своей жизни.47 Денк превозносил индивидуальную совесть выше церкви, государства и самой Библии. Большинство анабаптистов переняли пуританскую строгость нравов и простоту манер и одежды. Развивая с поспешной логикой идею Лютера о христианской свободе, они осуждали любое управление силой и любое сопротивление ей силой. Они отвергали военную службу на том основании, что лишение человека жизни неизменно греховно. Как и первые христиане, они отказывались приносить присягу, не исключая клятвы верности князю или императору. Их обычным приветствием было «Мир Господень да пребудет с вами» — отголосок еврейского и мусульманского приветствия и предтеча квакерского. В то время как Лютер, Цвингли, Кальвин и Нокс соглашались с папой в абсурдности религиозной терпимости, анабаптисты проповедовали и практиковали ее; один из них, Бальтасар Хюбмайер, написал первую ясную защиту этой идеи (1524).48 Они избегали государственной службы и любых судебных тяжб. Они были толстовскими анархистами за три века до Толстого и через столетие после Петра Чельчика, от которого они, возможно, и почерпнули свое кредо. Сознательно или невольно унаследовав доктрину богемских таборитов или моравских братьев, некоторые анабаптисты провозгласили общность благ;49 некоторые, если верить враждебным летописцам, предлагали общину жен.50 В целом, однако, секта отвергала любое принудительное разделение благ, выступала за добровольную взаимопомощь и считала, что в Царстве Небесном коммунизм будет автоматическим и всеобщим.51 Все группы анабаптистов были вдохновлены Апокалипсисом и уверенным ожиданием скорого возвращения Христа на землю; многие верующие утверждали, что знают день и час Его пришествия. Тогда все нечестивцы — в данном случае все, кроме анабаптистов, — будут сметены мечом Господним, а избранные будут жить во славе в земном раю без законов и брака, изобилуя всеми благами.52 Таким образом, подающие надежды люди укрепили свои силы против труда и моногамии.

Анабаптисты появились сначала в Швейцарии. Возможно, пацифистское христианство просочилось к ним от вальденсов из Южной Франции и бегардов из Нидерландов. То тут, то там, как, например, в Базеле, несколько интеллектуалов поддерживали идею коммунистического общества. Коммунистические пассажи в «Утопии» Мора, возможно, взволновали ученых, собравшихся вокруг Эразма. Три члена этого кружка стали лидерами анабаптистов: Конрад Гребель и Феликс Манц из Цюриха, а также Бальтасар Хюбмайер из Вальдсхута, расположенного через границу в Австрии. В 1524 году Мюнцер посетил Вальдсхут, Карлштадт приехал в Цюрих, и в Цюрихе образовалась секта анабаптистов под названием «Духовники» или «Братья». Она проповедовала крещение взрослых и пришествие Христа, отвергала церковь и государство и предлагала отказаться от процентных сборов, налогов, военной службы, десятины и клятв.

В это время Ульрих Цвингли завоевывал Большой Цюрихский собор своими протестантскими взглядами, которые предусматривали контроль религии со стороны светских властей. Он умолял «Братьев» ослабить свою антипатию к государству и практиковать крещение младенцев, но они отказались. Совет вызвал их на публичный диспут (17 января 1525 года); не сумев обратить их, он постановил, что родители некрещеных детей должны покинуть город. Анабаптисты осудили Собор, назвали Цвингли старым драконом и прошли по улицам с криками: «Горе Цюриху!»53 Их лидеры были арестованы и изгнаны, что позволило им распространять свои доктрины. Сен-Галль и Аппенцелль подхватили движение; Берн и Базель были взбудоражены им; Хюбмайер привлек к своим взглядам почти весь Вальдсхут. В Аппенцелле 1200 мужчин и женщин, приняв буквально слова Христа — «Не думайте, что вам есть», — сели и ждали, когда Бог придет и накормит их.54

Очевидный успех Крестьянской войны весной 1525 года способствовал этим обращениям, но ее неудача подтолкнула собственников в швейцарских городах к репрессивным мерам. Совет Цюриха арестовал Манца (июль), затем Гребеля, затем Хюбмайера и приказал, чтобы всех упрямых анабаптистов «заложили в башню», держали на хлебе и воде и «оставили умирать и гнить «55.55 Гребель так и сделал; Манц был утоплен; Хюбмайер отрекся, был освобожден, отказался от своего отречения и обязался обратить Аугсбург и Моравию; Хетцер был обезглавлен в Констанце за анабаптизм и прелюбодеяние. Протестантские и католические кантоны проявили одинаковую энергию в усмирении секты, и к 1530 году в Швейцарии от нее не осталось ничего, кроме нескольких тайных и малочисленных групп.

Тем временем движение распространилось по Южной Германии, как слух. Рвение к евангелизационной пропаганде подхватывало новообращенных и превращало их в ревностных миссионеров нового вероучения. В Аугсбурге Денк и Хюбмайер быстро продвинулись среди текстильщиков и представителей низшего среднего класса. В Тироле многие шахтеры, противопоставляя свою бедность богатству Фуггеров и Хохштеттеров, владевших шахтами, приняли анабаптизм, когда крестьянское восстание потерпело крах. В Страсбурге борьба между католиками и протестантами позволила секте некоторое время размножаться незаметно. Но памфлет 1528 года предупреждал власти, что «тот, кто учит, что все вещи» должны быть «общими, имеет в виду не что иное, как возбудить бедных против богатых, подданных против правителей, назначенных Богом».56 В том же году Карл V издал указ, согласно которому ребаптизм считался смертным преступлением. Шпейерский сейм (1529 г.) ратифицировал эдикт императора и приказал повсеместно убивать анабаптистов, как диких зверей, как только их схватят, без суда и следствия. Анабаптистский летописец, возможно, преувеличивая, сообщил о результатах в настроении раннехристианских агиографов:

Одни были избиты и растерзаны, другие сожжены в прах и пепел, третьи поджарены на столбах или разорваны раскаленными клещами….. Других вешали на деревьях, обезглавливали мечом или бросали в воду…. Некоторые голодали или гнили в мрачных тюрьмах. Тех, кого сочли слишком молодыми для казни, били розгами, а многие годами лежали в темницах….. У многих в щеках были выжжены дыры….. На остальных охотились, перегоняя из одной страны в другую. Подобно совам и воронам, которые не могут летать днем, они часто были вынуждены прятаться и жить в скалах и расщелинах, в диких лесах или в пещерах и ямах.57

К 1530 году, по словам современника Себастьяна Франка, 2000 анабаптистов были преданы смерти. В одном из эльзасских городов, Энсисхайме, было казнено 600 человек. В Зальцбурге тем, кто раскаялся, разрешили отрубить голову перед тем, как положить на костер; нераскаявшихся зажарили до смерти на медленном огне (1528 г.),58 Анабаптисты сочиняли трогательные гимны в память об этих мученичествах, и большинство авторов гимнов в свою очередь стали мучениками.

Несмотря на эти убийства, секта росла и продвигалась на север Германии. В Пруссии и Вюртемберге некоторые дворяне приняли анабаптистов как мирных и трудолюбивых фермеров. В Саксонии, пишет ранний лютеранский историк, долина реки Верра была заполнена ими, а в Эрфурте они утверждали, что отправили 300 миссионеров для обращения умирающего мира. В Любеке Юрген Вюлленвевер, обвиненный в анабаптизме, на короткое время захватил контроль над городом (1533–34). В Моравии Хюбмайер добился прогресса со своей умеренной доктриной, которая объясняла коммунизм не как «общую собственность», а как то, что «нужно кормить голодных, поить жаждущих и одевать нагих, ибо на самом деле мы не хозяева своего имущества, а только управляющие или раздатчики».59 Ганс Хут, воодушевленный учением Мюнцера, отвоевал у Хюбмайера анабаптистов Моравии, проповедуя полную общность благ. Хюбмайер удалился в Вену, где был сожжен на костре, а его жена была брошена связанной в Дунай (1528 г.).

Хут и его последователи основали коммунистический центр в Аустерлице, где, словно предвидя Наполеона, отказались от всякой военной службы и осудили любой вид войны. Ограничившись обработкой земли и мелкой промышленностью, эти анабаптисты поддерживали свой коммунизм почти столетие. Дворяне, владевшие землей, защищали их как обогащающих поместья своим добросовестным трудом. Земледелие у них было общинным; материалы для сельского хозяйства и ремесел покупались и распределялись общинниками; часть вырученных средств выплачивалась помещику в качестве ренты, остальное распределялось по потребностям. Социальной ячейкой была не семья, а хаушабе, или домохозяйство, насчитывавшее от 400 до 2000 человек, с общей кухней, общей прачечной, школой, больницей и пивоварней. Дети после отъема воспитывались совместно, но моногамия сохранялась. Во время Тридцатилетней войны императорским указом от 1622 года это коммунистическое общество было подавлено; его члены приняли католичество или были изгнаны. Часть изгнанников отправилась в Россию, часть — в Венгрию. О них мы еще услышим.

В Нидерландах Мельхиор Хофманн, швабский кожевник, проповедовал анабаптистское Евангелие с захватывающим успехом. В Лейдене его ученик Ян Маттис пришел к выводу, что наступления Нового Иерусалима больше нельзя терпеливо ждать, а нужно добиваться немедленно и, если потребуется, силой. Он послал через Голландию двенадцать апостолов, чтобы возвестить радостную весть. Самым способным из них был молодой портной Ян Бёккельсзон, известный в истории как Иоанн Лейденский, а в опере Мейербера — как Профет. Не получив формального образования, он обладал острым умом, живым воображением, красивой внешностью, готовым языком и решительной волей. Он писал и ставил пьесы, сочинял стихи. Познакомившись с трудами Томаса Мюнцера, он почувствовал, что все другие формы христианства, кроме той, что обрела и потеряла Мюльхаузен, были полусерьезными и неискренними. Он услышал Яна Маттиса и был обращен в анабаптизм (1533). Ему было тогда двадцать четыре года. В том же году он принял роковое приглашение приехать и проповедовать в Мюнстере, богатой и многолюдной столице Вестфалии.

Мюнстер, получивший свое название от монастыря, вокруг которого он вырос, был феодально подчинен своему епископу и кафедральному капитулу. Тем не менее рост промышленности и торговли привел к развитию демократии. Собравшиеся горожане, представлявшие семнадцать гильдий, ежегодно выбирали десять выборщиков, которые избирали городской совет. Но зажиточное меньшинство обеспечивало большинство политических способностей и, естественно, доминировало в совете. В 1525 году, воодушевленные крестьянскими восстаниями, представители низших классов представили совету тридцать шесть «требований». Несколько из них были удовлетворены, остальные были отложены. Лютеранский проповедник Бернард Роттман стал глашатаем недовольства и попросил Яна Маттиса прислать ему на помощь несколько голландских анабаптистов. Прибыл Иоанн Лейденский (13 января 1534 года), а вскоре и сам Ян Маттис. Опасаясь восстания, «партия порядка» устроила так, что епископ Франц фон Вальдек вошел в город со своим 2000 войском. Население, возглавляемое Маттисом, Ротманом и Иоанном Лейденским, сражалось с ними на улицах, изгнало их и установило военное положение в Мюнстере (10 февраля 1534 года). Были проведены новые выборы; анабаптисты победили в совете; двое из их числа, Книппердоллингк и Киппенбройк, были избраны бургомистрами; начался захватывающий эксперимент.

Мюнстер сразу же оказался в состоянии войны, осажденный епископом и его усиленной армией, и боялся, что вскоре все силы порядка и обычаев в Германии объединятся против него. Чтобы защититься от внутренней оппозиции, новый совет постановил, что все неанабаптисты должны принять повторное крещение или покинуть город. Это была жестокая мера, поскольку в разгар немецкой зимы старикам, женщинам с младенцами и босым детям пришлось уезжать из города верхом или пешком. Во время осады обе стороны без жалости казнили всех, кто был уличен в работе на врага. В условиях войны совет был заменен народным собранием и исполнительным Комитетом общественной безопасности, в котором главенствовали религиозные лидеры. Маттис погиб во время неудачной вылазки (5 апреля 1534 года), и после этого Иоанн Лейденский стал править городом как король.

Установленный «коммунизм» был военной экономикой, как, возможно, и всякий строгий коммунизм; ведь люди по своей природе неравны, и их можно побудить разделить свои блага и состояния только жизненно важной и общей опасностью; внутренняя свобода меняется в зависимости от внешней безопасности, и коммунизм ломается под напряжением мира. Под угрозой жизни, если они не достигнут единства, вдохновленные религиозной верой и неизбежным красноречием, осажденные приняли «социалистическую теократию».60 в отчаянной надежде, что они воплощают в жизнь Новый Иерусалим, увиденный в Апокалипсисе. Члены Комитета общественной безопасности были названы «старейшинами двенадцати колен Израилевых», а Иоанн Лейденский стал «царем Израиля». Возможно, чтобы придать своему шаткому посту некое полезное достоинство, Иоанн вместе со своими помощниками облачился в роскошные одежды, оставленные богатыми изгнанниками. Враги также обвиняли радикальных вождей в том, что они обильно питались, в то время как осажденное население приближалось к голодной смерти; доказательства неубедительны, а вожди всегда чувствуют настоятельную обязанность поддерживать здоровье. Большая часть конфискованных предметов роскоши была распределена между людьми; «самые бедные из нас, — писал один из них, — теперь ходят роскошно одетыми»;61 Они утоляли голод в великолепии.

В остальном коммунизм в Мюнстере был ограниченным и неуверенным. Правители, по словам враждебно настроенного свидетеля, постановили, что «все имущество должно быть общим». 62 но на самом деле частная собственность сохранялась практически на все, кроме драгоценностей, драгоценных металлов и военной добычи. Трапеза была общей, но только для тех, кто занимался обороной города. На этих трапезах читалась глава из Библии и исполнялись священные песни. Три «дьякона» были назначены для снабжения бедных; чтобы получить материалы для этих благотворительных целей, остальных зажиточных людей убеждали или заставляли отдать свои излишки. Земля, пригодная для обработки в пределах города, выделялась каждому домохозяйству в соответствии с его размерами. Один из эдиктов подтвердил традиционное господство мужа над женой.63

Общественная мораль регулировалась строгими законами. Танцы, игры и религиозные представления поощрялись под надзором, но пьянство и азартные игры строго наказывались, проституция была запрещена, блуд и прелюбодеяние считались смертными преступлениями. Избыток женщин, вызванный бегством многих мужчин, подтолкнул лидеров к тому, чтобы на основании библейских прецедентов постановить, что незамужние женщины должны стать «спутницами жен», то есть наложницами.64 Новоиспеченные женщины, похоже, приняли эту ситуацию как более предпочтительную, чем одинокое бесплодие. Некоторые консерваторы в городе выразили протест, организовали восстание и заключили короля в тюрьму; но их солдаты, вскоре одурманенные вином, были перебиты восставшими анабаптистскими солдатами; и в этой победе Нового Иерусалима женщины сыграли мужественную роль. Иоанн, освобожденный и вновь возведенный на престол, взял себе несколько жен и (по словам враждебных летописцев) правил с насилием и тиранией.65 Должно быть, он обладал какими-то гениальными качествами, потому что тысячи людей с радостью терпели его правление и отдавали свои жизни на его службе. Когда он призвал добровольцев последовать за ним в вылазку против лагеря епископа, в армию записалось больше женщин, чем он счел нужным использовать. Когда он попросил «апостолов» отправиться за помощью к другим группам анабаптистов, двенадцать человек попытались прорваться через вражеские ряды, все были пойманы и убиты. Одна пылкая женщина, вдохновленная историей Юдифи, решила убить епископа; ее перехватили и предали смерти.

Хотя многие анабаптисты в Германии и Голландии отвергали обращение их мюнстерских братьев к силе, многие другие приветствовали революцию. Кельн, Трир, Амстердам и Лейден роптали вместе с анабаптистами, молясь за ее успех. Из Амстердама отплыли пятьдесят судов (22 и 25 марта 1535 года), чтобы доставить подкрепление в осажденный город, но все они были разогнаны голландскими властями. 28 марта, вторя восстанию в Мюнстере, группа анабаптистов захватила и укрепила монастырь в Западной Фрисландии; он был разрушен с потерей 800 жизней.

Столкнувшись с этим распространяющимся восстанием, консервативные силы империи, как протестантские, так и католические, мобилизовались на подавление анабаптизма повсеместно. Лютер, который в 1528 году советовал проявлять снисходительность к новым еретикам, в 1530 году посоветовал «применить меч» против них как «не только богохульных, но и в высшей степени подстрекательских»;66 И Меланхтон согласился с этим. Город за городом посылал епископу деньги или людей; на диете в Вормсе (4 апреля 1535 года) было принято решение о налоге на всю Германию для финансирования осады. Теперь епископ мог окружить город и фактически перекрыть все его снабжение.

Столкнувшись с голодом и ухудшением морального состояния. Король Джон объявил, что все желающие могут покинуть город. Многие женщины и дети, а также некоторые мужчины воспользовались этой возможностью. Мужчины были заключены в тюрьму или убиты солдатами епископа, которые пощадили женщин за разнообразные услуги. Один из эмигрантов спас свою жизнь, предложив показать осаждающим незащищенную часть стен. Под его руководством отряд ландскнехтов преодолел их и открыл ворота (24 июня); вскоре в город влилось несколько тысяч солдат. Голод сделал свое дело, и только 800 осажденных могли еще носить оружие. Они забаррикадировались на рыночной площади; затем сдались, получив обещание безопасно покинуть Мюнстер; когда они сдали оружие, их массово истребили. Дома обыскивали, и 400 спрятавшихся выживших были убиты. Иоанна Лейденского и двух его помощников привязали к кольям; каждую часть их тела когтили раскаленными щипцами, пока «почти всех, кто стоял на рынке, не стошнило от зловония»; у них вырывали изо рта языки; наконец, в их сердца вонзали кинжалы.67

Епископ вернул себе город и увеличил свою прежнюю власть; отныне все действия гражданских властей должны были подчиняться епископскому вето. Католицизм был триумфально восстановлен. По всей империи анабаптисты, опасаясь за свою жизнь, отрекались от каждого члена, виновного в применении силы. Тем не менее многие из этих еретиков-пацифистов были казнены. Меланхтон и Лютер советовали Филиппу Гессенскому предать смерти всех приверженцев секты.68 Консервативные лидеры считали, что столь серьезная угроза устоявшемуся экономическому и политическому порядку должна быть наказана с неизбывной суровостью.

Анабаптисты приняли этот урок, отложили коммунизм до тысячелетия и смирились с тем, что их принципы — трезвая, простая, благочестивая, мирная жизнь — не будут оскорблять государство. Менно Симонс, католический священник, обращенный в анабаптизм (1531), дал своим голландским и немецким последователям такое умелое руководство, что «меннониты» пережили все невзгоды и образовали успешные сельскохозяйственные общины в Голландии, России и Америке. Нет четкого родства между континентальными анабаптистами, английскими квакерами и американскими баптистами; но квакерский отказ от войны и клятвы, как и баптистское настаивание на крещении взрослых, вероятно, происходят из тех же традиций вероучения и поведения, которые в Швейцарии, Германии и Голландии приняли анабаптистские формы.69 Почти все эти группы объединяло одно качество — готовность мирно сосуществовать с иными вероисповеданиями, чем их собственное. Теология, которая поддерживала их в лишениях, бедности и мученичестве, вряд ли согласуется с нашей преходящей философией; но и они, в своей искренности, преданности и дружелюбии, обогатили наше наследие и искупили наше запятнанное человечество.*

Успех швейцарских кантонов в отражении нападения Карла Смелого (1477) укрепил их конфедерацию, разжег их национальную гордость и заставил их противостоять попыткам Максимилиана подчинить их как фактически, так и теоретически Священной Римской империи. Споры о разделе трофеев после поражения Бургундии привели кантоны к гражданской войне, но на Станской диете (1481 г.) философ-отшельник Николаус фон дер Флюе — Брадер Клаус в швейцарской памяти — склонил их к миру.

Кантон за кантоном росла крепкая Конфедерация. Фрибург и Золотурн были приняты в 1481 году, Базель и Шафхаузен — в 1501-м, Аппенцель — в 1513-м; теперь их было тринадцать, и все они говорили на немецких диалектах, за исключением того, что во Фрибурге и Берне говорили и на французском. Они образовали федеративную республику: каждый кантон регулировал свои внутренние дела, но во внешних отношениях управлялся общим законодательным органом. Единая палата федерального парламента состояла из равного числа депутатов от каждого кантона. Демократия не была полной: несколько кантонов присвоили себе мелкие общины в качестве безголосых вассалов. Швейцария также не была образцом миролюбия. В 1500–12 годах кантоны воспользовались итальянскими беспорядками, чтобы захватить Беллинцону, Локарно, Лугано и другие области к югу от Альп; они продолжали сдавать швейцарские легионы с их согласия в аренду иностранным державам. Но после поражения швейцарских пикинеров при Мариньяно (1515) Конфедерация отказалась от территориальной экспансии, приняла политику нейтралитета и направила свое энергичное крестьянство, своих искусных ремесленников и своих находчивых купцов на развитие одной из самых цивилизованных цивилизаций в истории.

Церковь в Швейцарии была столь же любезна и развращена, как и в Италии. Она оказывала покровительство и предоставляла значительную свободу гуманистам, собравшимся вокруг Фробена и Эразма в Базеле. Это было частью моральной терпимости эпохи, когда большинство швейцарских священников пользовались услугами наложниц.1 Один швейцарский епископ взимал со своих священников по четыре гульдена за каждого рожденного ими ребенка, и за один год получил из этого источника 1522 гульдена.2 Он жаловался, что многие священники играют в азартные игры, часто посещают таверны и пьянствуют.3 — очевидно, не платя епископского сбора. Несколько кантонов, в частности Цюрих, установили гражданский надзор за церковниками и обложили налогом монастырское имущество. Епископ Констанц претендовал на весь Цюрих как на свою феодальную вотчину и требовал от него послушания и десятины; но папство было слишком вовлечено в итальянскую политику, чтобы эффективно поддерживать его претензии. В 1510 году папа Юлий II, в обмен на несколько женевских легионов, согласился, чтобы городской совет Женевы регулировал деятельность монастырей, монастырей и общественную мораль в пределах своих владений.4 Так, за семь лет до тезисов Лютера, в Цюрихе и Женеве была достигнута суть Реформации — верховенство светской власти над церковной. Для Цвингли и Кальвина был расчищен путь к слиянию церкви и государства.

Посещение места рождения Хульдрейха или Ульриха Цвингли наводит на мысль о неизменном правиле, согласно которому великие люди рождаются в маленьких домах. Самый рациональный и неудачливый из реформаторов начал свою жизнь (1 января 1484 года) в крошечном домике в деревне Вильдхаус, расположенной в горной долине в пятидесяти милях к юго-востоку от Цюриха, в нынешнем кантоне Сен-Галль. Низкая двускатная крыша, стены из тяжелых досок, маленькие многостворчатые окна, полы из массивных досок, низкие потолки, темные комнаты, скрипучие лестницы, крепкие кровати из дуба, стол, стул, полка для книг: этот исторический дом свидетельствует о среде, в которой естественный отбор был строгим, а сверхъестественный отбор казался непременной надеждой. Отец Ульриха был главным магистратом в этой затерянной деревушке, а мать — гордой сестрой священника. Он был третьим из восьми сыновей, которые соперничали за восхищение двух сестер. С детства он был предназначен для священства.

Его дядя, декан церкви в близлежащем Везене, вместе с родителями занимался его образованием и привил Цвингли гуманистический уклон и широту взглядов, которые резко отличали его от Лютера и Кальвина. В десять лет мальчика отдали в латинскую школу в Базеле; в четырнадцать он поступил в колледж в Берне, возглавляемый выдающимся классиком; с шестнадцати до восемнадцати лет он учился в Венском университете в период расцвета гуманизма под руководством Конрада Кельтеса. Он облегчал свои труды игрой на лютне, арфе, скрипке, флейте и цимбалах. В восемнадцать лет он вернулся в Базель и занялся теологией под руководством Томаса Виттенбаха, который уже в 1508 году выступил против индульгенций, безбрачия духовенства и мессы. В двадцать два года (1506) Цвингли получил степень магистра и был рукоположен в священники. Свою первую мессу он отслужил в Вильдхаусе в окружении радостных родственников, а на собранные для него сто гульденов купил назначение5 на пасторство в Гларусе, в двадцати милях от города.

Там, ревностно исполняя свои обязанности, он продолжал учиться. Он выучил греческий язык, чтобы читать Новый Завет в оригинале. Он с увлечением читал Гомера, Пиндара, Демокрита, Плутарха, Цицерона, Цезаря, Ливия, Сенеку, Плиния Младшего, Тацита и написал комментарий к скептическому юмористу Лукиану. Он переписывался с Пико делла Мирандола и Эразмом, называл Эразма «величайшим философом и теологом», с благоговением посещал его (1515) и читал ему каждую ночь в качестве прелюдии ко сну. Как и Эразм, он обладал острым нюхом на церковную коррупцию, гениальным презрением к доктринальному фанатизму и горячим отказом думать о классических философах и поэтах как о горящих в аду. Он поклялся, что «предпочел бы разделить вечную участь Сократа или Сенеки, а не папы». 6 Он не позволял своим священническим обетам исключить его из удовольствий плоти; у него было несколько романов с щедрыми женщинами, и он продолжал предаваться этому до своей женитьбы (1514). Его прихожане, похоже, не возражали, и папы до 1520 года выплачивали ему ежегодную пенсию в размере пятидесяти флоринов за поддержку против профранцузской партии в Гларусе. В 1513 и 1515 годах он сопровождал гларусский контингент швейцарских наемников в Италию в качестве их капеллана и делал все возможное, чтобы сохранить их верность папскому делу; но соприкосновение с войной в битвах при Наварро и Мариньяно настроило его против дальнейшей продажи швейцарской доблести иностранным правительствам.

В 1516 году французская фракция в Гларусе одержала верх, и Цвингли перешел в пасторство в Айнзидельне в кантоне Швиц. Его проповеди там приобрели протестантский оттенок еще до восстания Лютера. В 1517 году он призвал к религии, основанной исключительно на Библии, и заявил своему архиепископу, кардиналу Маттеусу Шиннеру, что в Писании мало оснований для папства. В августе 1518 года он выступил против злоупотреблений при продаже индульгенций и убедил монахов-бенедиктинцев убрать с их прибыльной святыни Богородицы надпись, обещающую паломникам «полное отпущение всех грехов, как вины, так и наказания».7 Некоторые паломники из Цюриха привезли своим пасторам восторженный отчет о его проповеди. 10 декабря 1518 года он принял приглашение стать викарием или «народным священником» в Гроссмюнстере, или Большом монастыре, Цюриха, самого предприимчивого города Швейцарии.

Теперь он приближался к зрелости в морали и разуме. Он предпринял серию проповедей с изложением на основе греческого текста всего Нового Завета, за исключением Апокалипсиса, который ему не нравился; в нем было мало от мистицизма, который участвовал в формировании Лютера. У нас нет его прижизненного портрета, но современники описывали его как красивого, румяного, полнокровного мужчину с мелодичным голосом, который покорял прихожан. Он не соперничал с Лютером в красноречии или экзегетике, но его проповеди были настолько убедительны в искренности и ясности, что вскоре весь Цюрих откликнулся на его влияние. Церковное начальство поддержало его, когда он возобновил кампанию против продажи индульгенций. Бернардин Самсон, францисканский монах из Милана, в августе 1518 года перешел через Сен-Готардский перевал, чтобы стать Теце] Швейцарии. Он предложил индульгенцию папы Льва богатым на пергаменте за крону, бедным на бумаге за несколько грошей; и взмахом руки освободил от мук чистилища все души, умершие в Берне. Цвингли запротестовал, епископ Констанц поддержал его, и Лев X, узнав кое-что из событий в Германии, отозвал своего щедрого апостола.

В 1519 году чума поразила Цюрих и за полгода унесла треть населения. Цвингли оставался на своем посту, днем и ночью ухаживал за больными, сам заразился и был близок к смерти. Когда он выздоровел, он стал самой популярной фигурой в Цюрихе. Далекие сановники, такие как Пиркгеймер и Дюрер, посылали ему приветствия. В 1521 году он стал главным священником Гроссмюнстера. Теперь он был достаточно силен, чтобы открыто провозгласить Реформацию в Швейцарии.

Почти бессознательно, но как естественный результат своего необычного образования, он изменил характер пасторства в своей церкви. До него проповедь мало что значила; месса и причастие составляли почти всю службу; Цвингли сделал проповедь доминирующей над ритуалом. Он стал не только проповедником, но и учителем; по мере того как росла его уверенность в себе, он с еще большей силой вбивал себе в голову, что христианство должно быть возвращено к своей ранней простоте организации и богослужения. Его глубоко взволновали восстание и труды Лютера, а также трактат Гуса «О церкви». К 1520 году он публично выступал против монашества, чистилища и обращения к святым; кроме того, он утверждал, что уплата десятины в пользу церкви должна быть исключительно добровольной, как в Писании. Епископ умолял его отказаться от этих заявлений, но он упорствовал, и кантональный совет поддержал его, приказав всем священникам, находящимся под его юрисдикцией, проповедовать только то, что они находят в Библии. В 1521 году Цвингли убедил совет запретить вербовку швейцарских солдат французами; через год запрет был распространен на все иностранные державы; а когда кардинал Шиннер продолжил вербовать швейцарские войска для папы, Цвингли указал своим прихожанам, что кардинал недаром носит красную шапку, потому что «если бы ее смяли, вы бы увидели, как с ее складок капает кровь ваших ближайших родственников».8 Не найдя в Завете текста, предписывающего воздерживаться от мяса в Великий пост, он разрешил своим прихожанам игнорировать церковные правила постных постов. Епископ Констанц протестовал; Цвингли ответил ему в книге «Архетипы (начало и конец)», в которой предсказывал всеобщее восстание против Церкви и советовал прелатам подражать Цезарю, сложить свои одежды и умереть с изяществом и достоинством. Вместе с десятью другими священниками он обратился к епископу с просьбой положить конец клерикальной безнравственности, разрешив священнический брак (1522). В это время он держал Анну Рейнхард в качестве своей любовницы или тайной жены. В 1524 году он публично женился на ней, за год до свадьбы Лютера с Екатериной фон Бора.

Этому окончательному разрыву с Церковью предшествовали два диспута, которые напоминали Лейпцигские дебаты Лютера и Эка и отдаленно перекликались со схоластическими диспутами средневековых университетов. Будучи полудемократической республикой, Швейцария не была шокирована предложением Цвингли о том, что разногласия между его взглядами и взглядами его консервативных оппонентов должны быть открыто и беспристрастно рассмотрены. Большой Цюрихский собор, бесцеремонно взяв на себя богословскую юрисдикцию, предложил епископам прислать своих представителей. Они прибыли в полном составе, и в общей сложности около 600 человек собрались на захватывающее состязание в городской ратуше (25 января 1523 года).

Цвингли предложил защитить шестьдесят семь тезисов.

Иоганн Фабер, генеральный викарий Констанцской епархии, отказался обсуждать эти предложения в деталях, заявив, что они должны быть вынесены на рассмотрение больших университетов или общего церковного собора. Цвингли считал, что в этом нет необходимости; теперь, когда Новый Завет был доступен на просторечии, все могли иметь Слово Божье для решения этих вопросов; этого было достаточно. Собор согласился; он объявил Цвингли невиновным в ереси и велел всем цюрихским священнослужителям проповедовать только то, что они могут подтвердить Писанием. Здесь, как и в лютеранской Германии, государство взяло верх над церковью.

Большинство священников — их зарплата теперь гарантировалась государством — приняли постановление Собора. Многие из них женились, крестились в просторечии, пренебрегали мессой и отказались от почитания образов. Группа энтузиастов начала без разбора уничтожать картины и статуи в церквях Цюриха. Встревоженный распространением насилия, Цвингли организовал второй диспут (26 октября 1523 года), в котором приняли участие 550 мирян и 350 священнослужителей. Результатом стало распоряжение Совета о том, что комитет, в который входил Цвингли, должен подготовить брошюру с доктринальными наставлениями для народа, а тем временем прекратить всякое насилие. Цвингли быстро написал «Краткий христианский вводный курс», который был разослан всем священнослужителям кантона. Католическая иерархия выразила протест, и Сейм Конфедерации, собравшийся в Люцерне (26 января 1524 года), поддержал протест, одновременно пообещав провести церковную реформу. Совет проигнорировал протесты.

Цвингли более подробно сформулировал свою доктрину в двух латинских трактатах: De vera et falsa religione (1525) и Ratio fidei (1530). Он принял основное богословие Церкви — триединого Бога, грехопадение Адама и Евы, Воплощение, рождение от Девы Марии и Искупление; но «первородный грех» он трактовал не как пятно вины, унаследованное от наших «первых родителей», а как несоциальную склонность, заложенную в природе человека.10 Он был согласен с Лютером в том, что человек никогда не сможет заслужить спасение добрыми делами, но должен верить в искупительную силу жертвенной смерти Христа. Он был согласен с Лютером и Кальвином в вопросе предопределения: каждое событие, а значит, и вечная судьба каждого человека, были предвидены Богом и должны произойти так, как они были предвидены. Но Бог предназначил к проклятию только тех, кто отвергает предложенное им Евангелие. Все дети (христианских родителей), умершие в младенчестве, спасены, даже если они некрещеные, так как были слишком малы, чтобы грешить. Ад реален, а чистилище — «плод воображения…. прибыльного бизнеса для его авторов»; Писание ничего о нем не знает.11 Таинства — это не чудодейственные средства, а полезные символы божественной благодати. В ушной исповеди нет необходимости; ни один священник, а только Бог может простить грех; но часто бывает полезно рассказать священнику о своих духовных проблемах.12 Вечеря Господня — это не реальное вкушение Тела Христова, а символ единения души с Богом и человека с христианской общиной.

Цвингли сохранил Евхаристию как часть реформатского богослужения и совершал ее в хлебе и вине, но проводил ее только четыре раза в год. В этих редких случаях сохранялась большая часть Мессы, но прихожане и священник читали ее на швейцарском немецком языке. В остальное время месса была заменена проповедью; обращение ритуала к чувствам и воображению было подчинено обращению дискурса к разуму — опрометчивая игра с народным интеллектом и устойчивостью идей. Поскольку непогрешимая Библия теперь должна была заменить непогрешимую Церковь в качестве руководства для доктрины и поведения, немецкий перевод Нового Завета Лютера был адаптирован к швейцарскому немецкому диалекту, а группе ученых и богословов во главе со святым Лео Юдом было поручено подготовить немецкую версию всей Библии. Она была опубликована Кристианом Фрошауэром в Цюрихе в 1534 году, за четыре года до появления лучшей версии Лютера.

Повинуясь Второй заповеди и знаменуя возвращение протестантского христианства к своим ранним иудейским традициям, Совет Цюриха приказал убрать из церквей города все религиозные изображения, реликвии и украшения; даже органы были изгнаны, а огромный интерьер Гроссмюнстера остался удручающе голым, каким он является и сегодня. Некоторые из изображений были достаточно абсурдными, некоторые настолько легко поддавались суеверию, что заслуживали уничтожения; но некоторые были достаточно красивы, чтобы преемник Цвингли, Генрих Буллингер, оплакивал их утрату. Сам Цвингли терпимо относился к изображениям, которым не поклонялся как чудотворным идолам,13 но он одобрял разрушение как обличение идолопоклонства.14 Сельским церквям в кантоне разрешалось сохранять свои изображения, если этого желало большинство прихожан. Католики сохраняли некоторые гражданские права, но не имели права занимать государственные должности. Посещение мессы наказывалось штрафом; употребление рыбы вместо мяса в пятницу было запрещено законом.15 Монастыри и женские монастыри (за одним исключением) были закрыты или превращены в больницы или школы; монахи и монахини выходили из монастыря в брак. Дни святых были отменены, исчезли паломничества, святая вода и мессы за умерших. Хотя не все эти изменения были завершены к 1524 году, к тому времени Реформация была гораздо более развита в Цвингли и Цюрихе, чем в Лютере и Виттенберге; Лютер тогда все еще оставался безбрачным монахом и все еще совершал мессу.

В ноябре 1524 года в Цюрихе был создан Тайный совет (Heimliche Rath) из шести членов для подготовки решений по срочным или деликатным проблемам управления. Между Цвингли и этим Советом сложился рабочий компромисс: он передал ему регулирование церковных и светских дел, и в обеих областях он следовал его примеру. Церковь и государство в Цюрихе стали единой организацией, неофициальным главой которой был Цвингли, и в которой Библия была принята (как Коран в исламе) в качестве первоисточника и окончательного теста закона. В Цвингли, как позже в Кальвине, воплотился ветхозаветный идеал пророка, руководящего государством.

Так быстро и полностью добившись успеха в Цюрихе, Цвингли обратил свой взор на католические кантоны и задумался, не удастся ли завоевать всю Швейцарию для новой формы старой веры.

Реформация расколола Конфедерацию и, казалось, должна была ее разрушить. Берн, Базель, Шафхаузен, Аппенцелль и Гризон выступали за Цюрих; остальные кантоны были настроены враждебно. Пять кантонов — Люцерн, Ури, Швиц, Унтервальден и Цуг — образовали Католическую лигу для подавления всех гуситских, лютеранских и цвинглианских движений (1524). Эрцгерцог Фердинанд Австрийский призвал все католические государства к объединенным действиям, обещал свою помощь и, несомненно, надеялся восстановить власть Габсбургов в Швейцарии. 16 июля все кантоны, кроме Шафхаузена и Аппенцелля, согласились исключить Цюрих из будущих федеральных собраний. В ответ Цюрих и Цвингли отправили миссионеров в район Торгау для провозглашения Реформации. Один из них был арестован; друзья спасли его, и он возглавил дикую толпу, которая разграбила и сожгла монастырь и уничтожила образы в нескольких церквях (июль 1524 года). Трое из лидеров были казнены, и с обеих сторон поднялся боевой дух. Эразм, робкий в Базеле, был встревожен, увидев, как благочестивые верующие, возбужденные своими проповедниками, выходят из церкви «как одержимые, с гневом и яростью на лицах…., как воины, воодушевленные своим генералом на какую-то могучую атаку». 16 Шесть кантонов пригрозили выйти из Конфедерации, если Цюрих не будет наказан.

Цвингли, наслаждаясь своей новой ролью военного лидера, советовал Цюриху увеличить армию и арсенал, искать союза с Францией, разжигать огонь за Фердинанда, разжигая революцию в Тироле, и пообещать Торгау и Сен-Галлу имущество их монастырей в обмен на поддержку. Католической лиге он предложил мир на трех условиях: уступка Цюриху знаменитого аббатства Святого Галла, отказ от австрийского союза и выдача Цюриху люцернского сатирика Томаса Мурнера, который слишком резко писал о реформаторах. Лига презрела эти условия. Цюрих приказал своим представителям в Сен-Галле захватить аббатство; они подчинились (28 января 1529 года). В феврале напряжение усилилось из-за событий в Базеле.

Лидером протестантов в этих «Афинах Швейцарии» был Иоганнес Хауссхайн, эллинизировавший свое имя, означавшее домашний светильник, в Оеколампадиус. В двенадцать лет он писал латинские стихи, вскоре освоил греческий и стал вторым после Рейхлина гебраистом. На кафедре в церкви Святого Мартина и на кафедре теологии в университете он прославился как реформатор и моралист, гуманный во всем, кроме религии. К 1521 году он нападал на злоупотребления в исповедании, доктрину транссубстанциации, идолопоклонство Деве Марии. В 1523 году Лютер признал его. В 1525 году он принял цвинглианскую программу, включая преследование анабаптистов. Но он отверг предопределение; salus nostra ex Deo, учил он, perditio nostra ex nobis». Наше спасение исходит от Бога, наше проклятие — от нас самих».17 Когда Базельский собор, теперь уже преимущественно протестантский, провозгласил свободу вероисповедания (1528), Оеколампадиус выступил с протестом и потребовал пресечения мессы.

8 февраля 1529 года 800 человек, собравшихся в церкви францисканцев, направили в Совет требование запретить мессу, отстранить всех католиков от должностей и ввести в действие более демократическую конституцию. Совет совещался. На следующий день петиционеры вышли с оружием в руках на рынок. Когда к полудню Совет так и не принял никакого решения, толпа с молотками и топорами двинулась в церкви и уничтожила все доступные религиозные изображения.18 Эразм описал это событие в письме к Пиркгеймеру:

Кузнецы и рабочие сняли с церквей картины, нанесли такие оскорбления изображениям святых и самому распятию, что удивительно, что не произошло ни одного чуда, ведь их всегда случалось много, когда святых хоть немного оскорбляли. Ни в церквях, ни в притворах, ни в папертях, ни в монастырях не осталось ни одной статуи. Фрески уничтожались с помощью известкового покрытия. Все, что могло гореть, бросали в огонь, а остальное разбивали на осколки. Ничего не жалели ни ради любви, ни ради денег.19

Совет понял намек и принял решение о полной отмене мессы. Эразм, Беатус Ренанус и почти все профессора университета покинули Базель. Оеколампадиус, торжествуя, пережил эту вспышку всего на два года, умерев вскоре после смерти Цвингли.

В мае 1529 года протестантский миссионер из Цюриха, пытавшийся проповедовать в городе Швиц, был сожжен на костре. Цвингли убедил Совет Цюриха объявить войну. Он разработал план кампании и лично возглавил войска кантона. В Каппеле, в десяти милях к югу от Цюриха, их остановил один человек, ландеманн Аэбли из Гларуса, который попросил часового перемирия, пока он будет вести переговоры с Лигой. Цвингли заподозрил предательство и высказался за немедленное продвижение; его переубедили союзники-бернцы и его солдаты, которые охотно братались с солдатами противника, пересекая кантональную и теологическую границу. Шестнадцать дней продолжались переговоры; в конце концов здравый смысл швейцарцев возобладал, и был подписан Первый Каппельский мир (24 июня 1529 года). Условия были победой Цвингли: католические кантоны соглашались выплатить Цюриху компенсацию и прекратить союз с Австрией; ни одна из сторон не должна была нападать на другую из-за религиозных разногласий; в «общих землях», подвластных двум и более кантонам, народ должен был большинством голосов определять порядок своей религиозной жизни. Цвингли, однако, был недоволен: он требовал, но не получил свободы для протестантской проповеди в католических кантонах. Он предрекал скорый разрыв мира.

Она продолжалась двадцать восемь месяцев. В это время была предпринята попытка объединить протестантов Швейцарии и Германии. Карл V уладил свою ссору с Климентом VII; теперь оба могли объединить усилия против протестантов. Но они уже представляли собой мощную политическую силу. Половина Германии была лютеранской; многие немецкие города — Ульм, Аугсбург, Вюртемберг, Майнц, Франкфурт-на-Майне, Страсбург — имели сильные цвинглианские симпатии; а в Швейцарии, хотя сельские районы были католическими, большинство городов были протестантскими. Очевидно, что для самозащиты от империи и папства требовалось протестантское единство. На этом пути стояла только теология.

Филипп, ландграф Гессенский, взял на себя инициативу, пригласив Лютера, Меланхтона и других немецких протестантов встретиться с Цвингли, Оеколампадиусом и другими швейцарскими протестантами в своем замке в Марбурге, к северу от Франкфурта. 29 сентября 1529 года соперничающие фракции встретились. Цвингли пошел на щедрые уступки; он развеял подозрения Лютера в том, что тот сомневается в божественности Христа; он принял Никейский Символ веры и догмат о первородном грехе. Но он не отказался от своего взгляда на Евхаристию как на символ и памятование, а не как на чудо. Лютер написал мелом на столе заседаний слова, приписываемые Христу: «Сие есть Тело Мое» — и не признавал ничего, кроме буквального толкования. По четырнадцати статьям стороны подписали соглашение; по вопросу о Евхаристии они разошлись (3 октября), и не очень дружелюбно. Лютер отказался от предложенной руки Цвингли, сказав: «Ваш дух — не наш дух»; он составил теологическое исповедание из семнадцати статей, включая «консубстанцию», и убедил лютеранских князей отказаться от союза с любой группой, которая не подпишет все семнадцать.20 Меланхтон согласился со своим господином. «Мы сказали цвинглианцам, — писал он, — что удивляемся, как их совесть позволяет им называть нас братьями, если они считают наше учение ошибочным»;21 Здесь в одном предложении выражен дух эпохи. В 1532 году Лютер увещевал герцога Альбрехта Прусского не допускать на свою территорию ни одного цвинглианца под страхом вечного проклятия. От Лютера слишком многого требовали, чтобы он одним шагом перешел из средневековья в современность; он получил слишком глубокое впечатление от средневековой религии, чтобы терпеливо переносить любое отречение от ее основ; он чувствовал, как и добрый католик, что его мир мыслей рухнет, весь смысл жизни исчезнет, если он потеряет хоть один основной элемент веры, в которой он сформировался. Лютер был самым средневековым из современных людей.

Подавленный неудачей, Цвингли вернулся в Цюрих, который становился беспокойным под его диктатурой. Строгие законы о суммировании вызывали недовольство; торговле мешали религиозные различия между кантонами; ремесленники были недовольны своим пока еще маленьким голосом в правительстве; а проповеди Цвингли, загроможденные политикой, потеряли свое вдохновение и очарование. Он так остро ощущал перемены, что попросил у Совета разрешения поискать пасторство в другом месте. Его убедили остаться.

Теперь он много времени уделял писательству. В 1530 году он отправил свой Ratio fidei Карлу V, который не подал признаков того, что получил его. В 1531 году он обратился к Франциску I с «Кратким и ясным изложением христианской веры» (Christianae fidei brevis et clara expositio). В этом «кратком и ясном изложении христианской веры» он выразил свое эразмианское убеждение, что христианин, попав в рай, найдет там множество благородных иудеев и язычников: не только Адама, Авраама, Исаака, Моисея, Исаию….. но и Геракла, Тесея, Сократа, Аристида, Нуму, Камилла, Катоса, Сципиона; «короче говоря, не было ни одного доброго человека, ни одного святого ума, ни одной верной души, от самого начала мира и до его конца, которых бы вы не увидели там с Богом. Что можно представить себе более радостного, приятного и благородного, чем это зрелище?»22 Этот отрывок настолько потряс Лютера, что он пришел к выводу, что Цвингли, должно быть, был «язычником»;23 А епископ Боссюэ, в кои-то веки согласившись с Лютером, процитировал его, чтобы доказать, что Цвингли был безнадежным неверным.24

15 мая 1531 года ассамблея Цюриха и ее союзников проголосовала за то, чтобы заставить католические кантоны разрешить свободу проповеди на их территории. Когда кантоны отказались, Цвингли предложил войну, но его союзники предпочли экономическую блокаду. Католические кантоны, лишенные всякого импорта, объявили войну. Снова соперничающие армии выступили в поход; снова Цвингли возглавил поход и нес штандарт; снова армии встретились в Каппеле (11 октября 1531 года) — католики с 8000 человек, протестанты с 1500. На этот раз они сражались. Католики победили, и Цвингли, в возрасте сорока семи лет, был убит среди 500 цюрихцев. Его тело было разрублено на четверти, а затем сожжено на навозном костре.25 Лютер, узнав о смерти Цвингли, назвал ее карой небес над язычником,26 и «триумфом для нас».27 «Я от всего сердца желаю, — как сообщается, сказал он, — чтобы Цвингли был спасен, но я боюсь обратного, ибо Христос сказал, что те, кто отрекаются от Него, будут прокляты». 28

В Цюрихе Цвингли сменил Генрих Буллингер, а в Базеле после смерти Оеколампадиуса его дело продолжил Освальд Миконий. Буллингер избегал политики, руководил городскими школами, давал приют беглым протестантам и оказывал благотворительную помощь нуждающимся любого вероисповедания. Он одобрил казнь Сервета, но, несмотря на это, приблизился к теории всеобщей религиозной свободы. Вместе с Миконием и Лео Юдом он составил Первое Гельветическое исповедание (1536), которое на протяжении целого поколения было авторитетным выражением взглядов цвинглианцев; вместе с Кальвином он составил Тигуринский консенсус (1549), который объединил цюрихских и женевских протестантов в одну «Реформатскую церковь».

Несмотря на это защитное соглашение, католицизм в последующие годы вернул себе большую часть утраченных позиций в Швейцарии, отчасти благодаря победе при Каппеле; теологии доказываются или опровергаются в истории соревновательной резней или плодовитостью. Семь кантонов придерживались католицизма — Люцерн, Ури, Швиц, Цуг, Унтервальден, Фрибург и Золотурн; четыре были определенно протестантскими — Цюрих, Базель, Берн и Шаффхаузен; остальные оставались между двумя конфессиями, не будучи уверенными в их определенности. Преемник Цвингли в Гларусе, Валентин Цхуди, пошел на компромисс: утром он совершал мессу для католиков, а вечером читал евангельскую проповедь — чисто по Писанию — для протестантов; он выступал за взаимную терпимость, и его терпели; он написал «Хронику», настолько беспристрастную, что никто не мог определить по ней, какой вере он отдает предпочтение. Даже в ту эпоху были христиане.

Обобщив экономические, политические, религиозные, моральные и интеллектуальные условия, в которых протекала Реформация, мы все же должны причислить к чудесам истории то, что в Германии один человек невольно собрал эти влияния в восстание, преобразовавшее континент. Не стоит преувеличивать роль героя; силы перемен нашли бы другое воплощение, если бы Лютер продолжал свое послушание. И все же вид этого грубого монаха, стоящего в сомнениях, ужасе и непоколебимой решимости против самых укоренившихся институтов и самых священных обычаев Европы, будоражит кровь и вновь указывает на расстояние, которое человек прошел от слизи или обезьяны.

Каким он был, этот похотливый голос своего времени, эта вершина немецкой истории? В 1526 году Лукас Кранах изобразил его в возрасте сорока трех лет,1 он переходил от стройности к худобе, был очень серьезен, с намеком на свой энергичный юмор; волосы вьющиеся и все еще черные, нос огромный, глаза черные и блестящие — его враги говорили, что в них светятся демоны. Откровенный и открытый лик делал его непригодным для дипломатии. На более позднем портрете (1532), также выполненном Кранахом, Лютер изображен жизнерадостно тучным, с широким, полным лицом; этот человек наслаждался жизнью. В 1524 году он отказался от монашеского одеяния и стал одеваться как мирянин, то в одеяние учителя, то в обычную куртку и брюки. Он не гнушался чинить их сам; его жена жаловалась, что великий человек вырезал кусок из панталон своего сына, чтобы залатать свои собственные.

В брак он вступил по неосторожности. Он согласился с мнением святого Павла, что лучше жениться, чем сгореть, и провозгласил секс таким же естественным и необходимым, как прием пищи.2 Он сохранил средневековое представление о том, что соитие греховно даже в браке, но «Бог покрывает грех».3 Он осуждал девственность как нарушение божественной заповеди плодиться и размножаться. Если «проповедник Евангелия… не может жить целомудренно без брака, пусть берет жену; Бог сделал пластырь для этой болячки». 4 Он считал человеческий способ размножения несколько абсурдным, по крайней мере, в ретроспективе, и полагал, что «если бы Бог советовался со мной по этому вопросу, я бы посоветовал Ему продолжить род, слепив людей из глины, как был создан Адам».5 Он придерживался традиционного немецкого представления о женщине как о существе, предназначенном для деторождения, приготовления пищи, молитв и не более того. «Отвлеките женщин от домашнего хозяйства, и они ни на что не годятся».6 «Если женщины устают и умирают от родов, в этом нет ничего плохого; пусть они умирают, пока рожают; они созданы для этого».7 Жена должна оказывать мужу любовь, честь и послушание; он должен управлять ею, хотя и с добротой; она должна придерживаться своей сферы, дома; но там она одним пальцем может сделать с детьми больше, чем мужчина двумя кулаками.8 Между мужем и женой «не должно быть вопроса о моем и твоем»; все их имущество должно быть общим.9

Лютер испытывал обычную для мужчин неприязнь к образованным женщинам. «Я бы хотел, — говорил он о своей жене, — чтобы женщины повторяли молитву «Отче наш», прежде чем открывать рот».10 Но он презирал писателей, сочинявших сатиры на женщин. «Какие бы недостатки ни были у женщин, мы должны проверять их наедине, мягко…., ибо женщина — хрупкий сосуд».11 Несмотря на грубую откровенность в вопросах секса и брака, он не был равнодушен к эстетическим соображениям. «Волосы — самое прекрасное украшение женщины. В старину девственницы носили их распущенными, за исключением тех случаев, когда они были в трауре. Мне нравится, когда женщины распускают волосы по спине; это очень приятное зрелище».12 (Это должно было сделать его более снисходительным к папе Александру VI, который влюбился в распущенные волосы Джулии Фарнезе).

Судя по всему, Лютер женился без всякой физической необходимости. В порыве юмора он сказал, что женился, чтобы угодить отцу и насолить дьяволу и папе. Но он долго не мог решиться, а потом все было решено за него. Когда по его рекомендации несколько монахинь покинули свой монастырь, он взялся подыскать им мужей. В конце концов осталась лишь одна, Екатерина фон Бора, женщина с хорошим происхождением и характером, но вряд ли способная вызвать бурную страсть. Она положила глаз на молодого виттенбергского студента из патрицианской семьи; ей не удалось заполучить его, и она поступила на домашнюю службу, чтобы сохранить жизнь. Лютер предложил ей в мужья доктора Глатца; она ответила, что Глац неприемлем, но подойдет герр Амсдорф или доктор Лютер. Лютеру было сорок два года, Катерине — двадцать шесть; он считал разницу непомерной, но отец убеждал его передать фамилию. 27 июня 1525 года бывший монах и бывшая монахиня стали мужем и женой.

Курфюрст предоставил им монастырь августинцев в качестве дома и повысил жалованье Лютера до 300 гульденов (7500 долларов) в год; позже оно было увеличено до 400, а затем до 500. Лютер купил ферму, которой управляла и которую любила Кэти. Она родила ему шестерых детей и преданно заботилась о них, обо всех домашних нуждах Мартина, о домашней пивоварне, пруде с рыбой, огороде, курах и свиньях. Он называл ее «милорд Кэти» и намекал, что она может поставить его на место, когда он забывает о биологической субординации мужчины и женщины; но ей приходилось много терпеть от его периодических бурь и доверчивой импровизации, ведь он не заботился о деньгах и был безрассудно щедр. Он не брал гонораров за свои книги, хотя они принесли его издателю целое состояние. Его письма к Кэтрин и о ней свидетельствуют о растущей привязанности к ней и в целом о счастливом браке. Он по-своему повторял слова, сказанные ему в юности: «Величайший дар Божий человеку — это благочестивая, добрая, богобоязненная, любящая дом жена».13

Он был хорошим отцом, инстинктивно понимая, как правильно сочетать дисциплину и любовь. «Наказывайте, если должны, но пусть сахарная слива уйдет вместе с розгой».14 Он сочинял песни для своих детей и пел их вместе с ними, играя на лютне. Его письма к детям — одна из жемчужин немецкой литературы. Его стойкий дух, способный противостоять императору в войне, был почти сломлен смертью любимой дочери Магдалены в четырнадцатилетнем возрасте. «Бог, — говорил он, — за тысячу лет не дал ни одному епископу столь великого дара, как мне в ней».15 Он молился днем и ночью о ее выздоровлении. «Я очень люблю ее, но, дорогой Бог, если на то будет Твоя святая воля, я с радостью оставлю ее с Тобой».16 И он сказал ей: «Лена, доченька моя, ты хотела бы остаться здесь с отцом твоим; готова ли ты пойти к другому отцу?» «Да, дорогой отец, — ответила Лена, — как будет угодно Богу». Когда она умерла, он долго и горько плакал. Когда ее положили в землю, он говорил с ней, как с живой душой: «Любимая Леничка, ты воскреснешь и засияешь, как звезды и солнце». Как странно знать, что она в мире и все хорошо, и при этом так горевать! «17

Не имея шестерых детей, он взял в свой многокамерный монастырь одиннадцать осиротевших племянников и племянниц, воспитывал их, сидел с ними за столом и неустанно беседовал; Екатерина оплакивала их монополию на него. Некоторые из них делали бесцензурные записи его застольных бесед; получившаяся масса из 6596 записей по весу, остроумию и мудрости может соперничать с записями бесед Босуэлла с Джонсоном и Наполеоном. Судя о Лютере, мы должны помнить, что он никогда не редактировал эти Tischreden; немногие люди были так полностью подвержены подслушиванию со стороны человечества. Здесь, а не в спорах на поле теологической битвы, Лютер предстает перед нами в пантуфлях, дома, сам по себе.

Прежде всего мы понимаем, что он был человеком, а не чернильницей; он не только писал, но и жил. Ни один здоровый человек не станет возмущаться тем, что Лютер любил хорошую еду и пиво, или тем, что он плодотворно пользовался всеми удобствами, которые могла дать ему Екатерина Бора. Он мог бы быть более благоразумно сдержанным в этих вопросах, но сдержанность пришла с пуританами и была неизвестна как итальянцам эпохи Возрождения, так и немцам Реформации; даже деликатный Эразм шокирует нас своей откровенной физиологической речью. Лютер слишком много ел, но мог наказывать себя долгими постами. Он слишком много пил и осуждал пьянство как национальный порок; но пиво для немцев было водой жизни, как вино для итальянцев и французов; в те беспечные дни вода могла быть буквально ядом. Однако мы никогда не слышали о том, чтобы он перешел границы опьянения. «Если Бог может простить мне, что я двадцать лет подряд распинал Его мессами, то он может потерпеть и то, что я иногда выпиваю в честь Него».18

Его недостатки бросались в глаза и слух. Гордый среди своих постоянных заявлений о смирении, догматик против догм, неумеренный в рвении, не дающий ни четверти любезности своим противникам, цепляющийся за суеверия и смеющийся над ними, осуждающий нетерпимость и практикующий ее — здесь не было образца последовательности или Грандисона добродетели, но человека, противоречивого, как жизнь, и опаленного порохом войны. «Я не замедлил укусить своих противников, — признавался он, — но что толку в соли, если она не кусается?» 19 Он говорил о папских декретах как о Dreck, навозе;20 о папе как о «дьявольской свиноматке» или лейтенанте и антихристе; о епископах как о «личинках», неверующих лицемерах, «невежественных обезьянах»; о священническом рукоположении как о знаке зверя в Апокалипсисе; о монахах как о худших палачах или убийцах, или, в лучшем случае, «блохах на шубе Бога Всемогущего»;21 Мы можем предположить, как его аудитория наслаждалась этим уморительным зрелищем. «Единственная часть человеческой анатомии, которую Папе пришлось оставить без контроля, — это задний конец».22 О католическом духовенстве он писал: «Рейн едва ли достаточно велик, чтобы утопить всю эту проклятую банду римских вымогателей… кардиналов, архиепископов, епископов и аббатов»;23 или, если вода не поможет, «да будет угодно Богу ниспослать на них дождь из огня и серы, который поглотил Содом и Гоморру». 24 Вспоминается высказывание императора Юлиана: «Нет такого дикого зверя, как разгневанный богослов». 25 Но Лютер, как и Клайв, удивлялся собственной сдержанности.

Многие считают, что я слишком яростно выступаю против папства; я же, напротив, жалуюсь, что, увы, слишком мягок; я хотел бы изрыгать молнии против папы и папства, и чтобы каждый ветер был громом.26… Я буду проклинать и бранить негодяев, пока не сойду в могилу, и никогда они не получат от меня ни одного вежливого слова….. Ибо я не могу молиться, не проклиная в то же время. Если меня побуждают сказать: «Да святится имя Твое», я должен добавить: «Прокляты, прокляты, возмущены, да будет имя папистов». Если меня побуждают сказать: «Да приидет Царствие Твое», я вынужден добавить: «Проклято, проклято, уничтожено должно быть папство». И действительно, я молюсь так устно каждый день и в своем сердце, без перерыва.27… Я никогда не работаю лучше, чем когда меня вдохновляет гнев. Когда я разгневан, я могу хорошо писать, молиться и проповедовать, ибо тогда весь мой темперамент ускоряется, а понимание обостряется.28

Такая риторическая страсть была в духе времени. «Некоторые проповедники и авторы памфлетов с ортодоксальной стороны, — признается ученый кардинал Гаске, — в этом отношении не уступали Лютеру».29 От интеллектуальных гладиаторов ожидали язвительности, которую с удовольствием принимали их зрители; вежливость подозревали в трусости. Когда жена Лютера упрекнула его: «Дорогой муж, ты слишком груб», — он ответил: «Ветку можно срубить хлебным ножом, но дуб требует топора»;30 Мягкий ответ мог отвратить гнев, но не мог свергнуть папство. Человек, умиротворенный изысканными речами, уклонился бы от столь смертельной схватки. Нужна была толстая кожа — толще, чем у Эразма, — чтобы отмахнуться от папских отлучений и императорских запретов.

И для этого нужна была сильная воля. Это было основой Лютера; отсюда его уверенность в себе, догматизм, смелость и нетерпимость. Но у него были и нежные добродетели. В средние годы он был вершиной общительности и жизнерадостности, опорой для всех, кто нуждался в утешении или помощи. Он не напяливал на себя никаких нарядов, не принимал никаких элегантных форм, никогда не забывал, что он крестьянский сын. Он отвергал публикацию своих собраний сочинений, умоляя читателей изучать Библию. Он протестовал против применения названия «лютеранская» к церквям, которые последовали его примеру. Когда он проповедовал, то ориентировался в своей речи на словарный запас и понимание слушателей. Его юмор был деревенским, раскатистым, раблезианским. «Мои враги изучают все, что я делаю, — жаловался он, — если я пробую ветер в Виттенберге, они чуют его в Риме». 31 «Женщины носят вуали из-за ангелов; я ношу брюки из-за девушек».32 Многие из нас произносили подобные изречения, но не имели таких безжалостных репортеров. Тот же, кто их произнес, любил музыку по ту сторону идолопоклонства, сочинял нежные или громогласные гимны и накладывал их — богословские предрассудки на мгновение затихали — на полифонические мелодии, уже использовавшиеся в Римской церкви. «Я бы не отказался от своего скромного музыкального дара ни за что, каким бы великим он ни был….. Я совершенно убежден, что… рядом с богословием нет искусства, которое могло бы сравниться с музыкой; ибо только она, после богословия, дает нам…. отдых и радость сердца».33

Его богословие привело его к снисходительной этике, ибо оно говорило ему, что добрые дела не могут принести спасения без веры в искупление Христом, а грех не может лишить спасения, если такая вера сохранилась. Небольшой грех время от времени, считал он, может подбодрить нас на прямом и узком пути. Устав видеть, как Меланхтон изнуряет себя мрачными угрызениями совести по поводу мелких нарушений святости, он с полнокровным юмором сказал ему: Pecca fortiter — «Греши сильно; Бог может простить только сердечного грешника», но презирает анемичного казуиста;34 Однако было бы нелепо строить обвинение Лютера на этой случайной шуточке. Ясно одно: Лютер не был пуританином. «Наш любящий Бог желает, чтобы мы ели, пили и веселились». 35 «Я ищу и принимаю радость везде, где могу ее найти. Теперь мы знаем, слава Богу, что можем быть счастливы с доброй совестью».36 Он советовал своим последователям пировать и танцевать в воскресенье. Он одобрял развлечения, играл в шахматы и называл игру в карты безобидным развлечением для незрелых умов,37 и сказал мудрое слово о танцах: «Танцы учреждены для того, чтобы в компании можно было научиться вежливости, а между юношами и девушками завязывались дружба и знакомство; здесь можно наблюдать за их общением и давать повод для благородных встреч. Я бы и сам иногда посещал их, но молодежь меньше кружилась бы в головокружении, если бы я это делал». 38 Некоторые протестантские проповедники хотели запретить спектакли, но Лютер был более терпим: «Христиане не должны полностью избегать спектаклей, потому что в них иногда происходят грубости и прелюбодеяния; по таким причинам им пришлось бы отказаться и от Библии». 39 В целом концепция жизни Лютера была удивительно здоровой и жизнерадостной для того, кто считал, что «все естественные наклонности либо без Бога, либо против Него».40 и что девять из каждых десяти душ предопределены Богом к вечному аду.41 Этот человек был неизмеримо лучше, чем его теология.

Его интеллект был силен, но он был слишком затуманен миазмами юности, слишком завязан на войне, чтобы выработать рациональную философию. Как и его современники, он верил в гоблинов, ведьм, демонов, целебную силу живых жаб,42 и в коварных инкубов, которые подкарауливали девиц в их ваннах или постелях и пугали их материнством.43 Он высмеивал астрологию, но иногда говорил в ее терминах. Он хвалил математику за то, что она «опирается на демонстрации и надежные доказательства»;44 Он восхищался смелыми походами астрономии к звездам, но, как и почти все его современники, отвергал систему Коперника как противоречащую Писанию. Он настаивал на том, что разум должен оставаться в рамках, установленных религиозной верой.

Несомненно, он был прав в своем суждении, что чувство, а не мысль, является рычагом истории. Люди, лепящие религии, двигают мир; философы облекают в новые фразы, поколение за поколением, возвышенное невежество части, рассуждающей о целом. Поэтому Лютер молился, пока Эразм рассуждал; и пока Эразм ухаживал за принцами, Лютер говорил с Богом — то властно, как тот, кто упорно сражался в битвах Господа и имел право быть услышанным, то смиренно, как ребенок, затерянный в бесконечном пространстве. Уверенный в том, что Бог на его стороне, он столкнулся с непреодолимыми препятствиями и победил. «Я несу на себе злобу всего мира, ненависть императора, папы и всей их свиты. Что ж, вперед, во имя Господа! «45 У него хватило мужества бросить вызов своим врагам, потому что у него не хватило ума усомниться в своей истине. Он был тем, кем должен был быть, чтобы делать то, что должен был делать.

Поучительно наблюдать, как Лютер переходил от терпимости к догмам по мере роста своей власти и уверенности. Среди «заблуждений», которые Лев X в булле «Exsurge Domine» осудил в Лютере, было то, что «сжигать еретиков — это против воли Святого Духа». В «Открытом письме к христианскому дворянству» (1520) Лютер возвел «каждого человека в сан священника» с правом толковать Библию в соответствии с его частным суждением и индивидуальным светом;46 и добавил: «Мы должны побеждать еретиков книгами, а не сожжением».47 В эссе «О светской власти» (1522) он писал:

Над душой Бог не может и не хочет позволить властвовать никому, кроме Себя самого….. Мы хотим сделать это настолько ясным, чтобы каждый понял это, и чтобы наши юнкеры, князья и епископы, увидели, какие они глупцы, когда пытаются заставить народ…. поверить в то или иное….. Поскольку вера или неверие — дело совести каждого… светская власть должна заниматься своими делами и позволять людям верить в то или иное, как они могут и хотят, и никого не принуждать силой. Ибо вера — это свободное дело, к которому никто не может быть принужден….. Вера и ересь никогда не бывают так сильны, как когда люди противостоят им силой, без Божьего слова.48

В письме курфюрсту Фридриху (21 апреля 1524 года) Лютер просит о снисхождении к Мюнцеру и другим своим врагам. «Вы не должны препятствовать им говорить. Должны быть секты, и Слово Божье должно встретить бой….. Давайте оставим в Его руках борьбу и свободное столкновение умов». В 1528 году, когда другие выступали за смертную казнь для анабаптистов, он советовал, что если они не виновны в мятеже, их следует просто изгнать.49 Точно так же в 1530 году он рекомендовал смягчить смертную казнь за богохульство до изгнания. Правда, даже в эти либеральные годы он говорил так, словно желал, чтобы его последователи или Бог утопили или иным образом уничтожили всех «папистов»; но это было «предвыборное ораторство», а не серьезные намерения. В январе 1521 года он писал: «Я бы не хотел, чтобы Евангелие защищалось насилием или убийством»; а в июне того же года он порицал эрфуртских студентов за нападения на священников; однако он не возражал против того, чтобы немного «припугнуть их» для улучшения их теологии.50 В мае 1529 года он осудил планы насильственного обращения католических приходов в протестантизм. В 1531 году он учил, что «мы не можем и не должны никого принуждать к вере».51

Но человеку с сильным и положительным характером Лютера было трудно выступать за терпимость после того, как его положение стало относительно прочным. Человек, уверенный в том, что у него есть Слово Божье, не мог мириться с его противоречиями. Легче всего перейти к нетерпимости было в отношении евреев. До 1537 года Лютер утверждал, что их следует простить за то, что они придерживаются собственного вероучения, «поскольку наши глупцы, папы, епископы, софисты и монахи, эти грубые ослы, поступали с евреями таким образом, что любой христианин предпочел бы быть евреем. В самом деле, если бы я был евреем и видел, как такие идиоты и тупицы излагают христианство, я бы скорее стал свиньей, чем христианином….. Я советую и прошу всех относиться к евреям доброжелательно и наставлять их в Писании; в таком случае мы можем ожидать, что они перейдут к нам».52 Лютер, возможно, понимал, что протестантизм в некоторых аспектах был возвращением к иудаизму: в отказе от монашества и безбрачия, в акценте на Ветхом Завете, пророках и псалмах и в принятии (за исключением самого Лютера) более жесткой сексуальной этики, чем в католицизме. Он был разочарован, когда евреи не сделали соответствующего шага в сторону протестантизма; а его враждебность к взиманию процентов помогла настроить его против еврейских ростовщиков, а затем и против евреев в целом. Когда курфюрст Иоанн изгнал евреев из Саксонии (1537 г.), Лютер отклонил призыв евреев к его заступничеству. В своей «Застольной беседе» он объединил «евреев и папистов» как «безбожных убогих…. два чулка из одного куска ткани».53 В последние годы жизни он впал в ярость антисемитизма, осуждал евреев как «жесткошеий, неверующий, гордый, нечестивый, отвратительный народ» и требовал сжечь их школы и синагоги.

И пусть, кто может, бросает на них серу и смолу; если бы кто мог бросить в них адский огонь, тем лучше….. И это должно быть сделано ради чести Господа нашего и христианства, чтобы Бог увидел, что мы действительно христиане. Пусть их дома также будут разбиты и разрушены….. Пусть у них отберут молитвенники и талмуды, а также все Библии; пусть их раввинам под страхом смерти запретят впредь учить. Пусть улицы и шоссе будут закрыты для них. Пусть им будет запрещено заниматься ростовщичеством, и пусть все их деньги, все их сокровища из серебра и золота будут отобраны у них и убраны в безопасное место. А если всего этого будет недостаточно, то пусть они будут изгнаны, как бешеные псы, из земли.54

Лютер не должен был стареть. Уже в 1522 году он опровергал пап. «Я не признаю, — писал он, — что мое учение может быть осуждено кем-либо, даже ангелами. Тот, кто не принимает мою доктрину, не может быть спасен».55 К 1529 году он стал проводить тонкие различия:

Никого нельзя принуждать к исповеданию веры, но никому нельзя позволять наносить ей вред. Пусть наши оппоненты выскажут свои возражения и выслушают наши ответы. Если они таким образом обратятся, то хорошо; если нет, то пусть придерживают свои языки и верят в то, во что им нравится….. Чтобы избежать неприятностей, мы не должны, по возможности, терпеть противоположные учения в одном и том же состоянии. Даже неверующие должны быть вынуждены соблюдать десять заповедей, посещать церковь и внешне соответствовать.56

Теперь Лютер был согласен с католической церковью в том, что «христианам нужна определенность, конкретные догмы и верное Слово Божье, которому они могут доверять, чтобы жить и умереть».57 Как в первые века христианства Церковь, разделенная и ослабленная растущим множеством свирепых сект, была вынуждена определить свое вероучение и изгнать всех инакомыслящих, так и теперь Лютер, встревоженный разнообразием ссорящихся сект, проросших из семян частных суждений, шаг за шагом переходил от веротерпимости к догматизму. «Все люди теперь осмеливаются критиковать Евангелие», — жаловался он; «почти каждый старый болтливый дурак или хвастливый софист должен быть, так сказать, доктором богословия». 58 Уязвленный насмешками католиков, утверждавших, что он выпустил на свободу анархию вероучений и морали, он вместе с Церковью пришел к выводу, что социальный порядок требует некоего сдерживающего фактора для дебатов, некоего признанного авторитета, который служил бы «якорем веры». Каким должен быть этот авторитет? Церковь ответила: Церковь, ибо только живой организм может приспособить себя и свои Писания к неизбежным изменениям. Нет, сказал Лютер; единственным и окончательным авторитетом должна быть сама Библия, поскольку все признают ее Словом Божьим.

В тринадцатой главе Второзакония, в этой непогрешимой книге, он нашел прямое повеление, якобы из уст Бога, предавать еретиков смерти: «Не жалей его и не скрывай его», даже если это «брат твой, или сын твой, или жена лона твоего… но ты непременно убей его, рука твоя первая должна быть на нем, чтобы предать его смерти». На этом страшном основании Церковь действовала, уничтожая альбигойцев в XIII веке; это божественное проклятие стало авторитетным свидетельством для сожжений инквизиции. Несмотря на жестокость речи Лютера, он никогда не соперничал с церковью в суровости по отношению к инакомыслию; но в пределах своей власти он старался заглушить его так мирно, как только мог. В 1525 году он прибегнул к помощи существующих цензурных постановлений в Саксонии и Бранденбурге, чтобы искоренить «пагубные доктрины» анабаптистов и цвинглиан.59 В 1530 году в своем комментарии к Восемьдесят второму псалму он посоветовал правительствам предавать смерти всех еретиков, проповедующих смуту или выступающих против частной собственности, а также «тех, кто учит против явных статей веры…., подобных тем, которые дети изучают в Символе веры, как, например, если бы кто-нибудь учил, что Христос был не Богом, а простым человеком».6 °Cебастьян Франк считал, что у турок больше свободы слова и веры, чем в лютеранских государствах, а Лео Юд, цвинглианин, присоединился к Карлштадту, назвав Лютера другим папой. Однако следует отметить, что к концу жизни Лютер вернулся к своему раннему чувству веротерпимости. В своей последней проповеди он посоветовал отказаться от попыток уничтожить ересь силой; католиков и анабаптистов нужно терпеливо терпеть до Страшного суда, когда Христос позаботится о них.61

Другие реформаторы соперничали или превосходили Лютера в преследовании ереси. Буцер из Страсбурга призывал гражданские власти протестантских государств истреблять всех, кто исповедует «ложную» религию; такие люди, по его словам, хуже убийц; даже их жены, дети и скот должны быть уничтожены.62 Сравнительно мягкий Меланхтон принял председательство в светской инквизиции, которая подавляла анабаптистов Германии тюремным заключением или смертью. «Почему мы должны жалеть таких людей больше, чем Бог?» — спрашивал он, поскольку был убежден, что Бог предназначил всех анабаптистов для ада.63 Он рекомендовал, чтобы отрицание крещения младенцев, первородного греха или реального Присутствия Христа в Евхаристии каралось как смертные преступления.64 Он настаивал на смертной казни для сектанта, считающего, что язычники могут быть спасены, или для того, кто сомневается, что вера в Христа как Искупителя может изменить грешного по природе человека в праведника.65 Как мы увидим, он приветствовал казнь Сервета. Он просил государство заставить всех людей регулярно посещать протестантские религиозные службы.66 Он требовал уничтожения всех книг, которые противостояли или мешали лютеранскому учению; поэтому труды Цвингли и его последователей были официально внесены в индекс запрещенных книг в Виттенберге.67 В то время как Лютер довольствовался изгнанием католиков из регионов, управляемых лютеранскими князьями, Меланхтон выступал за телесные наказания. Оба были согласны с тем, что гражданская власть обязана провозглашать и поддерживать «закон Божий», то есть лютеранство.68 Лютер, однако, советовал, чтобы при наличии в государстве двух сект меньшинство уступало большинству: в преимущественно католическом княжестве протестанты должны уступить и эмигрировать; в преобладающей протестантской провинции католики должны уступить и уйти; если они сопротивляются, их следует подвергнуть эффективному наказанию.69

Протестантские власти, следуя католическим прецедентам, приняли на себя обязательство поддерживать религиозное соответствие. В Аугсбурге (18 января 1537 года) городской совет издал декрет, запрещающий католическое богослужение и изгоняющий через восемь дней всех, кто не примет новую веру. По истечении срока отсрочки совет послал солдат захватить все церкви и монастыри; алтари и статуи были сняты, а священники, монахи и монахини изгнаны.70 Франкфурт-на-Майне обнародовал аналогичный указ; захват имущества католических церквей и подавление католических служб распространились по штатам, контролируемым протестантами.71 Цензура печати, уже установленная в католических областях, была принята протестантами; так, курфюрст Иоанн Саксонский по просьбе Лютера и Меланхтона издал (1528) эдикт, запрещавший публикацию, продажу или чтение цвинглианской или анабаптистской литературы, а также проповедь или преподавание их доктрин; «и каждый, кому известно, что это делается кем-либо, будь то незнакомец или знакомый, должен дать знать….магистрату этого места, чтобы преступник был своевременно схвачен и наказан….. Те, кто знает о нарушении приказа… и не дает сведений, должны быть наказаны лишением жизни или имущества».72

Отлучение, как и цензура, было перенято протестантами у католиков. Аугсбургское исповедание 1530 года провозгласило право лютеранской церкви отлучать от церкви любого члена, который отвергнет основополагающую лютеранскую доктрину.73 Лютер объяснил, что «хотя отлучение в Папском государстве было и остается постыдным злоупотреблением и превращается в простое мучение, все же мы не должны допускать его падения, но правильно использовать его, как заповедал Христос».74

Нетерпимый догматизм реформаторов, жестокость их речи, сектантская раздробленность и вражда, разрушение религиозного искусства, предопределительное богословие, равнодушие к светскому образованию, новый акцент на демонах и аде, концентрация на личном спасении в жизни за гробом — все это оттолкнуло гуманистов от Реформации. Гуманизм был языческим возвращением к классической культуре; протестантизм был благочестивым возвращением к мрачному Августину, к раннему христианству, даже к ветхозаветному иудаизму; возобновилось долгое соперничество между эллинизмом и гебраизмом. Гуманисты добились значительных успехов в католической среде; при Николае V и Льве X они захватили папство; папы не только терпели, но и защищали их, помогали им вернуть утраченные сокровища классической литературы и искусства — и все это при молчаливом понимании того, что их труды будут адресованы, предположительно на латыни, образованным слоям населения и не нарушат ортодоксального мировоззрения людей. Потревоженные этим уютным соглашением, гуманисты обнаружили, что тевтонская Европа меньше заботится о них и их аристократической культуре, чем о душераздирающих разговорах новых вернакулярных проповедников о Боге, аде и индивидуальном спасении. Они смеялись над страстными дебатами Лютера и Эка, Лютера и Карлштадта, Лютера и Цвингли, как над битвами по вопросам, которые они считали давно умершими или вежливо забытыми. У них не было вкуса к теологии; рай и ад стали для них мифами, менее реальными, чем мифология Греции и Рима. Протестантизм, по их мнению, был изменой Ренессансу, восстанавливал весь сверхнатурализм, иррационализм и дьяволизм, омрачавший средневековый разум; это, по их мнению, был не прогресс, а реакция; это было повторное подчинение эмансипированного разума примитивным мифам народных масс. Они возмущались тем, что Лютер попирал разум, превозносил веру, которая теперь должна была быть догматически определена протестантскими папой или князем. И что осталось от того человеческого достоинства, которое так благородно описал Пико делла Мирандола, если все, что происходило на земле, — каждый подвиг, каждая жертва, каждый прогресс в человеческой порядочности и достоинстве — было лишь механическим исполнением беспомощными и бессмысленными людьми предначертаний и неотвратимых постановлений Бога?

Гуманисты, критиковавшие, но не покинувшие Церковь, — Вимфелинг, Беатус Ренанус, Томас Мурнер, Себастьян Брант — теперь поспешили подтвердить свою лояльность. Многие гуманисты, приветствовавшие первоначальное восстание Лютера как благотворное исправление позорного злоупотребления, отошли от него по мере формирования протестантской теологии и полемики. Виллибальд Пиркхаймер, эллинист и государственный деятель, который так открыто поддерживал Лютера, что был отлучен от церкви в первом проекте буллы Exsurge Domine, был шокирован жестокостью речи Лютера и отмежевался от восстания. В 1529 году, все еще критикуя Церковь, он написал:

Я не отрицаю, что вначале все действия Лютера не казались тщетными, поскольку ни один добрый человек не мог быть доволен всеми теми заблуждениями и самозванством, которые постепенно накапливались в христианстве. Поэтому я, как и другие, надеялся, что можно будет применить какое-нибудь средство против столь великого зла; но я был жестоко обманут. Ибо, прежде чем прежние заблуждения были искоренены, вкрались гораздо более невыносимые, по сравнению с которыми остальные казались детскими играми….. Дело дошло до того, что евангельские негодяи выставляют папистов добродетельными…. Лютер с его бесстыдным, неуправляемым языком, должно быть, впал в безумие или был вдохновлен злым духом.75

Мутианус согласился. Он приветствовал Лютера как «утреннюю звезду Виттенберга», а вскоре стал жаловаться, что Лютер «обладает всей яростью маньяка».76 Кротус Рубианус, открывший Лютеру путь «Письмами неизвестных людей», в 1521 году бежал обратно в Церковь. Рейхлин послал Лютеру учтивое письмо и не позволил Эку сжечь книги Лютера в Ингольштадте; но он отругал своего племянника Меланхтона за принятие лютеранского богословия и умер в объятиях Церкви. Иоганн Добенек Кохлаев, сначала поддерживавший Лютера, в 1522 году ополчился против него и направил ему письмо с упреками:

Неужели вы думаете, что мы хотим оправдать или защитить грехи и нечестие духовенства? Упаси нас Бог! Мы скорее поможем вам искоренить их, насколько это можно сделать законным путем….. Но Христос не учит таким методам, которые вы так оскорбительно применяете, используя «антихриста», «бордели», «дьявольские гнезда», «выгребные ямы» и другие неслыханные термины, не говоря уже о ваших угрозах мечом, кровопролитием и убийством. О Лютер, тебя никогда не учил этому методу работы Христос!77

Немецкие гуманисты, возможно, забыли о грубости своих итальянских предшественников — Филельфо, Поджио и многих других, — которые задали темп для оскорбительного пера Лютера. Но стиль войны Лютера был лишь поверхностью их обвинений. Они отмечали — как и Лютер — ухудшение нравов и морали в Германии и приписывали его подрыву церковной власти и лютеранскому отрицанию «добрых дел» как заслуги для спасения. Их задевало протестантское уничижение образованности, уравнивание Карлштадтом пандита и крестьянина, пренебрежение Лютером ученостью и эрудицией. Эразм выразил общее мнение гуманистов — и здесь Меланхтон с грустью согласился с ним.78 — что там, где торжествовало лютеранство, буквы (то есть образование и литература) приходили в упадок.79 Протестанты ответили, что это лишь потому, что для гуманиста обучение означало главным образом изучение языческой классики и истории. На протяжении целого поколения книги и памфлеты религиозной полемики настолько поглотили умы и прессы Германии и Швейцарии, что почти все другие виды литературы (за исключением сатиры) потеряли свою аудиторию. Такие издательские фирмы, как «Фробен» в Базеле и «Атланзее» в Вене, находили так мало покупателей на научные труды, которые они издавали с большими затратами, что находились на грани банкротства.80 Противоборствующие фанатизмы подавили молодое немецкое Возрождение, и тенденция ренессансного христианства к примирению с язычеством сошла на нет.

Некоторые гуманисты, например Эобан Гесс и Ульрих фон Хуттен, остались верны Реформации. Гесс скитался с места на место, вернулся в Эрфурт, чтобы найти университет покинутым (1533), и умер, исповедуя поэзию в Марбурге (1540). Хуттен после падения Зиккена бежал в Швейцарию, по дороге грабя, чтобы прокормиться.81 Обездоленный и больной, он разыскал Эразма в Базеле (1522), хотя публично клеймил гуманиста как труса за то, что тот не присоединился к реформаторам.82 Эразм отказался принять его, сославшись на то, что его печь недостаточна для того, чтобы согреть кости Хуттена. Тогда поэт написал «Увещевание», обличающее Эразма как трусливого ренегата; он предложил не публиковать его, если Эразм заплатит ему; Эразм отказался и призвал Хаттена к мудрости мирного урегулирования их разногласий. Но Хуттен позволил рукописи своего пасквиля распространяться частным образом; она стала известна Эразму и побудила его присоединиться к духовенству Базеля и призвать городской совет прогнать вспыльчивого сатирика. Хуттен отправил «Изгнание» в печать и переехал в Мюлуз. Там на его убежище напала толпа; он снова бежал и был принят Цвингли в Цюрихе (июнь 1533 года). «Вот, — говорил реформатор, здесь более гуманный, чем гуманист, — вот этот разрушитель, ужасный Хуттен, которого мы видим столь любящим народ и детей! Этот рот, обрушивший бурю на папу, не дышит ничем, кроме мягкости и доброты».83 Тем временем Эразм ответил на «Изгнание» в поспешно написанной «Губке Эразма против аспергинов Хуттена» (Spongia Erasmi adversus aspergines Hutteni); он также написал в городской совет Цюриха, протестуя против «лжи», которую говорил о нем Хуттен, и рекомендуя изгнать поэта.84 Но Хуттен уже умирал; война идей и сифилис истощили его. Он умер (29 августа 1523 года) на острове в Цюрихском озере в возрасте тридцати пяти лет, не имея ничего, кроме одежды и пера.

Реакция Эразма на Реформацию вызывает живые споры среди историков и философов. Какой метод был лучше для человечества — прямая атака Лютера на церковь или политика мирного компромисса и поэтапных реформ Эразма? Ответы практически определяют два типа личности: «жесткие» воины действия и воли, «мягкие» компромиссные люди, склонные к чувствам и размышлениям. Лютер в основном был человеком действия; его мысли были решениями, его книги — делами. Его мышление было раннесредневековым по содержанию, раннесовременным по результатам; его смелость и решительность, а не его теология, сотрудничали с национализмом в установлении современной эпохи. Лютер говорил на мужественном и энергичном немецком языке с немецким народом и пробудил нацию к свержению международной державы; Эразм писал на женственно изящной латыни для международной аудитории, космополитической элиты выпускников университетов. Он был слишком чувствителен, чтобы быть человеком действия; он восхвалял и жаждал мира, в то время как Лютер вел войну и наслаждался ею. Он был мастером умеренности, порицая несдержанность и экстравагантность. Он бежал от действий к размышлениям, от опрометчивой уверенности к осторожному сомнению. Он знал слишком много, чтобы видеть истину или ошибку только с одной стороны; он видел обе стороны, пытался свести их вместе и терпел крушение между ними.

Он одобрил Тезисы Лютера. В марте 1518 года он отправил их копии Коле и Мору, а Коле написал: «Римская курия отбросила всякий стыд. Что может быть более дерзким, чем эти индульгенции?».85 В октябре он написал другому другу:

Я слышал, что Лютера одобряют все хорошие люди, но говорят, что его труды неравноценны. Я думаю, что его Тезисы понравятся всем, кроме нескольких о чистилище, которое те, кто зарабатывает на жизнь этим, не хотят отнимать у них….. Я понимаю, что монархия римского первосвященника (как это видится сейчас) — это чума христианства, хотя она и превозносится бесстыдными проповедниками на все лады. И все же я не знаю, целесообразно ли трогать эту открытую язву, ибо это обязанность принцев; но я боюсь, что они сговариваются с понтификом за часть добычи.86

Большую часть времени Эразм жил теперь в Лувене. Он участвовал в создании в университете Коллегии Трилинги, где преподавали латынь, греческий и иврит. В 1519 году Карл V назначил ему пенсию. Эразм поставил условием ее получения сохранение телесной и душевной независимости; но если он был человеком, то эта пенсия, добавленная к тем, что он получал от архиепископа Уорхэма и лорда Маунтджоя, должна была сыграть определенную роль в формировании его отношения к Реформации.

Когда восстание Лютера перешло от критики индульгенций к отрицанию папства и соборов, Эразм заколебался. Он надеялся, что церковную реформу можно будет продвинуть, обратившись к доброй воле папы-гуманиста. Он по-прежнему почитал церковь как (как ему казалось) незаменимую основу общественного порядка и индивидуальной морали; и хотя он считал, что ортодоксальное богословие пронизано бессмыслицей, он не доверял мудрости частных или народных суждений в разработке более благотворного ритуала или вероучения; прогресс разума мог прийти только через просачивание просвещения от немногих просвещенных до многих восторженных. Он признавал свою роль в открытии пути для Лютера; его «Похвала глупости» в тот момент тысячами распространялась по всей Европе, высмеивая монахов и теологов и придавая остроту тирадам Лютера. Когда монахи и богословы обвинили его в том, что он снес яйцо, из которого вылупился Лютер, он ответил, язвительно: «Да, но яйцо, которое я снес, было куриным, тогда как Лютер высидел гамкока».87 Лютер сам читал «Похвалу глупости» и почти все остальное, опубликованное Эразмом, и говорил своим друзьям, что он просто придает более прямую форму тому, что знаменитый гуманист говорил или намекал в течение многих лет. 18 марта 1519 года он написал Эразму смиренное и благоговейное письмо, в котором просил его дружбы и, как следствие, поддержки.

Теперь Эразму предстояло принять одно из ключевых решений в своей жизни, и любой из вариантов дилеммы казался фатальным. Если бы он отрекся от Лютера, его назвали бы трусом. Если бы он присоединился к Лютеру, отвергнув Римскую церковь, он не просто лишился бы трех пенсий и защиты, которую Лев X предоставил ему от теологов-обскурантов; ему пришлось бы отказаться от своего собственного плана и стратегии церковной реформы через улучшение умов и нравов влиятельных людей. Уже сейчас он (как ему казалось) добился реального прогресса в этом направлении с Папой, архиепископом Уорхэмом, епископом Фишером, деканом Колетом, Томасом Мором, Франциском I, Карлом V. Эти люди, конечно, никогда не согласились бы отречься от Церкви; они не захотели бы разрушать институт, который, по их мнению, был неразрывно связан с княжеским правлением в поддержании социальной стабильности; но их можно было привлечь к кампании по уменьшению суеверий и ужасов в господствующем культе, очищению и образованию духовенства, контролю и подчинению монахов и защите интеллектуальной свободы для прогресса разума. Променять эту программу на насильственное разделение христианства на враждующие половины, на теологию предопределения и неважности добрых дел — все это казалось этим людям, а Эразму — путем к безумию.

Он надеялся, что мир еще может быть восстановлен, если все стороны сбавят голос. В феврале 1519 года он посоветовал Фробену больше не публиковать работы Лютера как слишком подстрекательские.88 В апреле он написал курфюрсту Фридриху, призывая его защитить Лютера, поскольку против него больше грешат, чем он грешит.89 Наконец (30 мая) он ответил Лютеру:

Дорогой брат во Христе, ваше послание, свидетельствующее об остроте вашего ума и дышащее христианским духом, было мне очень приятно.

Я не могу передать вам, какой переполох вызывают здесь ваши книги. Эти люди никак не могут избавиться от подозрения, что ваши произведения написаны с моей помощью и что я, как они это называют, знаменосец вашей партии….. Я засвидетельствовал им, что вы мне совершенно неизвестны, что я не читал ваших книг и не одобряю и не осуждаю ваши труды, но что им следовало бы прочитать их, прежде чем так громко говорить. Я также сказал, что темы, на которые вы написали, не из тех, о которых следует говорить с кафедр, и что, поскольку ваш характер признан безупречным, обличение и проклятия не совсем уместны. Бесполезно; они так же безумны, как и всегда….. Я сам являюсь главным объектом враждебности. Епископы в целом на моей стороне……

Что касается вас, то у вас есть хорошие друзья в Англии, даже среди самых выдающихся людей. У вас есть друзья и здесь — в частности, я. Что касается меня, то мое дело — литература. Я ограничиваюсь ею, насколько могу, и держусь в стороне от других ссор; но в целом я считаю, что вежливость по отношению к оппонентам более эффективна, чем жестокость….. Возможно, с вашей стороны было бы мудрее осуждать тех, кто злоупотребляет властью Папы, чем порицать самого Папу. Так же и с королями и принцами. Старые институты не могут быть уничтожены в один миг. Спокойные доводы могут принести больше пользы, чем резкое осуждение. Избегайте любой видимости смуты. Сохраняйте спокойствие. Не гневайтесь. Никого не ненавидьте. Не возбуждайтесь из-за поднятого вами шума. Я ознакомился с вашим комментарием к Псалтири и очень доволен им….. Христос дарует вам Свой дух для Своей славы и блага мира.90

Несмотря на эту осторожную двойственность, лувенские богословы продолжали нападать на Эразма как на источник лютеранского потопа. 8 октября 1520 года прибыл Алеандр, выложил папскую буллу, отлучающую Лютера, и обвинил Эразма в тайном разжигании мятежа. Папы приняли решение Алеандра и изгнали Эразма с лувенского факультета (9 октября 1520 года). Он переехал в Кельн и там, как мы уже видели, защищал Лютера на конференции с Фридрихом Саксонским (5 ноября). 5 декабря он отправил курфюрсту заявление, известное как «Аксиоматы Эразми», в котором говорилось, что просьба Лютера о том, чтобы его судили беспристрастные судьи, была разумной; что добрые люди и любители Евангелия были теми, кто меньше всего обижался на Лютера; что мир жаждал евангельской истины (то есть истины, основанной исключительно на Евангелии); и что такое настроение, столь широко распространенное, не может быть подавлено.91 Вместе с доминиканцем Иоганном Фабером он составил мемориал Карлу V, в котором рекомендовал Карлу, Генриху VIII и Людовику II Венгерскому назначить беспристрастный трибунал для рассмотрения дела Лютера. В письме к кардиналу Кампеджио (6 декабря) он призывал к правосудию в отношении Лютера:

Я понял, что чем лучше был человек, тем меньше он был врагом Лютера….. Лишь несколько человек хлопотали за него в тревоге за свои карманы…. Никто еще не ответил ему и не указал на его недостатки….. Как, если есть люди, называющие себя епископами…., чей моральный облик отвратителен, можно преследовать человека безупречной жизни, в чьих трудах уважаемые и выдающиеся люди находили так много поводов для восхищения? Цель была просто уничтожить его и его книги из памяти и ума, и это может быть сделано только тогда, когда будет доказано, что он не прав……

Если мы хотим правды, каждый человек должен быть свободен говорить то, что он думает, без страха. Если сторонники одной стороны будут награждаться митрами, а сторонники другой — веревкой или колом, истина не будет услышана….. Ничто не могло быть более оскорбительным или неразумным, чем булла Папы. Она была не похожа на Льва X, а те, кто был послан ее опубликовать, только усугубили ситуацию. Однако светским князьям опасно выступать против папства, а я вряд ли буду храбрее князей, особенно когда ничего не могу сделать. Коррупция римского двора может потребовать масштабных и немедленных реформ, но я и подобные мне не призваны взваливать на себя такую работу. Я бы предпочел оставить все как есть, а не устраивать революцию, которая может привести неизвестно к чему. Вы можете уверить себя, что Эразм был и всегда будет верным подданным Римского престола. Но я думаю, и многие со мной согласятся, что шансов на урегулирование было бы больше, если бы было меньше ожесточенности, если бы управление было передано в руки людей весомых и образованных, если бы Папа следовал своим собственным склонностям и не позволял себе поддаваться чужому влиянию.92

Лютеру становилось все труднее заступаться за Эразма, ведь с каждым месяцем жестокость его речей возрастала, пока в июле 1520 года он не призвал своих читателей омыть руки в крови епископов и кардиналов. Когда пришло известие о том, что Лютер публично сжег буллу Льва об отлучении, Эразм признался, что потрясен. 15 января 1521 года папа прислал ему письмо, в котором выражал радость по поводу его преданности; в то же время Лев отправил Алеандру инструкции обращаться с гуманистом со всей учтивостью. Когда приближался Вормсский собор, один из немецких принцев попросил Эразма прийти на помощь Лютеру, но тот ответил, что уже слишком поздно. Он сожалел об отказе Лютера покориться; такое подчинение, по его мнению, способствовало бы движению за реформы; теперь же он опасался гражданской войны. В феврале 1521 года он написал другу:

Все признавали, что Церковь страдает от тирании некоторых людей, и многие давали советы, как исправить это положение дел. Теперь же появился этот человек, который так относится к делу… что никто не осмеливается защищать даже то, что он хорошо сказал. Шесть месяцев назад я предупреждал его, чтобы он остерегался ненависти. Вавилонский плен оттолкнул от него многих, и он с каждым днем выкладывает все более злобные вещи».93

Теперь Лютер перестал надеяться на поддержку Эразма и отбросил его как трусливого пацифиста, который «думает, что все можно сделать с помощью вежливости и доброжелательности».94 В то же время, несмотря на указания Льва, Алеандр и лувенские богословы продолжали нападать на Эразма как на тайного лютеранина. Раздосадованный, он переехал в Базель (15 ноября 1521 года), где надеялся забыть молодую Реформацию в старом Ренессансе. Базель был цитаделью швейцарского гуманизма. Здесь трудился Беатус Ренанус, который редактировал Тацита и Плиния Младшего, открыл Веллея Патеркула и руководил печатанием Нового Завета Эразма. Здесь работали печатники и издатели, которые также были учеными, например Ганс Амербах и святой среди издателей Иоганн Фробен(иус), который изнурял себя работой над печатными станками и текстами и (по словам Эразма) «оставил своей семье больше чести, чем состояния». 95 Здесь Дюрер прожил несколько лет; здесь Гольбейн сделал захватывающие портреты Фробена и Бонифация Амербаха, которые собрали художественную коллекцию, хранящуюся сейчас в Базельском музее. За семь лет до этого, во время предыдущего визита, Эразм описал этот круг с преувеличенным восторгом:

Кажется, что я живу в каком-то очаровательном святилище муз, где множество ученых… появляется как само собой разумеющееся. Никто не знает латыни, никто — греческого; большинство знает иврит. Этот превосходит других в изучении истории, тот глубоко разбирается в теологии, один сведущ в математике, другой изучает античность, третий сведущ в юриспруденции. Конечно, до сих пор мне не посчастливилось жить в столь искушенном обществе….. Какая искренняя дружба царит среди них, какая жизнерадостность, какое согласие! 96

Живя у Фробена, Эразм выступал в качестве литературного советника, писал предисловия, редактировал «Отцов». Гольбейн сделал его знаменитые портреты в Базеле (1523–24). Один из них сохранился до сих пор; другой был послан архиепископу Уорхэму и сейчас находится в коллекции графа Раднора; третий, хранящийся в Лувре, — шедевр Гольбейна. Стоя за письменным столом, закутанный в тяжелое пальто с меховой оторочкой, с капюшоном и беретом, закрывающим половину каждого уха, величайший из гуманистов в своем преждевременном возрасте (ему было уже пятьдесят семь лет) выдает слабое здоровье, странствующую жизнь в спорах, духовное одиночество и печаль, вызванные его попыткой быть справедливым к обеим сторонам в догматических конфликтах своего времени. Из-под берета выглядывают растрепанные пряди белых волос. Мрачные, тонкие губы, утонченные, но сильные черты лица, острый нос, тяжелые веки, почти сомкнутые на усталых глазах — здесь, на одном из величайших портретов, Ренессанс убит Реформацией.

1 декабря 1522 года новый папа, Адриан VI, обратился к Эразму с письмом, свидетельствующим о необычайном влиянии, которое обе стороны приписывали ему:

Именно вам, с Божьей помощью, предстоит вернуть тех, кого Лютер совратил с правильного пути, и удержать тех, кто еще стоит на нем. Мне нет нужды говорить вам, с какой радостью я приму обратно этих еретиков без необходимости поражать их жезлом императорского закона. Вы знаете, как далеки такие грубые методы от моей собственной природы. Я все еще такой, каким вы меня знали, когда мы вместе учились. Приезжайте ко мне в Рим. Здесь ты найдешь книги, которые тебе понадобятся. У тебя будет возможность посоветоваться со мной и другими учеными людьми, и если ты сделаешь то, о чем я прошу, у тебя не будет повода для сожаления».97

После предварительного обмена письмами с обещанием хранить тайну, Эразм открыл свое сердце Папе:

Вашему Святейшеству нужен мой совет, и вы хотите меня видеть. Я бы поехал к вам с удовольствием, если бы здоровье позволяло….. Что касается того, чтобы писать против Лютера, то у меня недостаточно знаний. Вы думаете, что мои слова будут иметь авторитет. Увы, моя популярность, которую я имел, превратилась в ненависть. Когда-то я был принцем литературы, звездой Германии….. первосвященником образованности, поборником более чистой теологии». Теперь все изменилось. Одна сторона говорит, что я согласен с Лютером, потому что не выступаю против него; другая находит во мне недостатки, потому что я выступаю против него….. В Риме и в Брабанте меня называют еретиком, ересиархом, раскольником. Я полностью не согласен с Лютером. Они цитируют то одно, то другое, чтобы показать, что мы похожи. Я мог бы найти сотню отрывков, где святой Павел, кажется, учит доктринам, которые они осуждают у Лютера……

Лучше всего советуют те, кто советует мягкие меры. Монахи-атласы, называющие себя членами пошатнувшейся Церкви, раздражают тех, кто хотел бы стать ее сторонниками….. Некоторые считают, что нет иного средства, кроме силы. Это не мое мнение… Это привело бы к ужасному кровопролитию. Вопрос не в том, чего заслуживает ересь, а в том, как разумно с ней бороться….. Для себя я бы сказал: выявить корни болезни. Вычистите те, с которых все началось. Никого не наказывать. Пусть то, что произошло, рассматривается как наказание, посланное Провидением, и объявите всеобщую амнистию. Если Бог простил мои грехи, то и наместник Бога может простить. Магистраты могут предотвратить революционное насилие. Если возможно, следует установить контроль над печатными станками. Тогда пусть мир узнает и увидит, что вы всерьез намерены реформировать злоупотребления, против которых справедливо кричат. Если Ваше Святейшество желает узнать, каковы корни, на которые я ссылаюсь, пошлите людей, которым вы можете доверять, во все части латинского христианства. Пусть они посоветуются с самыми мудрыми людьми, которых они смогут найти в разных странах; и вы скоро узнаете.98

Бедный Адриан, чьи благие намерения превосходили его силы, умер с разбитым сердцем в 1523 году. Его преемник, Климент VII, продолжал убеждать Эразма вступить в борьбу с Лютером. Когда, наконец, ученый уступил, то без личных нападок на Лютера, без общих обвинений Реформации, но с объективным и манерным рассуждением о свободе воли (De libero arbitrio, 1524). Он признавал, что не может постичь тайну нравственной свободы и примирить ее с божественным всеведением и всемогуществом. Но ни один гуманист не мог принять доктрины предопределения и детерминизма, не жертвуя достоинством и ценностью человека и человеческой жизни: в этом заключался еще один основной раскол между Реформацией и Ренессансом. Эразму казалось очевидным, что Бог, наказывающий за грехи, которые его создания, созданные им, не могли не совершить, — это аморальное чудовище, недостойное поклонения и хвалы; и приписывать такое поведение «небесному Отцу» Христа было бы жесточайшим богохульством. По представлениям Лютера, самый страшный преступник должен быть невинным мучеником, обреченным на грех по воле Бога, а затем осужденным божественным возмездием на вечные муки. Как мог верующий в предопределение прилагать какие-либо созидательные усилия или трудиться над улучшением положения человечества? Эразм признавал, что нравственный выбор человека скован тысячей обстоятельств, над которыми он не властен, но сознание человека упорно твердит о какой-то мере свободы, без которой он был бы бессмысленным автоматом. В любом случае, заключил Эразм, давайте признаем наше невежество, нашу неспособность примирить моральную свободу с божественным предвидением или вездесущей причинностью; давайте отложим решение этой проблемы до Страшного суда; а пока давайте избегать любой гипотезы, которая делает человека марионеткой, а Бога — тираном, более жестоким, чем любой другой в истории.

Климент VII послал Эразму 200 флоринов (5000 долларов?), получив трактат. Большинство католиков были разочарованы примирительным и философским тоном книги; они надеялись на бодрящее объявление войны. На Меланхтона, который выражал предопределяющие взгляды в своих «Loci communes», аргументы Эразма произвели благоприятное впечатление, и он опустил эту доктрину в последующих изданиях; 99 Он тоже все еще надеялся на мир. Но Лютер в отложенном ответе под названием «De servo arbitrio» (1525) бескомпромиссно защищал предопределение:

Человеческая воля подобна бременному животному. Если на нем сидит Бог, он желает и идет, как хочет Бог; если на нем сидит сатана, он желает и идет, как хочет сатана. Она также не может выбрать себе наездника….. Всадники борются за обладание им….. Бог предвидит, предначертывает и совершает все вещи неизменной, вечной и действенной волей. От этого удара молнии свободная воля разбивается в прах.100

Для настроений XVI века показательно, что Лютер отвергал свободу воли не потому, что она противоречила всеобщему господству закона и причинности, как это сделали бы некоторые мыслители XVIII века, и не потому, что наследственность, среда и обстоятельства, подобно другой троице, определяли желания, которые, как казалось, определяют волю. Он отвергал свободу воли на том основании, что всемогущество Бога делает Его реальной причиной всех событий и всех действий, и, следовательно, именно Он, а не наши добродетели или грехи, решает наше спасение или проклятие. Лютер мужественно встречает горечь своей логики:

Здравый смысл и естественное мышление крайне оскорблены тем, что Бог по Своей воле отбрасывает, ожесточает и проклинает, как будто Ему нравится грех и такие вечные муки, а Он, как говорят, так милостив и добр. Такое представление о Боге кажется нечестивым, жестоким и невыносимым, и оно возмущало многих людей во все века. Я сам однажды был оскорблен до глубины бездны отчаяния, так что пожелал, чтобы меня никогда не создавали. Бесполезно пытаться уйти от этого с помощью хитроумных различий. Естественный разум, как бы сильно он ни был оскорблен, должен признать последствия всеведения и всемогущества Бога….. Если трудно поверить в милосердие и благость Бога, когда Он проклинает тех, кто этого не заслуживает, мы должны помнить, что если бы Божья справедливость могла быть признана справедливой человеческим пониманием, она не была бы божественной.101

Характерным для эпохи был широкий сбыт трактата «О рабской воле» в семи латинских и двух вернакулярных изданиях, которые были востребованы в течение года. Впоследствии этот трактат стал великим источником протестантского богословия; здесь Кальвин нашел доктрину предопределения, избрания и обличения, которую он передал во Францию, Голландию, Шотландию, Англию и Америку. Эразм ответил Лютеру в двух небольших трактатах, Hyperaspistes («Защитник») I и II (1526–27), но современное мнение отдало реформатору преимущество в споре.

Даже на этом этапе Эразм продолжал выступать за мир. Своим корреспондентам он рекомендовал терпимость и вежливость. Он считал, что Церковь должна разрешить церковные браки и причащение в обоих видах; что она должна передать некоторые из своих обширных владений светским властям и использовать их; и что такие спорные вопросы, как предопределение, свобода воли и Реальное Присутствие, должны быть оставлены неопределенными, открытыми для различных интерпретаций.102 Он советовал герцогу Георгу Саксонскому гуманно относиться к анабаптистам: «Несправедливо карать огнем любое заблуждение, если только к нему не присоединяется подстрекательство или какое-либо другое преступление, за которое закон карает смертью». 103 Это было в 1524 году; в 1533 году, однако, движимый дружбой или дряхлостью, он защищал тюремное заключение еретиков Томасом Мором.104 В Испании, где некоторые гуманисты стали эразмианцами, монахи инквизиции начали систематическую проверку работ Эразма с целью его осуждения как еретика (1527). Тем не менее он продолжал критиковать безнравственность монахов и теологический догматизм как главных провокаторов Реформации. В 1528 году он повторил обвинение в том, что «многие монастыри, как мужские, так и женские, являются публичными борделями», а «во многих монастырях последней добродетелью, которую можно найти, является целомудрие». 105 В 1532 году он осудил монахов как назойливых попрошаек, соблазнителей женщин, охотников за еретиками, охотников за наследствами, подделывателей свидетельств106.106 Он выступал за реформирование Церкви и в то же время презирал Реформацию. Он не мог заставить себя оставить Церковь или увидеть ее разорванной пополам. «Я терплю Церковь до того дня, когда увижу лучшую». 107

Он был потрясен, узнав о разгроме Рима протестантскими и католическими войсками на службе императора (1527); он надеялся, что Карл побудит Климента пойти на компромисс с Лютером; теперь же папа и император вцепились друг другу в глотки. Еще более сильное потрясение произошло, когда во время благочестивого бунта реформаторы в Базеле уничтожили изображения в церквях (1529). Всего за год до этого он сам осудил поклонение изображениям: «Людей следует учить, что это не более чем знаки; лучше, если бы их вообще не было, а молитвы были обращены только к Христу. Но во всем пусть будет умеренность».108: именно такой была позиция Лютера по этому вопросу. Но яростное и бессмысленное разрушение церквей казалось ему нелиберальной и варварской реакцией. Он покинул Базель и переехал во Фрайбург-им-Брайсгау, на территории католической Австрии. Городские власти приняли его с почестями и предоставили ему для проживания недостроенный дворец Максимилиана I. Когда императорская пенсия поступала слишком нерегулярно, Фуггеры высылали ему все необходимые средства. Но монахи и богословы Фрайбурга нападали на него как на тайного скептика и истинную причину беспорядков в Германии. В 1535 году он вернулся в Базель. Делегация университетских профессоров вышла его встречать, а Иероним Фробен, сын Иоганна, предоставил ему комнаты в своем доме.

Ему было уже шестьдесят девять лет, он был худ, черты его лица напряглись с возрастом. Он страдал от язв, диареи, панкреатита, подагры, камней и частых простуд; обратите внимание на опухшие руки на рисунке Дюрера. В последний год жизни он был прикован к своим комнатам, часто к постели. Измученный болью и почти ежедневно слыша о новых нападках на него со стороны протестантов и католиков, он утратил привычную жизнерадостность, которая так нравилась его друзьям, и стал угрюмым. Однако почти ежедневно к нему приходили письма с почтением от королей, прелатов, государственных деятелей, ученых или финансистов, и его жилище стало целью литературного паломничества. 6 июня 1536 года он заболел острой дизентерией. Он знал, что умирает, но не попросил ни священника, ни духовника и скончался (12 июня) без церковных таинств, неоднократно призывая имена Марии и Христа. Базель устроил ему княжеские похороны и усыпальницу в соборе. Гуманисты, печатники и епископ города вместе воздвигли над его останками каменную плиту, которая сохранилась до сих пор, в память о его «несравненной эрудиции во всех областях знаний». Его завещание не оставило наследства на религиозные цели, но выделило суммы на уход за больными и стариками, на обеспечение приданого для бедных девушек и на образование перспективных молодых людей.

Его авторитет среди потомков колебался вместе с престижем эпохи Возрождения. Почти все партии в горячке религиозной революции называли его обманщиком и трусом. Реформаторы обвиняли его в том, что он подвел их к краю пропасти, вдохновил на прыжок, а затем бросился наутек. На Тридентском соборе его заклеймили как нечестивого еретика, а его труды были запрещены для католических читателей. В 1758 году Хорас Уолпол назвал его «нищим паразитом, у которого хватило ума открыть истину, но не хватило смелости ее исповедовать».109 В конце XIX века, когда дым сражения рассеялся, один ученый и рассудительный протестантский историк скорбел о том, что эразмианская концепция реформы, «концепция ученого…., была вскоре прервана и отброшена более грубыми и радикальными методами. Однако можно усомниться в том, что медленный путь в конечном итоге не является самым верным, и можно ли заменить культуру каким-либо другим фактором человеческого прогресса. Реформация шестнадцатого века была делом рук Лютера; но если и грядет новая Реформация…., то она может быть основана только на принципах Эразма».110 А один католический историк добавляет почти рационалистическую оценку: «В интеллектуальном плане Эразм принадлежал к более позднему и более научному и рациональному веку. Работа, которую он начал и которая была прервана из-за проблем Реформации, была возобновлена в более приемлемое время учеными семнадцатого века».111 Лютер должен был быть; но когда его работа была закончена и страсти улеглись, люди снова попытались уловить дух Эразма и Ренессанса и возобновить в терпении и взаимной терпимости долгий, медленный труд просвещения.

Какое сочетание сил и обстоятельств позволило зарождающемуся протестантизму выжить в условиях враждебности папства и империи? Мистического благочестия, библейских исследований, религиозной реформы, интеллектуального развития, смелости Лютера было недостаточно; их можно было отвлечь или контролировать. Вероятно, решающими были экономические факторы: желание сохранить немецкие богатства в Германии, освободить Германию от папского или итальянского господства, передать церковную собственность в светское пользование, отразить посягательства империи на территориальную, судебную и финансовую власть немецких князей, городов и государств. Добавьте к этому определенные политические условия, обеспечившие протестантам успех. Османская империя, завоевав Константинополь и Египет, опасно расширялась на Балканах и в Африке, поглотив половину Венгрии, осаждая Вену и угрожая закрыть Средиземноморье для христианской торговли; Карлу V и эрцгерцогу Фердинанду требовались объединенные Германия и Австрия — как протестанты, так и католики, деньги и люди, чтобы противостоять этой мусульманской лавине. Император обычно был поглощен делами Испании, Фландрии или Италии, или находился в смертельном конфликте с Франциском I Французским; у него не было ни времени, ни средств на гражданскую войну в Германии. Он был согласен со своим пенсионером Эразмом в том, что церковь нуждается в реформе; он периодически враждовал с Климентом VII и Павлом III, вплоть до того, что позволил своей армии разграбить Рим; только когда император и папа были друзьями, они могли эффективно бороться с религиозной революцией.

Но к 1527 году лютеранская «ересь» стала ортодоксальной в половине Германии. Города нашли протестантизм выгодным; «они нисколько не заботятся о религии, — скорбит Меланхтон, — они хотят только получить власть в свои руки, чтобы освободиться от контроля епископов»;1 За небольшое изменение теологического одеяния они избежали епископских налогов и судов и могли присвоить себе приятные участки церковной собственности.2 Однако многими горожанами, похоже, двигало искреннее желание иметь более простую и искреннюю религию. В Магдебурге члены прихода Святого Ульриха собрались на церковном дворе и выбрали восемь человек, которые должны были выбрать проповедника и управлять делами церкви (1524); вскоре все церкви в городе проводили Вечерю Господню по лютеранскому обычаю. Аугсбург был настолько яростно протестантским, что когда Кампеджио прибыл туда в качестве папского легата, население окрестило его антихристом (1524). Большая часть Страсбурга приняла новую теологию Вольфганга Фабрициуса Капито (1523), а Мартин Буцер, сменивший его на этом посту, обратил в свою веру и Ульм. В Нюрнберге такие крупные предприниматели, как Лазарь Шпенглер и Иероним Баумгертнер, привлекли городской совет к лютеранскому вероучению (1526); Себальдускирхе и Лоренцкирхе соответствующим образом изменили свой ритуал, сохранив при этом католическое искусство. В Брунсвике широко распространялись труды Лютера, его гимны публично исполнялись, его версия Нового Завета изучалась так усердно, что когда священник неправильно цитировал ее, его поправляли прихожане; наконец, городской совет предписал всем священнослужителям проповедовать только то, что можно найти в Писании, крестить на немецком языке и служить таинство в обеих формах (1528). К 1530 году новая вера завоевала Гамбург, Бремен, Росток, Любек, Штральзунд, Данциг, Дерпт, Ригу, Ревель и почти все имперские города Швабии. Иконоборческие бунты вспыхнули в Аугсбурге, Гамбурге, Брауншвейге, Штральзунде. Вероятно, часть этого насилия была реакцией против церковного использования статуй и картин для прививания нелепых и прибыльных легенд.

Князья, с радостью принявшие римское право, которое делало светского правителя всесильным как делегата «суверенного народа», увидели в протестантизме религию, которая не только возвышала государство, но и подчинялась ему; теперь они могли быть как духовными, так и временными владыками, и все богатства Церкви могли принадлежать им для управления или наслаждения. Иоанн Стойкий, сменивший Фридриха Мудрого на посту курфюрста Саксонии (1525), определенно принял лютеранскую веру, чего никогда не делал Фридрих; а после смерти Иоанна (1532) его сын Иоанн Фридрих сохранил курфюршество Саксонии в твердом протестантском духе. Филипп Великодушный, ландграф Гессенский, заключил с Иоанном Готско-Торгаускую лигу (1526) для защиты и распространения лютеранства. За ним последовали и другие принцы: Эрнест Люнебургский, Отто и Франциск Брауншвейг-Люнебургские, Генрих Мекленбургский, Ульрих Вюртембергский. Альберт Прусский, великий магистр тевтонских рыцарей, следуя совету Лютера, отказался от монашеских обетов, женился, секуляризовал земли своего ордена и сделал себя герцогом Пруссии (1525). Лютеру казалось, что он силой своей личности и красноречия завоевал половину Германии.

Поскольку многие монахи и монахини покинули свои монастыри, а население не желало содержать оставшихся, лютеранские князья подавили все монастыри на своей территории, за исключением нескольких, чьи воспитанницы приняли протестантскую веру. Князья согласились разделить конфискованное имущество и доходы с дворянами, городами и некоторыми университетами, но это обещание выполнялось очень вяло. Лютер выступал против использования церковных богатств на любые цели, кроме религиозных или образовательных, и осуждал поспешный захват дворянами церковных зданий и земель. Скромная часть награбленного отдавалась на школы и помощь бедным, остальное оставалось у князей и дворян. «Прикрываясь Евангелием, — писал Меланхтон (1530), — князья стремились лишь к разграблению церквей». 3

К добру или ко злу, к духовным или материальным целям, великая трансформация продолжалась. Целые провинции — Восточная Фрисландия, Силезия, Шлезвиг, Гольштейн — почти единодушно перешли в протестантизм; ничто не могло бы лучше показать, насколько безжизненным стал там католицизм. Там, где священники уцелели, они продолжали поддерживать наложниц,4 и просили разрешения вступать в законный брак, как это делали лютеранские священники.5 Эрцгерцог Фердинанд докладывал папе, что среди светского духовенства католической церкви стремление к браку почти повсеместно, что из ста пасторов едва ли один не женат открыто или тайно; а католические князья умоляли папу, что отмена безбрачия стала моральной необходимостью.6 Один лояльный католик жаловался (1524 г.), что епископы, когда революция стоит у их порога, продолжают свои лукулловы праздники;7 А католический историк, говоря об Альбрехте, архиепископе Майнцском, описывает «роскошно обставленные апартаменты, которые этот нечестивый князь Церкви использовал для тайных сношений со своей любовницей» 8. 8 «Все, — говорит тот же историк, — стали настолько враждебны к священникам, что над ними насмехались и досаждали, куда бы они ни шли». 9 «Люди повсюду, — писал Эразм (31 января 1530 года), — выступают за новые доктрины». 10 Однако так было только в северной Германии; и даже там герцог Георг Саксонский и курфюрст Иоахим Бранденбургский были решительными католиками. Южная и западная Германия, бывшая частью древней Римской империи и получившая некоторую латинскую культуру, в большинстве своем оставалась лояльной к Церкви; гемютливый Юг предпочитал яркие краски и сексуальную снисходительность католицизма предестинационному стоицизму Севера. Могущественные курфюрсты-архиепископы Майнца, Трира и (до 1543 года) Кельна сохранили свои регионы преимущественно католическими, а папа Адриан VI спас Баварию, предоставив ее герцогам для светских нужд пятую часть церковных доходов в их государстве. Аналогичное пожалование церковных доходов умиротворило Фердинанда в Австрии.

Венгрия сыграла важную роль в этой драме. Преждевременное воцарение Людовика II в возрасте десяти лет (1516) и его преждевременная смерть стали основополагающими элементами венгерской трагедии. Даже его рождение было преждевременным; медики того времени едва спасли хрупкого младенца, заключив его в теплые туши животных, зарезанных, чтобы дать ему тепло. Людовик вырос красивым юношей, добрым и щедрым, но склонным к экстравагантности и празднествам на скудные средства в окружении коррумпированного и некомпетентного двора. Когда султан Сулейман отправил посла в Буду, вельможи отказались его принять, протащили по всей стране, отрезали ему нос и уши и вернули хозяину.11 Разъяренный султан вторгся в Венгрию и захватил два ее самых важных опорных пункта — Шабаш и Белград (1521). После долгих проволочек, на фоне измены или трусости своих дворян, Людовик собрал армию в 25 000 человек и с безумным героизмом выступил против 100 000 турок на поле близ Мохача (30 августа 1526 года). Венгры были перебиты почти до единого человека, а сам Людовик утонул, споткнувшись при бегстве. Сулейман с триумфом вошел в Буду; его армия разграбила и сожгла красивую столицу, разрушила все основные здания, кроме королевского дворца, и предала огню большую часть драгоценной библиотеки Матиаша Корвина. Победоносное войско пронеслось по восточной половине Венгрии, сжигая и грабя ее, а 100 000 христианских пленников Сулейман повел за собой в Константинополь.

Оставшиеся в живых магнаты разделились на враждебные группировки. Одна группа, считая сопротивление невозможным, выбрала королем Яна Запольи и уполномочила его подписать покорный мир; Сулейман позволил ему править в Буде в качестве своего вассала, но восточная половина Венгрии фактически оставалась под турецким господством до 1686 года. Другая фракция объединилась с дворянами Богемии, чтобы отдать корону Венгрии и Богемии Фердинанду в надежде заручиться помощью Священной Римской империи и могущественного рода Габсбургов. Когда Сулейман вновь перешел в наступление (1529), пройдя 135 миль от Буды вдоль Дуная до ворот Вены, Фердинанд успешно защитил свою столицу. Но в те критические годы Карл V был вынужден смириться с протестантами, чтобы вся Европа не оказалась под властью ислама. Продвижение турок на запад так явно защищало протестантизм, что Филипп Гессенский радовался турецким победам. Когда Сулейман, потерпев поражение в Вене, вернулся в Константинополь, католики и протестанты смогли возобновить борьбу за душу Германии.

Поскольку внутренняя свобода варьируется (при прочих равных условиях) в зависимости от внешней безопасности, протестантизм в период своей безопасности потворствовал сектантской раздробленности, которая, казалось, была присуща принципам частного суждения и верховенства совести. Уже в 1525 году Лютер писал: «В настоящее время существует почти столько же сект и вероучений, сколько голов». 12 Меланхтон был очень занят тем, чтобы умерить своего господина и найти двусмысленные формулы для примирения противоречивых истин. Католики с ликованием указывали на взаимные упреки протестантских фракций и предсказывали, что свобода толкования и верований приведет к религиозной анархии, моральному распаду и скептицизму, отвратительному как для протестантов, так и для католиков.13 В 1525 году три художника были изгнаны из протестантского Нюрнберга за то, что усомнились в божественном авторстве Библии, реальном присутствии в Евхаристии и божественности Христа.

Пока Сулейман готовил кампанию, разрезавшую Венгрию пополам, в Шпейере (июнь 1526 года) собрался Сейм немецких князей, прелатов и мещан, чтобы рассмотреть требования католиков об исполнении Вормсского эдикта и встречное предложение протестантов оставить религию свободной до тех пор, пока общий совет под эгидой Германии не вынесет решение по этим спорам. Протестанты одержали верх, и заключительный декрет этого сейма постановил, что в ожидании такого совета каждое немецкое государство в религиозном отношении «должно жить, править и нести себя так, как оно считает нужным, чтобы отвечать перед Богом и императором»; что никто не должен быть наказан за прошлые преступления против Вормского эдикта; и что Слово Божье должно проповедоваться всеми партиями, ни одна не должна мешать другим. Протестанты истолковали этот «Шпейерский рецессив»* как санкцию на создание лютеранских церквей, религиозную автономию каждого территориального князя и запрет на совершение мессы в лютеранских областях. Католики отвергли эти предположения, но император, находясь в ссоре с Папой, на время принял их; к тому же Фердинанд вскоре был слишком занят делами в Венгрии, чтобы оказать действенное сопротивление.

Заключив мир с Климентом, Карл вернулся к естественному консерватизму короля и приказал вновь созвать Шпейерский сейм 1 февраля 1529 года. Под влиянием председательствующего эрцгерцога и отсутствующего императора новое собрание отменило «Перерыв» 1526 года и приняло декрет, разрешающий лютеранские службы, но требующий терпимости к католическим службам в лютеранских государствах, полностью запрещающий лютеранскую проповедь или ритуал в католических государствах, приводящий в исполнение Вормский эдикт и объявляющий вне закона секты цвинглиан и анабаптистов повсюду. 25 апреля 1529 года лютеранское меньшинство опубликовало «Протест», в котором заявило, что совесть не позволяет им принять этот указ; они обратились к императору с просьбой созвать всеобщий собор; в то же время они будут придерживаться первоначального Шпейерского рецессиона любой ценой. Термин «протестант» был применен католиками к подписантам этого протеста и постепенно вошел в обиход для обозначения немецких повстанцев против Рима.

Все еще нуждаясь в единстве Германии против турок, Карл созвал еще одну диету, которая собралась в Аугсбурге (20 июня 1530 года) под его председательством. Во время этой конференции он остановился у Антона Фуггера, теперь уже главы фирмы, которая сделала его императором. Согласно старой истории, банкир порадовал правителя тем, что зажег костер с императорской долговой грамотой.14Поскольку Фуггеры были финансово связаны с папой, этот жест, возможно, еще на один шаг приблизил Карла к папству. Лютер не присутствовал на собрании, поскольку все еще находился под императорским запретом и в любой момент мог быть арестован; но он отправился в Кобург, на саксонскую границу, и через посланников поддерживал связь с протестантской делегацией. Он сравнивал собрание со скоплением галок, которые щебечут и маневрируют перед его окнами, и жаловался, что «каждый епископ привел на заседание столько чертей» или избирателей, «сколько блох на собаке в день святого Иоанна». 15 По-видимому, именно в это время он сочинил величайший из своих гимнов — «Ein feste Burg ist unser Gott» — «Могучая крепость — наш Бог».

24 июня кардинал Кампеджио обратился к Сейму с призывом к полному подавлению протестантских сект. Двадцать пятого числа Кристиан Байер зачитал императору и части собрания знаменитое Аугсбургское исповедание, подготовленное Меланхтоном, которое, с некоторыми изменениями, должно было стать официальным вероучением лютеранских церквей. Отчасти опасаясь войны объединенных императорских и папских сил против разделенных протестантов, отчасти потому, что по темпераменту был склонен к компромиссу и миру, Меланхтон придал заявлению (по словам одного католического ученого) «достойный, умеренный и мирный тон».16 и стремился свести к минимуму различия между католическими и лютеранскими взглядами. Он изложил ереси, которые осуждали и евангелисты (так лютеране называли себя из-за того, что полагались исключительно на Евангелия или Новый Завет), и римские католики; он отмежевал лютеран от цвинглианской реформы и оставил последнюю на усмотрение. Он смягчил доктрины предопределения, «консубстанциации» и оправдания верой; он умеренно говорил о церковных злоупотреблениях, которые протестантизм искоренил; он вежливо защищал отправление таинства в обеих формах, отмену монашеских обетов, брак духовенства; и он призвал кардинала Кампеджио принять это Исповедание в том примирительном духе, в котором оно было составлено. Лютер выразил сожаление по поводу некоторых уступок, но дал документу свое непременное одобрение. Цвингли направил императору свой собственный Ratio fidei, откровенно заявив о своем неверии в Реальное Присутствие. Страсбург, Констанц, Линдау и Мемминген представили отдельное Исповедание, Тетраполитану, в которой Капито и Буцер пытались преодолеть разрыв между лютеранским, цвинглианским и католическим вероучениями.

Крайняя фракция католиков, возглавляемая Экком, выступила с «Конфуцией», настолько непримиримой, что собрание отказалось представить ее императору, пока она не была дважды исправлена. Пересмотренная таким образом, она настаивала на транссубстанциации, семи таинствах, обращении к святым, безбрачии, причащении только хлебом и латинской мессе. Карл одобрил эту Конфуцию и заявил, что протестанты должны принять ее или им грозит война. Более мягкая партия католиков вступила в переговоры с Меланхтоном и предложила разрешить причастие хлебом и вином. Взамен Меланхтон согласился признать ушную исповедь, посты, епископальную юрисдикцию, даже, с некоторыми оговорками, власть пап. Но другие протестантские лидеры отказались зайти так далеко; Лютер протестовал, что восстановление епископальной юрисдикции подчинит новых священнослужителей римской иерархии и вскоре ликвидирует Реформацию. Видя, что соглашение невозможно, несколько протестантских князей уехали к себе домой.

19 ноября сокращенный Сейм издал свой заключительный Рецесс или декрет. Осуждались все проявления протестантизма; Вормский эдикт должен был быть приведен в исполнение; Имперская судебная палата (Reichskammergericht) должна была начать судебные процессы против всех присвоителей церковной собственности; протестанты должны были до 15 апреля 1531 года принять Конфуцию мирным путем. Подпись Карла превратила «Аугсбургский перерыв» в императорский указ. Императору, должно быть, казалось верхом благоразумия дать мятежникам шесть месяцев на то, чтобы приспособиться к воле сейма. В течение этого срока он предложил им иммунитет от Вормсского эдикта. После этого, если позволят другие обязанности, ему, возможно, придется передать соперничающие теологии на верховный военный суд.

В то время как Сейм еще заседал, несколько государств создали Католическую лигу для защиты и восстановления традиционной веры. Восприняв это как военный жест, протестантские князья и города организовали (март 1531 года) Шмалькальдическую лигу, получившую свое название по месту рождения близ Эрфурта. Когда срок милости истек, Фердинанд, теперь уже «король римлян», предложил Карлу начать войну. Но Карл был еще не готов. Сулейман планировал новое нападение на Вену; союзник Сулеймана, Барбаросса, совершал набеги на христианскую торговлю в Средиземноморье; а союзник Сулеймана, Франциск Французский, ждал момента, чтобы напасть на Милан, как только Карл окажется втянутым в гражданскую войну в Германии. В апреле 1531 года, вместо того чтобы исполнить Аугсбургский декрет, он приостановил его действие и попросил протестантов о помощи против турок. Лютер и князья лояльно откликнулись; лютеране и католики подписали Нюрнбергский мир (23 июля 1532 года), обязуясь совместно помогать Фердинанду и проявлять взаимную религиозную терпимость до созыва общего собора. Под штандартом императора в Вене собралась столь многочисленная армия немцев-протестантов и католиков, испанцев и итальянских католиков, что Сулейман счел предзнаменования неблагоприятными и повернул обратно в Константинополь, а христианская армия, опьяненная бескровной победой, разграбила христианские города и дома, «нанеся больше бедствий, — говорит очевидец Томас Кранмер из Англии, — чем сами турки». 17

Патриотизм протестантов придал их движению новое достоинство и импульс. Когда Алеандр, снова папский эмиссар, предложил лютеранским лидерам выслушать их на общем соборе, если они пообещают подчиниться окончательным решениям собора, те отвергли это предложение. Год спустя (1534) Филипп Гессенский, не обращая внимания на осуждение Лютером любой наступательной политики, принял французскую помощь в восстановлении власти протестантского герцога Ульриха в Вюртемберге. Правление Фердинанда там было прекращено; церкви были разграблены, монастыри закрыты, а их имущество отобрано государством.18 Обстоятельства вновь благоприятствовали протестантам: Фердинанд был поглощен на востоке, Карл — на западе; анабаптисты, очевидно, укрепляли коммунистическую революцию в Мюнстере; радикалы Юргена Вюлленвевера захватили Любек (1535); католические князья теперь нуждались в лютеранской помощи против внутреннего бунта так же, как и против османов. Кроме того, Скандинавия и Англия к этому времени отреклись от Рима, а католическая Франция искала союза с лютеранской Германией против Карла V.

Обрадованная растущей силой, Шмалькальдская лига проголосовала за создание армии в 12 000 человек. Когда новый папа, Павел III, спросил, на каких условиях Лига согласится на созыв генерального собора, она ответила, что признает только собор, проведенный независимо от папы, состоящий как из светских, так и церковных лидеров Германии и принимающий протестантов не как еретиков, а как равноправных участников.19 Она отвергла Императорскую судебную палату и уведомила вице-канцлера императора, что не признает за католиками права сохранять церковное имущество и совершать богослужения на территории протестантских князей.20 Католические государства возобновили свою Лигу и потребовали от Карла полного исполнения полномочий, предоставленных Рейхскаммергерихту. Он отвечал милостивыми словами, но страх перед Франциском I, стоявшим у него за спиной, сдерживал его.

Протестантский прилив продолжался. Так говорит один католический историк:

9 сентября 1538 года Алеандр писал папе из Линца, что религиозное состояние Германии почти разрушительно; богослужение и совершение таинств по большей части прекратились; светские князья, за исключением Фердинанда I, либо полностью лютеранские, либо полны ненависти к священству и жадны до церковного имущества. Прелаты жили так же экстравагантно, как и раньше….. Религиозные ордена сократились до горстки; светское духовенство было не намного многочисленнее, и настолько безнравственным и невежественным, что немногие католики сторонились их.21

После смерти католического герцога Георга Альбертинского Саксонского его сменил брат Генрих, лютеранин; Генриха, в свою очередь, сменил Морис, которому предстояло стать военным спасителем протестантизма в Германии. В 1539 году Иоахим II, курфюрст Бранденбурга, основал в своей столице Берлине протестантскую церковь, гордо независимую как от Рима, так и от Виттенберга. В 1542 году герцогство Клевское, Наумбургское епископство, даже Галльский престол Альбрехта были добавлены к протестантскому списку путем своевременного смешения политики и войны; а в 1543 году граф Герман фон Вид, архиепископ-избиратель Кельна, шокировал Рим, перейдя в лютеранство. Протестантские лидеры были настолько уверены в себе, что в январе 1540 года Лютер, Меланхтон и другие опубликовали декларацию о том, что мир может быть достигнут только через отказ императора и католического духовенства от «идолопоклонства и заблуждений» и принятие ими «чистой доктрины» Аугсбургского исповедания. Далее документ продолжал: «Даже если бы папа уступил нам наши доктрины и обряды, мы все равно должны были бы относиться к нему как к гонителю и изгою, поскольку в других королевствах он не отказался бы от своих заблуждений». «Все зависит от папы, — сказал Лютер, — как и от его бога, дьявола». 22

Карл почти согласился, поскольку в апреле 1540 года он перехватил религиозную инициативу у Папы и предложил католическим и протестантским лидерам Германии встретиться в «христианском коллоквиуме», чтобы вновь попытаться мирно урегулировать свои разногласия. «Если Папа не вмешается решительно, — писал папский нунций, — вся Германия падет жертвой протестантизма». На предварительной конференции в Вормсе долгие дебаты между Экком и Меланхтоном привели к тому, что ранее непримиримый католик в предварительном порядке принял мягкие позиции, сформулированные в Аугсбургском исповедании.23 Воодушевленный, Карл созвал обе группы в Ратисбон (Регенсбург). Там, под его руководством (5 апреля — 22 мая 1541 года), они наиболее близко подошли к урегулированию. Павел III был настроен на мир, а его главный делегат, кардинал Гаспаро Контарини, был человеком доброй воли и высоких моральных качеств. Император, измученный угрозами Франции и призывами Фердинанда о помощи против возвращающихся турок, настолько стремился к соглашению, что многие католические лидеры подозревали его в протестантских наклонностях. Конференция согласилась разрешить браки духовенства и причащение в обоих видах; но никакие ухищрения не смогли найти формулу, одновременно утверждающую и отрицающую религиозное верховенство пап и транссубстанцию в Евхаристии; и Контарини не позабавил протестантский вопрос, ест ли мышь, обгладывающая упавший освященный сосуд, хлеб или Бога.24 Конференция провалилась, но Карл, торопясь на войну, дал протестантам временное обещание, что против них не будет возбуждено никаких дел за то, что они придерживаются доктрин Аугсбургского исповедания или сохраняют конфискованное церковное имущество.

За эти годы споров и роста новая вера создала новую церковь. По предложению Лютера она назвала себя Евангелической. Изначально он выступал за церковную демократию, при которой каждая община выбирала бы своего священника, определяла свой ритуал и вероучение, но растущая зависимость от князей вынудила его отдать эти прерогативы комиссиям, назначаемым государством и ответственным перед ним. В 1525 году курфюрст Иоанн Саксонский приказал всем церквям своего герцогства принять евангелическую службу, сформулированную Меланхтоном с одобрения Лютера; священники, отказавшиеся подчиниться, лишились своих благочиний, а упрямые миряне, после периода благодати, были изгнаны.25 Другие лютеранские князья следовали аналогичной процедуре. В качестве вероучительного руководства для новых церквей Лютер составил пятистраничный Kleiner Katechismus (1529), состоящий из десяти заповедей, апостольского символа веры и кратких толкований каждой статьи. В первые четыре столетия христианства он считался бы вполне ортодоксальным.

Новые священнослужители, как правило, были людьми доброй нравственности, сведущими в Писании, беспечными к гуманистической эрудиции и преданными задачам своего пасторства. Воскресенье соблюдалось как суббота; здесь Лютер принял скорее традицию, чем Библию. «Богослужение» сохранило многое из католического ритуала — алтарь, крест, свечи, облачения, части мессы на немецком языке; но большая роль отводилась проповеди, и не было молитв Богородице или святым. Религиозные картины и статуи были отброшены. Церковная архитектура была преобразована таким образом, чтобы молящимся было легче слышать проповедника; поэтому галереи стали обычным элементом протестантских церквей. Самым приятным нововведением стало активное участие прихожан в музыкальном сопровождении церемонии. Даже безвестные люди жаждали петь, а теперь каждый голос мог с нежностью услышать себя в защитной анонимности толпы. Лютер в одночасье стал поэтом и написал дидактические, полемические и вдохновляющие гимны с грубой и мужественной силой, свойственной его характеру. Служители культа не только пели эти и другие протестантские гимны; они собирались вместе в течение недели, чтобы отрепетировать их, и многие семьи пели их дома. Один обеспокоенный иезуит подсчитал, что «гимны Лютера убили [обратили] больше душ, чем его проповеди». 26 Протестантская музыка Реформации стала соперничать с католической живописью эпохи Возрождения.

Лютер не принимал непосредственного участия в мирных конференциях этих последних лет своей жизни; князья, а не богословы были теперь лидерами протестантов, поскольку вопросы касались собственности и власти гораздо больше, чем догм и ритуалов. Лютер не был создан для переговоров, и он становился слишком стар, чтобы сражаться другим оружием, кроме пера. Папский посланник описывал его в 1535 году как все еще энергичного и сердечного юмориста («первый вопрос, который он мне задал, был о том, слышал ли я распространенную в Италии информацию о том, что он — немецкий сопляк»). 27); но его разросшаяся рама таила в себе дюжину болезней — несварение, бессонницу, головокружение, колики, камни в почках, нарывы в ушах, язвы, подагру, ревматизм, ишиас и учащенное сердцебиение. Он употреблял алкогольные напитки, чтобы притупить боль и уснуть, пробовал лекарства, которые прописывали ему врачи, пробовал нетерпеливые молитвы, но болезни прогрессировали. В 1537 году он думал, что умрет от камня, и предъявил ультиматум Божеству: «Если эта боль продлится дольше, я сойду с ума и не смогу познать благость Твою». 28 Его испортившийся нрав отчасти был выражением его страданий. Его друзья все больше избегали его, потому что «едва ли кто-то из нас, — говорил один опечаленный почитатель, — может избежать его гнева и публичного бичевания»; а терпеливый Меланхтон морщился от частых унижений со стороны своего грубого кумира. Что касается «Оеколампадиуса, Кальвина…. и других еретиков, — говорил Лютер, — то у них испорченные сердца и лживые уста, испорченные насквозь, испорченные сверх меры». 29

В своем трактате «О соборах и церквях» (1539) он изо всех сил старался быть благоразумным. Он сравнил различные папские обещания и отсрочки созыва Всеобщего собора с дразнением голодного животного, когда ему предлагают еду, а он ее выхватывает. С большим знанием дела он проанализировал историю концилиариата и отметил, что несколько церковных соборов были созваны и возглавлялись императорами — намек Карлу. Он сомневался, что какой-либо собор, созванный папой, сможет реформировать курию. Прежде чем санкционировать участие протестантов в церковном соборе, «мы должны сначала осудить епископа Рима как тирана и сжечь все его буллы и декреталии». 30

Его политические взгляды в последние годы жизни говорят о том, что после шестидесяти молчание становится втройне золотым. Он всегда был политически консервативен, даже когда казалось, что он поощряет социальную революцию. Его религиозный бунт был направлен скорее против практики, чем против теории; он возражал против дороговизны индульгенций, а позже — против папского господства, но до конца жизни принимал самые сложные доктрины ортодоксального христианства — Троицу, рождение от Девы Марии, искупление, реальное присутствие, ад — и сделал некоторые из них еще более неудобоваримыми, чем раньше. Он презирал простой народ и исправил бы знаменитую ошибку Линкольна в этом отродье беспечности. Герр Омнес — мистер Толпа — нуждается в сильном правительстве, «чтобы мир не стал диким, мир не исчез, а торговля… не была уничтожена….. Никто не должен думать, что миром можно править без крови…. Миром нельзя править с помощью четок».31 Но когда правительство с помощью чёток утратило свою силу, на его место пришло правительство с помощью меча. Лютеру пришлось передать государству большую часть власти, которая принадлежала церкви, поэтому он защищал божественное право королей. «Рука, владеющая светским мечом, — это не человеческая рука, а рука Бога. Это Бог, а не человек, вешает, ломает на колесе, обезглавливает, порол; это Бог ведет войну». 32 В этом возвеличивании государства как единственного источника порядка заложены семена абсолютистской философии Гоббса и Гегеля, а также предчувствие имперской Германии. В Лютере Генрих IV привез Гильдебранда в Каноссу.

С возрастом Лютер стал более консервативным, чем князья. Он одобрял взимание с крестьян принудительного труда и тяжелых феодальных повинностей; а когда одного барона мучила совесть, Лютер успокаивал его тем, что, если не налагать на них таких повинностей, простолюдины станут властными.33 В оправдание рабства он цитировал Ветхий Завет. «Овцы, скот, рабы-мужчины и рабыни-служанки — все это было собственностью, которую можно было продавать по желанию хозяев. Это было бы хорошо, если бы так было и сейчас. Ибо иначе никто не может ни принудить, ни приручить подневольный народ». 34 Каждый человек должен терпеливо оставаться на том поприще и в той жизни, на которую его определил Бог. «Служить Богу — это значит для каждого оставаться в своем призвании и призвании, пусть даже самом заурядном и простом». Эта концепция призвания стала опорой консерватизма в протестантских странах.

В 1539 году принц, который был верным сторонником протестантского дела, поставил Лютера перед неприятной проблемой. Филипп Гессенский был одновременно воинственным, любвеобильным и совестливым. Его жена, Кристина Савойская, была верной и плодовитой, как бельмо на глазу; Филипп не решался развестись с такой достойной, но ему очень хотелось Маргариту Саальскую, с которой он познакомился, когда выздоравливал от сифилиса.35 Позанимавшись прелюбодеянием некоторое время, он решил, что находится в состоянии греха и должен воздерживаться от Вечери Господней. Это оказалось неудобным, и он предложил Лютеру, чтобы новая религия, столь обязанная Ветхому Завету, как и он, разрешила двоеженство, за которое, однако, по закону полагалась смертная казнь. В конце концов, разве это не более благопристойно, чем череда любовниц Франциска I, и не более гуманно, чем исполнительное мужеложство Генриха VIII? Филипп так стремился к библейскому решению, что намекнул о своем переходе в императорский, даже папский лагерь, если виттенбергские богословы не смогут увидеть свет Писания. Лютер был готов; действительно, в «Вавилонском пленении» он предпочел двоеженство разводу; он рекомендовал двоеженство как лучшее решение для Генриха VIII;36 и многие богословы XVI века были открыты в этом вопросе.37 Меланхтон колебался; в конце концов он согласился с Лютером, что их согласие должно быть дано, но не должно быть публичным. Кристина тоже дала согласие, но при условии, что Филипп «будет исполнять свои супружеские обязанности по отношению к ней больше, чем когда-либо прежде». 38 4 марта 1540 года Филипп в присутствии Меланхтона и Буцера официально, но приватно женился на Маргарите как на дополнительной жене. Благодарный ландграф послал Лютеру телегу вина в качестве наливки. 39 Когда новость о браке просочилась наружу, Лютер отказался дать согласие; «тайное Йе, — писал он, — должно ради Церкви Христовой оставаться публичным Ней». 40 Меланхтон тяжело заболел, видимо, от угрызений совести и стыда, и отказывался от еды, пока Лютер не пригрозил ему отлучением от церкви.41 Меланхтон, писал Лютер, «ужасно огорчен этим скандалом, но я суровый саксонец и крепкий крестьянин, и моя кожа достаточно толста, чтобы переносить такие вещи». 42 Большинство евангелистов, однако, были потрясены. Католики веселились и радовались, не зная, что Папа Климент VII сам додумался до того, чтобы разрешить двоеженство Генриху VIII.43 Фердинанд Австрийский объявил, что, хотя он и имел некоторую склонность к новой вере, теперь он ее ненавидит. Карл V, в качестве платы за отказ от преследования Филиппа, потребовал от него обещания поддержки во всех будущих политических разногласиях.

По мере приближения к могиле нрав Лютера превращался в раскаленную лаву. В 1545 году он обрушился на цвинглианских «сакраментариев» с такой жестокостью, что Меланхтон оплакивал увеличившуюся пропасть между протестантами Юга и Севера. Попросив курфюрста Иоанна повторить аргументы против участия в папском соборе, Лютер разразился тирадой «Против папства в Риме, основанного дьяволом» (1545), в которой его талант к язвительности превзошел сам себя. Все его друзья были шокированы, кроме художника Лукаса Кранаха, который проиллюстрировал книгу гравюрами с безудержной сатирой. На одной из них Папа сидел верхом на свинье и благословлял навозную кучу; на другой он и три кардинала были прикованы к уключинам; а на фронтисписе понтифик был изображен на своем троне в окружении чертей и увенчан ковшом для сбора мусора. Слово «дьявол» переполняло текст; папа был «самым адским папой», «этим римским гермафродитом» и «папой-содомитом»; кардиналы были «безнадежно потерянными детьми дьявола… невежественными ослами….. Хочется проклясть их, чтобы гром и молния поразили их, адский огонь сжег их, чума, сифилис, эпилепсия, цинга, проказа, карбункулы и все болезни напали на них». 44 Он вновь отверг мнение о том, что Священная Римская империя была подарком пап; напротив, по его мнению, пришло время, когда империя должна была поглотить папские государства.

Падите же, император, король, князья, лорды и все, кто падет вместе с вами; Бог не приносит удачи праздным рукам. И прежде всего отнимите у папы Рим, Романию, Урбино, Болонью и все, что он имеет как папа, ибо он получил это ложью и хитростью; богохульствами и идолопоклонством он позорно присвоил и украл их у империи, растоптал их ногами и тем самым привел бесчисленные души к их награде в вечном огне адаCOPY00. Поэтому его, папу, его кардиналов и весь сброд его идолопоклонства и папской святости следует схватить и, как богохульникам, вырвать языки за шеи и прибить рядами на виселице».45

Возможно, его разум уже начал отказывать, когда он написал этот призыв к насилию. Постепенное отравление внутренних органов временем, едой и питьем могло дойти до мозга и повредить его. В последние годы жизни Лютер стал неуютно худым, с нависшими щеками и впалым подбородком. Он был вулканом энергии, неугомонным Левиафаном, говорившим Rast Ich, so rost Ich — «Если я отдыхаю, я ржавею». 46 Но теперь на него навалились приступы усталости; он сам описал себя (17 января 1546 года) как «старого, дряхлого, вялого, изможденного, холодного, с одним хорошим глазом». 47 «Я устал от мира, а он устал от меня», — писал он; 48 а когда вдовствующая курфюрстина Саксонии пожелала ему еще сорок лет жизни, он ответил: «Мадам, чем жить еще сорок лет, я бы отказался от шанса попасть в рай». 49 «Я молю Господа, чтобы Он пришел со мной и унес меня с собой. Пусть он придет, прежде всего, со своим Страшным судом; 1 я вытяну шею, грянет гром, и я успокоюсь». 50 До самого конца его продолжали мучить видения дьявола, а время от времени и сомнения в своей миссии. «Дьявол нападает на меня, утверждая, что из моих уст исходят великие преступления и много зла; и этим он много раз жестоко озадачивает меня». 51 Иногда он отчаивался в будущем протестантизма: «благочестивые служители Всевышнего становятся все реже и реже»;52 секты и фракции становятся все многочисленнее и ожесточеннее; и «после смерти Меланхтона в новой вере произойдет печальный отпад».53 Но затем к нему вернулось мужество. «Я поставил Христа и папу за уши, поэтому больше не беспокоюсь. Пусть я окажусь между дверью и петлями и буду зажат, это неважно; Христос пройдет через это». 54

Его воля проявилась в полной мере: «Я хорошо известен на небе, на земле и в аду». В нем рассказывалось, как он, «проклятый и несчастный грешник», получил от Бога благодать распространять Евангелие Его Сына и как он завоевал признание как «доктор истины, отвергнув запрет папы, императора, королей, князей и священников, и ненависть всех демонов». И заключало оно: «Итак, для распоряжения моим скудным имуществом пусть будет достаточно настоящего свидетельства моей руки, и пусть будет сказано: «Это написал доктор Мартин Лютер, нотариус Бога и свидетель Его Евангелия». «55 Он не сомневался, что Бог ждет, чтобы принять его.

В январе 1546 года он отправился в ветреную погоду в Айслебен, место своего рождения, чтобы разрешить спор. Во время своего отсутствия он посылал очаровательные письма жене — например, 1 февраля:

Я желаю вам мира и благодати во Христе и шлю вам свою бедную, старую, немощную любовь. Дорогая Кэти, я был слаб по дороге в Эйслебен, но в этом была моя собственная вина….. Такой холодный ветер дул сзади через мою шапку на голове, что казалось, будто мой мозг превратился в лед. Возможно, это помогло мне от головокружения, но теперь, слава Богу, я так здоров, что меня не искушают прекрасные женщины, и мне все равно, насколько я галантен. Да благословит вас Господь.56

17 февраля он весело ужинал. Рано утром следующего дня он заболел от сильных болей в животе. Он быстро слабел, и друзья, собравшиеся у его постели, дали понять, что он умирает. Один из них спросил его: «Преподобный отец, будете ли вы твердо стоять за Христа и учение, которое вы проповедовали?» Он ответил: «Да». Тогда апоплексический удар лишил его речи, и в результате он умер (18 февраля 1546 года). Тело отвезли в Виттенберг и похоронили в замковой церкви, на двери которой двадцать девять лет назад он прикрепил свои Тезисы.

Эти годы были одними из самых судьбоносных в истории, и Лютер был их ярым и доминирующим голосом. У него было много недостатков. Ему не хватало понимания исторической роли, которую сыграла церковь в цивилизации Северной Европы, не хватало понимания человеческой жажды символических и утешительных мифов, не хватало милосердия, чтобы справедливо разбираться со своими католическими или протестантскими врагами. Он освободил своих последователей от непогрешимого папы, но подчинил их непогрешимой книге; а пап было легче менять, чем книгу. Он сохранил самые жестокие и невероятные догмы средневековой религии, позволив почти всей ее красоте исчезнуть в легендах и искусстве, и завещал Германии христианство, не более истинное, чем старое, гораздо менее радостное и утешительное, только более честное в своем учении и персонале. Он стал почти таким же нетерпимым, как инквизиция, но его слова были более суровыми, чем дела. Он был виновен в том, что писал самые язвительные произведения в истории литературы. Он воспитал в Германии теологическую ненависть, которая пропитывала ее почву до ста лет после его смерти.

И все же его недостатки стали его успехом. Он был человеком войны, потому что ситуация, казалось, требовала войны, потому что проблемы, на которые он покушался, веками сопротивлялись всем мирным методам. Вся его жизнь была битвой — против чувства вины, против дьявола, Папы, императора, Цвингли, даже против друзей, которые скомпрометировали бы его бунт в джентльменский протест, вежливо выслушанный и тщательно забытый. Что мог сделать более мягкий человек против таких препятствий и сил? Ни один человек, обладающий философской широтой, ни один научный ум, ограничивающий веру доказательствами, ни одна гениальная натура, делающая щедрые поблажки противнику, не бросил бы столь сотрясающий мир вызов и не шел бы так решительно, словно в ослеплении, к своей цели. Если его теология предопределения была столь же противна разуму и человеческой доброте, как любой миф или чудо в средневековой вере, то именно эта страстная иррациональность и тронула сердца людей, ведь именно надежда и ужас заставляют людей молиться, а не доказательства увиденного.

Остается только констатировать, что ударами своего грубого кулака он разбил лепешку обычаев, панцирь авторитетов, которые блокировали движение европейского разума. Если судить о величии по влиянию — а это наименее субъективный критерий, который мы можем использовать, — то Лютера, наряду с Коперником, Вольтером и Дарвином, можно отнести к числу самых влиятельных личностей в современном мире. О нем написано больше, чем о любом другом человеке современности, за исключением Шекспира и Наполеона. Его влияние на философию было запоздалым и косвенным; оно двигало фидеизмом Канта, национализмом Фихте, волюнтаризмом Шопенгауэра, гегелевской капитуляцией души перед государством. Его влияние на немецкую литературу и речь было таким же решающим и всепроникающим, как влияние Библии короля Якова на язык и письмо в Англии. Ни один другой немец не цитируется так часто и с такой любовью. Вместе с Карлштадтом и другими он повлиял на нравственную жизнь и институты западного человека, отказавшись от безбрачия духовенства и направив в мирскую жизнь энергию, которая была направлена на монашеский аскетизм, безделье или благочестие. Его влияние ослабевало по мере распространения; оно было огромным в Скандинавии, преходящим во Франции, вытесненным Кальвином в Шотландии, Англии и Америке. Но в Германии он был верховным; ни один другой мыслитель или писатель не оставил такого глубокого следа в немецком уме и характере. Он был самой сильной фигурой в истории Германии, и его соотечественники любят его не меньше, потому что он был самым немецким немцем из всех.

Он умер всего за год до катастрофы, которая казалась фатальной для протестантизма в Германии.

В 1545 году Карл V, которому помогали лютеранские войска, вынудил Франциска I подписать Крепийский мир. Сулейман, воюющий с Персией, заключил с Западом пятилетнее перемирие. Папа Павел III пообещал императору 1 100 000 дукатов, 12 000 пехоты и 500 лошадей, если тот направит все свои силы против еретиков. Карл почувствовал, что наконец-то сможет осуществить то, что все это время было его надеждой и политикой: сокрушить протестантизм и придать своему королевству единую католическую веру, которая, как он думал, укрепит и облегчит его правление. Как он мог стать настоящим императором в Германии, если протестантские князья продолжали попирать его власть и диктовать условия, на которых они его примут? Он не воспринимал протестантизм всерьез как религию; споры между Лютером и католическими богословами почти ничего не значили для него; но протестантизм как теология князей, сцепившихся против него, как политическая сила, способная определить следующие императорские выборы, как вера памфлетистов, высмеивающих его, художников, карикатурно изображающих его, проповедников, называющих его сыном сатаны57 — Все это он мог терпеть в мрачном молчании, когда это было необходимо; но сейчас, в течение мимолетного времени, он был свободен дать отпор и сформировать свое хаотичное царство в единую веру и силу. Он решился на войну.

В мае 1546 года он мобилизовал свои испанские, итальянские, немецкие и нидерландские войска и призвал к себе герцога Алву, своего самого умелого полководца. Когда протестантские князья направили к нему в Ратисбон делегатов, чтобы узнать о смысле его действий, он ответил, что намерен вернуть Германию к императорскому повиновению. Во время этой конференции он привлек на свою сторону самого компетентного военного лидера в Германии, молодого и амбициозного герцога Мориса Альбертинского Саксонского. Фуггеры пообещали финансовую помощь, а папа римский издал буллу, отлучающую от церкви всех, кто будет сопротивляться Карлу, и предлагающую либеральные индульгенции всем, кто будет помогать ему в этой священной войне. Карл объявил императорский запрет на герцога Иоанна Эрнестинского Саксонского и ландграфа Филиппа Гессенского; он освободил их подданных от верности им и поклялся конфисковать их земли и имущество. Чтобы разделить оппозицию, он объявил, что не будет вмешиваться в дела протестантизма там, где он окончательно утвердился; его брат Фердинанд дал такое же обещание Богемии; а Морис был связан с делом обещанием, что заменит Иоанна на посту курфюрста Саксонии. Надеясь или опасаясь, курфюрсты Кёльна и Бранденбурга, граф Палатин и протестантский Нюрнберг сохраняли нейтралитет. Понимая, что на карту поставлены не только их теология, но и их товары и люди, Иоанн Саксонский, Филипп Гессенский, князья Анхальта, города Аугсбург, Страсбург и Ульм мобилизовали все свои силы и вывели на поле боя 57 000 человек.

Но когда Иоанн и Филипп отправились на юг, чтобы бросить вызов Карлу, Фердинанд двинулся на север и запад, чтобы захватить герцогство Иоанна; а Морис, чтобы не остаться в стороне, присоединился к нему и вторгся в Эрнестинскую Саксонию. Оценив это, Иоанн поспешил на север, чтобы защитить свое герцогство. Ему это блестяще удалось; но тем временем войска Филиппа начали дезертировать из-за отсутствия жалованья, а протестантские города, соблазненные обещаниями честной игры, запросили мира с Карлом, который отпустил их с большими штрафами, сломавшими финансовую основу их свободы. Теперь Карл имел такое же превосходство в оружии, как и в дипломатии. Единственной силой, благоприятствовавшей протестантам, был Папа. Павел III начал опасаться слишком большого успеха императора; если не останется протестантских князей, способных противостоять императорской власти, она утвердится как верховная как в северной, так и в южной Италии, окружит или поглотит папские государства и будет неодолимо господствовать над папством. Неожиданно (в январе 1547 года) Павел приказал папским войскам, находившимся при Карле, покинуть его и вернуться в Италию. Они с радостью повиновались. Папа оказался еретиком, радующимся победам курфюрста Иоанна в Саксонии.

Но Карл был полон решимости довести кампанию до конца. Продвигаясь на север, он встретил истощенные силы курфюрста у Мюльберга на реке Мейсен, полностью разгромил их (24 апреля 1547 года) и взял Иоанна в плен. Фердинанд потребовал казнить смелого принца; хитрый Карл согласился заменить приговор пожизненным заключением, если Виттенберг откроет перед ним свои ворота; так и произошло, и столица немецкого протестантизма перешла в руки католиков, а Лютер мирно спал под плитой в замковой церкви. Морис Саксонский и Иоахим Бранденбургский уговорили Филиппа Гессенского сдаться, пообещав, что он скоро будет освобожден. Карл не дал такого обещания; пределом его любезности было обещание освободить Филиппа через пятнадцать лет. Казалось, некому было бросить вызов победоносному императору. Генрих VIII умер 28 января, Франциск I — 31 марта. Никогда со времен Карла Великого императорская власть не была столь велика.

Но ветры судьбы снова изменили направление. Немецкие князья, собравшиеся на очередную диету в Аугсбурге (сентябрь 1547 года), воспротивились попыткам Карла закрепить свою военную победу законной автократией. Павел III обвинил его в попустительстве убийству Пьерлуиджи Фарнезе, родного сына папы; Бавария, всегда верная церкви, выступила против императора. Среди князей вновь образовалось протестантское большинство, которое вырвало у Карла временное согласие на церковные браки, двойное совершение таинств и сохранение протестантами церковной собственности (1548). Папа Римский негодовал по поводу того, что император взял на себя право решать такие церковные вопросы, а католики роптали, что Карл больше заинтересован в расширении своей империи и укреплении Габсбургов, чем в восстановлении единой истинной веры. Морис, теперь курфюрст Саксонии в Виттенберге, обнаружил, что он, протестант и победитель, опасно непопулярен среди протестантского и покоренного населения; его предательство отравило власть, которую он завоевал. Его призывы к Карлу освободить ландграфа были проигнорированы. Он начал сомневаться, что выбрал лучшую партию. Втайне он присоединился к протестантским князьям в Шамборском договоре (январь 1552 года), по которому Генрих II Французский обещал помощь в изгнании Карла из Германии. В то время как Генрих вторгся в Лотарингию и захватил Мец, Туль и Верден, Морис и его протестантские союзники отправились на юг с 30 000 человек. Карл, почивая на лаврах в Инсбруке, по неосторожности распустил свои войска; теперь у него не было никакой защиты, кроме дипломатии, и даже в этой сомнительной игре Морис оказался ему под стать. Фердинанд предложил перемирие; Морис вежливо затянул переговоры, тем временем наступая на Инсбрук. 9 мая Карл, сопровождаемый лишь несколькими сопровождающими, с трудом, на подводе, сквозь дождь, снег и ночь, перебрался через перевал Бреннер в Виллах в Каринтии. Один бросок костей судьбы превратил хозяина Европы в подагрического беглеца, дрожащего в Альпах.

26 мая Морис и триумфаторы-протестанты встретились с Фердинандом и некоторыми католическими лидерами в Пассау. Карл, после долгого периода самоуничижения, согласился, чтобы Фердинанд подписал договор (2 августа 1552 года), по которому Филипп должен был быть освобожден, протестантские армии распущены, протестанты и католики должны были пользоваться свободой вероисповедания до нового созыва диеты, а если эта диета не сможет прийти к приемлемому решению, то свобода вероисповедания должна сохраниться навсегда — любимое слово в договорах. Морис начал с предательства и поднялся до победоносного государственного правления; вскоре (в 1553 году) он погибнет за свою страну в возрасте тридцати лет в битве с Альбрехтом Алкивиадом, который превратил половину Германии в анархию, опасную для всех.

Карл, отчаявшись найти решение своих проблем в Германии, повернул на запад, чтобы возобновить борьбу с Францией. Фердинанд терпеливо председательствовал на историческом Аугсбургском сейме (5 февраля — 25 сентября 1555 года), который наконец-то, на полвека, подарил Германии мир. Он видел, что территориальный принцип герцогской свободы был слишком силен, чтобы допустить такой центральный и абсолютный суверенитет, какой короли завоевали во Франции. Католики составляли большинство в сейме, но протестанты, превосходящие их в военной силе, обязались придерживаться всех статей Аугсбургского исповедания 1530 года; курфюрст Август, сменивший Маурица в Саксонии, придерживался протестантской точки зрения; и католики поняли, что должны уступить или возобновить войну. Карл, в дряхлости своей дипломатии, убеждал курфюрстов назвать своего сына Филиппа преемником императорского титула; даже католики страшились перспективы правления этого угрюмого испанца; а Фердинанд, претендовавший на тот же трон, не мог надеяться на победу без поддержки протестантов в коллегии выборщиков.

Вооружение и обстоятельства настолько благоприятствовали протестантам, что они потребовали всего: они должны были свободно исповедовать свою веру на всей территории Германии; католическое богослужение должно было быть запрещено на лютеранской территории; настоящие и будущие конфискации церковного имущества должны были считаться действительными и необратимыми.58 Фердинанд и Август выработали компромисс, который в четырех знаменитых словах — Cuius regio eius religio — воплотил духовную немощь нации и эпохи. Чтобы обеспечить мир между государствами и внутри них, каждый князь должен был выбрать между римским католицизмом и лютеранством; все его подданные должны были принять «его религию, чьим царством» она являлась; а те, кому она не нравилась, должны были эмигрировать. Ни одна из сторон не претендовала на терпимость; принцип, который Реформация отстаивала в юности своего восстания, — право частного суждения — был так же полностью отвергнут протестантскими лидерами, как и католиками. Этот принцип привел к такому разнообразию и столкновению сект, что принцы сочли оправданным восстановить доктринальный авторитет, даже если его придется раздробить на столько частей, сколько было государств. Протестанты теперь соглашались с Карлом и папой в том, что единство религиозных убеждений необходимо для социального порядка и мира; и мы не можем судить о них справедливо, если не представим себе ненависть и вражду, которые поглощали Германию. Результаты были и плохими, и хорошими: после Реформации веротерпимости стало явно меньше, чем до нее;59 Но князья изгоняли инакомыслящих вместо того, чтобы сжигать их — этот обряд был уготован ведьмам; а умножение числа непогрешимых в результате ослабило их всех.

Победила не свобода вероисповедания, а свобода князей. Каждый из них, подобно Генриху VIII Английскому, стал верховным главой Церкви на своей территории, обладая исключительным правом назначать духовенство и людей, которые должны определять обязательную веру. Был определенно установлен «эрастианский» принцип —, согласно которому государство должно управлять Церковью.* Поскольку именно князья, а не богословы, привели протестантизм к триумфу, они, естественно, присвоили себе плоды победы — свое территориальное превосходство над императором, свое церковное превосходство над Церковью. Протестантизм был национализмом, распространенным на религию. Но этот национализм не был национализмом Германии; это был патриотизм каждого княжества; единству Германии религиозная революция не способствовала, а мешала, но нет уверенности, что единство было бы благословением. Когда Фердинанд был избран императором (1558), его императорские полномочия были меньше, чем те, которыми обладал даже измученный и затрудненный Карл. По сути, Священная Римская империя умерла не в 1806, а в 1555 году.

Немецкие города, как и империя, проиграли в результате триумфа князей. Имперские коммуны были подопечными императора и защищались им от засилья территориальных правителей; теперь, когда император был искалечен, князья могли свободно вмешиваться в муниципальные дела, и независимость коммун ослабевала. Тем временем набирающая силу Голландия поглощала большую часть торговли, которая выводила немецкие товары в Северное море через устья Рейна; а южные города томились вместе с относительным коммерческим упадком Венеции и Средиземноморья. Коммерческое и политическое ослабление привело к культурному упадку; только через два столетия немецкие города вновь продемонстрируют ту жизненную силу торговли и мысли, которая предшествовала Реформации и поддерживала ее.

Меланхтон, переживший Аугсбургский мир на пять лет, не был уверен, что ему нужна эта отсрочка. Он пережил свое лидерство не только в переговорах с католиками, но и в определении протестантского богословия. Он настолько освободился от Лютера, что отверг полное предопределение и телесное присутствие Христа в Евхаристии,60 И он пытался сохранить важность добрых дел, настаивая вместе с Лютером на том, что они не могут обеспечить спасение. Возникла ожесточенная полемика между «филиппистами» — Меланхтоном и его последователями — и ортодоксальными лютеранами, которые орали в основном из Йены; они называли Меланхтона «отступником-мамлюком» и «слугой сатаны»; он называл их идолопоклонническими софистическими болванами.61 Профессора привлекались или увольнялись, заключались в тюрьму или освобождались, по мере того как приливала и отливала теологическая лава. Обе партии сходились в том, что провозглашали право государства подавлять ересь силой. Меланхтон вслед за Лютером санкционировал крепостное право и отстаивал божественное право королей;62 Но он хотел бы, чтобы лютеранское движение, вместо того чтобы вступать в союз с князьями, искало защиты у муниципальных бюргерских аристократий, как в Цюрихе, Страсбурге, Нюрнберге и Женеве. В самые характерные моменты он говорил как эразмианец, которым он надеялся стать: «Давайте говорить только о Евангелии, о человеческой слабости и божественном милосердии, об устройстве Церкви и истинном богослужении. Успокоить души и дать им правило правильного поведения — разве не в этом суть христианства? Все остальное — схоластические дебаты, сектантские споры».63 Когда смерть пришла к нему, он воспринял ее как благодатное освобождение от «ярости теологов» и «варварства» «этого софистического века». 64 История превратила в генерала на революционной войне того, кого природа наделила ученостью, дружелюбием и миром.

Он родился в Нуайоне, Франция, 10 июля 1509 года. Это был церковный город, в котором главенствовали собор и епископ; здесь он с самого начала получил пример теократии — управления обществом священнослужителями во имя Бога. Его отец, Жерар Шовен, был секретарем епископа, проктором соборного капитула и фискальным прокурором графства. Мать Жана умерла, когда он был еще маленьким; отец женился снова, и, возможно, своим мрачным характером Кальвин был обязан суровому воспитанию. Жерар предназначил трех своих сыновей для священства, уверенный, что сможет хорошо их устроить. Он нашел благодеяния для двоих, но один из них стал еретиком и умер, отказавшись от таинств. Сам Жерар был отлучен от церкви после финансового спора с главой собора, и у него возникли проблемы с погребением в святой земле.

Жана отправили в Коллеж де ла Марш при Парижском университете. Он зарегистрировался как Иоганн Кальвин и научился отлично писать по-латыни. Позже он перешел в Коллеж де Монтегю, где наверняка слышал отголоски знаменитого ученика Эразма; и оставался там до 1528 года, когда туда поступил его католический коллега Игнатий Лойола. «Истории, которые в свое время рассказывали о неразумной юности Кальвина, — говорит один из католических авторитетов, — не имеют под собой никаких оснований». 1 Напротив, имеющиеся свидетельства указывают на усердного студента, застенчивого, молчаливого, набожного и уже «строгого цензора нравов своих товарищей»;2 но при этом любимого друзьями, как сейчас, так и позже, с непоколебимой верностью. В горячей погоне за эзотерическими знаниями или увлекательными теориями он читал по ночам; еще в студенческие годы у него появились некоторые из тех многочисленных недугов, которые мучили его зрелую жизнь и помогли сформировать его настроение.

Неожиданно в конце 1528 года от отца пришло указание отправиться в Орлеан и изучать право, предположительно, по словам сына, «потому что он считал, что наука о законах обычно обогащает тех, кто ей следует».3 Кальвин с готовностью взялся за новую учебу; право, а не философия или литература, казалось ему выдающимся интеллектуальным достижением человечества, способным привести анархические порывы человека к порядку и миру. Он перенес в теологию и этику логику, точность и строгость «Институтов» Юстиниана и дал своему шедевру аналогичное название. Он стал прежде всего законодателем, женевским Нумой и Ликургом.

Получив степень лиценциата или бакалавра права (1531), он вернулся в Париж и принялся с жадностью изучать классическую литературу. Почувствовав общее желание увидеть себя в печати, он опубликовал (1532) латинское эссе о «De dementia» Сенеки; самый суровый из религиозных законодателей начал свою публичную карьеру с приветствия милосердию. Он послал копию Эразму, приветствуя его как «вторую славу» (после Цицерона) и «первый восторг писем». Он казался преданным гуманизму, когда до него дошли некоторые проповеди Лютера и взбудоражили его своей дерзостью. В парижских кругах обсуждали новое движение, и, должно быть, много говорили о безрассудном монахе, который сжег буллу папы и бросил вызов запрету императора; действительно, у протестантизма уже были мученики во Франции. Среди друзей Кальвина были люди, призывавшие к реформе церкви; один из них, Жерар Руссель, был фаворитом сестры короля, Маргариты Наваррской; другой, Николас Коп, был избран ректором университета, и Кальвин, вероятно, приложил руку к подготовке судьбоносной инаугурационной речи Копа (1 ноября 1533 года). Она начиналась с эразмианской мольбы об очищении христианства, переходила к лютеранской теории спасения через веру и благодать и заканчивалась призывом терпимо относиться к новым религиозным идеям. Речь произвела фурор; Сорбонна взорвалась от гнева; Парламент начал разбирательство против Копа за ересь. Он бежал; за его поимку живым или мертвым была назначена награда в 300 крон, но ему удалось добраться до Базеля, который теперь был протестантским.

Друзья предупредили Кальвина, что его и Русселя планируют арестовать. Маргарита, похоже, ходатайствовала за него. Он покинул Париж (январь 1534 года) и нашел убежище в Ангулеме; там, вероятно, в богатой библиотеке Луи де Тилле, он начал писать свои «Институты». В мае он отважился вернуться в Нуайон и сдал бенефиции, доходы от которых его поддерживали. Там его арестовали, освободили, снова арестовали и снова освободили. Он тайно вернулся в Париж, беседовал с протестантскими лидерами и встретился с Серветусом, которого должен был сжечь. Когда некоторые протестантские экстремисты вывесили оскорбительные плакаты в разных местах Парижа, Франциск I ответил яростным преследованием. Кальвин бежал как раз вовремя (в декабре 1534 года) и присоединился к Копу в Базеле. Там, двадцатишестилетним юношей, он завершил самый красноречивый, пылкий, ясный, логичный, влиятельный и страшный труд во всей литературе религиозной революции.

Он опубликовал книгу на латинском языке (1536) под названием Christianae religionis institutio («Принципы христианской религии»). В течение года тираж был распродан, и было предложено новое издание. Кальвин ответил значительно расширенной версией (1539), снова на латыни; в 1541 году он перевел ее на французский язык, и эта форма работы является одним из самых впечатляющих произведений во всем многообразии французской прозы. Парижский парламент запретил книгу на обоих языках, а ее копии были публично сожжены в столице. Кальвин продолжал расширять и переиздавать ее на протяжении всей своей жизни; в окончательном варианте она насчитывала 1118 страниц.

Рис. 37 — Санчес Коэльо: Игнатий Лойола

Рис. 38 — Кафедральный собор, Сеговия

Рис. 39 — Султан Мухаммад Нур: Хусрау видит купающуюся Ширин. Из книги Basil Gray, Persian Painting (Courtesy Oxford University Press)

Рис. 40 — БИХЗАД: Пастух и царь Дара. Из книги Бэзила Грея «Персидская живопись» (любезно предоставлено издательством Оксфордского университета)

Рис. 41 — ИСЛАМСКАЯ КАЛЛИГРАФИЯ (около 1460 г.). Коллекция де Мотта

Рис. 42 — Персидская книжная обложка (около 1560 г.)

Рис. 43 — Ковровое покрытие для коронации (использовалось для коронации Эдуарда VII в 1901 году). Музей округа Лос-Анджелес

Рис. 44 — Гробница Хафиза, Шираз, Персия

Рис. 45 — Голубая мечеть (мечеть Султана Ахмета), Константинополь

Рис. 46 — Мечеть Сулеймана, Константинополь

Рис. 47 — Усыпальница имама Ризы, Мешхед

Рис. 48 — Джентиле Беллини: Медальон Мухаммеда II. Национальная галерея, Лондон

Первое издание открывалось страстным, но достойным «Предисловием к христианнейшему королю Франции». Поводом для обращения к Франциску послужили два события: королевский эдикт от января 1535 года против французских протестантов и почти одновременное приглашение Франциска к Меланхтону и Буцеру приехать во Францию и организовать союз между французским монархом и лютеранскими князьями против Карла V. Кальвин надеялся подкрепить политическую целесообразность богословскими аргументами и помочь склонить короля, как и его сестру, к протестантскому делу. Он стремился отмежевать это от анабаптистского движения, которое в Мюнстере в то время граничило с коммунизмом. Французских реформаторов он назвал патриотами, преданными королю и не приемлющими никаких экономических и политических потрясений. Начало и конец этого знаменитого Предисловия раскрывают величие мысли и стиля Кальвина.

Когда я начинал эту работу, сир, ничто не было дальше от моих мыслей, чем написание книги, которая впоследствии будет представлена вашему величеству. Мое намерение состояло лишь в том, чтобы изложить некоторые элементарные принципы, с помощью которых люди, изучающие религию, могли бы получить наставления о природе истинного благочестия….. Но когда я увидел, что ярость некоторых нечестивцев в вашем королевстве достигла такой высоты, что в стране не осталось места для здравого учения, я подумал, что мог бы с пользой применить себя в том же деле… Я представил вам свое исповедание, чтобы вы знали природу того учения, которое вызывает такую беспредельную ярость у тех безумцев, которые сейчас огнем и мечом будоражат страну. Ибо я не побоюсь признать, что этот трактат содержит краткое изложение той самой доктрины, которая, согласно их крикам, заслуживает наказания в виде тюремного заключения, изгнания, проскрипции и пламени, а также истребления с лица земли. Я хорошо знаю, какими злобными инсинуациями были наполнены ваши уши, чтобы сделать наше дело наиболее одиозным в вашем уважении; но ваше милосердие должно заставить вас подумать, что если обвинение будет считаться достаточным доказательством вины, то будет положен конец всякой невинности в словах и действиях……

Вы сами, сир, можете свидетельствовать о ложных клеветах, с которыми вы слышите, как его [наше дело] ежедневно поносят: что его единственная тенденция — вырвать скипетры королей из их рук, опрокинуть все трибуналы… подорвать весь порядок и правительство, нарушить мир и спокойствие народа, отменить все законы, рассеять всю собственность и имущество, и, одним словом, вовлечь все в полное смятение……

Поэтому я умоляю вас, сир, — и, конечно, это небезосновательная просьба, — взять на себя всю полноту ответственности за это дело, которое до сих пор велось беспорядочно и небрежно, без всякого правового порядка и с возмутительной страстью, а не с судебной серьезностью. Не думайте, что я сейчас размышляю о своей индивидуальной защите, чтобы благополучно вернуться в родную страну; хотя я испытываю к ней ту привязанность, которую должен испытывать каждый человек, но в сложившихся обстоятельствах я не жалею о своем удалении из нее. Но я выступаю за всех благочестивых, а значит, и за Самого Христа……

Возможно ли, что мы замышляем ниспровержение королевств? Мы, которые никогда не произносили ни одного злобного слова, чья жизнь была мирной и честной, пока мы жили под вашим правительством, и которые даже сейчас, в нашем изгнании, не перестают молиться о процветании вас и вашего королевства!.. Не для того ли мы, по Божественной милости, извлекли так мало пользы из Евангелия, а для того, чтобы наша жизнь служила для наших недоброжелателей примером целомудрия, либеральности, милосердия, воздержания, терпения, скромности и всех других добродетелей……

Хотя вы теперь отвращены и отчуждены от нас и даже воспламенены против нас, мы не отчаиваемся вернуть вашу благосклонность, если только вы спокойно и хладнокровно прочтете это наше признание, которое мы намерены использовать в качестве нашей защиты перед вашим величеством. Но, напротив, если ваши уши будут настолько заняты шепотом злопыхателей, что не оставят обвиняемым возможности говорить за себя, и если эти возмутительные фурии с вашего попустительства будут продолжать преследовать нас тюрьмами, бичами, пытками, конфискациями и огнем, то мы, подобно овцам, предназначенным на заклание, действительно будем доведены до крайности. Но мы будем с терпением хранить наши души и ждать могущественной руки Господа…. для избавления бедных от их бедствий и для наказания их презирателей, которые сейчас ликуют в такой совершенной безопасности. Да утвердит Господь, Царь царей, престол твой в праведности и царство твое в справедливости.4

В эпоху, когда теология уступила место политике как центру человеческих интересов и конфликтов, нам трудно вернуть то настроение, в котором Кальвин писал «Институты». Он, в большей степени, чем Спиноза, был одурманен Богом. Его переполняло ощущение ничтожности человека и необъятности Бога. Как абсурдно было бы предположить, что хрупкий разум такой ничтожной крохи, как человек, способен постичь Разум, стоящий за этими бесчисленными, послушными звездами? В знак жалости к человеческому разуму Бог открыл нам Себя в Библии. То, что эта Священная Книга — Его Слово (говорит Кальвин), доказывается тем непревзойденным впечатлением, которое она производит на человеческий дух.

Прочитайте Демосфена или Цицерона, прочитайте Платона, Аристотеля или любого другого представителя этого класса; я гарантирую, что они привлекут вас, восхитят, тронут и очаруют удивительным образом; Но если после их прочтения вы обратитесь к чтению священного тома, вольно или невольно, он так мощно повлияет на вас, так проникнет в ваше сердце и так сильно впечатлит ваш разум, что по сравнению с его энергичным воздействием красоты риторов и философов почти полностью исчезнут; так что легко заметить в Священном Писании нечто божественное, что намного превосходит самые высокие достижения и украшения человеческого промышления.5

Следовательно, это явленное Слово должно быть нашим последним авторитетом не только в религии и морали, но и в истории, политике, во всем. Мы должны принять историю об Адаме и Еве, потому что их непослушание Богу объясняет злую природу человека и потерю им свободы воли.

Разум человека настолько отчужден от праведности Божьей, что он замышляет, желает и предпринимает все нечестивое, извращенное, низменное, нечистое и вопиющее. Его сердце настолько основательно заражено ядом греха, что не может произвести ничего, кроме порочного; и если в какое-то время человек делает что-то внешне доброе, его разум всегда остается вовлеченным в лицемерие и обман, а сердце порабощено его внутренним извращением.6

Как может столь развращенное существо заслужить вечное счастье в раю? Ни один из нас не может заслужить его никакими добрыми делами. Добрые дела — это хорошо, но только жертвенная смерть Сына Божьего может принести спасение людям. Не для всех, потому что Божья справедливость требует проклятия большинства людей. Но Его милосердие избрало некоторых из нас для спасения, и этим людям Он дал веру в их искупление Христом. Ибо святой Павел сказал: «Бог Отец избрал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви; предопределив нас к усыновлению детей Иисусом Христом Себе, по благоволению воли Своей».7 Кальвин, как и Лютер, толковал это так, что Бог по свободному выбору, совершенно независимому от наших добродетелей и пороков, задолго до сотворения мира определил, кто будет спасен, а кто проклят.8 На вопрос, почему Бог избирает людей для спасения или проклятия без учета их заслуг, Кальвин отвечает словами Павла: «Ибо Он сказал Моисею: кого помилую, того помилую, и кого пожалею, того пожалею». 9 Кальвин заключает:

Итак, в соответствии с ясным учением Писания, мы утверждаем, что вечным и неизменным советом Бог раз и навсегда определил, кого Он примет к спасению, а кого осудит на погибель. Мы утверждаем, что этот совет в отношении избранных основан на Его безвозмездном милосердии, совершенно не зависящем от человеческих заслуг; но что для тех, кого Он предназначает к осуждению, врата жизни закрыты справедливым и непостижимым, но непостижимым судом.10

Даже грехопадение Адама и Евы со всеми его последствиями для рода человеческого, по теории Павла, «было предначертано восхитительным советом Божьим».11

Кальвин признает, что предопределение отталкивает разум, но отвечает: «Неразумно, чтобы человек безнаказанно исследовал те вещи, которые Господь определил быть сокрытыми в Себе».12 Тем не менее он утверждает, что знает, почему Бог так произвольно определяет вечную судьбу миллиардов душ: это «для того, чтобы мы восхищались Его славой», демонстрируя Его силу13.13 Он соглашается, что это «ужасный указ» (decretum horribile), «но никто не может отрицать, что Бог предвидел будущую конечную судьбу человека еще до того, как создал его, и что Он предвидел ее, потому что она была назначена Его собственным указом».14 Другие, подобно Лютеру, могут утверждать, что будущее определено, потому что Бог его предвидел, и Его предвидение невозможно фальсифицировать; Кальвин же ставит дело иначе и считает, что Бог предвидит будущее, потому что Он его завещал и определил. И приговор о проклятии является абсолютным; в теологии Кальвина нет чистилища, нет дома на полпути, где человек мог бы за несколько миллионов лет сожжения уничтожить свое «проклятие». А значит, нет места для молитв за умерших.

Можно было бы предположить, что в предположениях Кальвина нет смысла ни в каких молитвах: все предопределено божественным декретом, и ни один океан мыслей не сможет смыть ни йоты неумолимой судьбы. Однако Кальвин более человечен, чем его богословие: давайте молиться со смирением и верой, говорит он нам, и наши молитвы будут услышаны; молитва и ответ также были предписаны. Давайте поклоняться Богу в смиренных религиозных службах, но мы должны отвергнуть Мессу как святотатственную попытку священников превратить земные материалы в тело и кровь Христа. Христос присутствует в Евхаристии только духовно, а не физически, и поклонение освященной облатке как буквально Христу — это идолопоклонство. Использование искусственных изображений Божества, в явное нарушение Второй заповеди, поощряет идолопоклонство. Все религиозные изображения и статуи, даже распятие, должны быть удалены из церквей.

Истинная Церковь — это невидимая община избранных, умерших, живущих или рождающихся. Видимая Церковь состоит из «всех тех, кто исповеданием веры, примерной жизнью и участием в таинствах крещения и Вечери Господней» (другие таинства Кальвин отвергает) «исповедует того же Бога и Христа, что и мы сами».15 Вне этой Церкви нет спасения.16 Церковь и государство — оба божественны и предназначены Богом для гармоничного взаимодействия души и тела единого христианского общества: Церковь должна регулировать все детали веры, богослужения и морали; государство, как физическая рука Церкви, должно обеспечивать соблюдение этих правил.17 Светские власти также должны следить за тем, чтобы «идолопоклонство» (в протестантском обиходе это синоним католицизма) и «другие поношения религии не были публично выставлены и распространены среди народа», и чтобы преподавалось и принималось только чистое Слово Божье.18 Идеальное правительство будет теократией, а Реформатская церковь должна быть признана голосом Бога. Все притязания пап на верховенство Церкви над государством Кальвин возобновил для своей Церкви.

Примечательно, как много римско-католических традиций и теорий сохранилось в богословии Кальвина. Кое-чем он был обязан стоицизму, особенно Сенеке, а также изучению права; но больше всего он опирался на святого Августина, который вывел предестинарианство из святого Павла, не знавшего Христа. Кальвин сурово игнорировал концепцию Христа о Боге как любящем и милосердном отце и спокойно прошел мимо множества библейских отрывков, предполагающих свободу человека определять свою судьбу (2 Пет. 3:9; 1 Тим. 2:4; 1 Иоан. 2:2; 4:14 и т. д.). Гений Кальвина заключался не в том, что он придумывал новые идеи, а в том, что он развивал мысли своих предшественников до ужасающе логичных выводов, излагал их с красноречием, равным разве что Августину, и формулировал их практические последствия в системе церковного законодательства. У Лютера он взял доктрину оправдания или избрания по вере; у Цвингли — духовное толкование Евхаристии; у Буцера — противоречивые понятия о божественной воле как причине всех событий и требовании напряженного практического благочестия как проверки и свидетельства избрания. Большинство этих протестантских доктрин в более мягкой форме дошли до нас в католической традиции; Кальвин придал им резкий акцент и пренебрег компенсирующими смягчающими элементами средневековой веры. Он был более средневековым, чем любой мыслитель между Августином и Данте. Он полностью отверг гуманистическую озабоченность земным совершенством и вновь обратил мысли людей, еще более мрачные, чем прежде, к загробному миру. В кальвинизме Реформация вновь отвергла Ренессанс.

То, что столь непритязательная теология должна была завоевать поддержку сотен миллионов людей в Швейцарии, Франции, Шотландии, Англии и Северной Америке, на первый взгляд кажется загадкой, а затем озаряет. Почему кальвинисты, гугеноты и пуритане так доблестно сражались в защиту собственной беспомощности? И почему эта теория человеческого бессилия породила одних из самых сильных героев в истории? Не потому ли, что эти верующие обрели больше силы, считая себя немногими избранными, чем потеряли, признав, что их поведение никак не повлияло на их судьбу? Сам Кальвин, одновременно робкий и решительный, был уверен, что принадлежит к избранным, и это так утешало его, что он находил «ужасный указ» о предопределении «плодотворным для самого восхитительного блага».19 Получали ли некоторые избранные удовольствие от размышлений о том, как мало их будет спасено и как много будет проклято? Вера в то, что они избраны Богом, придавала многим душам мужество перед лицом превратностей и кажущейся бесцельности жизни, как подобная вера позволила еврейскому народу сохранить себя среди трудностей, которые в противном случае могли бы ослабить волю к жизни; действительно, кальвинистская идея богоизбранности, возможно, была обязана еврейской форме этой веры, как и протестантизм в целом многим обязан Ветхому Завету. Уверенность в божественном избрании, должно быть, служила опорой для гугенотов, страдающих от войн и резни, и для пилигримов, рискованно отправляющихся на поиски нового дома на враждебных берегах. Если исправившийся грешник мог проникнуться этой уверенностью и поверить, что его реформа была предначертана Богом, он мог стоять непоколебимо до конца. Кальвин усилил это чувство гордости за избрание, сделав избранных, без гроша в кармане или нет, наследственной аристократией: дети избранных были автоматически избраны по воле Божьей.20 Таким образом, простым актом веры в себя человек мог, хотя бы в воображении, обладать раем и передавать его по наследству. За такие бессмертные блага признание беспомощности было выгодной ценой.

Последователи Кальвина нуждались в таком утешении, ведь он учил их средневековому мнению о том, что земная жизнь — это сплошные страдания и слезы. Он с радостью признавал «правильность мнения тех, кто считал величайшим благом не родиться и, как следующее величайшее благо, немедленно умереть; не было ничего неразумного и в поведении тех, кто скорбел и плакал при рождении своих родственников и торжественно радовался их похоронам»; он лишь сожалел, что эти мудрые пессимисты, будучи в основном язычниками, не знающими Христа, были обречены на вечный ад.21 Только одно могло сделать жизнь сносной — надежда на непрерывное счастье после смерти. «Если небо — наша страна, то что есть земля, как не место изгнания? И если уход из этого мира — это вход в жизнь, то что есть мир, как не гробница?» 22 В отличие от своего поэтического собрата, Кальвин отдает свои самые красноречивые страницы не фантасмагории ада, а красоте небес. Благочестивые избранные будут без ропота переносить все боли и скорби жизни. «Ибо они будут помнить о том дне, когда Господь примет Своих верных слуг в Свое мирное Царство, отрет всякую слезу с их глаз, облачит их в одежды радости, украсит венцами славы, развлечет их невыразимыми удовольствиями и возвысит их до общения с Его величием и… участия в Его счастье».23 Для бедных или несчастных, покрывающих землю, это, возможно, было необходимой верой.

Пока «Институты» находились в печати (март 1536 года), Кальвин, согласно общепринятой, но не единогласно принятой традиции,24 совершил спешную поездку через Альпы в Феррару, вероятно, чтобы попросить помощи для преследуемых протестантов Франции у протестантской герцогини Рене, жены герцога Эрколе II и дочери покойного Людовика XII. Вдохновленная пылкостью его религиозных убеждений, она сделала его своим духовным наставником, ведя с ним благоговейную переписку до самой его смерти. Вернувшись в Базель в мае, Кальвин отправился в Нуайон, чтобы продать кое-какое имущество; затем вместе с братом и сестрой он отправился в Страсбург. Дорогу преградила война, и они на время остановились в Женеве (июль 1536 года).

Столица французской Швейцарии старше истории. В доисторические времена она представляла собой скопление озерных жилищ, построенных на сваях, некоторые из которых можно увидеть и сейчас. Во времена Цезаря здесь было оживленное пересечение торговых путей у моста, где Рона вытекает из озера Леман, чтобы пронестись через Францию в поисках Средиземноморья. В Средние века Женева находилась как под светским, так и под духовным управлением епископа. Обычно епископ выбирался соборным капитулом, который таким образом становился властью в городе; по сути, это было то правительство, которое позже восстановил Кальвин в протестантской форме. В XV веке герцоги Савойи, лежавшей за Альпами, установили контроль над капитулом и возвели в епископат людей, подчиненных Савойе и преданных удовольствиям этого мира, опасаясь, что следующего не будет. Некогда прекрасное епископское управление и нравы духовенства под его началом ухудшились. Один священник, которому было приказано бросить свою наложницу, согласился сделать это, как только его собратья по духовенству станут столь же бесславными; галантность взяла верх.25

В рамках этого церковно-духовного правления ведущие семьи Женевы организовали Совет шестидесяти для принятия муниципальных постановлений, а Совет выбирал четырех синдиков в качестве исполнительных чиновников. Обычно Совет собирался в епископском соборе Святого Петра; религиозная и гражданская юрисдикция настолько смешались, что пока епископ чеканил монету и руководил армией, Совет регулировал нравы, выносил отлучения и выдавал лицензии проституткам. Как и в Трире, Майнце и Кельне, епископ был также князем Священной Римской империи и, естественно, брал на себя функции, от которых епископы теперь свободны. Некоторые гражданские лидеры во главе с Франсуа де Бонниваром стремились освободить город как от епископальной, так и от герцогской власти. Чтобы укрепить это движение, патриоты заключили союз с католическим Фрибургом и протестантским Берном. Приверженцев союза называли немецким термином, обозначавшим конфедератов — Eidgenossen, товарищей по клятве; французы превратили его в гугенотов. К 1520 году женевские лидеры были в основном бизнесменами, ведь Женева, в отличие от Виттенберга, была торговым городом, посредничавшим в торговле между Швейцарией на севере, Италией на юге и Францией на западе. Женевские бюргеры создали (1526) Большой совет из двухсот человек, а тот выбрал Малый совет из двадцати пяти, который стал реальным правителем муниципалитета, часто попирая власть как епископа, так и герцога. Епископ объявил город мятежным и призвал на помощь герцогские войска. Они схватили Боннивара и заточили его в Шильонском замке. На помощь осажденной Женеве пришла бернская армия; войска герцога были разбиты и рассеяны; епископ бежал в Анси; герой Байрона был освобожден из темницы. Большой совет, возмущенный тем, что духовенство поддержало Савойю, провозгласил реформатскую веру и взял на себя церковную и гражданскую юрисдикцию во всем городе (1536), за два месяца до прибытия Кальвина.

Доктринальным героем этой революции стал Вильгельм Фарель. Как и Лютер, он был страстно набожен в юности. В Париже он попал под влияние Жака Лефевра д’Этапля, чей перевод и объяснение Библии расстроили ортодоксальность Фареля; в Писании он не нашел ни следа пап, епископов, индульгенций, чистилища, семи таинств, мессы, безбрачия духовенства, поклонения Марии или святым. Презрев рукоположение, он стал независимым проповедником, странствуя из города в город во Франции и Швейцарии. Небольшого роста, слабый, сильный голосом и духом, с бледным лицом, освещенным огненными глазами и огненно-рыжей бородой, он обличал папу как антихриста, мессу как святотатство, церковные иконы как идолы, которые должны быть уничтожены. В 1532 году он начал проповедовать в Женеве. Его арестовали агенты епископа, которые предложили бросить «лютеранского пса» в Рону; вмешались синдики, и Фарель спасся, отделавшись несколькими синяками на голове и плевком на пальто. Он привлек к своим взглядам Совет двадцати пяти, а с помощью Петра Вире и Антуана Фромана вызвал такую поддержку народа, что почти все католическое духовенство покинуло его. 21 мая 1536 года Малый собор постановил отменить мессу и удалить из церквей все изображения и реликвии. Церковное имущество было передано протестантам для использования в целях религии, благотворительности и образования; образование стало обязательным и бесплатным, а строгая моральная дисциплина — законом. Граждан призывали поклясться в верности Евангелию, а тех, кто отказывался посещать реформатские службы, изгоняли.26 Это была Женева, в которую приехал Кальвин.

Фарелю было уже сорок семь лет, и хотя ему суждено было пережить Кальвина на год, он видел в суровом и красноречивом юноше, на двадцать лет младше его, именно того человека, который нужен для консолидации и продвижения Реформации. Кальвин не хотел соглашаться; он планировал всю жизнь заниматься наукой и писательством; он был более спокоен с Богом, чем с людьми. Но Фарель, с видом громогласного библейского пророка, угрожал наложить на него святое проклятие, если он предпочтет свои частные занятия тяжелой и опасной проповеди неразбавленного Слова. Кальвин уступил; Совет и пресвитерий одобрили его, и, не имея другого рукоположения, он начал свое служение (5 сентября 1536 года), произнеся в церкви Святого Петра первую из нескольких речей по Посланиям Святого Павла. Повсюду в протестантизме, за исключением социально радикальных сект, влияние Павла затмевало влияние Петра, предполагаемого основателя Римского престола.

В октябре Кальвин сопровождал Фареля и Вире в Лозанну и принял незначительное участие в знаменитом диспуте, благодаря которому этот город перешел в стан протестантов. Вернувшись в Женеву, старший и младший пасторы собора Святого Петра принялись за новое посвящение женевцев Богу. Искренне принимая Библию как буквальное Слово Божье, они чувствовали неизбежную обязанность следить за соблюдением ее морального кодекса. Они были потрясены, обнаружив, что многие из людей предаются пению, танцам и подобным развлечениям; более того, некоторые играли в азартные игры, пили до опьянения или прелюбодействовали. Целый район города был занят проститутками под властью их собственной Reine du bordel, королевы публичных домов. Для пламенного Фареля и совестливого Кальвина благодушное принятие этой ситуации было изменой Богу.

Чтобы восстановить религиозную основу действенной морали, Фарель издал «Исповедание веры и дисциплины», а Кальвин — популярный «Катехизис», который Большой собор одобрил (ноябрь 1536 года). Граждане, упорно нарушающие моральный кодекс, подлежали отлучению от церкви и изгнанию. В июле 1537 года Совет приказал всем гражданам прийти в церковь Святого Петра и поклясться в верности «Исповеданию» Фареля. Любое проявление католицизма — например, ношение четок, почитание святых реликвий или празднование дня святого — подлежало наказанию. Женщин сажали в тюрьму за ношение неподобающих головных уборов. Бонниварда, слишком радовавшегося своей свободе, предупредили, чтобы он покончил с развратом. Азартных игроков сажали в колодки. Прелюбодеев гнали по улицам в изгнание.

Привыкшие к церковному правлению, но к мягкой моральной дисциплине католицизма, смягченного южным климатом, женевцы сопротивлялись новой диспенсации. Патриоты, освободившие город от епископа и герцога, реорганизовались, чтобы освободить его от своих ревностных служителей. Другая партия, требовавшая свободы совести и вероисповедания и потому называвшаяся либертинами или либералами, была вынуждена отказаться от этого,* объединилась с патриотами и тайными католиками; и эта коалиция на выборах 3 февраля 1538 года получила большинство в Большом совете. Новый Совет велел священнослужителям не вмешиваться в политику. Фарель и Кальвин осудили Собор и отказались служить Вечерю Господню, пока мятежный город не подчинится клятвенной дисциплине. Совет низложил обоих священнослужителей (23 апреля) и приказал им покинуть город в течение трех дней. Народ отпраздновал это увольнение всеобщим ликованием.27 Фарель принял вызов в Невшатель; там он проповедовал до конца своих дней (1565), и его память чтит общественный памятник.

Кальвин отправился в Страсбург, тогда еще свободный город, подчинявшийся только императору, и служил в L’Église des Étrangers, конгрегации протестантов, в основном из Франции. Чтобы прокормиться на пятьдесят два гульдена (1300 долларов?), ежегодно выплачиваемых ему церковью, он продал свою библиотеку и взял в пансион студентов. Считая холостяцкую жизнь неудобной в такой ситуации, он попросил Фареля и Буцера подыскать ему жену и перечислил характеристики: «Я не из тех безумных влюбленных, которые, будучи однажды поражены прекрасной фигурой женщины, принимают и ее недостатки. Меня привлекает только эта красота — чтобы она была целомудренной, услужливой, не привередливой, экономной, терпеливой и заботилась о моем здоровье».28 После двух неудачных попыток он женился (1540) на Иделетт де Бюре, бедной вдове с несколькими детьми. Она родила ему одного ребенка, который умер в младенчестве. Когда она скончалась (1549), он писал о ней с той частной нежностью, которая лежала в основе его публичной суровости. Оставшиеся пятнадцать лет своей жизни он прожил в домашнем одиночестве.

Пока он трудился в Страсбурге, события в Женеве развивались. Воодушевленный изгнанием Фареля и Кальвина, изгнанный епископ планировал триумфальное возвращение на свой собор. В качестве предварительного шага он убедил Якопо Садолето написать Послание к женевцам, призывающее их вернуться к католическому богослужению и вере (1539). Садолето был джентльменом исключительной добродетели для кардинала и гуманистом; он уже советовал папе мягко обращаться с протестантскими раскольниками, а позже принял под свою защиту в Карпентрасе еретиков-вальденсов, спасавшихся от расправы (1545). На прекрасной латыни, выученной под безупречным Бембо, он обратился «к своим возлюбленным братьям, магистратам, сенату и гражданам Женевы», двадцать страниц дипломатических любезностей и теологических увещеваний. Он отметил быстрое разделение протестантизма на враждующие секты, возглавляемые, как он утверждал, коварными людьми, жаждущими власти; он сравнил это с многовековым единством Римской церкви и спросил, более ли вероятно, что истина находится у этих противоречивых фракций, чем у католической доктрины, сформированной опытом веков и собранным разумом церковных соборов. В заключение он предложил Женеве все услуги, которые в его силах оказать.

Совет поблагодарил его за комплименты и обещал дать ответ в будущем. Но в Женеве не нашлось никого, кто бы взялся скрестить шпаги или латынь с отточенным гуманистом. Тем временем несколько горожан попросили освободить их от клятвы поддерживать Исповедание веры и Дисциплину, и на какое-то время стало казаться, что город вернется к католицизму. Кальвин узнал о сложившейся ситуации и в ответном письме кардиналу со всей силой своего ума и пера встал на защиту Реформации. Он отвечал вежливостью на вежливость, красноречием на красноречие, но не уступил ни пяди своего богословия. Он протестовал против утверждений, что восстал из-за личных амбиций; он мог бы достичь гораздо большего комфорта, если бы оставался ортодоксальным. Он признавал божественное основание католической церкви, но утверждал, что пороки пап эпохи Возрождения доказывают захват папства антихристом. Мудрости церковных соборов он противопоставлял мудрость Библии, которую Садолето почти игнорировал. Он сожалел, что разложение Церкви привело к необходимости отделиться и разделиться, но только так можно излечить зло. Если католики и протестанты будут сотрудничать, чтобы очистить доктрины, ритуалы и персонал всех христианских церквей, они будут вознаграждены окончательным единством на небесах с Христом. Это было сильное письмо, возможно, недооценивающее случайные достоинства пап эпохи Возрождения, но в остальном сформулированное с вежливостью и достоинством, редким в спорах того времени. Лютер, читая его в Виттенберге, приветствовал его как полностью уничтожающее кардинала; «Я радуюсь, — воскликнул он, — что Бог воскрешает людей, которые…. закончат начатую мной войну против антихриста». 29 Женевский совет был настолько впечатлен, что приказал напечатать эти два письма за счет города (1540). Он начал задумываться о том, что, изгнав Кальвина, он потерял самого выдающегося человека в швейцарской Реформации.

Сомнения подпитывали и другие факторы. Служители, пришедшие на смену Фарелю и Кальвину, оказались некомпетентными как в проповеди, так и в дисциплине. Общество потеряло к ним уважение и вернулось к легкой морали времен Реформации. Процветали азартные игры, пьянство, уличные драки, прелюбодеяния; публично исполнялись развратные песни, люди голыми скакали по улицам.30 Из четырех синдиков, возглавивших движение за изгнание Фареля и Кальвина, один был приговорен к смерти за убийство, другой — за подлог, третий — за измену, а четвертый погиб при попытке избежать ареста. Бизнесмены, контролировавшие Совет, должно быть, не одобряли эти беспорядки, поскольку они мешали торговле. Да и сам Совет не горел желанием быть замененным и, возможно, отлученным от церкви восстановленным епископом. Постепенно большинство членов пришло к мысли отозвать Кальвина. 1 мая 1541 года Собор отменил приговор об изгнании и объявил Фареля и Кальвина достойными людьми. В Страсбург отправлялись депутация за депутациями, чтобы убедить Кальвина возобновить пасторство в Женеве. Фарель простил город за то, что тот не сделал ему подобного приглашения, и с благородным великодушием присоединился к депутациям, убеждая Кальвина вернуться. Но Кальвин обрел в Страсбурге много друзей, чувствовал себя там обязанным и не видел в Женеве ничего, кроме раздоров; «нет в мире места, которого я боялся бы больше». Он согласился лишь нанести визит в этот город. Когда он прибыл (13 сентября 1541 года), то получил столько почестей, столько извинений, столько обещаний сотрудничества в восстановлении порядка и Евангелия, что у него не хватило духу отказаться. 16 сентября он написал Фарелю: «Ваше желание исполнено. Меня здесь держат. Да благословит меня Господь». 31

В первые годы своего отзыва Кальвин вел себя сдержанно и скромно, благодаря чему его поддержали все, кроме небольшого меньшинства. Под его началом были назначены восемь помощников пастора для обслуживания церкви Святого Петра и других церквей города. Он трудился по двенадцать-восемнадцать часов в день, будучи проповедником, администратором, профессором теологии, управляющим церквей и школ, советником муниципальных советов, регулятором общественной морали и церковной литургии; тем временем он продолжал расширять «Институты», писал комментарии к Библии и вел переписку, уступающую по объему только переписке Эразма и превосходящую ее по влиянию. Он мало спал, мало ел, часто постился. Его преемник и биограф, Теодор де Без, удивлялся, что один маленький человек (unicus homunculus) мог нести столь тяжелую и разнообразную ношу.

Его первой задачей стала реорганизация Реформатской церкви. По его просьбе Малый собор вскоре после его возвращения назначил комиссию из пяти священнослужителей и шести советников во главе с Кальвином для разработки нового церковного кодекса. 2 января 1542 года Большой собор ратифицировал принятые в результате «Церковные постановления», основные положения которых до сих пор принимаются реформатскими и пресвитерианскими церквями Европы и Америки. Служение делилось на пасторов, учителей, пресвитеров и дьяконов. Женевские пасторы составляли «Почтенную компанию», которая управляла церковью и обучала кандидатов на служение. Отныне никто не мог проповедовать в Женеве без разрешения Компании; требовалось также согласие городского совета и общины, но епископские рукоположения и епископы были под запретом. Новое духовенство, никогда не претендовавшее на чудодейственную силу католических священников и не имевшее права занимать гражданские должности, стало при Кальвине более могущественным, чем любое священство со времен древнего Израиля. Настоящим законом христианского государства, говорил Кальвин, должна быть Библия; духовенство — правильные толкователи этого закона; гражданские правительства подчиняются этому закону и должны исполнять его в том виде, в каком он истолкован. Возможно, у практиков на соборах и были какие-то сомнения по этим пунктам, но, судя по всему, они считали, что социальный порядок настолько выгоден для экономики, что некоторые церковные предположения могут до поры до времени оставаться неоспоренными. На протяжении удивительной четверти века теократия священнослужителей, казалось, доминировала над олигархией купцов и деловых людей.

Власть духовенства над жизнью женевцев осуществлялась через консисторию или пресвитерию, состоявшую из пяти пасторов и двенадцати пресвитеров, избранных Советом. Поскольку пасторы занимали должность на протяжении всего своего служения, а пресвитеры — лишь на год, консистория в вопросах, не касающихся жизненно важных дел, управлялась своими церковными членами. Она имела право определять религиозный культ и нравственное поведение каждого жителя; ежегодно посылала священника и пресвитера посетить каждый дом и каждую семью; могла вызвать любого человека к себе для разбирательства; могла публично порицать или отлучать нарушителей, а также полагаться на Совет, чтобы изгнать из города тех, кого консистория запретила в Церкви. Кальвин обладал властью как глава консистории; с 1541 года до своей смерти в 1564 году его голос был самым влиятельным в Женеве. Его диктатура была диктатурой не закона или силы, а воли и характера. Интенсивность его веры в свою миссию и полнота преданности своим задачам придавали ему силу, которой никто не мог успешно противостоять. Возрожденный Гильдебранд мог бы радоваться этому очевидному триумфу Церкви над государством.

Получив такую власть, духовенство впервые регламентировало религиозные обряды. «Все домашние должны посещать проповеди в воскресенье, за исключением тех случаев, когда кто-то остается дома, чтобы ухаживать за детьми или скотом. Если проповедь читается в будние дни, все, кто может, должны приходить». (Кальвин проповедовал три-четыре раза в неделю). «Если кто-то придет после начала проповеди, пусть его предупредят. Если он не исправится, пусть заплатит штраф в три су».32 Никто не должен был быть отлучен от протестантских богослужений на основании того, что у него другое или частное религиозное вероучение; Кальвин, как и любой папа, отвергал индивидуализм веры; этот величайший законодатель протестантизма полностью отверг тот принцип частного суждения, с которого началась новая религия. Он видел, как Реформация распалась на сотню сект, и предвидел, что их станет еще больше; в Женеве он не потерпел бы ни одной из них. Там группа ученых-богословов сформулирует авторитетное вероучение; те женевцы, которые не смогут его принять, будут вынуждены искать другую среду обитания. Постоянное отсутствие на протестантских службах или отказ от Евхаристии были наказуемы. Ересь снова стала оскорблением Бога и изменой государству и должна была караться смертью. Католицизм, проповедовавший такой взгляд на ересь, в свою очередь стал ересью. С 1542 по 1564 год пятьдесят восемь человек были преданы смерти, а семьдесят шесть — изгнаны за нарушение нового кодекса. Здесь, как и везде, колдовство было смертным преступлением; за один год, по совету консистории, четырнадцать предполагаемых ведьм были отправлены на кол по обвинению в том, что они уговорили сатану поразить Женеву чумой.33

Консистория не делала различий между религией и моралью. Поведение должно было регулироваться так же тщательно, как и вера, ибо правильное поведение было целью правильной веры. Сам Кальвин, строгий и суровый, мечтал о таком обществе, которое было бы настолько хорошо регламентировано, что его добродетель подтвердила бы его теологию и посрамила бы католицизм, породивший или терпевший роскошь и распущенность Рима. Дисциплина должна стать основой личности, позволяющей ей подняться из низменности человеческой природы до возвышенного роста покорившего себя человека. Духовенство должно подавать как пример, так и наставления; оно может жениться и рожать детей, но должно воздерживаться от охоты, азартных игр, пиров, торговли и светских развлечений, а также принимать ежегодные посещения и нравственный контроль со стороны своих церковных начальников.

Для регулирования поведения мирян была установлена система посещений домов: тот или иной старейшина ежегодно посещал каждый дом в закрепленном за ним квартале и расспрашивал жильцов обо всех сферах их жизни. Консистория и Совет присоединились к запрету азартных игр, карточной игры, сквернословия, пьянства, посещения кабаков, танцев (которые в то время дополнялись поцелуями и объятиями), непристойных или нерелигиозных песен, излишеств в развлечениях, расточительности в жизни, нескромности в одежде. Допустимый цвет и количество одежды, а также количество блюд, разрешенных к употреблению во время трапезы, были определены законом. Украшения и кружева не одобрялись. Женщину сажали в тюрьму за то, что она укладывала волосы на неподобающую высоту.34 Театральные представления ограничивались религиозными пьесами, да и те были запрещены. Дети должны были быть названы не в честь святых католического календаря, а предпочтительно в честь персонажей Ветхого Завета; один упрямый отец отсидел четыре дня в тюрьме за то, что настаивал назвать своего сына Клодом вместо Авраама.35 Цензура печати была заимствована из католических и светских прецедентов и расширена (1560 г.): запрещались книги с ошибочной религиозной доктриной или с аморальными наклонностями; под этот запрет впоследствии попали «Эссе» Монтеня и «Эмиль» Руссо. Неуважительное отношение к Кальвину или духовенству считалось преступлением.36 Первое нарушение этих предписаний наказывалось выговором, последующие — штрафом, постоянное нарушение — заключением в тюрьму или изгнанием. Блуд должен был караться изгнанием или утоплением; прелюбодеяние, богохульство или идолопоклонство — смертью. В одном необычном случае ребенку отрубили голову за то, что он ударил своих родителей.37 В 1558–59 годах было возбуждено 414 дел за нравственные преступления; в период с 1542 по 1564 год было совершено семьдесят шесть изгнаний и пятьдесят восемь казней; общее население Женевы составляло тогда около 20 000 человек.38 Как и везде в XVI веке, для получения признаний или показаний часто применялись пытки.

Регулирование распространялось на образование, общество и экономическую жизнь. Кальвин основал школы и академию, искал в Западной Европе хороших учителей латыни, греческого, иврита и теологии, готовил молодых священников, которые несли его Евангелие во Францию, Голландию, Шотландию и Англию со всем пылом и преданностью миссионеров-иезуитов в Азии; за одиннадцать лет (1555–66) Женева отправила во Францию 161 такого посланника, многие из которых пели гугенотские псалмы, принимая мученическую смерть. Кальвин считал сословное деление естественным, и его законодательство защищало ранг и достоинство, предписывая качество одежды и пределы деятельности для каждого сословия.39 От каждого человека ожидалось, что он примет свое место в обществе и будет выполнять свои обязанности, не завидуя старшим и не жалуясь на свою участь. Попрошайничество было запрещено, а беспорядочная благотворительность была заменена тщательным общинным управлением помощью бедным.

Кальвинизм дал трудолюбию, трезвости, усердию, бережливости и экономности религиозную санкцию и лавры, которые, возможно, способствовали развитию трудолюбивого нрава современного протестантского бизнесмена; однако эта связь преувеличивается.40 Капитализм был более развит в католических Флоренции и Фландрии до Реформации, чем в Женеве Кальвина. Кальвин отвергал индивидуализм как в экономике, так и в религии и морали. Ячейкой общества, по его мнению, был не свободный индивид (с которого Лютер начал свое восстание), а город-государство, члены которого были связаны с ним строгим законом и дисциплиной. «Ни один член христианской общины, — писал он, — не держит свои дары для себя или для личного пользования, но разделяет их между своими товарищами; и он не извлекает выгоду только из тех вещей, которые исходят из общей пользы всего тела».41 Он не симпатизировал спекуляциям и безжалостному накоплению.42 Как и некоторые католические теоретики позднего средневековья, он допускал процент на займы, но теоретически ограничивал его 5 процентами и призывал предоставлять беспроцентные займы нуждающимся людям или государству.43 С его одобрения консистория наказывала энкроссменов, монополистов и кредиторов, взимавших чрезмерные проценты; устанавливала цены на продукты питания, одежду и хирургические операции; порицала или штрафовала купцов, обманывавших своих клиентов, торговцев, скупившихся на мерках, суконщиков, кроивших ткани слишком коротко44.44 Иногда режим переходил к государственному социализму: Почтенная компания создала банк и вела некоторые отрасли промышленности.45

Если помнить об этих ограничивающих факторах, можно признать, что между кальвинизмом и бизнесом существует тихая и растущая связь. Кальвин не смог бы долго удерживать свое лидерство, если бы препятствовал коммерческому развитию города, торговля которого была его жизнью. Он приспособился к ситуации, разрешил взимать проценты в размере 10 процентов и рекомендовал государственные займы для финансирования внедрения или расширения частной промышленности, например, в производстве одежды или шелка. Такие торговые центры, как Антверпен, Амстердам и Лондон, с готовностью приняли первую современную религию, которая признавала современную экономику. Кальвинизм принял в свои ряды средние классы и рос вместе с их ростом.

Каковы были результаты правления Кальвина? Трудности, связанные с его исполнением, должны были быть чрезвычайно велики, ведь никогда в истории от города не требовалось столь строгой добродетели. Значительная часть населения противилась этому режиму, вплоть до открытого бунта, но значительное число влиятельных горожан, должно быть, поддерживало его, хотя бы исходя из общей теории морали — что она нужна другим. Приток французских гугенотов и других протестантов должен был укрепить руку Кальвина; а ограничение эксперимента Женевой и ее внутренними районами повышало шансы на успех. Постоянный страх перед вторжением и поглощением со стороны враждебных государств (Савойя, Италия, Франция, Империя) заставлял сохранять политическую стабильность и гражданское послушание; внешняя опасность способствовала внутренней дисциплине. Во всяком случае, у нас есть восторженное описание результатов из-под пера очевидца, Бернардино Очино, итальянского протестанта, нашедшего убежище в Женеве:

Сохранившиеся записи Совета за этот период не вполне согласуются с этим отчетом: они свидетельствуют о высоком проценте незаконнорожденных детей, брошенных младенцев, принудительных браков и смертных приговоров;47 Зять Кальвина и его падчерица были в числе осужденных за прелюбодеяние.48 Но опять же, уже в 1610 году Валентин Андреаэ, лютеранский священник из Вюртемберга, с завистью восхвалял Женеву:

Когда я был в Женеве, я заметил нечто великое, что буду помнить и желать до тех пор, пока живу. В этом городе есть не только совершенный институт совершенной республики, но и, как особое украшение, моральная дисциплина, которая еженедельно проводит расследования поведения и даже самых незначительных проступков граждан….. Запрещены все ругательства, азартные игры, роскошь, раздоры, ненависть, мошенничество и т. д., в то время как о более серьезных грехах почти не слышно. Каким славным украшением христианской религии является такая чистота нравов! Мы должны со слезами на глазах оплакивать, что у нас [немцев] она отсутствует и почти полностью игнорируется. Если бы не разница в религии, я бы навсегда приковал себя к Женеве».49

Характер Кальвина гармонировал с его теологией. На картине маслом в библиотеке Женевского университета он изображен суровым и мрачным мистиком: смуглая, но бескровная кожа, скудная черная борода, высокий лоб, проницательные, безжалостные глаза. Он был невысоким, худым и физически слабым, едва ли способным нести на руках город. Но за слабым телом скрывался острый, узкий, преданный, напряженный ум и твердая, несгибаемая воля, возможно, воля к власти. Его интеллект был цитаделью порядка, что делало его почти Аквинасом протестантской теологии. Его память была переполнена и в то же время точна. Он опередил свое время, усомнившись в астрологии, опередил его, отвергнув Коперника, немного отстал от него (как и Лютер), приписав многие земные явления дьяволу. Его робость скрывала смелость, его застенчивость маскировала внутреннюю гордость, его смирение перед Богом временами превращалось в повелительное высокомерие перед людьми. Он был болезненно чувствителен к критике и не мог переносить противодействие с терпением человека, который может допустить возможность того, что он может ошибаться. Измученный болезнью, согбенный работой, он часто терял самообладание и впадал в приступы гневного красноречия; он признавался Буцеру, что ему трудно укротить «дикого зверя своего гнева».5 °Cреди его достоинств не было ни юмора, который мог бы смягчить его уверенность, ни чувства красоты, которое могло бы пощадить церковное искусство. И все же он не был беспринципным убийцей; он советовал своим последователям быть веселыми, играть в безобидные игры, такие как боулинг или квоитс, и наслаждаться вином в меру. Он мог быть добрым и ласковым другом и неумолимым врагом, способным сурово судить и жестоко мстить. Те, кто служил ему, боялись его,51 но больше всего его любили те, кто знал его лучше всех. В сексуальной жизни он не знал недостатков. Он жил просто, ел скудно, постился без особых церемоний, спал всего по шесть часов в сутки, никогда не брал отпуск, без остатка расходовал себя на то, что считал служением Богу. Он отказывался от повышения зарплаты, но трудился, собирая средства на помощь бедным. «Сила этого еретика, — сказал папа Пий IV, — заключалась в том, что деньги никогда не имели для него ни малейшего очарования. Если бы у меня были такие слуги, моя власть простиралась бы от моря до моря».52

У человека с такими способностями должно быть много врагов. Он сражался с ними энергично и на противоречивом языке того времени. Он называл своих оппонентов бездельниками, идиотами, собаками, ослами, свиньями и вонючими зверями.53 — эпитеты, менее подходящие к его элегантной латыни, чем к гладиаторскому стилю Лютера. Но у него были провокации. Однажды Жером Больсек, бывший монах из Франции, прервал проповедь Кальвина в соборе Святого Петра, чтобы обличить доктрину предопределения как оскорбление Бога; Кальвин ответил ему ссылкой на Писание; полиция арестовала Больсека; консистория обвинила его в ереси; собор склонялся к тому, чтобы предать его смерти. Но когда были запрошены мнения богословов из Цюриха, Базеля и Берна, они оказались обескураживающими: Берн рекомендовал проявлять осторожность в решении проблем, выходящих за пределы человеческого понимания, — новая нота в литературе того времени; а Буллингер предупредил Кальвина, что «многие недовольны тем, что вы говорите в своих «Институтах» о предопределении, и делают те же выводы, что и Больсек».54 Собор принял компромиссное решение об изгнании (1551). Больсек вернулся во Францию и в католицизм.

Более важным результатом стала полемика Кальвина с Иоахимом Вестфалем. Этот лютеранский священник из Гамбурга осуждал как «сатанинские богохульства» взгляды Цвингли и Кальвина на то, что Христос присутствует в Евхаристии только духовно, и считал, что швейцарских реформаторов следует опровергать не перьями богословов, а жезлами судей (1552). Кальвин ответил ему в столь суровых выражениях, что его собратья-реформаторы из Цюриха, Базеля и Берна отказались подписать его ревенанс. Тем не менее он выпустил его; Вестфаль и другие лютеране вновь перешли в наступление; Кальвин заклеймил их как «приматов Лютера» и привел столь эффективные аргументы, что несколько областей, до сих пор бывших лютеранскими, — Бранденбург, Пфальц, а также части Гессена, Бремена, Анхальта и Бадена — перешли на сторону швейцарцев и реформатской церкви; только молчание Меланхтона (который втайне соглашался с Кальвином) и посмертное эхо громовых раскатов Лютера спасли остальную часть северной Германии для лютеранского вероучения.

Отойдя от этих нападок справа, Кальвин столкнулся слева с группой радикалов, недавно прибывших в Швейцарию из контрреформационной Италии. Каэлиус Секундус Курио, преподававший в Лозанне и Базеле, шокировал Кальвина заявлением о том, что спасенных, включая многих язычников, будет гораздо больше, чем проклятых. Лаэлий Социнус, сын ведущего итальянского юриста, поселился в Цюрихе, изучал греческий, арабский и иврит, чтобы лучше понять Библию, узнал слишком много и потерял веру в Троицу, предопределение, первородный грех и искупление. Он высказал свой скептицизм Кальвину, который ответил как можно лучше. Социнус согласился воздержаться от публичного высказывания своих сомнений, но позже он выступил против казни Сервета и был одним из немногих, кто в ту лихорадочную эпоху выступал за религиозную терпимость.

В государстве, где религия и власть слились в пьянящую смесь, вполне естественно, что самые постоянные конфликты Кальвина происходили с патриотами и либертинами, которые когда-то изгнали его, а теперь сожалели о его возвращении. Патриоты возмущались его французским происхождением и сторонниками, ненавидели его теологию, прозвали его Каином и называли своих собак Кальвинами; они оскорбляли его на улицах, и, вероятно, именно они однажды ночью произвели пятьдесят выстрелов у его дома. Либертины проповедовали пантеистическое вероучение без дьяволов, ангелов, Эдема, искупления, Библии и папы. Королева Маргарита Наваррская принимала и поддерживала их при своем дворе в Нераке и упрекала Кальвина за его суровость по отношению к ним.

27 июня 1547 года Кальвин обнаружил, что к его кафедре прикреплен плакат с надписью:

Отвратительный лицемер! Вы и ваши товарищи мало что выиграете от своих мучений. Если вы не спасетесь бегством, никто не предотвратит вашего низвержения, и вы будете проклинать тот час, когда покинули свое монашество….. После того как люди долго страдают, они мстят за себя…. Позаботьтесь о том, чтобы вам не служили, как месье Верле [который был убит]….. У нас не будет так много хозяев….55

Жак Грюэ, один из ведущих либертенов, был арестован по подозрению в написании плаката; никаких доказательств представлено не было. Утверждалось, что за несколько дней до этого он высказывал угрозы в адрес Кальвина. В его комнате были найдены бумаги, предположительно написанные его почерком, в которых Кальвин назывался надменным и честолюбивым лицемером, высмеивались богодухновенность Писания и бессмертие души. Его пытали дважды в день в течение тридцати дней, пока он не признался — мы не знаем, насколько правдиво, — что он прикрепил плакат и вступил в сговор с французскими агентами против Кальвина и Женевы. 26 июля, полумертвого, его привязали к колу, прибили к нему ноги и отрубили голову.56

Напряжение нарастало, пока 16 декабря 1547 года патриоты и либертины не пришли вооруженными на заседание Большого совета и не потребовали прекратить власть консистории над горожанами. В разгар бурных беспорядков Кальвин вошел в зал, столкнулся с враждебными лидерами и, ударив себя в грудь, сказал: «Если вы хотите крови, то здесь еще есть несколько капель; тогда бейте!». Мечи были наготове, но никто не решился стать первым убийцей. Кальвин обратился к собравшимся с редкой сдержанностью и в конце концов склонил все стороны к перемирию. Тем не менее его уверенность в себе была поколеблена. 17 декабря он написал Вирету: «Я с трудом надеюсь, что Церковь сможет продержаться еще долго, по крайней мере, благодаря моему служению. Поверьте, мои силы подорваны, если только Бог не прострет Свою руку». Но оппозиция разделилась на фракции и утихла, пока суд над Серветом не предоставил новую возможность.

Мигель Сервето родился в Вилланове (около шестидесяти миль к северу от Сарагосы), сын нотариуса из хорошей семьи. Он рос в то время, когда труды Эразма пользовались в Испании временной терпимостью. На него в какой-то мере повлияла литература евреев и мусульман; он читал Коран, пробирался через раввинские комментарии и был впечатлен семитской критикой христианства (с его молитвами к Троице, Марии и святым) как многобожия. Лютер называл его «мавром». В Тулузе, где он изучал право, он впервые увидел полную Библию, поклялся прочесть ее «тысячу раз» и был глубоко тронут видениями Апокалипсиса. Он завоевал покровительство Хуана де Кинтана, духовника Карла V, и был взят Хуаном в Болонью и Аугсбург (1530). Михаил открыл для себя протестантизм, и он ему понравился; он посетил Оеколампадиуса в Базеле, Капито и Буцера в Страсбурге; вскоре он оказался слишком еретичным для их вкуса, и его пригласили пастись на других полях.

В 1531 и 1532 годах он опубликовал первое и второе издания своего основного труда «De Trinitatis erroribus». Она была довольно запутанной и написана на грубой латыни, которая, должно быть, вызывала улыбку у Кальвина, если вообще вызывала; но по богатству библейской эрудиции она была поразительной для двадцатилетнего юноши. Иисус, по мнению Сервета, был человеком, в которого Бог-Отец вдохнул Логос, Божественную Премудрость; в этом смысле Иисус стал Сыном Божьим; но он не был равен или соприроден Отцу, Который мог передавать тот же дух мудрости другим людям; «Сын был послан от Отца не иначе, как в качестве одного из пророков».57 Это было довольно близко к представлению Мухаммеда о Христе. Далее Серветус перешел к семитскому взгляду на тринитаризм. «Все те, кто верит в Троицу в сущности Бога, — тритеисты»; и, добавлял он, они «истинные атеисты» как отрицатели Единого Бога.58 Это было по-юношески экстремально, но Серветус пытался смягчить свою ересь, вставляя рапсодии о Христе как Свете мира; большинство его читателей, однако, чувствовали, что он погасил свет. Чтобы не оставить камня на камне, он согласился с анабаптистами в том, что крещение должно совершаться только над взрослыми. Оеколампадиус и Буцер отреклись от него, а Серветус, изменив маршрут Кальвина, бежал из Швейцарии во Францию (1532).

17 июля инквизиция в Тулузе выдала ордер на его арест. Он думал уехать в Америку, но Париж показался ему более приятным. Там, маскируясь под Мишеля де Вильнева (фамилия), он изучал математику, географию, астрономию и медицину, а также флиртовал с астрологией. Великий Везалий был его сокурсником по препарированию, и учителя одинаково хвалили их. Он поссорился с деканом медицинского факультета и, похоже, вообще вызывал недовольство своей стремительностью, вспыльчивостью и гордыней. Он вызвал Кальвина на диспут, но не явился в назначенное место и время (1534). Во время шумихи, вызванной обращением Копа и еретическими плакатами, Серветус, как и Кальвин, покинул Париж. В Лионе он редактировал научное издание «Географии» Птолемея. В 1540 году он переехал во Вьенн (шестнадцать миль к югу от Лиона) и прожил там до последнего года, занимаясь медициной и ученостью. Из многих ученых, имевшихся в распоряжении лионских издателей-печатников, он был выбран для редактирования латинского перевода Библии, выполненного Сантесом Паньини. Работа заняла у него три года и вылилась в шесть томов. В примечании к Ис. 7:14, которое Иероним перевел как «дева зачнет», Серветус объяснил, что еврейское слово означает не девственницу, а молодую женщину, и предположил, что оно относится не к Марии, а просто к жене Езекии в пророческом смысле. В том же духе он указал, что и другие кажущиеся пророческими отрывки Ветхого Завета относятся только к современным фигурам или событиям. Это смущало как протестантов, так и католиков.

Мы не знаем, когда Серветус открыл легочное кровообращение — движение крови из правой камеры сердца по легочной артерии в легкие и через них, ее очищение там путем аэрации и возвращение по легочной вене в левую камеру сердца. Насколько известно, он не публиковал свое открытие до 1553 года, а затем включил его в свой последний труд «Восстановление христианства». Он включил эту теорию в богословский трактат, поскольку считал кровь жизненным духом человека, а значит, более вероятно, чем сердце или мозг, настоящим местом обитания души. Отложив на время решение вопроса о приоритете Сервета в этом открытии, отметим лишь, что он, очевидно, завершил «Восстановление христианства» к 1546 году, поскольку в том же году он отправил рукопись Кальвину.

Само название книги было вызовом человеку, написавшему «Институцию христианской религии»; кроме того, книга резко отвергала как богохульство идею о том, что Бог предопределил души к аду независимо от их заслуг или вины. Бог, говорил Серветус, не осуждает никого, кто не осуждает себя. Вера — это хорошо, но любовь лучше, и Сам Бог есть любовь. Кальвин счел достаточным опровергнуть все это и послал Серветусу экземпляр «Институтов». Серветус вернул его с оскорбительными примечаниями,59 а затем последовал ряд писем, настолько презрительных, что Кальвин написал Фарелю (13 февраля 1546 года): «Серветус только что прислал мне длинный том своих бредней. Если я дам согласие, он придет сюда, но я не дам своего слова, ибо, если он придет, если мой авторитет будет иметь хоть какую-то пользу, я не позволю ему выйти живым». 6 °Cерветус, разгневанный отказом Кальвина продолжать переписку, написал Абелю Пупену, одному из женевских священников (1547):

Ваше Евангелие — без Бога, без истинной веры, без добрых дел. Вместо Бога у вас трехголовый Цербер [предопределяющая Троица?]. Вместо веры у вас детерминированная мечта….. Человек у вас — инертный ствол, а Бог — химера порабощенной воли….. Вы закрываете Царство Небесное перед людьми….. Горе! Горе! Горе! Это уже третье письмо, которое я пишу, чтобы предупредить вас, чтобы вы знали лучше. Я больше не буду предупреждать вас. В этой борьбе Михаила я знаю, что непременно умру…., но я не падаю духом…. Христос придет. Он не задержится.61

Очевидно, что Серветус был немного более безумен, чем обычные люди его времени. Он объявил, что близок конец света, что архангел Михаил возглавит священную войну против папского и женевского антихристов, и что он, названный в честь архангела, будет сражаться и умрет в этой войне.62 Restitutio была призывом к этой войне. Неудивительно, что ей было трудно найти издателя. Базельские печатники сторонились ее. Наконец (3 января 1553 года) она была тайно напечатана во Вьенне Бальтасаром Арнуйе и Гийомом Герольтом. Их имена и место издания были опущены, а сам автор подписался только как MSV. Он оплатил все расходы, исправил гранки, а затем уничтожил рукопись. Объем тома составил 734 страницы, в него вошли пересмотренная форма De Trinitatis erroribus и тридцать писем Серветуса к Кальвину.

Из тысячи отпечатанных экземпляров несколько были отправлены книготорговцу в Женеву. Там один экземпляр попал в руки Гийома Трие, друга Кальвина. В тридцати письмах Кальвину стало ясно, что MSV означает Михаил Серветус из Виллановы. 26 февраля 1553 года Трие написал кузену-католику из Лиона Антуану Арнею, выразив удивление тем, что кардинал Франсуа де Турнон разрешил печатать такую книгу в своей епархии. Как Три узнал о месте публикации? Кальвин знал, что Серветус жил в Лионе или Вьенне.

Арнеис довел дело до сведения Матиаса Ори, инквизитора в Лионе. Орри уведомил кардинала, который приказал Могирону, вице-губернатору Вьенны, провести расследование. 16 марта Серветус был вызван в дом Могирона. Прежде чем подчиниться, он уничтожил все бумаги, которые могли бы его уличить. Он отрицал, что написал книгу. Арнеис направил Трие просьбу предоставить дополнительные доказательства авторства Серветуса. Трай получил от Кальвина несколько писем Сервета и отправил их в Лион. Они совпали с несколькими письмами из книги. 4 апреля Серветус был арестован. Через три дня он сбежал, перепрыгнув через стену сада. 17 июня гражданский суд Вьенны приговорил его, в случае обнаружения, к сожжению заживо на медленном огне.

Серветус три месяца скитался по Франции. Он решил искать убежища в Неаполе и ехать через Женеву. По неизвестным причинам он пробыл в Женеве месяц под чужим именем, а тем временем договорился о транспортировке в Цюрих. В воскресенье, 13 августа, он посетил церковь, возможно, чтобы избежать расследования со стороны властей. Его узнали. Кальвину сообщили об этом, и он приказал арестовать его. Кальвин объяснил этот поступок в более позднем письме (9 сентября 1553 года): «Когда паписты так сурово и жестоко защищают свои суеверия, что с яростью проливают невинную кровь, разве не стыдно христианским магистратам проявлять меньшую ярость в защите непреложной истины?» Малый совет последовал примеру Кальвина и превзошел его в свирепости. Поскольку Серветус был лишь временным жителем, а не гражданином, на которого распространялись законы Женевы, Совет не мог по закону сделать больше, чем изгнать его.

Он был заключен в бывшем епископском дворце, ныне ставшем тюрьмой. Его не мучили, если не считать вшей, которые кишели в его камере. Ему разрешили пользоваться бумагой и чернилами и покупать любые книги, а Кальвин одолжил ему несколько томов первых Отцов. Судебный процесс проходил тщательно и длился более двух месяцев. Кальвин составил обвинительный акт из тридцати восьми статей, подкрепленных цитатами из трудов Серветуса. Одно из обвинений состояло в том, что он принял описание Иудеи Страбоном как бесплодной страны, в то время как Библия называет ее землей, текущей молоком и медом.63 Основные обвинения сводились к тому, что Серветус отвергал Троицу и крещение младенцев; его также обвиняли в том, что он «в лице месье Кальвина опорочил евангельские доктрины Женевской церкви».64 17 и 21 августа Кальвин лично выступал в качестве обвинителя. Серветус смело защищал свои взгляды, вплоть до пантеизма. В результате необычного сотрудничества враждебных конфессий протестантский совет Женевы запросил у католических судей во Вьенне подробности обвинений, которые были выдвинуты против Серветуса там. Одним из новых пунктов обвинения была сексуальная безнравственность; Серветус ответил, что разрыв давно сделал его импотентом и удерживает его от брака.65 Его также обвинили в том, что он посещал мессу во Вьенне; в качестве оправдания он привел страх смерти. Он оспорил юрисдикцию гражданского суда по делам о ереси; он заверил суд, что не участвовал в мятеже и не нарушал законов Женевы; он попросил адвоката, лучше, чем он сам, знакомого с этими законами, помочь ему в защите. Эти мольбы были отклонены. Французская инквизиция послала в Женеву своего агента, чтобы потребовать отправить Серветуса обратно во Францию для исполнения вынесенного ему приговора; Серветус в слезах умолял Совет отклонить это требование; Совет отклонил, но это требование, возможно, побудило Совет сравняться с инквизицией в суровости.

1 сентября двум врагам Кальвина — Ами Перрену и Филиберту Бертье — было позволено присоединиться к судьям на процессе. Они вступили в споры с Кальвином, но безрезультатно; зато они убедили Совет посоветоваться с другими церквями протестантской Швейцарии о том, как следует поступить с Серветусом. 2 сентября лидерство Кальвина в городе было вновь оспорено в Совете патриотами и либертинами; он пережил эту бурю, но очевидное желание оппозиции спасти Серветуса, возможно, ожесточило Кальвина, и он решил преследовать еретика до смерти. Однако следует отметить, что главным обвинителем на процессе был Клод Риго, либертин.66

3 сентября Серветус представил Собору письменный ответ на тридцать восемь обвинений, выдвинутых Кальвином. На каждый пункт он отвечал острыми аргументами и цитатами из Писания и патристики; он ставил под сомнение право Кальвина вмешиваться в судебный процесс и называл его учеником Симона Магуса, преступником и убийцей.67 Кальвин ответил на двадцати трех страницах; они были переданы Сервету, который вернул их Собору с такими маргинальными комментариями, как «лжец», «самозванец», «лицемер», «жалкий негодяй»;68 Вероятно, напряжение месячного заключения и душевные терзания сломили самообладание Серветуса. Отчеты Кальвина о суде сами по себе соответствуют манере того времени; он пишет о Серветусе, что «грязный пес вытирал свое рыло»; «вероломный подонок» испещряет каждую страницу «нечестивыми бреднями».69 Серветус обратился к Собору с просьбой обвинить Кальвина как «подавителя истины Иисуса Христа», «истребить» его, конфисковать его товары и на вырученные деньги возместить Сервету убытки, понесенные им из-за действий Кальвина. Это предложение не было встречено благосклонно.

18 октября пришли ответы от швейцарских церквей, у которых спрашивали совета; все они советовали осудить Сервета, ни один не казнил его.

25 октября Перрен предпринял последнюю попытку спасти его, выступив за повторное рассмотрение дела на Соборе двухсот; его решение было отклонено. Двадцать шестого числа Малый собор, не оставив ни одного несогласного, вынес смертный приговор по двум пунктам обвинения в ереси — унитаризме и отказе от крещения младенцев. Когда Серветус услышал приговор, говорит Кальвин, «он застонал, как безумный, и… бил себя в грудь, и кричал по-испански: Misericordia! Misericordia/» Он попросил о разговоре с Кальвином; он умолял его о пощаде; Кальвин предложил ему лишь дать последние утешения истинной религии, если он откажется от своих ересей. Серветус не захотел. Он просил не сжигать его, а обезглавить; Кальвин был склонен поддержать эту просьбу, но престарелый Фарель, присутствовавший при смерти, упрекнул его в такой терпимости, и Собор постановил, что Серветус должен быть сожжен заживо.70

Приговор был приведен в исполнение на следующее утро, 27 октября 1553 года, на холме Шампель, к югу от Женевы. По дороге Фарель уговаривал Серветуса заслужить божественную милость, признавшись в ереси; по словам Фареля, осужденный ответил: «Я не виновен, я не заслужил смерти», и просил Бога помиловать его обвинителей.71 Его привязали к колу железными цепями, а к боку привязали его последнюю книгу. Когда пламя достигло его лица, он закричал от агонии. После получасового сожжения он умер.*

Католики и протестанты единодушно одобрили приговор. Инквизиция во Вьенне, лишившись живой добычи, сожгла Сервета в чучеле. Меланхтон в письме к Кальвину и Буллингеру воздал «благодарность Сыну Божьему» за «наказание этого богохульника» и назвал сожжение «благочестивым и памятным примером для всех потомков».73 Буцер заявил со своей кафедры в Страсбурге, что Серветус заслуживал того, чтобы его расчленили и разорвали на куски74.74 Буллингер, в целом гуманный человек, согласился с тем, что гражданские судьи должны наказывать богохульство смертью.75

Однако даже во времена Кальвина некоторые голоса выступали в защиту Серветуса. Один сицилиец написал длинную поэму «De iniusto Serveti incendio». Давид Йорис из Базеля, анабаптист, опубликовал протест против казни, но под псевдонимом; после его смерти авторство было обнаружено, тело Сервета было эксгумировано и публично сожжено (1566). Политические противники Кальвина, естественно, осуждали его обращение с Серветусом, а некоторые его друзья осуждали суровость приговора, поскольку он поощрял католиков Франции применять смертную казнь к гугенотам. Такая критика, должно быть, была широко распространена, так как в феврале 1554 года Кальвин выпустил «Защиту ортодоксальной веры в Святую Троицу» (Defensio orthodoxae fidei de sacra Trinitate contra prodigiosos errores Michaelis Serveti). Если, утверждал он, мы верим в богодухновенность Библии, значит, мы знаем истину, а все, кто против нее, — враги и хулители Бога. Поскольку их преступление неизмеримо больше любого другого преступления, гражданская власть должна наказывать еретиков хуже, чем убийц; ведь убийство просто убивает тело, а ересь обрекает душу на вечный ад. (Более того, Сам Бог недвусмысленно повелел нам убивать еретиков, поражать мечом любой город, который отказывается от поклонения истинной вере, открытой Им. Кальвин цитировал свирепые постановления из Втор. 13:5–15, 17:2–5; Исх. 22:20 и Лев. 24:16 и аргументировал их с поистине жгучим красноречием:

Тот, кто утверждает, что еретикам и богохульникам причиняется зло, наказывая их, сам становится соучастником их преступления….. Здесь нет вопроса о власти человека; говорит Бог, и ясно, какой закон Он хотел бы соблюдать в Церкви до конца мира. Почему же Он требует от нас такой крайней суровости, если не для того, чтобы показать нам, что Ему не воздается должной чести, пока мы не ставим Его служение выше всех человеческих соображений, не щадим ни родства, ни крови, забывая обо всем человеческом, когда речь идет о борьбе во славу Его? 76

Кальвин сдерживал свои выводы, советуя проявлять милосердие к тем, чья ересь не была фундаментальной, либо была вызвана невежеством или слабостью ума. Но хотя в целом он принимал святого Павла как своего проводника, он отказался прибегнуть к паулинистскому способу провозглашения старого закона замененным новым. По правде говоря, теократия, которую он, по всей видимости, установил, рассыпалась бы в прах, если бы различия в вероучении были допущены к публичному обсуждению.

Что же стало с эразмовским духом терпимости? Эразм был терпим, потому что не был уверен; Лютер и Меланхтон отказались от терпимости по мере того, как росла их уверенность; Кальвин, со смертельной быстротой, был уверен почти с двадцатого года жизни. Немногочисленные гуманисты, изучавшие классическую мысль и не отпугнутые обратно в римское лоно отвращением к жестокости теологических разборок, остались, чтобы неуверенно предположить, что определенность в религии и философии недостижима и что поэтому теологи и философы не должны убивать.

Гуманист, наиболее ярко выступавший за терпимость в условиях столкновения убеждений, некоторое время был одним из ближайших друзей Кальвина. Себастьян Кастеллио родился во французской Юре в 1515 году, стал знатоком латыни, греческого и иврита, преподавал греческий в Лионе, жил с Кальвином в Страсбурге, был назначен им ректором латинской школы в Женеве (1541) и начал там перевод всей Библии на цицероновскую латынь. Хотя он восхищался Кальвином как человеком, он отвергал доктрину предопределения, и его раздражала новая дисциплина тела и ума. В 1544 году он обвинил женевских священников в нетерпимости, нечистоплотности и пьянстве. Кальвин подал жалобу в Совет; Кастеллио был признан виновным в клевете и изгнан (1544). В течение девяти лет он жил в большой бедности, содержа большую семью и работая по ночам над своей версией Писания. Он закончил его в 1551 году; затем, тоскуя по спокойной рутине учености, он снова начал с Бытия 1:1 и перевел Библию на французский язык. Наконец (1553) он получил должность профессора греческого языка в Базельском университете. Он симпатизировал унитариям, хотел помочь Серветусу и был потрясен защитой казни Кальвином. Под вымышленными именами он и Каэлиус Курио опубликовали (март 1554 г.) первую современную классическую работу о веротерпимости: De haereticis an sint persequendi («Следует ли преследовать еретиков?»).

Основную часть работы составила составленная Курио антология христианских призывов к терпимости, от Лактанция и Иеронима до Эразма, раннего Лютера и самого Кальвина. Кастеллио привел аргументы в предисловии и эпилоге. На протяжении сотен лет люди спорили о свободе воли, предопределении, рае и аде, Христе и Троице и других сложных вопросах, но так и не пришли к согласию, и, вероятно, никогда не придут. Но это и не нужно, говорил Кастеллио; такие споры не делают людей лучше; все, что нам нужно, — это нести дух Христа в нашу повседневную жизнь, кормить бедных, помогать больным и любить даже наших врагов. Ему казалось нелепым, что все новые секты, как и старая церковь, должны претендовать на абсолютную истину и делать свои вероучения обязательными для тех, над кем они имеют физическую власть; в результате человек будет ортодоксальным в одном городе и станет еретиком, попав в другой; ему придется менять свою религию, как и деньги, на каждой границе. Можем ли мы представить себе, чтобы Христос приказал сжечь заживо человека за то, что тот выступал за крещение взрослых? Моисеевы законы, требовавшие смерти еретика, были заменены законом Христа, который является законом милосердия, а не деспотизма и террора. Если человек отрицает жизнь после смерти и отвергает все законы, его можно (говорил Кастеллио) справедливо заставить замолчать с помощью магистратов, но не убивать. Более того (считал он), преследование убеждений бесполезно; мученическая смерть за идею распространяет ее гораздо быстрее, чем это мог бы сделать мученик, если бы ему позволили жить. Какая трагедия (заключал он), что те, кто так недавно освободился от ужасной инквизиции, должны так скоро подражать ее тирании, должны так скоро заставить людей вернуться в киммерийскую тьму после столь многообещающего рассвета!77

Зная о настроениях Кастеллио, Кальвин сразу же распознал его руку в De haereticis. Он поручил ответить на него своему самому блестящему ученику Теодору де Беше, или Безе, или Безе. Родившийся в Везеле из аристократического рода, Теодор изучал право в Орлеане и Бурже, успешно занимался им в Париже, писал латинские стихи, очаровал некоторых женщин своим остроумием, еще больше — своим процветанием, вел разгульную жизнь, женился, опасно заболел, пережил на больничной койке обращение, подобное обращению Лойолы, принял протестантизм, бежал в Женеву, представился Кальвину и получил место профессора греческого языка в Лозаннском университете. Примечательно, что протестантский беженец из Франции, где преследовали гугенотов, должен был взяться за защиту преследований. Он сделал это с мастерством юриста и преданностью друга. В сентябре 1554 года он выпустил книгу «De haereticis a civili magistratu puniendis libellus» («Маленькая книга об обязанности гражданских магистратов наказывать еретиков»). Он снова указал на то, что религиозная терпимость невозможна для тех, кто принимает боговдохновенность Писания. Но если мы отвергнем Библию как Слово Божье, то на чем мы будем строить религиозную веру, которая, учитывая естественную порочность людей, так необходима для нравственной сдержанности, социального порядка и цивилизации? Тогда не останется ничего, кроме хаотичных сомнений, распадающих христианство. Для искренне верующего в Библию может существовать только одна религия; все остальные должны быть ложными или неполными. Да, Новый Завет проповедует закон любви, но это не освобождает нас от наказания воров и убийц; как же тогда он оправдывает нас в пощаде еретиков?

Кастеллио вернулся к этому спору в трактате Contra libellum Calvini, но он пролежал неопубликованным полвека. В другой рукописи, De arte dubitandi, он предвосхитил Декарта, сделав «искусство сомневаться» первым шагом в поисках истины. В «Четырех диалогах» (1578) он отстаивал свободу воли и возможность всеобщего спасения. В 1562 году в «Совещании по поводу опустошенной Франции» он тщетно призывал католиков и протестантов прекратить гражданские войны, опустошавшие Францию, и позволить каждому верующему в Христа «служить Богу не по чужой вере, а по своей собственной».78 Вряд ли кто-то слышал голос, настолько не соответствующий времени. Кастеллио умер в бедности в возрасте сорока восьми лет (1563). Кальвин назвал его раннюю смерть справедливым приговором справедливого Бога.

Возможно, Кальвин знал о тайном уклоне Кастеллио в унитарианство — веру в не триединого Бога, а значит, отвержение божественности Христа; и его можно простить за то, что он видел в этом основном сомнении начало конца для христианства. Он боялся этой ереси тем больше, что обнаружил ее в самой Женеве, прежде всего среди протестантов, бежавших из Италии. Эти люди не видели смысла в замене невероятной транссубстанциации невероятным предопределением; их мятеж атаковал фундаментальное предположение христианства, что Христос был Сыном Божьим. Маттео Грибальди, профессор юриспруденции в Падуе, имел летний дом недалеко от Женевы. Во время суда над Серветом он открыто выступил против гражданских наказаний за религиозные взгляды и за свободу вероисповедания для всех. Был изгнан из страны по подозрению в унитарианстве (1559). Он добился назначения профессором права в Тюбингенском университете; Кальвин послал туда весть о сомнениях Грибальди; университет заставил его подписать тринитарное исповедание; вместо этого он бежал в Берн, где умер от чумы в 1564 году. Джорджио Бландрата, итальянский врач, проживавший в Женеве, был вызван на Собор по обвинению в сомнении в божественности Христа; он бежал в Польшу, где нашел некоторую терпимость к своей ереси. Валентино Джентиле из Калабрии открыто выражал унитарианские взгляды в Женеве, был брошен в тюрьму, приговорен к смерти (1557), отрекся, был освобожден, отправился в Лион, был арестован католическими властями, но освобожден по его заверению, что его главный интерес заключается в опровержении Кальвина. Он присоединился к Бландрату в Польше, вернулся в Швейцарию, был схвачен бернскими магистратами, осужден за лжесвидетельство и ересь и обезглавлен (1566).

На фоне этих сражений за Господа Кальвин продолжал жить просто и управлять Женевой силой личности, вооруженной заблуждениями своих последователей. Его положение укреплялось с годами. Единственной его слабостью была физическая; головные боли, астма, диспепсия, камни, подагра и лихорадка изнуряли и истончали его каркас, а на лице застыли суровость и мрачность. Длительная болезнь в 1558–59 годах оставила его хромым и немощным, с неоднократными кровоизлияниями в легкие. После этого он вынужден был большую часть времени проводить в постели, хотя продолжал учиться, руководить и проповедовать, даже когда его приходилось переносить в святилище на стуле. 25 апреля 1564 года он составил свое завещание, полный уверенности в своем избрании к вечной славе. Двадцать шестого числа синдики и Совет пришли к его постели; он попросил у них прощения за свои вспышки гнева и умолял их твердо придерживаться чистой доктрины Реформатской церкви. Фарель, которому шел уже восьмидесятый год, приехал из Невшателя, чтобы попрощаться с ним. После долгих дней молитв и страданий Кальвин обрел покой (27 мая 1564 года).

Его влияние было даже больше, чем у Лютера, но он шел по пути, который расчистил Лютер. Лютер защищал свою новую церковь, привлекая в ее поддержку немецкий национализм; этот шаг был необходим, но он слишком узко привязал лютеранство к тевтонским корням. Кальвин любил Францию и трудился на благо гугенотов, но он не был националистом; религия была его страной; поэтому его доктрина, как бы она ни была изменена, вдохновила протестантизм Швейцарии, Франции, Шотландии и Америки и захватила значительные слои протестантизма в Венгрии, Польше, Германии, Голландии и Англии. Кальвин придал протестантизму во многих странах организованность, уверенность и гордость, которые позволили ему пережить тысячу испытаний.

За год до его смерти его ученик Олевианус вместе с учеником Меланхтона Урсинусом подготовил Гейдельбергский катехизис, который стал общепринятым выражением реформатской веры в Германии и Голландии. Безе и Буллингер примирили вероучения Кальвина и Цвингли во Втором гельветическом исповедании (1566), которое стало авторитетным для реформатских церквей Швейцарии и Франции. В самой Женеве работу Кальвина умело продолжил Безе. Но год от года бизнесмены, контролировавшие Советы, все успешнее сопротивлялись попыткам Консистории и Почтенной компании установить моральный контроль над экономическими операциями. После смерти Беза (1608) купеческие князья укрепили свое господство, и Женевская церковь утратила директивные привилегии, которые Кальвин завоевал для нее в нерелигиозных делах. В XVIII веке влияние Вольтера смягчило кальвинистскую традицию и положило конец распространению пуританской этики в народе. Католицизм терпеливо пытался отвоевать место в городе; он предлагал христианство без мрака и этику без суровости; в 1954 году население составляло 42 % католиков и 47 % протестантов.79 Но самым впечатляющим рукотворным сооружением Женевы является благородный «Памятник Реформации», который, величественно протянувшись вдоль стены парка, прославляет победы протестантизма и возвышает в своем центре мощные фигуры Фареля, Кальвина, Беза и Нокса,

Тем временем в жесткой теократии Кальвина прорастали демократические ростки. Усилия кальвинистских лидеров по предоставлению всем школьного образования и привитие дисциплинированного характера помогли крепким бюргерам Голландии свергнуть чужеземную диктатуру Испании и поддержали восстание дворян и духовенства в Шотландии против очаровательной, но властной королевы. Стоицизм жесткого вероучения сделал сильными души шотландских ковенантеров, английских и голландских пуритан, пилигримов Новой Англии. Он скреплял сердце Кромвеля, направлял перо слепого Мильтона и сокрушал власть отсталых Стюартов. Она вдохновляла храбрых и безжалостных людей завоевывать континент и распространять основы образования и самоуправления, пока все люди не стали свободными. Люди, которые сами выбирали себе пасторов, вскоре заявили, что они сами выбирают себе губернаторов, и самоуправляемая община превратилась в самоуправляемый муниципалитет. Миф о божественном избрании оправдал себя при создании Америки.

Когда эта функция была выполнена, теория предопределения ушла на задворки протестантской веры. По мере восстановления общественного порядка в Европе после Тридцатилетней войны, в Англии после революций 1642 и 1689 годов, в Америке после 1793 года гордость за божественное избрание сменилась гордостью за труд и свершения; люди почувствовали себя сильнее и увереннее; страх ослабел, и испуганная жестокость, породившая Бога Кальвина, уступила место более гуманному видению, которое заставило пересмотреть представление о божестве. Десятилетие за десятилетием церкви, которые брали пример с Кальвина, отказывались от более суровых элементов его вероучения. Богословы осмелились поверить, что все умершие в младенчестве были спасены, а один уважаемый божественный деятель, не вызвав ажиотажа, объявил, что «число окончательно погибших… будет весьма незначительным». 80 Мы благодарны за то, что нас так успокаивают, и согласимся, что даже ошибка живет, потому что служит какой-то жизненной необходимости. Но нам всегда будет трудно любить человека, омрачившего человеческую душу самой абсурдной и богохульной концепцией Бога во всей долгой и почтенной истории бессмыслицы.

Он родился под деревом в Коньяке 12 сентября 1494 года. Его дедом был Шарль Орлеанский, поэт; возможно, песни и любовь к красоте были в его крови. Его отцом был Карл Валуа и Орлеанский, граф Ангулемский, который умер после многочисленных прелюбодеяний на третьем году жизни Франциска. Его матерью была Луиза Савойская, женщина красивая, способная и амбициозная, с пристрастием к богатству и власти. Овдовев в семнадцать лет, она отказалась от руки Генриха VII Английского и посвятила себя, за исключением некоторых связей, тому, чтобы сделать своего сына королем Франции. Она не горевала, когда Анна Бретанская, вторая жена Людовика XII, родила мертворожденного сына, оставив Франциска наследником трона. Людовик с грустью сделал Франциска герцогом Валуа и назначил воспитателей, чтобы обучать его искусству королевской власти. Луиза и его сестра Маргарита воспитали его в духе идолопоклонства и готовили к тому, чтобы он стал дамским угодником. Луиза называла его Mon roi, mon seigneur, mon César, кормила рыцарскими романами, превозносила его галантность и падала в обморок от ударов, которые он получал в поединках, которые он любил. Он был красив, весел, учтив, храбр; он встречал опасности, как Роланд или Амадис; когда дикий кабан, вырвавшись из клетки, вздумал порезвиться при его княжеском дворе, именно Франциск, пока другие бежали, встретил зверя и великолепно с ним расправился.

В возрасте двенадцати лет (1506) он был обручен с Клод Французской, семилетней дочерью Людовика XII. Она была обещана мальчику, который должен был стать императором Карлом V; помолвка была разорвана, чтобы не связывать Францию с Испанией; это был один пункт из сотни раздражителей, которые заставляли Габсбургов и Валуа конфликтовать с юности до смерти. В четырнадцать лет Франциску было велено оставить мать и присоединиться к Людовику в Шиноне. В двадцать лет он женился на Клод. Она была крепкой и тупой, хромой, плодовитой и хорошей; она родила ему детей в 1515, 1516, 1518, 1520, 1522, 1523 годах, а умерла в 1524 году.

Тем временем он стал королем (1 января 1515 года). Все были счастливы, прежде всего его мать, которой он подарил герцогства Ангулемское и Анжуйское, графства Мэн и Бофор, баронство Амбуаз. Но он был щедр и к другим — к дворянам, художникам, поэтам, пажам, любовницам. Его приятный голос, его сердечность и добрый нрав, его живость и обаяние, его живой синтез рыцарства и Ренессанса привели к тому, что он стал любимцем своей страны и даже своего двора. Франция радовалась и возлагала на него большие надежды, как Англия в те годы на Генриха VIII, а Империя — на Карла V; мир казался снова молодым, освеженным королевской юностью. И Франциск, даже больше, чем Лев X, был полон решимости наслаждаться своим троном.

Кем же он был на самом деле, этот Артур плюс Ланселот? Физически он был бы великолепен, если бы не его нос; непочтительные современники называли его le roi grand nez. Он был шести футов ростом, широкоплечий, ловкий, сильный; он мог бегать, прыгать, бороться, фехтовать с лучшими; он мог владеть двуручным мечом или тяжелым копьем. Тонкая бородка и усы не скрывали его молодости: на момент коронации ему был двадцать один год. Его узкие глаза выдавали настороженность и юмор, но не тонкость и глубину. Если его нос свидетельствовал о мужественности, то это соответствовало его репутации. Брантом, чьи «Галантные дамы» нельзя воспринимать как историю, писал в них, что «король Франциск любил много и слишком много; будучи молодым и свободным, он с безразличием принимал то одну, то другую… от чего и получил великий вироль, сокративший его дни».1 Мать короля, как сообщается, сказала, что он был наказан там, где согрешил.* Возможно, история преувеличила разнообразие его любовных похождений. Сколько бы их ни было, внешне он оставался верен сначала Франсуазе де Фуа, графине де Шатобриан, а затем, с 1526 года и до своей смерти, Анне де Писселье, которую он сделал герцогиней д’Этамп. Сплетни распространили о нем сотню романтических историй — о том, что он осаждал Милан не ради Милана, а ради пары незабываемых глаз, которые он там увидел,3 или о том, что сирена в Павии заманила его в центральную трагедию.4 В любом случае мы можем испытывать некоторое сочувствие к столь чувствительному королю. Он был способен не только на нежность, но и на увлечение: когда он предложил развестись своему сыну с упорно бесплодной Екатериной де Медичи, ее слезы отговорили его.5 «Невозможно представить себе ничего более гуманного, чем Франциск», — говорил Эразм;6 И если это был пафос расстояния, то Буде, собственный гуманист Франции, описывал его как «мягкого и доступного».7

Он был тщеславен даже для мужчины. Он соперничал с Генрихом VIII в пышности своих королевских одеяний и в пушистой беззастенчивости своего берета. Своим символом он взял саламандру, символизирующую стойкое воскрешение из любого пожара, но жизнь обжигала его не меньше. Он любил почести, отличия, преклонение и не выносил критики. Он приказал выпороть актера за сатиру на двор; Людовик XII, уязвленный тем же остроумием, лишь улыбнулся.8 Он мог быть неблагодарным, как Анна де Монморанси, несправедливым, как Карл Бурбонский, жестоким, как Семблансей; но в целом он был снисходителен и великодушен; итальянцы удивлялись его либеральности.9 Ни один правитель в истории не был так добр к художникам. Он сильно и умно любил красоту и тратил на искусство почти так же охотно, как на войну; он был половиной кошелька французского Возрождения.

Его интеллектуальные способности не соответствовали обаянию его характера. Он почти не знал латыни и греческого, но поражал многих разнообразием и точностью своих знаний в области сельского хозяйства, охоты, географии, военного дела, литературы и искусства; он наслаждался философией, когда она не мешала любви или войне. Он был слишком безрассуден и порывист, чтобы быть великим полководцем, слишком легкомыслен и любил удовольствия, чтобы быть великим государственным деятелем, слишком увлекался внешностью, чтобы докопаться до сути, слишком поддавался влиянию фавориток и любовниц, чтобы выбирать лучших генералов и министров, слишком открыт и откровенен, чтобы быть компетентным дипломатом. Его сестра Маргарита скорбела о его неспособности к управлению государством и предвидела, что тонкий, но непреклонный император отомстит ему в их пожизненном поединке. Людовик XII, который восхищался им как «прекрасным молодым галантом», с предчувствием увидел пышный гедонизм своего преемника. «Все наши труды бесполезны, — говорил он, — этот великий мальчик все испортит».10

Сейчас Франция наслаждалась процветанием, которое обеспечивали щедрая земля, умелый и бережливый народ и благосклонное правление. Население составляло около 16 000 000 человек, по сравнению с 3 000 000 в Англии и 7 000 000 в Испании. Париж с 300 000 жителей был самым большим городом в Европе после Константинополя. Социальная структура была полуфеодальной: почти все крестьяне владели землей, которую обрабатывали, но обычно они держали ее на правах вотчины и были обязаны платить подати или услуги сеньорам и шевалье, в чьи обязанности входила организация сельского хозяйства и обеспечение военной защиты своей местности и всей страны. Инфляция, вызванная постоянным обесцениванием монет и добычей или импортом драгоценных металлов, ослабила традиционные денежные повинности и позволила крестьянам дешево покупать землю у богатых землей и бедных деньгами дворян; отсюда сельское процветание, которое поддерживало французского крестьянина веселым и католическим, пока немецкий Бауэр совершал экономическую и религиозную революцию. Стимулируемая собственностью, французская энергия черпала из почвы лучшую в Европе кукурузу и вино; скот толстел и размножался; молоко, масло и сыр были на каждом столе; куры или другая птица были почти в каждом дворе; и крестьянин принимал запах своего свинарника как один из благословенных ароматов жизни.

Городской рабочий — все еще в основном ремесленник в своей собственной мастерской — не получил пропорционального участия в этом процветании. Инфляция поднимала цены быстрее, чем зарплаты, а защитные тарифы и королевские монополии, например на соль, помогали поддерживать стоимость жизни на высоком уровне. Недовольные рабочие устраивали забастовки, но почти всегда терпели поражение, а закон запрещал рабочим объединяться для достижения экономических целей. Торговля неторопливо двигалась по щедрым рекам, но мучительно по бедным дорогам, платя каждому сеньору пошлину за проезд через его владения Лион, где средиземноморская торговля, поднимаясь по Роне, встречалась с потоком товаров из Швейцарии и Германии, уступал только Парижу по уровню французской промышленности и только Антверпену как биржа или центр инвестиций и финансов. Из Марселя французская торговля путешествовала по Средиземноморью и извлекала выгоду из дружеских отношений, которые Франциск осмелился поддерживать с Сулейманом и турками.

Из этой экономики Франциск, следуя моде правительств, извлекал доходы до предела терпимости. Налог на имущество и личную собственность взимался со всех, кроме дворян и духовенства; духовенство платило королю церковную десятину и пожалования, дворяне поставляли и снаряжали кавалерию, которая по-прежнему оставалась яркой опорой французского оружия. Взяв пример с римских пап, Франциск продавал и создавал для продажи дворянские титулы и политические должности; таким образом, нувориши постепенно сформировали (как в Англии) новую аристократию, а юристы, покупая должности, создали мощную бюрократию, которая — иногда через голову короля — управляла правительством Франции.

Удовольствия короля не оставляли ему времени на правительство. Он делегировал свои задачи и даже разработку политики таким людям, как адмирал Бонниве, Анна де Монморанси, кардиналы Дюпра и де Турнон, а также виконт де Лотрек. Этим людям и королю помогали и давали советы три совета: Тайный совет знати, более интимный Совет дел и Большой совет, который рассматривал апелляции к королю. Кроме них, верховным судом служил Парижский парламент, состоявший из 200 светских или церковных членов, пожизненно назначаемых королем. Парламент имел право обратиться к королю с протестом, если считал, что его эдикты противоречат фундаментальным институтам Франции, а его указы не имели полного престижа закона, пока не были «зарегистрированы» — фактически ратифицированы этим древним корпусом. Парижский парламент, в котором доминировали юристы и старики, стал национальным политическим органом средних классов и — после Сорбонны — самой консервативной организацией во Франции. Местные парламенты и губернаторы, назначаемые королем, управляли провинциями. Генеральные штаты в это время игнорировались, сбор налогов заменили субсидии, а роль дворянства в управлении государством снизилась.

Дворяне выполняли две функции: организовывали армию и служили королю при дворе. Двор, состоящий из глав администраций, ведущих дворян, их жен, семьи и фаворитов короля, теперь стал главой и парадным фасадом Франции, зеркалом моды, передвижным вечным праздником королевской власти. На вершине этого вихря находился хозяин королевского дома, который организовывал все и следил за соблюдением протокола; затем камергер, отвечавший за королевскую опочивальню; затем четыре джентльмена опочивальни или первые лорды, которые всегда находились у локтя короля и ждали его желаний; Эти люди менялись каждые три месяца, чтобы дать возможность другим знатным особам приобщиться к этой волнующей близости; чтобы никто не остался незамеченным, для обслуживания высшей четверки существовало от двадцати до пятидесяти четырех лордов постели; добавьте двенадцать пажей постели и четырех швейцаров постели, и о спальных покоях короля позаботятся в достаточной мере. Двадцать лордов служили распорядителями королевской кухни, управляя штатом из сорока пяти человек и двадцати пяти виночерпиев. Около тридцати почетных детей — мальчиков с выдающейся родословной — служили королевскими пажами, блистая посеребренными ливреями; а множество секретарей умножали руки и память короля. Кардинал был главным капелланом королевской капеллы, епископ — магистром оратории или молитвенной службы, а пятидесяти епархиальным епископам было позволено украшать двор и тем самым приумножать свою славу. Почетные должности «конюхов палаты» с пенсиями в 240 ливров присуждались за различные достижения, как ученым, например Буде, так и поэтам, например Маро. Нельзя забывать о семи врачах, семи хирургах, четырех цирюльниках, семи хористах, восьми ремесленниках, восьми кухонных служителях, восьми швейцарах в зрительном зале. У каждого из сыновей короля была своя прислуга — стюарды, канцлеры, воспитатели, пажи и слуги. Каждая из двух королев при дворе — Клод и Маргарита — имела свою свиту из пятнадцати или десяти фрейлин, шестнадцати или восьми камеристок — filles demoiselles. Самым характерным отличием Франциска было то, что он возводил женщин на высокие посты при своем дворе, искусно подмигивал им, поощрял и наслаждался их парадом нарядов и нежных прелестей. «Двор без дам, — говорил он, — это сад без цветов»;11 И, вероятно, именно женщины, наделенные нестареющей красотой искусства, придавали двору Франциска I изящную пышность и задорный стимул, равных которым не было даже в дворцах императорского Рима. Все властители Европы облагали налогами свои народы, чтобы обеспечить хоть какое-то незначительное отражение этой парижской фантазии.

Под полированной поверхностью скрывалась огромная база обслуживающего персонала: четыре повара, шесть помощников повара, повара, специализирующиеся на супах, соусах, выпечке или жарком, и бесчисленное количество персонала для обеспечения и обслуживания королевского стола, кухни придворной коммуны, а также потребностей и удобств дам и кавалеров. Были и придворные музыканты, возглавляемые самыми известными певцами, композиторами и инструменталистами в Европе за пределами Рима. В королевских конюшнях служили конный мастер, двадцать пять благородных конников и целый рой кучеров и конюхов. Имелись мастера охоты, сотня собак и 300 соколов, которых дрессировали и за которыми ухаживали сто сокольничих под началом Великого сокольничего. Четыреста лучников составляли телохранителей короля и украшали двор своими красочными костюмами.

Для придворных банкетов, балов, бракосочетаний и дипломатических приемов не хватало ни одного здания в Париже. Лувр был тогда мрачной крепостью; Франциск отказался от него в пользу различных дворцов, известных как Les Tournelles (Маленькие башни) возле Бастилии, или просторного дворца, где обычно заседал Парламент; еще лучше, любя охоту, он переезжал в Фонтенбло или в свои замки вдоль Луары в Блуа, Шамборе, Амбуазе или Туре — таща за собой половину двора и богатства Франции. Челлини, со свойственной ему гиперболизацией, описал своего королевского покровителя как путешествующего со свитой из 18 000 человек и 12 000 лошадей.12 Иностранные послы жаловались на дороговизну и изнурительность поисков короля; а когда они его находили, он, как правило, до полудня лежал в постели, восстанавливая силы после удовольствий прошедшей ночи, или был занят подготовкой к охоте или турниру. Все эти походы за славой обходились в огромную сумму. Казна постоянно была близка к банкротству, налоги постоянно росли, лионские банкиры были втянуты в рискованные королевские займы. В 1523 году, понимая, что его расходы не соответствуют доходам, король пообещал ограничить свои личные поблажки, «не включая, однако, обычные наши мелкие нужды и удовольствия». 13 Он оправдывал свою экстравагантность необходимостью произвести впечатление на посланников, подавить честолюбивых вельмож и угодить населению; парижане, по его мнению, жаждали зрелищ и скорее восхищались, чем возмущались пышностью своего короля.

Теперь правительство Франции стало бисексуальным. Франциск правил с видимым всемогуществом, но он так любил женщин, что с готовностью уступал своей матери, сестре, любовнице и даже жене. Должно быть, он очень любил Клод, раз постоянно держал ее беременной. Он женился на ней по государственным соображениям; он считал себя вправе ценить других женщин, более художественно оформленных. Двор последовал примеру короля, сделав из адюльтера манерное искусство. Духовенство приспособилось, сделав необходимые возражения. Народ не возражал, но с благодарностью подражал легкому кодексу двора — за исключением одной девушки, которая, как нам рассказывают, намеренно уродовала свою красоту, чтобы отвратить королевский разврат (1524).14

Самой влиятельной женщиной при дворе была мать короля. «Обращайтесь ко мне, — сказала Луиза Савойская папскому легату, — и мы пойдем своим путем. Если король будет жаловаться, мы просто позволим ему говорить».15 Очень часто ее советы оказывались дельными, и когда она служила регентом короля, дела в стране шли лучше, чем в его собственных слабых руках. Но ее жадность подтолкнула герцога Бурбона к измене и позволила французской армии голодать в Италии. Ее сын простил ей все, благодарный за то, что она сделала его богом.

Вероятно, он любил сестру только рядом с матерью и выше своих любовниц, чьи ухаживания дарили ему нечто менее долговечное и глубокое, чем ее беззаветное обожание. Любовь была ее жизнью — любовь к матери, к брату, к мужьям, платоническая любовь, мистическая религиозная любовь. В одной милой истории говорится, что «она родилась улыбающейся и протягивала свою маленькую руку каждому встречному». 16 Она называла свою мать, своего брата и себя Nôtre Trinité и была довольна тем, что была «самым маленьким углом» этого «идеального треугольника». 17 По рождению она была Маргаритой Ангулемской, Орлеанской и Валуа. Будучи на два года старше Франциска, она принимала участие в его воспитании, и в их детских играх «она была его матерью, его любовницей и его маленькой женой». 18 Она заботилась о нем с такой нежностью, словно он был неким спасительным божеством, ставшим человеком; а когда она узнала, что он еще и сатир, то приняла этот нрав как право греческого бога, хотя сама она, похоже, не восприняла ничего от своего окружения. Она намного превзошла Франциска в учебе, но никогда не сравнялась с ним в знании искусства. Она выучила испанский, итальянский, латынь, греческий и немного иврита; она окружила себя учеными, поэтами, теологами и философами. Тем не менее она выросла в привлекательную женщину, не красивую физически (у нее тоже был длинный нос Валуа), но вызывающую сильное очарование своим характером и интеллектом. Она была отзывчивой, приятной, щедрой, доброй, с частой примесью веселого юмора. Она сама была одним из лучших поэтов того времени, а ее двор в Нераке или По был самым блестящим литературным центром в Европе. Все любили ее и желали быть рядом с ней. Тот романтический, но циничный век называл ее la perle des Valois — ведь margarita по-латыни означает «жемчужина», и появилась красивая легенда о том, что Луиза Савойская зачала ее, проглотив жемчужину.

Ее письма к брату — одни из самых прекрасных и нежных в литературе. В нем должно было быть много хорошего, чтобы вызвать такую преданность. Другие ее любовные увлечения то вспыхивали, то разгорались, то остывали; эта чистая страсть оставалась неизменной на протяжении пятидесяти лет и всегда была интенсивной. Дыхание этой любви почти очищает воздух того благоуханного времени.

Гастон де Фуа, племянник Людовика XII, вызвал у нее первый роман, а затем отправился в Италию, чтобы завоевать ее и погибнуть под Равенной (1512). Гийом де Бонниве глубоко влюбился в нее, но обнаружил, что ее сердце все еще занято Гастоном; он женился на одной из ее фрейлин, чтобы быть рядом с ней. В семнадцать лет (1509) ее выдали замуж за Шарля, герцога Аленсонского, также королевского происхождения; Франциск просил об этом браке, чтобы скрепить союз враждующих семей; но Маргарите было трудно полюбить юношу. Бонниве предложил ей утешиться супружеской изменой; она изуродовала свое лицо острым камнем, чтобы разрушить чары своего обаяния. Аленсон и Бонниве отправились воевать за Франциска в Италию; Бонниве погиб героем при Павии; Аленсон, по слухам, бежал в самый разгар битвы. Вернувшись в Лион, он встретил всеобщее презрение; Луиза Савойская ругала его как труса; он заболел плевритом; Маргарита простила его и нежно ухаживала за ним, но он умер (1525).

После двух лет вдовства Маргарита, которой уже исполнилось тридцать пять, вышла замуж за Анри д’Альбре, титулярного короля Наварры, юношу двадцати четырех лет. Лишенный своего княжества из-за притязаний Фердинанда II и Карла V на Наварру, Анри был назначен Франциском губернатором Гиенны и основал небольшой двор в Нераке, а иногда и в По, на юго-западе Франции. Он относился к Маргарите как к матери, почти как к свекрови; он не подражал ее верности брачным обетам, и ей приходилось утешать себя тем, что она играла в хозяйку и покровительницу писателей, философов и протестантских беженцев. В 1528 году она родила Анри дочь, Жанну д’Альбре, которой суждено было прославиться как матери Генриха IV. Два года спустя она родила сына, который умер в младенчестве; после этого она не носила ничего, кроме черного. Франциск написал ей письмо с таким нежным благочестием, какого мы скорее ожидали от ее пера. Вскоре, однако, он приказал ей и Анри отдать Жанну ему на воспитание при королевском дворе; он боялся, что Анри обручит ее с Филиппом II Испанским или что она будет воспитываться как протестантка. Эта разлука была самым глубоким из многочисленных огорчений Маргариты перед смертью короля, но она не прервала ее преданности ему. Печально, но необходимо рассказать о том, что когда Франциск предложил Жанне выйти замуж за герцога Клевского, а Жанна отказалась, Маргарита поддержала короля, поручив гувернантке Жанны пороть ее до тех пор, пока она не согласится. Было нанесено несколько ударов, но храбрая Жанна — девочка двенадцати лет — предоставила подписанный документ о том, что если ее заставят вступить в брак, то она будет считать его недействительным. Тем не менее свадьба была организована, исходя из того, что потребности государства являются высшим законом; Жанна сопротивлялась до последнего, и ее пришлось нести в церковь. Как только церемония закончилась, она сбежала и отправилась жить к родителям в По, где ее расточительность в одежде, свите и благотворительности почти разорила их.

Сама Маргарита была воплощением милосердия. Она без сопровождения ходила по улицам По, «как простая демуазель», позволяла любому подойти к ней и из первых уст слышала о горестях своего народа. «Никто не должен уходить опечаленным или разочарованным из присутствия принца, — говорила она, — ибо короли — это служители бедных…., а бедные — члены Бога». 19 Она называла себя «премьер-министром бедняков». Она навещала их в их домах и посылала к ним лекарей со своего двора. Анри оказывал ей полное содействие, поскольку он был столь же прекрасным правителем, сколь и нерадивым мужем, а общественные работы, руководимые им, служили образцом для Франции. Вместе они с Маргаритой финансировали обучение большого числа бедных студентов, среди которых был и Амиот, впоследствии переведший Плутарха. Маргарита дала кров и безопасность Маро, Рабле, Деперье, Лефевру д’Этаплю, Кальвину и многим другим, так что один из ее протеже сравнил ее с «курицей, заботливо собирающей птенцов и прикрывающей их своими крыльями». 20

Помимо благотворительности, в ее жизни в Нераке и По преобладали три интереса: литература, платоническая любовь и мистическая теология, в которой было место и католицизму, и протестантизму, и даже терпимости к свободной мысли. Она имела обыкновение приглашать поэтов почитать ей, пока она вышивала; она и сама сочиняла достойные стихи, в которых человеческая и божественная любовь сливались в одном неясном экстазе. При жизни она опубликовала несколько томов поэзии и драмы; они не столь прекрасны, как ее письма, которые не печатались до 1841 года. Весь мир знает о ее «Гептамероне», поскольку он считается непристойным; но любители порнографии будут разочарованы этим произведением. Эти истории написаны в манере того времени, которое находило свой главный юмор в шалостях, аномалиях и превратностях любви, а также в отступлениях монахов от своих обетов; сами истории рассказаны сдержанно. Это истории, рассказанные мужчинами и женщинами при дворе Маргариты или Франциска; они были записаны ею или для нее (1544–48), но никогда не публиковались ею; они появились в печати через десять лет после ее смерти. По ее замыслу, они должны были составить еще один «Декамерон», но поскольку книга остановилась на седьмом дне повествования, редактор назвал ее «Гептамероном». Многие из повествований кажутся подлинными историями, замаскированными измененными именами. Бранторье рассказывает, что его мать была одной из рассказчиц и что у нее был ключ к реальным лицам, скрытым под псевдонимами в рассказах; он уверяет нас, например, что четвертый рассказ пятого дня — это рассказ о покушениях Бонниве на саму Маргариту.21

Надо признать, что исповедующий вкус наших дней был бы вынужден покраснеть при виде этих историй обольщения, рассказанных французскими дамами и кавалерами, которые таким образом умиротворяли свои дни ожидания, когда наводнение спадет и позволит им вернуться из купальни Котерец. Некоторые из случайных замечаний поражают воображение: «Значит, вы хотите сказать, что любящим все дозволено, если никто не знает?» «Да, по правде говоря; только глупцы оказываются уличенными». 22 Общая философия книги нашла свое выражение в одной из фраз пятого рассказа: «Несчастна та дама, которая не бережет сокровища, делающие ей столько чести, когда они хорошо хранятся, и столько бесчестья, когда она продолжает их хранить». 23 Истории скрашиваются веселыми приколами: так, мы слышим о благочестивом аптекаре из По, «который никогда не имел ничего общего со своей женой, кроме как на Страстной неделе в качестве покаяния». 24 Половина юмора, как и у Боккаччо, посвящена монашеским забавам. «Эти добрые отцы, — говорит персонаж пятой истории, — проповедуют нам целомудрие, а сами хотят охмурить наших жен». Возмущенный муж соглашается: «Они не смеют прикасаться к деньгам, но готовы взяться за женские бедра, которые гораздо опаснее». Следует добавить, что веселые рассказчики каждое утро служат мессу и окуривают каждую вторую страницу ариями благочестия.

То, что Маргарита должна была наслаждаться или собирать эти истории, указывает на настроение эпохи и предостерегает нас от того, чтобы считать ее святой до ее преклонных лет. Хотя сама она, по-видимому, была очень чиста, она терпела большую распущенность в других, не высказывала никаких возражений против распределения королем своих полномочий и поддерживала интимные дружеские отношения с его последовательными любовницами. По всей видимости, мужчины, да и большинство женщин, думали о любви между полами в откровенно сексуальных терминах. В то легкомысленное время у француженок был очаровательный обычай делать подарки из своих подвязок воображаемым мужчинам.25 Маргарита считала физическое желание вполне допустимым, но в своем сердце она оставляла место для платонической и религиозной любви. Культ платонической любви пришел к ней из средневековых «дворов любви», усиленный такими итальянскими песнопениями, как паремия Бембо в конце «Придворного» Кастильоне. Маргарита считала, что это хорошо, что женщины должны принимать, помимо обычной сексуальной страсти, преданность мужчин, которые должны быть вознаграждены только нежной дружбой и некоторыми безобидными интимными связями; эта связь воспитает в мужчине эстетическую чувствительность, усовершенствует его манеры и научит его моральной сдержанности; таким образом, женщина цивилизует мужчину. Но в философии Маргариты существовала более высокая любовь, чем сексуальная или платоническая, — любовь к добру, красоте или любому совершенству, а значит, прежде всего, любовь к Богу. Но «чтобы любить Бога, нужно сначала в совершенстве полюбить человеческое существо». 26

Ее религия была такой же сложной и запутанной, как и ее представление о любви. Как эгоизм брата не мог ослабить ее преданности ему, так и трагедии и жестокости жизни оставили ее религиозную веру чистой и горячей, пусть и неортодоксальной. У нее были моменты скептицизма; в книге «Мир Фаме» (Le miroir de Fâme pécheresse) она признается, что временами сомневалась и в Писании, и в Боге; она обвиняла Бога в жестокости и задавалась вопросом, действительно ли Он написал Библию.27 В 1533 году Сорбонна вызвала ее для ответа на обвинение в ереси; она проигнорировала вызов; один монах сказал своим прихожанам, что она заслуживает того, чтобы ее зашили в мешок и бросили в Сену;28 Но король велел Сорбонне и монахам оставить его сестру в покое. Он не мог поверить обвинениям против нее; «она так любит меня, — сказал он, — что поверит только в то, во что верю я».29 Он был слишком счастлив и уверен в себе, чтобы мечтать о гугенотстве. Но Маргарита могла; у нее было чувство греха, и она делала горные вершины из своих проступков. Она презирала религиозные ордена, считая их бездельниками и пустозвонами; реформа, по ее мнению, давно назрела. Она читала лютеранскую литературу и одобряла ее нападки на церковную безнравственность и алчность. Франциск был поражен, когда однажды застал ее молящейся вместе с Фарелем.30 — Иоанном Крестителем Кальвина. В Нераке и По, продолжая с доверчивым благочестием молиться Деве Марии, она расправила свои защитные юбки над беглыми протестантами, включая самого Кальвина. Однако Кальвин был сильно оскорблен, обнаружив при ее дворе таких вольнодумцев, как Этьен Доле и Бонавентура Деперье; он упрекал ее за терпимость, но она продолжала ее проявлять. Она с радостью составила бы Нантский эдикт для своего внука. В Маргарите Ренессанс и Реформация на мгновение стали единым целым.31 Ее влияние распространялось по всей Франции. Каждый свободный дух смотрел на нее как на защитницу и идеал. Рабле посвятил ей «Гаргантюа». Ронсар и Жоаким дю Белле то и дело следовали ее платоническому и плотинскому мистицизму. Переводы псалмов Маро дышали ее полугугенотским духом. В восемнадцатом веке Бейль воспел ей оду в своем «Словаре». В XIX веке протестант Мишле в своей великолепной, бесконечной, неутомимой рапсодии под названием «История Франции» выражает ей свою признательность: «Давайте всегда помнить эту нежную королеву Наваррскую, в чьих объятиях наш народ, спасаясь от тюрьмы или костра, находил безопасность, честь и дружбу. Наша благодарность вам, любящая мать нашего Возрождения! Твой очаг был очагом наших святых, твое сердце было гнездом нашей свободы». 32

Никто не сомневался в необходимости религиозной реформы. Здесь, как и везде, встречались добро и зло: верные священники, благочестивые монахи, святые монахини, то тут, то там епископ, преданный религии, а не политике; и невежественные или бездеятельные священники, праздные и развратные монахи, жадные до денег монахи, притворяющиеся нищими, слабые сестры в монастырях, епископы, которые брали земные деньги, а небесные кредиты упускали. По мере роста образования падала вера; а поскольку большая часть образования приходилась на духовенство, то своим поведением оно показывало, что больше не принимает близко к сердцу некогда страшную эсхатологию своего официального вероучения. Некоторые епископы присваивали себе роскошные многочисленные бенефиции и виллы; Так, Жан Лотарингский владел епископствами Меца, Туля и Вердена, архиепископствами Реймса, Лиона, Нарбонны, Альби, Макона, Агена и Нанта, аббатствами Горзе, Фекамп, Клюни, Мармутье, Сент-Уан, Сен-де-Лаон, Сен-Жермер, Сен-Медар в Суассоне и Сен-Мансуй в Туле и пользовался доходами от них.33 Этого было недостаточно для его нужд; он жаловался на бедность.34 Монахи осуждали мирскую сущность епископов; священники осуждали монахов; Брантом цитирует фразу, популярную в то время во Франции: «Скупой или развратник, как священник или монах». 35 В первом же предложении «Гептамерона» епископ Сеэс описывается как человек, у которого руки чешутся соблазнить замужнюю женщину; в дюжине историй в книге рассказывается о подобных предприятиях различных монахов. «Я испытываю такой ужас от самого вида монаха, — говорит один из героев, — что не могу даже исповедоваться им, считая их хуже всех остальных мужчин».36 «Среди них есть и хорошие люди», — признает Эйсиль — так в «Гептамероне» Маргарита называет свою мать, — но та же Луиза Савойская пишет в своем дневнике: «В 1522 году… я и мой сын, по милости Святого Духа, начали узнавать лицемеров, белых, черных, серых, дымчатых и всех цветов, от которых Бог в своем бесконечном милосердии и благости хранит и защищает нас; ибо если Иисус Христос не лжец, то среди всего человечества нет более опасного поколения». 37

Однако корыстолюбие Луизы, многоженство ее сына, анархические нравы двора не давали вдохновляющего примера духовенству, которое в значительной степени подчинялось королю. В 1516 году Франциск добился от Льва X конкордата, дававшего ему право назначать епископов и аббатов Франции; но поскольку он использовал эти назначения в основном как вознаграждение за политические заслуги, мирской характер прелата был подтвержден. Конкордат фактически сделал Галликанскую церковь независимой от папства и зависимой от государства. Таким образом, Франциск за год до тезисов Лютера фактически, хотя и не по форме, добился того, чего немецкие князья и Генрих VIII добились бы войной или революцией — национализации христианства. Что еще могли предложить французские протестанты французскому королю?

Первый из них появился раньше Лютера. В 1512 году Жак Лефевр, родившийся в Этапле в Пикардии, но в то время преподававший в Парижском университете, опубликовал латинский перевод Посланий Павла с комментарием, в котором среди прочих ересей излагал две, которые десять лет спустя станут основными у Лютера: что люди могут спастись не добрыми делами, а только верой в Божью благодать, заработанную искупительной жертвой Христа; и что Христос присутствует в Евхаристии по Своему собственному действию и доброй воле, а не через священническую транссубстанцию хлеба и вина. Лефевр, как и Лютер, требовал возвращения к Евангелию; как и Эразм, он стремился восстановить и разъяснить аутентичный текст Нового Завета как средство очищения христианства от средневековых легенд и сакральных прикрас. В 1523 году он издал французский перевод Завета, а годом позже — Псалтири. «Как стыдно, — говорится в одном из его комментариев, — видеть епископа, приглашающего людей выпить с ним, не заботящегося ни о чем, кроме азартных игр…. постоянно охотящегося…. посещающего дурные дома!» 38 Сорбонна осудила его как еретика; он бежал в Страсбург (1525); Маргарита ходатайствовала за него; Франциск отозвал его и сделал королевским библиотекарем в Блуа и воспитателем своих детей. В 1531 году, когда протестантские эксцессы возмутили короля, Лефевр укрылся у Маргариты на юге Франции и прожил там до своей смерти в возрасте восьмидесяти семи лет (1537).

Его ученик Гийом Бризонне, назначенный епископом Мо (1516), взялся за реформирование епархии в духе своего учителя. После четырех лет ревностной работы он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы решиться на теологические нововведения. Он назначил на должности таких известных реформаторов, как Лефевр, Фарель, Луи де Беркен, Жерар Руссель и Франсуа Ватабле, и призвал их проповедовать «возвращение к Евангелию». Маргарита аплодировала ему и сделала его своим духовным наставником. Но когда Сорбонна — богословская школа, которая теперь доминировала в Парижском университете, — выступила с осуждением Лютера (1521), Бризонне велел своим соратникам заключить мир с Церковью. Единство Церкви казалось ему, как и Эразму с Маргаритой, важнее реформ.

Сорбонна не могла остановить поток лютеранских идей через Рейн. Студенты и купцы привозили труды Лютера из Германии как самые интересные новости дня; Фробен отправлял копии из Базеля для продажи во Франции. Недовольные рабочие брали Новый Завет как революционный документ и с удовольствием слушали проповедников, черпавших из Евангелия утопию социального равенства. В 1523 году, когда епископ Бризонне опубликовал на дверях своего собора буллу об индульгенциях, Жан Леклерк, шерстобитчик из Мо, сорвал ее и заменил плакатом, называющим папу антихристом. Он был арестован и по приказу Парижского парламента получил клеймо на лоб (1525). Он переехал в Мец, где разбил религиозные изображения, перед которыми процессия собиралась вознести фимиам. Ему отрубили правую руку, оторвали нос, вырвали щипцами соски, связали голову полосой раскаленного железа и сожгли заживо (1526).39 Еще несколько радикалов были отправлены на костер в Париже за «богохульство», или отрицание заступнической силы Богородицы и святых (1526–27 гг.).

Народ Франции в целом одобрил эти казни;40 Он лелеял свою религиозную веру как Божье откровение и завет и ненавидел еретиков как лишающих бедняков величайшего утешения. Во Франции не было Лютера, который мог бы поднять средний класс против папской тирании и поборов; Конкордат исключал возможность такого призыва; а Кальвин еще не достиг женевского возвышения, с которого он мог бы послать свой суровый призыв к реформам. Бунтари нашли поддержку среди аристократии, но лорды и леди были слишком легкомысленны, чтобы воспринимать новые идеи так, чтобы нарушить веру народа или комфорт двора. Сам Франциск терпел лютеранскую пропаганду до тех пор, пока она не угрожала социальными или политическими беспорядками. У него тоже были сомнения — по поводу власти папы, продажи индульгенций, существования чистилища;41 Он восхищался Эразмом, искал его для нового Королевского колледжа и верил вместе с ним в поощрение образования и церковной реформы, но такими шагами, которые не разделили бы народ на враждующие половины и не ослабили бы служение церкви частной морали и общественному порядку.42 «Король и мадам» (Луиза Савойская), писала Маргарита Бризонне в 1521 году, «более чем когда-либо благосклонны к реформации Церкви».43 Когда Сорбонна арестовала Луи де Беркена за перевод некоторых работ Лютера (1523), он был освобожден благодаря заступничеству Маргариты перед королем. Но Франциск был напуган крестьянским восстанием в Германии, которое, казалось, выросло из протестантской пропаганды; и перед отъездом в Павию он приказал прелатам искоренить лютеранское движение во Франции. Пока король находился в плену в Мадриде, Беркен снова был заключен в тюрьму, но Маргарита вновь добилась приказа о его освобождении. Когда Франциск сам получил свободу, он предался юбилею либерализма, возможно, в благодарность сестре, которая так старалась ради его освобождения. Он отозвал из ссылки Лефевра и Русселя, и Маргарита почувствовала, что движение за реформы одержало победу.

Два события заставили короля вернуться к ортодоксии. Ему нужны были деньги, чтобы выкупить двух сыновей, которых он выдал Карлу в обмен на собственную свободу; духовенство выделило ему 1 300 000 ливров, но сопроводило эту сумму просьбой о более решительной борьбе с ересью; и он согласился (16 декабря 1527 года). 31 мая 1528 года он с ужасом узнал, что ночью были разбиты обе головы на статуе Девы Марии и Младенца у церкви в приходе Сен-Жермен. Народ взывал к отмщению. Франциск предложил тысячу крон за обнаружение вандалов и возглавил мрачную процессию из прелатов, государственных чиновников, дворян и жителей города, чтобы восстановить разбитые статуи с серебряными головами. Сорбонна воспользовалась реакцией, чтобы снова посадить Беркена в тюрьму; и пока Франциск отсутствовал в Блуа, неприкаянный лютеранин был сожжен на костре (17 апреля 1529 года), к радости собравшейся толпы.44

Настроение короля менялось вместе с переменами в его дипломатии. В 1532 году, разгневанный сотрудничеством Климента VII с Карлом V, он обратился к лютеранским князьям Германии и позволил Маргарите назначить Русселя проповедником для больших собраний в Лувре; а когда Сорбонна выразила протест, он изгнал ее руководителей из Парижа. В октябре 1533 года он был в хороших отношениях с Климентом и обещал активные меры против французских протестантов. 1 ноября Николай Коп выступил с пролютеранской речью в университете; Сорбонна поднялась в гневе, и Франциск приказал начать новые гонения. Но тут обострилась его ссора с императором, и он послал в Виттенберг Гийома дю Белле, сторонника реформ, с просьбой к Меланхтону сформулировать возможное примирение между старой верой и новыми идеями (1534) и тем самым сделать возможным союз протестантской Германии и католической Франции. Меланхтон согласился, и дело быстро продвигалось, когда крайняя фракция среди французских реформаторов вывесила на улицах Парижа, Клеана и других городов и даже на дверях спальни короля в Амбуазе плакаты, обличающие мессу как идолопоклонство, а папу и католическое духовенство как «выводок паразитов… отступников, волков… лжецов, богохульников, убийц душ» (18 октября 1534 года).45 Разгневанный, Франциск приказал без разбора сажать в тюрьму всех подозреваемых; вскоре тюрьмы были переполнены. Многие печатники были арестованы, и на некоторое время вся печать была запрещена. Маргарита, Маро и многие умеренные протестанты присоединились к осуждению плакатов. Король, его сыновья, послы, дворяне и духовенство в торжественном молчании с зажженными свечами отправились на искупительную мессу в Нотр-Дам (21 января 1535 года). Франциск заявил, что обезглавит своих собственных детей, если обнаружит, что они скрывают эту богохульную ересь. Вечером того же дня шесть протестантов были сожжены до смерти в Париже способом, который сочли подходящим для умиротворения Божества: их подвесили над костром, неоднократно опускали в него и поднимали из него, чтобы продлить их агонию.46 В период с 10 ноября 1534 года по 5 мая 1535 года в Париже были заживо сожжены двадцать четыре протестанта. Папа Павел III упрекнул короля в излишней суровости и приказал прекратить преследования.47

Не успел закончиться год, как Франциск снова начал свататься к немецким протестантам. Он сам написал Меланхтону (23 июля 1535 года), приглашая его приехать и «посоветоваться с некоторыми из наших самых выдающихся докторов о средствах восстановления в Церкви той возвышенной гармонии, которая является главным из всех моих желаний». 48 Меланхтон не приехал. Возможно, он подозревал, что Франциск использует его как занозу в боку императора; или его отговорили Лютер или курфюрст Саксонии, который сказал: «Французы не евангелисты, они эразмиане». 49 Так было с Маргаритой, Бризонне, Лефевром, Русселем; не так было с плакальщиками или кальвинистскими гугенотами, которые начали множиться на юге Франции. Заключив мир с Карлом (1538), Франциск оставил все попытки примирить своих протестантов.

В самом мрачном позоре его правления он был виноват лишь отчасти. Водуа или вальденсам, которые все еще лелеяли полупротестантские идеи Питера Вальдо, своего основателя в XII веке, было позволено, под королевским покровительством, вести квакерское существование в тридцати деревнях вдоль реки Дуранс в Провансе. В 1530 году они вступили в переписку с реформаторами в Германии и Швейцарии, а два года спустя составили исповедание веры, основанное на взглядах Буцера и Оеколампадиуса. Папский легат натравил на них инквизицию; они обратились к Франциску, и тот приказал прекратить преследование (1533). Но кардинал де Турнон, утверждая, что вальденсы участвуют в изменническом заговоре против правительства, убедил больного, колеблющегося короля подписать указ (1 января 1545 года), согласно которому все вальденсы, уличенные в ереси, должны быть преданы смерти. Офицеры Парламента в Экс-ан-Провансе истолковали этот приказ как массовое истребление. Солдаты поначалу отказались подчиниться приказу; однако их побудили убить нескольких человек; жар убийства разгорячил их, и они перешли к резне. В течение недели (12–18 апреля) несколько деревень были сожжены дотла; в одной из них было убито 800 мужчин, женщин и детей; за два месяца было убито 3000 человек, двадцать две деревни были разрушены, 700 человек отправлены на галеры. Двадцать пять перепуганных женщин, искавших убежища в пещере, были задушены костром, разведенным в ее устье. Протестантские Швейцария и Германия в ужасе протестовали; Испания прислала Франциску поздравления.50 Годом позже в Мо была обнаружена небольшая лютеранская группа, собравшаяся под руководством Пьера Леклерка, брата Жана с клеймом; четырнадцать человек из группы были подвергнуты пыткам и сожжены, у восьми вырвали языки (7 октября 1546 года).

Эти гонения стали высшей неудачей правления Франциска. Мужество мучеников придавало достоинство и блеск их делу; тысячи зрителей, должно быть, были впечатлены и взволнованы, которые, не будь этих зрелищных казней, возможно, никогда бы не потрудились изменить своей унаследованной вере. Несмотря на повторяющийся террор, в 1530 году подпольные «стаи» протестантов существовали в Лионе, Бордо, Орлеане, Реймсе, Амьене, Пуатье, Бурже, Ниме, Ла-Рошели, Шалоне, Дижоне, Тулузе. Гугенотские легионы возникали почти из-под земли. Умирая, Франциск должен был понимать, что оставил своему сыну не только всеохватывающую враждебность Англии, Германии и Швейцарии, но и наследие ненависти в самой Франции.

Не следовало ожидать, что столь непостоянный монарх согласится отказаться от всех надежд, которые будоражили его предшественников на присоединение Милана и, по возможности, Неаполя к французской короне. Людовик XII принял естественные пределы Франции, признал, так сказать, суверенитет Альп. Франциск отказался от этого признания и оспорил право герцога Максимилиана Сфорца на Милан. За несколько месяцев переговоров он собрал и снарядил огромную армию. В августе 1515 года он повел его новым опасным путем, прокладывая себе дорогу через скалистые утесы, через Альпы и вниз в Италию. В Мариньяно, в девяти милях от Милана, французские рыцари и пехота встретились со швейцарскими наемниками Сфорца в течение двух дней (13–14 сентября 1515 года), таких убийств Италия не знала со времен нашествий варваров; 10 000 человек остались лежать мертвыми на земле. То и дело французы казались побежденными, когда король сам выходил вперед и сплачивал войска примером своей смелости. По обычаю, правитель, победивший в битве, должен был вознаградить особую храбрость, произведя в рыцари; но прежде чем сделать это, Франциск беспрецедентным, но характерным жестом преклонил колени перед Пьером, сеньором де Байяром, и попросил посвятить его в рыцари рукой знаменитого шевалье без гнева и упрека. Баярд протестовал, что король по должности является рыцарем рыцарей и не нуждается в посвящении, но молодой государь, которому еще не исполнился двадцать один год, настоял на своем. Баярд великолепно выполнил традиционные движения, а затем убрал меч, сказав: «Уверен, мой добрый меч, ты будешь хорошо охраняться как реликвия и почитаться превыше всех остальных за то, что в этот день я вручил столь красивому и могущественному королю рыцарский орден; и никогда больше я не буду носить тебя, кроме как против турок, мавров и сарацин!»51 Франциск вступил в Милан в качестве его хозяина, отправил его низложенного герцога во Францию с удобной пенсией, взял также Парму и Пьяченцу и подписал со Львом X в Болонье, в пышных церемониях, договор и конкордат, позволивший и папе, и королю заявить о дипломатической победе.

Франциск вернулся во Францию кумиром своих соотечественников и почти всей Европы. Он очаровал своих солдат, разделяя их тяготы и превосходя их храбростью; и хотя в своем триумфе он потакал своему тщеславию, он умерил его, воздавая должное другим, смягчая все эго словами похвалы и милости. В опьянении славой он совершил свою величайшую ошибку: выдвинул свою кандидатуру на императорскую корону. Его законно беспокоила перспектива того, что Карл I, король Испании и Неаполя, граф Фландрии и Голландии, станет также главой Священной Римской империи со всеми теми претензиями на Ломбардию, а значит, и Милан, ради которых Максимилиан так много раз вторгался в Италию; в рамках такой новой империи Франция будет окружена, казалось бы, непобедимыми врагами. Франциск подкупил и проиграл; Карл подкупил еще больше и выиграл (1519). Началось ожесточенное соперничество, которое держало Западную Европу в смятении до трех лет после смерти короля.

У Карла и Франциска не иссякали причины для вражды. Еще до того, как стать императором, Карл претендовал на Бургундию через свою бабушку Марию, дочь Карла Смелого, и отказался признать воссоединение Бургундии с французской короной. Милан формально являлся вотчиной империи. Карл продолжал испанскую оккупацию Наварры; Франциск настаивал на том, чтобы она была возвращена его вассалу Анри д’Альбре. И над всеми этими casus belli стоял вопрос из вопросов: Кто должен был стать хозяином Европы — Карл или Франциск? Турки ответили: Сулейман.

Франциск нанес первый удар. Заметив, что у Карла на руках политическая революция в Испании и религиозная революция в Германии, он отправил армию через Пиренеи, чтобы вернуть Наварру; она была разбита в ходе кампании, самым важным инцидентом которой стало ранение Игнатия Лойолы (1521). Другая армия отправилась на юг для защиты Милана; войска взбунтовались из-за отсутствия жалованья; они были разбиты при Ла-Бикокке императорскими наемниками, и Милан пал под ударами Карла V (1522). В довершение всех бед коннетабль французских армий перешел на службу к императору.

Карл, герцог Бурбонский, был главой могущественной семьи, которая правила Францией с 1589 по 1792 год. Он был самым богатым человеком в стране после короля; среди его приближенных было 500 дворян; он был последним из великих баронов, которые могли бросить вызов монарху теперь уже централизованного государства. Он хорошо служил Франциску в войне, храбро сражаясь при Мариньяно; менее хорошо — в управлении, отторгая миланцев своим суровым правлением. Не имея средств от короля, он выложил 100 000 ливров из своих собственных, ожидая, что ему вернут долг; ему не вернули. Франциск с ревнивым недоброжелательством смотрел на этого почти королевского вассала. Он отозвал его из Милана и нанес ему необдуманные или намеренные оскорбления, которые оставили Бурбона его заклятым врагом. Герцог женился на Сюзанне Бурбонской, обширные владения которой по завещанию ее матери должны были отойти к короне, если Сюзанна умрет без потомства. Сюзанна так и умерла (1521), но после составления завещания, по которому все ее имущество отходило мужу. Франциск и его мать претендовали на это имущество как самые прямые потомки предыдущего герцога Бурбона; Карл боролся с этим требованием; Парижский парламент принял решение против него. Франциск предложил компромисс, который позволил бы герцогу пользоваться доходами от собственности до своей смерти; тот отверг это предложение. Пятидесятиоднолетняя Луиза предложила себя в качестве невесты тридцатиоднолетнему герцогу, получив в качестве приданого право на владения; он отказался. Карл V сделал конкурирующее предложение: рука его сестры Элеоноры в браке и полная поддержка императорскими войсками притязаний герцога. Герцог принял предложение, бежал ночью через границу и получил звание генерал-лейтенанта императорской армии в Италии (1523).

Франциск послал против него Бонниве. Любовник Маргариты оказался некомпетентным; его армия была разбита герцогом при Романьяно, а при отступлении шевалье де Байяр, командовавший опасным тылом, был смертельно ранен выстрелом из аркебузы (30 апреля 1524 года). Победоносный Бурбон нашел его умирающим под деревом и сделал ему несколько утешительных комплиментов. «Мой господин, — ответил Баярд, — меня можно пожалеть; я умру, выполнив свой долг; но мне жаль вас, поскольку вы служите против своего короля, своей страны и своей присяги». 52 Герцог был тронут, но сжег за собой все мосты. Он заключил соглашение с Карлом V и Генрихом VIII, по которому все трое должны были одновременно вторгнуться во Францию, разгромить все французские войска и разделить между собой земли. Герцог вошел в Прованс, взял Экс и осадил Марсель, но его кампания была плохо обеспечена, встретила неожиданно сильное сопротивление и потерпела крах. Он отступил в Италию (сентябрь 1524 года).

Франциск счел разумным преследовать его и захватить Милан. Бонниве, глупый до конца, посоветовал ему сначала взять Павию, а затем наступать на Милан с юга; король согласился и осадил его (26 августа Н524 года). Но и здесь оборона превзошла наступление; в течение четырех месяцев французское войско сдерживалось, пока Бурбон, Карл Ланной (вице-король Неаполя) и маркиз Пескара (муж Виттории Колонны) собирали новую армию в 27 000 человек. Внезапно эти силы появились позади французов; в тот же день (24 февраля 1525 года) Франциск обнаружил, что его люди атакованы с одной стороны этой неожиданной толпой, а с другой — вылазкой из Павии. Как обычно, он сражался в рукопашной схватке и убил своим мечом столько врагов, что считал победу обеспеченной. Но его полководческое искусство было принесено в жертву его храбрости; его силы были плохо расставлены; его пехота двигалась между его артиллерией и врагом, делая превосходящие французские пушки бесполезными. Французы дрогнули, герцог Аленсонский бежал, уведя с собой тыловое охранение. Франциск призвал свою беспорядочную армию вернуться в бой; только самые доблестные дворяне пошли с ним, и началась бойня французского рыцарства. Франциск получил раны в лицо, руки и ноги, но бился без устали; его лошадь рухнула под ним, но он все равно сражался. Его верные рыцари падали один за другим, пока он не остался один. Его окружили вражеские солдаты и уже собирались зарубить, когда один из офицеров узнал его, спас и привел к Ланнуа, который с низким поклоном принял его меч.

Павший король был заключен в крепость Пиццигеттоне близ Кремоны, откуда ему было позволено отправить свое часто цитируемое и часто неправильно цитируемое письмо матери, которая в его отсутствие управляла Францией:

РЕГЕНТУ ФРАНЦИИ: Мадам, чтобы вы знали, чем закончилось мое несчастье: в мире для меня не осталось ничего, кроме чести и жизни, которая спасена (de toute chose ne m’est demeuré que I’honneur et la vie, qui est sauvée). И чтобы в ваших невзгодах эта новость могла принести вам некоторое утешение, я молил о разрешении написать вам это письмо…., умоляя вас, проявляя привычное благоразумие, не делать ничего опрометчивого, ибо я надеюсь, что Бог не оставит меня…..53

Он отправил аналогичную записку Маргарите, которая ответила на оба письма:

ГОСПОДЬ: Радость, которую мы все еще испытываем от любезных писем, которые вы соблаговолили написать вчера мне и вашей матери, так радует нас уверенностью в вашем здоровье, от которого зависит наша жизнь, что мне кажется, мы не должны думать ни о чем, кроме как о том, чтобы восхвалять Бога и желать продолжения ваших добрых вестей, которые являются лучшим мясом, которым мы можем питаться. И поскольку Создатель дал нам благодать, чтобы наша троица всегда была едина, двое других умоляют вас, чтобы это письмо, врученное вам, третьему, было принято с той же любовью, с которой его сердечно предлагают вам ваши смиренные и покорные слуги, ваша мать и сестра,

ЛУИЗА, МАРГАРИТА 54

Императору в Мадриде Франциск написал очень скромное письмо, в котором сообщал, что «если вам будет угодно проявить столько благородной жалости, чтобы ответить за безопасность, которую заслуживает пленный король Франции… вы можете быть уверены, что получите приобретение вместо бесполезного пленника и навсегда сделаете короля Франции своим рабом». 55 Франциск не был приучен к несчастью.

Карл спокойно воспринял известие о своей победе и не стал отмечать ее, как многие предлагали, пышным праздником. Он удалился в свою спальню (нам рассказывают) и преклонил колени в молитве. Франциску и Луизе он отправил, как ему казалось, умеренные условия мира и освобождения короля. (1) Франция должна отказаться от Бургундии и всех претензий на Фландрию, Артуа и Италию. (2) Все земли и достоинства, на которые претендует герцог Бурбонский, должны быть переданы ему. (3) Прованс и Дофине должны стать независимым государством. (4) Франция должна вернуть Англии все французские территории, ранее принадлежавшие Британии, — Нормандию, Анжу, Гасконь и Гиень. (5) Франциск должен подписать союз с императором и присоединиться к нему в кампании против турок. Луиза ответила, что Франция не уступит ни пяди территории и готова защищать себя до последнего человека. Регентша действовала теперь с энергией, решимостью и умом, которые заставили французский народ простить ей ее слабоволие. Она сразу же организовала и снарядила новые армии и поставила их охранять все пункты возможного вторжения. Чтобы отвлечь императора от Франции, она убеждала Сулеймана Турецкого отложить нападение на Персию и вместо этого предпринять кампанию на запад; мы не знаем, какую роль сыграли ее мольбы в решении султана, но в 1526 году он вошел в Венгрию и нанес христианской армии такое катастрофическое поражение при Мохаче, что любое вторжение Карла во Францию было бы расценено как измена христианству. Тем временем Луиза указала Генриху VIII и Клименту VII на то, что и Англия, и папство окажутся в рабстве, если императору будет предоставлена вся территория, которую он требовал. Генрих колебался; Луиза настаивала и предложила ему «компенсацию» в 2 000 000 крон; он подписал оборонительный и наступательный союз с Францией (30 августа 1525 года). Эта женская дипломатия открыла глаза мужчинам и пошатнула уверенность Карла.

По договоренности между Луизой, Ланнуа и императором пленный король был перевезен в Испанию. Когда Франциск добрался до Валенсии (2 июля 1525 года), Карл отправил ему вежливое письмо, но его обращение с пленником не продвинулось дальше рыцарского. Франциску отвели узкую комнату в старом замке в Мадриде, где он находился под строгим надзором; единственная свобода, которая ему была позволена, — это ездить на муле возле замка под присмотром вооруженных и конных стражников. Он попросил Карла об интервью; Карл отложил его, и две недели томительного заточения склонили Франциска к тому, чтобы заплатить за свободу высокую цену. Луиза предложила императору встретиться и договориться, но он решил, что лучше сыграть на своем пленнике, чем женщина очарует его снисхождением. Она сообщила ему, что ее дочь Маргарита, теперь уже вдова, «была бы счастлива, если бы могла быть угодна его императорскому величеству», но он предпочел Изабеллу Португальскую, которая, имея приданое в 900 000 крон, могла сразу же предоставить ему постель и питание. После двух месяцев тревожного заточения Франциск опасно заболел. Испанский народ, сожалея о суровости императора, отправился в свои церкви, чтобы помолиться за французского короля. Карл тоже молился, ведь мертвый правитель был бы бесполезен в качестве политической пешки. Он ненадолго посетил Франциска, пообещал ему скорое освобождение и послал Маргарите разрешение приехать и утешить брата.

Маргарита отплыла из Эгесмортеса (27 августа 1525 года) в Барселону, а затем на медленных и извилистых носилках через половину Испании в Мадрид. Она утешала себя тем, что писала стихи и отправляла характерные для нее пылкие послания королю. «Что бы ни потребовалось от меня, пусть даже бросить на ветер прах моих костей, чтобы сослужить вам службу, ничто не будет для меня странным, трудным или болезненным, но будет утешением, душевным спокойствием, честью». 56 Когда она наконец добралась до постели брата, то обнаружила, что он явно идет на поправку; но 25 сентября у него случился рецидив, он впал в кому и, казалось, умирал. Маргарита и все домашние стояли на коленях и молились, а священник совершил причастие. Затем последовало утомительное выздоровление. Маргарита пробыла у Франциска месяц, а затем отправилась в Толедо, чтобы обратиться к императору. Он холодно принял ее мольбы; ему стало известно о союзе Генриха с Францией, и он жаждал наказать двуличность своего покойного союзника и дерзость Луизы.

Франциску оставалось разыграть одну карту, хотя она почти наверняка означала бы его пожизненное заключение. Предупредив сестру как можно скорее покинуть Испанию, он подписал (в ноябре 1525 года) официальное письмо об отречении от престола в пользу своего старшего сына; а поскольку второй Франциск был мальчиком всего восьми лет, он назначил Луизу и, в случае ее смерти, Маргариту регентшей Франции. Карл сразу же понял, что король без королевства, которому нечего сдавать, будет бесполезен. Но у Франциска было больше физического, чем морального мужества. 14 января 1526 года он подписал с Карлом Мадридский договор. Его условия были в основном теми, которые император предложил Луизе; они были даже более суровыми, поскольку требовали, чтобы два старших сына короля были переданы Карлу в качестве заложников за верное исполнение договора. Франциск также согласился жениться на сестре императора Элеоноре, вдовствующей королеве Португалии, и поклялся, что если он не выполнит условия договора, то вернется в Испанию, чтобы вновь оказаться в заточении.57 Однако 22 августа 1525 года он передал своим помощникам бумагу, заранее аннулирующую «все пакты, соглашения, отречения, отказы, отступления и клятвы, которые он может быть вынужден дать вопреки своей чести и благу своей короны»; а накануне подписания договора он повторил это заявление своим французским переговорщикам и заявил, что «он подписывает договор силой и принуждением, заточением и длительным заключением; и что все, что в нем содержится, не имеет и не должно иметь силы».» 58

17 марта 1526 года вице-король Ланнуа передал Франциска маршалу Лотреку на барже в реке Бидассоа, которая отделяет испанский Ирун от французского Эндея; взамен Ланнуа получил принцев Франциска и Генриха. Отец благословил их, прослезился и поспешил на французскую землю. Там он вскочил на коня, радостно воскликнул: «Я снова король!» и поскакал в Байонну, где его ждали Луиза и Маргарита. В Бордо и Коньяке он три месяца занимался спортом, чтобы восстановить здоровье, и немного предавался любви; разве он не был монахом целый год? Луиза, поссорившаяся с графиней де Шатобриан, привезла с собой хорошенькую светловолосую фрейлину восемнадцати лет, Анну де Эйли де Писселье, которая, как и планировалось, бросилась королю в глаза. Он поспешил посвататься к ней и вскоре добился того, что она стала его любовницей; и с того момента и до тех пор, пока смерть не разлучила их, новая фаворитка делила с Луизой и Маргаритой сердце короля. Она терпеливо переносила его брак с Элеонорой и его случайные связи. Чтобы сохранить видимость, он дал ей в мужья Жана де Броссе, сделал его Дуэ, а ее герцогиней д’Этамп, и благодарно улыбнулся, когда Жан удалился в далекое поместье в Британии.

Когда условия Мадридского договора стали общеизвестны, они вызвали почти всеобщую враждебность к Карлу. Немецкие протестанты трепетали перед перспективой столкнуться с таким сильным врагом. Италия возмущалась его притязаниями на сюзеренитет в Ломбардии. Климент VII освободил Франциска от клятвы, которую он принес в Мадриде, и вместе с Францией, Миланом, Генуей, Флоренцией и Венецией заключил Коньякскую лигу для общей защиты (22 мая 1526 года). Карл назвал Франциска «не джентльменом», велел ему вернуться в испанскую тюрьму, приказал ужесточить наказание для сыновей короля и дал волю своим генералам наводить дисциплину на Папу.

Императорская армия, собранная в Германии и Испании, пронеслась по Италии, преодолела стены Рима (при этом погиб герцог Бурбон), разграбила город тщательнее, чем это когда-либо делали готы или вандалы, убила 4000 римлян и заточила Климента в Сант-Анджело. Император, оставшийся в Испании, заверил оскандалившуюся Европу, что его голодная армия вышла за рамки его инструкций; тем не менее его представители в Риме держали Папу взаперти в Сант-Анджело с 6 мая по 7 декабря 1527 года и потребовали от почти обанкротившегося папства возмещения в размере 368 000 крон. Климент обратился за помощью к Франциску и Генриху. Франциск отправил

Лотрек прибыл в Италию с армией, которая разграбила Павию, безрассудно отомстив за ее сопротивление двумя годами ранее, и Италия задумалась, не лучше ли французские друзья, чем немецкие враги. Лотрек обошел Рим и осадил Неаполь, и город начал голодать. Но тем временем Франциск обидел Андреа Дориа, главу генуэзского флота. Дориа отозвал свой флот с осады Неаполя, перешел на сторону императора и снабдил осажденных провизией. Армия Лотрека, в свою очередь, голодала; сам Лотрек умер, а его армия растаяла (1528).

Комедия правителей едва ли облегчала трагедию народа. Когда эмиссары Франциска и Генриха явились в Бургос, чтобы официально объявить войну, Карл ответил французскому посланнику: «Король Франции не в том положении, чтобы обращаться ко мне с подобными заявлениями; он мой пленник….. Ваш господин поступил как мерзавец и негодяй, не сдержав своего слова, которое он дал мне по поводу Мадридского договора; если он хочет сказать обратное, я буду поддерживать свои слова против него своим телом».59 Этот вызов на дуэль был с готовностью принят Франциском, который послал герольда сказать Карлу: «Вы лжете во все горло». Карл ответил величественно, назвав место поединка и попросив Франциска назвать время; но французские дворяне перехватили гонца, и разумные отсрочки отложили поединок до греческих календ. Нации стали настолько велики, что их экономические или политические разногласия уже не могли быть урегулированы частными поединками или небольшими наемными армиями, которые играли в войну в Италии эпохи Возрождения. Современный метод решения путем конкурентного уничтожения сформировался в этих дебатах между Габсбургами и Валуа.*

Потребовались две женщины, чтобы научить властителей искусству и мудрости мира. Луиза Савойская связалась с Маргаритой Австрийской, регентшей Нидерландов, и предложила Франциску, жаждущему возвращения сыновей, отказаться от всех претензий на Фландрию, Артуа и Италию, заплатить за своих детей выкуп в 2 000 000 золотых крон, но ни за что не уступать Бургундию. Маргарита убедила племянника отложить свои притязания на Бургундию и забыть о претензиях герцога Бурбона, который, как оказалось, уже умер. 3 августа 1529 года обе женщины и их дипломатические помощники подписали La Paix des Dames — «Дамский мир» в Камбрэ. Выкуп был собран за счет торговли, промышленности и крови Франции, а королевские принцы после четырех лет плена вернулись на свободу с рассказами о жестоком обращении, которые разгневали Франциска и Францию. В то время как две способные женщины обрели прочный мир — Маргарита в 1530 году, Луиза в 1531-м, — короли готовились возобновить свою войну.

Франциск обратился за помощью повсюду. Генриху VIII он послал денежное возмещение за то, что тот почти проигнорировал его в Камбрейском урегулировании; а Генрих, разгневанный Карлом за противодействие его «разводу», пообещал Франции свою поддержку. В течение года или около того Франциск заключал союзы с протестантскими князьями Германии, с турками и с Папой Римским. Однако колеблющийся понтифик вскоре заключил мир с Карлом и короновал его как императора (1530) — последняя коронация императора Священной Римской империи папой. Затем, напуганный монархом, который фактически превратил Италию в провинцию своего королевства, Климент попытался наладить новые связи с Францией, предложив свою племянницу Екатерину де Медичи в жены сыну Франциска Генриху, герцогу Орлеанскому. Король и Папа встретились в Марселе (28 октября 1533 года), и брак, имеющий историческую ценность, был заключен самим Папой. Через год Климент умер, так ничего и не решив.

Император, уже постаревший к тридцати пяти годам, с изнурительной стойкостью нес возложенное на себя бремя. Он был потрясен, узнав от султанского визиря Фердинанда Австрийского, что турецкая осада Вены в 1529 году была предпринята в ответ на призыв Франциска, Луизы и Климента VII о помощи в борьбе со всеохватывающей империей.60 Кроме того, Франциск вступил в союз с тунисским вождем Хайром эд-Дином Барбароссой, который преследовал христианскую торговлю в западном Средиземноморье, совершал набеги на прибрежные города и уводил пленных христиан в рабство. Карл собрал еще одну армию и флот, переправился в Тунис (1535), захватил его, освободил 10 000 христианских рабов и вознаградил своих неоплаченных солдат, позволив им разграбить город и устроить резню мусульманского населения. Оставив гарнизоны в Бона и Ла-Голете, Карл вернулся в Рим (5 апреля 1536 года) как триумфальный защитник христианства от ислама и король Франции. Франциск тем временем возобновил свои притязания на Милан, а в марте 1536 года завоевал герцогство Савойское, чтобы расчистить себе дорогу в Италию. Карл был в ярости. В страстном обращении к новому папе Павлу III и консистории кардиналов он рассказал о своих усилиях по установлению мира, о нарушениях французским королем Мадридского и Камбрейского договоров, о союзах его «христианского величества» (так называли Франциска) с врагами церкви в Германии, христианства в Турции и Африке; в конце он снова вызвал Франциска на дуэль: «Давайте не будем продолжать бездумно проливать кровь наших невинных подданных; давайте решим ссору мужчина с мужчиной, с тем оружием, которое он пожелает выбрать… и после этого пусть объединенные силы Германии, Испании и Франции будут использованы для того, чтобы смирить власть турок и истребить ересь в христианстве».

Это была тонкая речь, поскольку она вынуждала Папу встать на сторону императора; но никто не воспринял всерьез его предложение о дуэли; сражаться по доверенности было гораздо безопаснее. Карл вторгся в Прованс (25 июля 1536 года) с 50 000 человек, надеясь обойти или отвлечь французов в Савойе, двигаясь вверх по Роне. Но коннетабль Анн де Монморанси приказал слабым французским войскам сжечь при отступлении все, что могло снабжать императорские войска; вскоре Карл, всегда испытывавший нехватку денег и неспособный прокормить своих людей, отказался от кампании. Павел III, желая освободить Карла для нападения на турок или лютеран, уговорил искалеченного Титана встретиться с ним — в ревностно отделенных комнатах — в Ницце и подписать десятилетнее перемирие (17 июня 1538 года). Месяц спустя Элеонора, жена одного, сестра другого, свела короля и императора в личной встрече в Эгесморте. Там они перестали быть королевскими особами и стали людьми; Карл встал на колени, чтобы обнять младших детей короля; Франциск подарил ему дорогой бриллиант в перстне с надписью Dilectionis testis et exemplum — «свидетель и знак любви»; а Карл перенес со своей шеи на шею короля ошейник Золотого руна. Они вместе отправились слушать мессу, и горожане, радуясь миру, кричали: «Император! Король!»

Когда Гент восстал против Карла (1539) и вместе с Брюгге и Ипром предложил себя Франциску, король не поддался искушению; а когда Карл в Испании обнаружил, что морские пути закрыты мятежными судами или mal de mer, Франциск удовлетворил его просьбу о проезде через Францию. Его советники советовали королю заставить императора по пути подписать уступку Милана герцогу Орлеанскому, но Франциск отказался. «Когда вы совершаете великодушный поступок, — сказал он, — вы должны делать его полностью и смело». Он застал своего придворного дурака, записывающего в «Дневник дурака» имя Карла V; ибо, сказал Трибуйе, «он еще больший дурак, чем я, если проедет через Францию». «А что вы скажете, если я его пропущу?» — спросил король. «Я вычеркну его имя и поставлю вместо него ваше». 61 Франциск пропустил Карла беспрепятственно и приказал всем городам по пути встретить императора с королевскими почестями и пирами.

Этой шаткой дружбе был положен конец, когда испанские солдаты под Павией захватили французских эмиссаров с новыми предложениями союза от Франциска к Сулейману (июль 1541 года). В это время Барбаросса снова совершал набеги на прибрежные города Италии. Карл отплыл с Майорки с очередной армадой, чтобы уничтожить его, но штормы так потрепали флот, что он был вынужден вернуться в Испанию с пустыми руками. Состояние императора ухудшалось. Его молодая жена, которую он успел полюбить, умерла 0539), а его собственное здоровье ухудшалось. В 1542 году Франциск объявил ему войну за Милан; союзниками короля теперь были Швеция, Дания, Гельдерланд, Клев, Шотландия, турки и Папа Римский; только Генрих VIII поддержал Карла, но за определенную плату; испанские кортесы отказались выделить дополнительные субсидии на войну. Турецкий флот вместе с французским осадил Ниццу, которая теперь была императорской территорией (1543); осада провалилась, но Барбароссе и его мусульманским войскам было позволено перезимовать в Тулоне, где они открыто продавали христианских рабов.62 Император терпеливо исправлял ситуацию. Он нашел способ умиротворить папу; он склонил на свою сторону Филиппа Гессенского, подмигнув его двоеженству; он напал на герцога Клевского и победил его; он заключил союз со своими английскими союзниками и выступил против Франции с такими мощными силами, что Франциск отступил и уступил ему честь кампании (октябрь 1543 г.). Будучи снова слишком бедным для дальнейшего обеспечения своей армии, Карл принял предложение о мире и подписал с Франциском Крепийский договор (18 сентября 1544 года). Король отказывался от претензий на Фландрию, Артуа и Неаполь; Карл больше не требовал Бургундию; габсбургская принцесса должна была выйти замуж за французского принца и привезти ему Милан в качестве приданого. (Большую часть этого можно было мирно уладить в 1525 г.) Теперь Карл мог свободно разгромить протестантов в Мюльберге; Тициан изобразил его там без артрита, гордым и торжествующим, измученным и усталым после тысячи превратностей, ста поворотов ироничного колеса судьбы.

Что касается Франциска, то с ним было покончено, а с Францией — почти нет. В каком-то смысле он не потерял ничего, кроме чести; он сохранил свою страну, разрушив рыцарские идеалы. Однако турки пришли бы и без его призыва, и их приход помог Франциску остановить императора, который, не сопротивляясь, мог бы распространить испанскую инквизицию на Фландрию, Голландию, Швейцарию, Германию и Италию. Франциск нашел Францию мирной и процветающей; он оставил ее банкротом и на пороге новой войны. За месяц до смерти, поклявшись в дружбе с Карлом, он отправил 200 000 крон протестантам Германии, чтобы поддержать их против императора.63 Он — и в несколько меньшей степени Карл — был согласен с Макиавелли в том, что государственные деятели, чья задача — сохранить свои страны, могут нарушать моральный кодекс, которого они требуют от своих граждан, чья задача — сохранить только свою жизнь. Французский народ, возможно, и простил бы ему войны, но, узнав, во что это обошлось, он потерял вкус к великолепию его путей и его двора. В 1535 году он уже был непопулярен.

Он утешался живой и мертвой красотой. В последние годы жизни он сделал Фонтенбло своей любимой резиденцией, перестроил его и радовался изящному женскому искусству, с которым итальянцы украшали его. Он окружил себя свитой молодых женщин, которые радовали его своей внешностью и весельем. В 1538 году болезнь повредила его язычок, и с тех пор он позорно заикался. Он пытался вылечить сифилис ртутными таблетками, рекомендованными Барбароссой, но они не имели успеха.64 Постоянный и дурно пахнущий нарыв сломил его дух, придал тусклый и жалобный вид его некогда зорким глазам и подвигнул его к бесконечному благочестию. Ему приходилось следить за едой, так как он подозревал, что некоторые придворные, рассчитывавшие возвыситься при его преемнике, пытаются отравить его. Он с грустью отмечал, что теперь двор вращается вокруг его сына, который уже распределял должности и с нетерпением ждал своей очереди на управление Францией. На смертном одре в Рамбуйе он призвал своего единственного наследника и предупредил его, чтобы над ним не доминировала женщина — ведь Генрих уже был предан Диане де Пуатье. Король признался в своих грехах в торопливом резюме и, тяжело дыша, приветствовал смерть. Франциск, герцог де Гиз, стоявший у двери, шепнул тем, кто находился в соседней комнате: Le vieux gallant s’en va — «Старый галант уходит». 65 Он ушел, шепча имя Иисуса. Ему было пятьдесят три года, и он царствовал тридцать два года. Франция чувствовала, что это слишком много; но, оправившись от него, она простила ему все, потому что он грешил изящно, он любил красоту, он был воплощением Франции.

В том же году умер Генрих VIII, а два года спустя — Маргарита. Она слишком долго была вдали от Франциска и не понимала, что смерть преследует его. Когда в монастыре в Ангулеме ей сообщили, что он серьезно болен, она едва не лишилась рассудка. «Кто бы ни явился ко мне, — сказала она, — и ни сообщил мне о выздоровлении короля, моего брата, такого курьера, если он будет усталым и изможденным, грязным и немытым, я пойду целовать и обнимать, как если бы он был самым чистым принцем и кавалером во Франции; и если ему нужна будет постель… я дам ему свою и с радостью лягу на землю за те добрые вести, которые он мне принес». 66 Она послала курьеров в Париж; те вернулись и солгали ей; король, по их заверениям, был совершенно здоров; но тайные слезы монахини выдали правду. Маргарита оставалась в монастыре сорок дней, исполняя обязанности настоятельницы и распевая вместе с монахинями старые священные песнопения.

Вернувшись в По или Нерак, она смирилась с аскетизмом, неверностью мужа и блуждающим своеволием дочери. После всех своих мужественных, полупротестантских лет она находила утешение в красках, ладане и гипнотической музыке католического ритуала; кальвинизм, захвативший юг Франции, охлаждал ее и пугал, возвращая к детской набожности. В декабре 1549 года, наблюдая за кометой в небе, она подхватила лихорадку, которая оказалась достаточно сильной, чтобы сломить раму и дух, уже ослабленные жизненными невзгодами. За несколько лет до этого она написала строки, как будто наполовину влюбленная в анестезию смерти:

У «старого галанта» было семеро детей, все от Клода. Старший сын, Франциск, был похож на своего отца, красивый, обаятельный, веселый. Генрих, родившийся в 1519 году, был тихим, застенчивым, немного запущенным; он сравнялся со своим братом только в несчастье. Четыре года лишений и унижений в Испании наложили на них неизгладимый отпечаток. Франциск умер через шесть лет после освобождения. Генрих стал еще более молчаливым, чем прежде, замкнулся в себе, избегал придворных развлечений; у него были компаньоны, но они редко видели его улыбающимся. Люди говорили, что он стал испанцем в Испании.

Не он решил жениться на Катрин де Медичи, и не она вышла за него замуж. На ее долю тоже выпали невзгоды. Оба ее родителя умерли от сифилиса в течение двадцати двух дней после ее рождения (1519), и с тех пор и до самого замужества ее переводили с места на место, беспомощную и ни о чем не просившую. Когда Флоренция изгнала правителей Медичи (1527), она держала Катерину в качестве заложницы за их хорошее поведение, и когда эти изгнанники вернулись, чтобы осадить город, ей пригрозили смертью, чтобы удержать их. Климент VII использовал ее как пешку, чтобы склонить Францию к папской политике; четырнадцатилетней девочкой она послушно отправилась в Марсель и вышла замуж за четырнадцатилетнего мальчика, который почти не разговаривал с ней во время всего праздника. Когда они приехали в Париж, ее ждал холодный прием, потому что она привезла с собой слишком много итальянцев; для парижан она стала «флорентийкой»; и хотя она изо всех сил старалась очаровать их, ни они, ни ее муж так и не прониклись к ней теплом. Несмотря на многочисленные усилия, она оставалась бесплодной в течение десяти лет, и врачи подозревали, что она получила какое-то злое наследство от своих зараженных родителей. Потеряв надежду на потомство, Екатерина де Медичи, как ее называли во Франции, пришла к Франциску в слезах, предложила развестись и уйти в монастырь. Король милостиво отказался от этой жертвы. Наконец врата материнства распахнулись, и дети стали появляться почти ежегодно. Всего их было десять: Франциск II, который женится на Марии Стюарт; Елизавета, которая выйдет замуж за Филиппа II; Карл IX, который отдаст приказ о резне святого Варфоломея; Эдуард, ставший трагическим Генрихом III; Маргарита Валуа, которая выйдет замуж за Генриха Наваррского и станет его женой. На протяжении всех этих бесплодных или плодородных лет, за исключением первых четырех, ее муж, рожая детей на ее теле, отдавал свою любовь Диане де Пуатье.

Диана была уникальной среди королевских любовниц, сыгравших столь значительную роль в истории Франции. Она не была красавицей. Когда семнадцатилетний Генрих влюбился в нее (1536 год), ей было уже тридцать семь, волосы поседели, а морщины начали отмерять годы на ее челе. Единственными ее физическими достоинствами были изящество и цвет лица, который сохранялся свежим благодаря умыванию холодной водой в любое время года. Она не была куртизанкой; очевидно, она была верна своему мужу, Луи де Брезе, до самой его смерти; и хотя, как и Генрих, она позволила себе две или три отступления во время королевской связи, это были незначительные инциденты, просто ноты в ее песне любви. Она не была романтичной; скорее, она была слишком практичной, делая сено, пока светит солнце; Франция осуждала не ее мораль, а ее деньги. Она не была похожа на миньонов Франциска — с красивыми головами, но пустыми, которые резвились, пока материнство не застало их врасплох. У Дианы было хорошее образование, здравый смысл, хорошие манеры, остроумие; здесь была хозяйка, которая очаровывала своим умом.

Она происходила из знатного рода и воспитывалась при дворе Бурбонов в Мулене, где любили искусство. Ее отец, Жан де Пуатье, граф де Сен-Валье, разделил измену герцога Бурбона, пытаясь предотвратить ее; он был схвачен и приговорен к смерти (1523); муж Дианы, пользуясь расположением Франциска, добился помилования ее отца.* Луи де Брезе был внуком Карла VII от Аньес Сорель; он обладал способностями или влиянием, так как стал сенешалем Гранта и губернатором Нормандии. Ему было пятьдесят шесть лет, когда шестнадцатилетняя Диана стала его женой (1515). Когда он умер (1531), она воздвигла в память о нем в Руане великолепную гробницу с надписью, клянущейся в вечной верности. Она больше никогда не выходила замуж и в дальнейшем носила только черное и белое.

Она встретила Генриха, когда его, семилетнего мальчишку, отдали в Байонне в качестве заложника за отца. Сбитый с толку мальчик плакал; Диана, которой тогда было двадцать семь лет, заботилась и утешала его, чья родная мать Клод умерла два года назад; и, возможно, воспоминания о тех жалостливых объятиях ожили в нем, когда он встретил ее снова одиннадцать лет спустя. Хотя он уже четыре года как стал мужем, он все еще был умственно незрелым, а также ненормально меланхоличным и рассеянным; ему больше нужна была мать, чем жена; и вот снова появилась Диана, тихая, нежная, утешающая. Он пришел к ней сначала как сын, и некоторое время их отношения были, по-видимому, целомудренными. Ее ласка и советы вселили в него уверенность; под ее опекой он перестал быть мизантропом и готовился стать королем. Народное мнение приписывает им одного ребенка, Диану де Франс, которую она воспитывала вместе с двумя дочерьми от Брезе; она также удочерила дочь, рожденную Генрихом в 1538 году от пьемонтской девицы, которая заплатила за свой королевский момент пожизненным пребыванием в качестве монахини. Еще один незаконнорожденный ребенок стал результатом ктерского романа Генриха с Мэри Флеминг, гувернанткой Марии Стюарт. Несмотря на эти эксперименты, его преданность все больше переходила к Диане де Пуатье. Он писал ей поэмы настоящего совершенства, осыпал драгоценностями и поместьями. Он не совсем пренебрегал Екатериной; обычно он ужинал и проводил с ней вечера; а она, благодарная за знаки его любви, с тихой печалью принимала тот факт, что настоящая дофина Франции — другая женщина. Должно быть, ей было неприятно, что Диана время от времени подталкивала Генриха к тому, чтобы переспать с его женой.68

Его восшествие на престол не уменьшило состояние Дианы. Он писал ей самые унизительные письма, умоляя позволить ему стать ее слугой на всю жизнь. Его увлечение сделало ее почти такой же богатой, как королева. Он гарантировал Диане фиксированный процент от всех поступлений от продажи назначений на должности, и почти все назначения были в ее власти. Он подарил ей драгоценности короны, которые носила герцогиня д’Ктамп; когда герцогиня запротестовала, Диана пригрозила обвинить ее в протестантизме, и откупилась только подарком имущества. Генрих позволил ей оставить себе 400 000 талеров, завещанных Франциском для тайной поддержки протестантских князей в Германии.69 Получив титул, Диана перестроила по проекту Филибера Делорма старый особняк Брезе в Анете в обширный замок, который стал не только вторым домом для короля, но и музеем искусств, а также прекрасным местом встречи поэтов, художников, дипломатов, герцогов, генералов, кардиналов, любовниц и философов. Здесь фактически заседал Тайный совет государства, а Диана была премьер-министром, бесстрастным и умным. Повсюду — в Анете, Шенонсо, Амбуазе, Лувре — на блюдах, гербах, произведениях искусства, хоровых кабинках красовался дерзкий символ королевской романтики: две буквы D, расположенные спина к спине, с черточкой между ними, образующей букву H. Есть что-то трогательное и прекрасное в этой уникальной дружбе, построенной на любви и деньгах, но продержавшейся до самой смерти.

В борьбе церкви с ересью Диана приложила все свое влияние, чтобы поддержать ортодоксальность и пресечь ее. У нее было много причин для благочестия: ее дочь была замужем за сыном Франциска, герцога Гиза, а Франциск и его брат Карл, кардинал Лотарингский, оба фавориты в Анете, были лидерами католической партии во Франции. Что касается Генриха, то его детское благочестие усилилось благодаря годам, проведенным в Испании; в его любовных письмах Бог и Диана соперничали за его сердце. Церковь была готова помочь: она дала ему 3 000 000 золотых крон за отмену указа его отца, ограничивавшего власть церковных судов.70

Тем не менее протестантизм во Франции рос. Кальвин и другие посылали миссионеров, успех которых вызывал тревогу. К 1559 году несколько городов — Кан, Пуатье, Ла-Рошель и многие другие в Провансе — были преимущественно гугенотскими; по подсчетам одного священника, в том году французские протестанты составляли почти четверть населения страны.71 Как пишет один католический историк: «Источник отступничества от Рима — церковная коррупция — не был устранен, более того, он только усилился благодаря… Конкордат» между Львом X и Франциском I.72 В средних и низших классах протестантизм был отчасти протестом против католического правительства, которое ограничивало автономию муниципалитетов, взимало непосильные налоги, тратило доходы и жизни на войны. Дворянство, лишенное королями своей прежней политической власти, с завистью смотрело на лютеранских принцев, победивших Карла V; возможно, подобный феодализм можно было бы восстановить во Франции, используя широкое народное возмущение против злоупотреблений в церкви и государстве. В организации протестантского восстания активное участие приняли такие видные дворяне, как Газуар де Колиньи, его младший брат Франсуа д’Анделот, принц Луи де Конде и его брат Антуан де Бурбон.

Для своего богословия галльский протестантизм взял «Институты» Кальвина; их автор и язык были французскими, а логика апеллировала к французскому уму. После 1550 года Лютер был почти забыт во Франции; само название «гугенот» пришло из Цюриха через Женеву в Прованс. В мае 1559 года протестанты почувствовали себя достаточно сильными, чтобы послать депутатов на свой первый общий синод, тайно проведенный в Париже. К 1561 году во Франции насчитывалось 2000 «реформатских» или кальвинистских церквей.73

Генрих II решил подавить ересь. По его распоряжению Парижский парламент организовал специальную комиссию (1549) для преследования инакомыслия; осужденных отправляли на костер, а новый суд стал называться le chambre ardente, «горящая комната». Эдиктом Шатобриана (1551) печатание, продажа или владение еретической литературой были признаны тяжким преступлением, а упорство в протестантских идеях каралось смертью. Информаторы должны были получать третью часть имущества осужденного. Они должны были сообщать в Парламент о любом судье, который относился к еретикам снисходительно, и ни один человек не мог быть магистратом, если его ортодоксальность не вызывала сомнений. За три года «пылкая палата» отправила на огненную смерть шестьдесят протестантов. Генрих предложил папе Павлу IV учредить во Франции инквизицию по новому римскому образцу, но Парламент возражал против того, чтобы его власть была заменена. Один из его членов, Анна дю Бург, смело предложила прекратить преследование ереси до тех пор, пока Трентский собор не завершит работу над определением ортодоксальных догм. Генрих арестовал его и поклялся увидеть его сожжение, но судьба обманула короля в этом зрелище.

Тем временем его угораздило возобновить войну против императора. Он никогда не мог простить долгого заточения своего отца, брата и себя самого; он ненавидел Карла с той же силой, с какой любил Диану. Когда лютеранские князья решительно выступили против императора во имя Христа и феодализма, они искали союза с Генрихом и предложили ему захватить Лотарингию. Он согласился на это по Шамборскому договору (1552). В ходе быстрой и хорошо спланированной кампании он без особых проблем взял Туль, Нанси, Мец и Верден. Карл, готовый скорее уступить победу протестантизму в Германии, чем Валуа во Франции, подписал смиренный мир с князьями в Пассау и поспешил осадить французов в Меце. Франциск, герцог Гиз, прославился там искусной и упорной обороной. С 19 октября по 26 декабря 1552 года продолжалась осада; затем Карл, бледный, изможденный, белобородый, калека, отозвал свои удрученные войска. «Я хорошо вижу, — сказал он, — что фортуна похожа на женщину; она предпочитает молодого короля старому императору».74 «Не пройдет и трех лет, — добавил он, — как я стану кордельером», то есть францисканским монахом.75

В 1555–56 годах он передал свою власть в Нидерландах и Испании сыну, подписал Восельское перемирие с Францией и уехал в Испанию (17 сентября 1556 года). Он думал, что завещает Филиппу мирное королевство, но Генрих чувствовал, что ситуация требует еще одной вылазки в Италию. У Филиппа не было репутации полководца, он неожиданно ввязался в войну с папой Павлом IV; Генриху представилась золотая возможность. Он отправил Гизов захватить Милан и Неаполь, а сам приготовился встретиться с Филиппом на древних полях сражений на северо-востоке Франции. Филипп не заставил себя ждать. Он занял миллион дукатов у Антона Фуггера и очаровал английскую королеву Марию, втянув ее в войну. При Сен-Кантене (10 августа 1557 года) герцог Эммануил Филиберт Савойский привел объединенные армии Филиппа к ошеломляющей победе, взял в плен Колиньи и Монморанси и приготовился к походу на Париж. Город охватила паника, оборона казалась невозможной. Генрих отозвал Гиза с его войсками из Италии; герцог пересек Францию и с удивительной быстротой захватил Кале (1558), которым Англия владела с 1348 года. Филиппа, ненавидящего войну и стремящегося вернуться в Испанию, легко уговорили подписать договор Като-Камбрезис (2 апреля 1559 года): Генрих соглашался остаться к северу от Альп, а Филипп соглашался оставить ему Лотарингию и — сквозь слезы Марии — Кале. Внезапно оба короля стали друзьями; Генрих отдал свою дочь Елизавету в жены Филиппу, а его сестра Маргарита Беррийская была отдана в залог Эммануилу Филиберту, который теперь вернул себе Савойю; и был устроен величественный праздник с поединками, банкетами и свадьбами.

Итак, пока осторожный Филипп оставался во Фландрии, французские, фламандские и испанские знатные особы собрались вокруг королевского дворца Les Tournelles в Париже; на улице Сент-Антуан были вывешены списки, украшенные трибунами и балконами; и все веселились, как свадебный колокол. 22 июня герцог Алва, как доверенное лицо Филиппа, принял Елизавету как новую королеву Испании. Генрих, которому уже исполнилось сорок, настоял на участии в турнире. В таких поединках победа присуждалась тому всаднику, который, не снимаясь с коня, сломал три копья о доспехи своего противника. Генрих добился этого на герцогах Гизе и Савойском, которые знали свои роли в спектакле. Но третий противник, Монтгомери, сломав копье против короля, неловко позволил остроконечному обрубку оружия пройти под козырьком Генриха; оно пронзило глаз короля и достигло мозга. Девять дней он лежал без сознания. 9 июля состоялось бракосочетание Филиберта и Маргариты. 10 июля король умер. Диана де Пуатье удалилась в Анет и прожила там семь лет. Екатерина де Медичи, жаждавшая его любви, носила траур до конца своих дней.

Никто, глядя на юношу, взошедшего на английский трон в 1509 году, не мог предположить, что ему суждено стать одновременно и героем, и злодеем самого драматичного царствования в истории Англии. Еще восемнадцатилетний юноша, его прекрасный цвет лица и правильные черты делали его почти по-девичьи привлекательным; но его атлетическая фигура и доблесть вскоре свели на нет все проявления женственности. Иностранные послы наперебой восхваляли его русые волосы, золотистую бороду, «чрезвычайно красивое тельце». «Он очень любит теннис», — докладывал Джустиниани венецианскому сенату; «это самое красивое зрелище в мире — видеть, как он играет, его светлая кожа сияет сквозь рубашку тончайшей текстуры».1 В стрельбе из лука и борьбе он равнялся с лучшими в своем королевстве; на охоте он, казалось, никогда не уставал; два дня в неделю он отдавал поединкам, и в этом с ним мог сравниться только герцог Саффолк. Но он также был искусным музыкантом, «пел и играл на всех видах инструментов с редким талантом» (писал папский нунций), и сочинил две мессы, которые сохранились до наших дней. Он любил танцы и маскарады, пышность и изысканные наряды. Ему нравилось драпироваться в горностаевые или пурпурные мантии, и закон давал ему одному право носить пурпур или золотую парчу. Он ел с удовольствием и иногда затягивал государственные обеды до семи часов, но в первые двадцать лет своего правления тщеславие обуздало его аппетит. Он нравился всем, и все восхищались его гениальной простотой манер и доступностью, его юмором, терпимостью и милосердием. Его воцарение приветствовали как зарю золотого века.

Интеллектуальные слои тоже ликовали, ведь в те благодатные дни Генрих стремился стать ученым, а также атлетом, музыкантом и королем. Изначально предназначенный для церковной карьеры, он стал чем-то вроде богослова и мог цитировать Писание для любой цели. У него был хороший вкус в искусстве, он собирал коллекцию с разбором и мудро выбрал Гольбейна, чтобы увековечить свой пупс. Он принимал активное участие в инженерных работах, кораблестроении, строительстве укреплений и артиллерии. Сэр Томас Мор сказал о нем, что он «обладает большей образованностью, чем любой английский монарх, когда-либо существовавший до него». 2 — Не слишком высокая похвала. «Чего же еще ожидать, — продолжал Мор, — от короля, вскормленного философией и девятью Музами?» 3 Маунтджой в экстазе писал Эразму, находившемуся в то время в Риме:

Пришел Эразм и на мгновение разделил бред. «Раньше, — писал он, — сердце учености находилось среди тех, кто исповедовал религию. Теперь же, когда эти люди в большинстве своем предаются чревоугодию, роскоши и деньгам,* любовь к учению перешла от них к светским князьям, двору и знати. Король допускает к своему двору не только таких людей, как Мор, но и приглашает их — принуждает их — следить за всем, что он делает, разделять его обязанности и удовольствия. Он предпочитает общество таких людей, как Мор, обществу глупых юношей, девушек или богачей». 5 Мор был одним из членов королевского совета, Линакр — врачом короля, Колет — проповедником короля в соборе Святого Павла.

В год воцарения Генриха Колет, унаследовав состояние своего отца, использовал большую его часть для основания школы Святого Павла. Около 150 мальчиков были отобраны для изучения в ней классической литературы, христианского богословия и этики. Колет нарушил традицию, укомплектовав школу светскими учителями; это была первая неклерикальная школа в Европе. Против программы Колета выступили «троянцы», которые в Оксфорде выступали против преподавания классики на том основании, что это приводит к религиозным сомнениям, но король отменил их и дал Колету полное одобрение. Хотя сам Колет был ортодоксален и являл собой образец благочестия, его враги обвинили его в ереси. Архиепископ Уорхэм заставил их замолчать, и Генрих согласился. Когда Колет увидел, что Генрих склоняется к войне с Францией, он публично осудил эту политику и, подобно Эразму, заявил, что несправедливый мир следует предпочесть самой справедливой войне. Даже в присутствии короля Колет осуждал войну как противоречащую заповедям Христа. Генрих в частном порядке умолял его не нарушать моральный дух армии, но когда короля призвали сместить Колета, он ответил: «Пусть у каждого будет свой врач…. Этот человек — врач для меня». 6 Коле продолжал серьезно относиться к христианству. Эразму он писал (1517) в духе Томаса а-Кемписа:

В 1518 году он подготовил собственную простую гробницу, на которой было написано только «Johannes Coletus». Через год он был похоронен в ней, и многие почувствовали, что скончался святой.

Генрих, которому предстояло стать воплощением макиавеллиевского принца, был еще невинным новичком в международной политике. Он осознал, что нуждается в руководстве, и присмотрелся к окружающим его людям. Мор был блестящим, но ему был всего тридцать один год, и он был склонен к святости. Томас Вулси был всего на три года старше, он был священником, но все его стремления были направлены на государственную деятельность, а религия была для него частью политики. Он родился в Ипсвиче, «низкого происхождения и презренной крови» (так охарактеризовал его гордый Гиччардини),8 К пятнадцати годам Томас прошел курс бакалавриата в Оксфорде; в двадцать три года он стал казначеем Магдален-колледжа и продемонстрировал свои качества, выделив необходимые средства, не входящие в его полномочия, на завершение строительства самой величественной башни этого колледжа. Он умел находить общий язык. Проявляя талант к управлению и ведению переговоров, он прошел через череду капелланских должностей и стал служить Генриху VII в этом качестве и в дипломатии. После вступления на престол Генриха VIII он стал альмонером — директором благотворительных организаций. Вскоре священник стал членом Тайного совета и шокировал архиепископа Уорхэма, выступив за военный союз с Испанией против Франции. Людовик XII вторгался в Италию и мог снова сделать папство зависимым от Франции; в любом случае Франция не должна стать слишком сильной. Генрих уступил в этом вопросе Уолси и своему тестю, Фердинанду Испанскому; сам он в это время склонялся к миру. «Я довольствуюсь своим, — говорил он Джустиниани, — я хочу командовать только своими подданными, но, с другой стороны, я не хочу, чтобы кто-то имел право командовать мной»;9 Этим почти исчерпывается политическая карьера Генриха. Он унаследовал притязания английских королей на корону Франции, но понимал, что это пустая притязательность. Война быстро закончилась в битве при Шпорах (1513). Вулси заключил мир и убедил Людовика XII жениться на сестре Генриха Марии. Лев X, довольный тем, что его спасли, сделал Вулси архиепископом Йоркским (1514) и кардиналом (1515); Генрих, торжествуя, сделал его канцлером (1515). Король гордился тем, что защитил папство; когда последующий папа отказал ему в брачном сервитуте, он посчитал это грубой неблагодарностью.

Первые пять лет канцлерства Уолси были одними из самых успешных в истории английской дипломатии. Его целью было установить мир в Европе, используя Англию в качестве противовеса для сохранения баланса сил между Священной Римской империей и Францией; вероятно, он также предполагал, что таким образом станет арбитром в Европе и что мир на континенте будет благоприятствовать жизненно важной торговле Англии с Нидерландами. В качестве первого шага он договорился о союзе между Францией и Англией (1518) и обручил двухлетнюю дочь Генриха Марию (впоследствии королеву) с семимесячным сыном Франциска I. Вкус Вулси к пышным развлечениям проявился, когда французские эмиссары прибыли в Лондон для подписания соглашений; он устроил для них в своем Вестминстерском дворце обед, «подобный которому, — сообщает Джустиниани, — не давали ни Клеопатра, ни Калигула; весь банкетный зал был украшен огромными вазами из золота и серебра».10 Но мирского кардинала можно было простить: он играл на высоких ставках и выиграл. Он настоял на том, что союз должен быть открыт для императора Максимилиана I, короля Испании Карла I и папы Льва X; их пригласили присоединиться, они согласились, а Эразм, Мор и Колет затрепетали от надежды, что для всего западного христианства наступила эра мира. Даже враги Уолси поздравляли его. Он воспользовался случаем, чтобы подкупить11 Английские агенты в Риме добились его назначения папским легатом a latere в Британии; эта фраза означала «на стороне», конфиденциально, и была высшим назначением папского эмиссара. Теперь Вулси был верховным главой английской церкви и — при стратегическом повиновении Генриху — правителем Англии.

Мир был омрачен годом позже соперничеством Франциска I и Карла I за императорский трон; даже Генрих подумывал бросить свой берет на ринг, но у него не было Фуггера. Победитель, теперь уже Карл V, ненадолго посетил Англию (май 1520 года), засвидетельствовал почтение своей тетке Екатерине Арагонской, королеве Генриха, и предложил жениться на принцессе Марии (уже обрученной с дофином), если Англия пообещает поддержать Карла в любом будущем конфликте с Францией; столь противоестественным был мир. Вулси отказался, но принял от императора пенсию в 7000 дукатов и взял с него обещание помочь ему стать папой.

Самого впечатляющего триумфа блестящий кардинал добился во время встречи французского и английского государей на Поле золотого сукна (июнь 1520 года). Здесь, на открытом пространстве между Гиньесом и Ардром близ Кале, средневековое искусство и рыцарство проявили себя в закатном великолепии. Четыре тысячи английских дворян, отобранных и расставленных кардиналом и одетых в шелка, воланы и кружева позднего средневекового костюма, сопровождали Генриха, когда молодой рыжебородый король ехал на белой полуторке навстречу Франциску I; и не последним и не последним прибыл сам Вулси, облаченный в малиновые атласные одежды, соперничавшие с великолепием королей. Для приема их величеств, их дам и персонала был построен импровизированный дворец; павильон, покрытый тканью с золотыми нитями и увешанный дорогими гобеленами, затенял конференции и пиры; из фонтана лилось вино; было расчищено место для проведения королевского турнира. Политический и брачный союз двух народов был подтвержден. Счастливые монархи поспорили, даже поборолись; и Франциск рискнул миром Европы, бросив английского короля. С характерным французским изяществом он исправил свой промах, отправившись однажды рано утром, без оружия и с несколькими безоружными сопровождающими, навестить Генриха в английском лагере. Это был жест дружеского доверия, который Генрих понял. Монархи обменялись драгоценными подарками и торжественными клятвами.

По правде говоря, ни один из них не мог доверять другому, ведь, как учит история, люди больше всего лгут, когда управляют государствами. После семнадцати дней празднеств с Франциском Генрих отправился на трехдневную конференцию с Карлом в Кале (июль 1520 года). Там король и император, сопровождаемые Вулси, поклялись в вечной дружбе и договорились не продолжать свои планы по вступлению в королевскую семью Франции. Эти отдельные союзы были более шаткой основой для европейского мира, чем многосторонняя антанта, которую Вулси организовал перед смертью Максимилиана, но они все равно оставляли за Англией роль посредника и, по сути, арбитра — положение гораздо более высокое, чем то, которое могло быть основано на английском богатстве или власти. Генрих был удовлетворен. Чтобы вознаградить своего канцлера, он приказал монахам Сент-Олбанса избрать Вулси своим аббатом и наделить его своим чистым доходом, поскольку «милорд кардинал понес много расходов в этом путешествии». Монахи повиновались, и доход Вулси приблизился к его потребностям.

Он был в большей степени, чем большинство из нас, текучим соединением достоинств и недостатков. «Он очень красив, — писал Джустиниани, — чрезвычайно красноречив, обладает огромными способностями и неутомим».12 Его мораль была несовершенна. Дважды он впадал в незаконнорожденность; в тот похотливый век на эти недостатки легко было не обращать внимания; но, если верить одному епископу, кардинал страдал от «оспы».13 Он принимал то, что можно или нельзя назвать взятками, крупные денежные подарки и от Франциска, и от Карла; он заставлял их торговаться друг с другом за пенсии и бенефиции, которые они ему предлагали; это были любезности того времени; и дорогой кардинал, который чувствовал, что его политика служит всей Европе, считал, что вся Европа должна служить ему. Несомненно, он любил деньги и роскошь, помпезность и власть. Значительная часть его доходов уходила на содержание заведения, чья поверхностная экстравагантность могла быть инструментом дипломатии, призванным дать иностранным послам преувеличенное представление об английских ресурсах. Генрих не платил Вулси жалованья, так что канцлеру приходилось жить и развлекаться на свои церковные доходы и пенсии из-за границы. Но даже в этом случае можно удивляться, что ему требовались все доходы, которые он получал как владелец двух ректорств, шести пребендов, одного прованса, как аббат Сент-Олбанса, епископ Бата и Уэллса, архиепископ Йорка, управляющий епархией Винчестера и партнер заочных итальянских епископов Вустера и Солсбери.14 Он распоряжался почти всеми основными церковными и политическими покровителями королевства, и, предположительно, каждое назначение приносило ему вознаграждение. Один католический историк подсчитал, что в период своего расцвета Вулси получал треть всех церковных доходов Англии.15 Он был самым богатым и самым могущественным подданным в стране; «в семь раз могущественнее папы», — считал Джустиниани16;16 Он, по словам Эразма, «второй король». Оставалось сделать еще один шаг — занять папство. Дважды Вулси пытался получить его, но в этой игре хитрый Карл, пренебрегая обещаниями, переиграл его.

Кардинал считал, что церемония — это цемент власти; силой можно получить власть, но только привычка к публике может дешево и спокойно поддерживать ее; а люди судят о высоте человека по церемониям, которыми он обставлен. Поэтому в своих публичных и официальных выступлениях Вулси одевался с формальной пышностью, которая казалась ему уместной для верховного представителя папы и короля. Красная кардинальская шляпа, красные перчатки, мантии из алой или малиновой тафты, туфли из серебра или позолоты, инкрустированные жемчугом и драгоценными камнями — здесь были Иннокентий III, Бенджамин Дизраэли и Бо Брюммель в одном лице. Он был первым священнослужителем в Англии, который носил шелк.17 Когда он читал мессу (что случалось редко), его аколитами были епископы и аббаты, а в некоторых случаях герцоги и графы выливали воду, которой он омывал свои освящающие руки. Он позволял своим слугам преклонять колени в ожидании его за столом. Пятьсот человек, многие из которых принадлежали к высокому роду, прислуживали ему в его кабинете и в его доме.18 Хэмптон-Корт, который он построил в качестве своей резиденции, был настолько роскошен, что он подарил его королю (1525), чтобы отвести от себя дурной глаз королевской ревности.

Иногда, однако, он забывал, что Генрих — король. «В мой первый приезд в Англию, — писал Джустиниани венецианскому сенату, — кардинал говорил мне: «Его Величество сделает то-то и то-то». Впоследствии, постепенно, он забыл себя и стал говорить: «Мы сделаем то-то и то-то». В настоящее время он… говорит: «Сделаем так-то и так-то». «19 И снова посол писал: «Если бы пришлось пренебречь королем или кардиналом, лучше было бы обойтись королем; кардинал может обидеться на преимущество, уступленное королю».20 Пэры и дипломаты редко получали аудиенцию у канцлера до третьей просьбы. С каждым годом кардинал правил все более открыто, как диктатор; за все время своего правления он созвал парламент лишь однажды; он не обращал внимания на конституционные формы; он встречал оппозицию с негодованием, а критику — с упреками. Историк Полидор Вергилий писал, что эти методы приведут к падению Вулси; Вергилий был отправлен в Тауэр; и только повторное заступничество Льва X обеспечило его освобождение. Оппозиция росла.

Возможно, те, кого Вулси сместил или дисциплинировал, закрепили за собой слух истории и передали его грехи незапятнанными. Но никто не сомневался в его способностях и усердной преданности своим многочисленным обязанностям. «Он ведет столько дел, — рассказывал Джустиниани гордому венецианскому сенату, — сколько занимают все магистратуры, канцелярии и советы Венеции, как гражданские, так и уголовные; и все государственные дела также управляются им, пусть они и имеют различную природу». 21 Его любили бедняки и ненавидели сильные мира сего за беспристрастное отправление правосудия; почти не имея прецедентов в английской истории после Альфреда, он открывал свой суд для всех, кто жаловался на притеснения, и бесстрашно наказывал виновных, какими бы возвышенными они ни были.22 Он был щедр к ученым и художникам и начал религиозную реформу, заменив несколько монастырей колледжами. Он был на пути к стимулирующему улучшению английского образования, когда все враги, которых он нажил в спешке своих трудов, и близорукость его гордыни сговорились с королевским романом, чтобы устроить его падение.

Он осознал и во многом проиллюстрировал те злоупотребления, которые все еще сохранялись в церковной жизни Англии: епископы-затворники, мирские священники, праздные монахи и священники, втянутые в родительскую опеку. Государство, которое так часто призывало к реформе Церкви, теперь стало одной из причин зла, поскольку епископы назначались королями. Некоторые епископы, такие как Мортон, Уорхэм и Фишер, были людьми высокого характера и калибра; многие другие были слишком поглощены комфортом прелата, чтобы приучить своих священников к духовной форме, а также к финансовой усидчивости. Сексуальная мораль викариев была, вероятно, лучше, чем в Германии, но среди 8000 приходов Англии неизбежно были случаи наложничества, прелюбодеяния, пьянства и преступлений — достаточно, чтобы архиепископ Мортон сказал (1486), что «скандал в их жизни угрожает стабильности их ордена». 23 Ричард Фокс в 1519 году сообщил Вулси, что духовенство в епархии Винчестера «настолько развращено лицензией и коррупцией», что он отчаялся в возможности реформации при его жизни.24 Приходские священники, подозревая, что их продвижение по службе зависит от сборов, как никогда требовали десятину; некоторые из них ежегодно отбирали десятую часть крестьянских кур, яиц, молока, сыра и фруктов, даже всю зарплату, выплачиваемую прислуге; и любой человек, чье завещание не оставляло наследства Церкви, рисковал быть лишенным христианского погребения, с перспективой слишком ужасных результатов, чтобы их представлять. Короче говоря, духовенство, чтобы финансировать свои услуги, облагалось налогами почти так же щедро, как современное государство. К 1500 году церковь владела, по консервативной католической оценке, примерно пятой частью всей собственности в Англии.25 Дворяне, как и в Германии, завидовали этому церковному богатству и жаждали вернуть земли и доходы, отчужденные Богу их благочестивыми или боязливыми предками.

Состояние светского духовенства в Англии с явным преувеличением описал декан Колет в своем обращении к собранию церковников в 1512 году:

Я желаю, чтобы, помня о своем имени и профессии, вы наконец задумались о реформировании церковных дел; ведь никогда еще не было так необходимо….. Ибо Церковь — супруга Христа, которую Он пожелал видеть без пятна и морщины, — стала нечистой и обезображенной. Как говорит Исайя: «Верный город стал блудницей»; и как говорит Иеремия: «Она блудодействовала со многими любовниками», и таким образом она зачала много семян беззакония, и ежедневно приносит самое скверное потомство….. Ничто так не обезобразило лицо Церкви, как светская и мирская жизнь духовенства…. С каким рвением и жаждой почестей и достоинства встречаются в наши дни церковные деятели! Какая задыхающаяся гонка от бенефиса к бенефису, от меньшего к большему!..

Что касается похоти плоти, то разве этот порок не затопил Церковь потоком… так что большая часть священников не ищет ничего более тщательно… чем то, что служит чувственному наслаждению? Они предаются пирам и застольям… посвящают себя охоте и звероловству, утопают в удовольствиях мира сего…..

Жадность также…. настолько завладела сердцами всех священников…., что в наши дни мы слепы ко всему, кроме того, что, как кажется, способно принести нам выгоду….. В наши дни нас беспокоят еретики — люди, обезумевшие от странной глупости; но эта их ересь не так пагубна и губительна для нас и людей, как порочная и развратная жизнь духовенства…. Реформация должна начаться с вас.26

И снова разгневанный Дин заплакал:

О священники! О священство!.. О, отвратительная нечестивость тех жалких священников, которых в наш век великое множество, которые не боятся броситься из лона какой-нибудь развратной блудницы в храм Церкви, к алтарю Христа, к тайнам Божьим! 27

Регулярное или монашеское духовенство подвергалось еще более суровому осуждению. Архиепископ Мортон в 1489 году обвинил аббата Уильяма из Сент-Олбанса в «симонии, ростовщичестве, растрате, публичном и постоянном сожительстве с блудницами и любовницами в стенах монастыря и за его пределами»; он обвинил монахов в «развратной жизни…., а также в осквернении святых мест, даже самих церквей Божьих, постыдными сношениями с монахинями», превратив соседний приор в «публичный бордель». 28 Записи епископских визитов рисуют менее мрачную картину. Из сорока двух монастырей, посещенных в период с 1517 по 1530 год, пятнадцать были признаны не имеющими серьезных недостатков, а в большинстве остальных нарушения были скорее против дисциплины, чем против целомудрия.29 Некоторые монастыри по-прежнему добросовестно соблюдали средневековый режим молитвы, учености, гостеприимства, благотворительности и воспитания молодежи. Некоторые эксплуатировали доверчивость и собирали деньги среди населения, используя фальшивые реликвии, которым приписывали чудесные исцеления; епископы жаловались на «вонючие сапоги, грязные гребни… гнилые пояса… локоны волос и грязные тряпки… выдаваемые и преподносимые невежественным людям» за подлинные реликвии святых женщин или мужчин30.30 В целом, по оценке последнего католического историка, 600 монастырей Англии в первой четверти XVI века демонстрировали повсеместное нарушение дисциплины, расточительное безделье и дорогостоящую небрежность в уходе за церковным имуществом31.31

В 1520 году в Англии насчитывалось около 130 женских монастырей. Только в четырех из них было более тридцати воспитанниц.32 Восемь из них были закрыты епископами, причем в одном случае, по словам епископа, из-за «распущенного нрава и недержания религиозных женщин дома по причине близости Кембриджского университета». 33 В ходе тридцати трех посещений двадцати одного женского монастыря в епархии Линкольна шестнадцать отчетов были благоприятными; в четырнадцати отмечалось отсутствие дисциплины или набожности; в двух говорилось о прелюбодеянии настоятельниц, а в одном — о беременности монахини от священника.34 Подобные отклонения от строгих правил были естественны для морального климата того времени и, возможно, перевешивались добрыми услугами в области образования и благотворительности.

Духовенство не пользовалось популярностью. Юстас Чапуйс, католический посол Карла V в Англии, писал своему господину в 1529 году: «Почти весь народ ненавидит священников».35 Многие ортодоксы осуждали суровость церковных налогов, расточительность прелатов, богатство и праздность монахов. Когда канцлера епископа Лондонского обвинили в убийстве еретика (1514), епископ умолял Вулси не допустить суда гражданского жюри, «ибо я уверен, что если моего канцлера будут судить двенадцать человек в Лондоне, они будут так злобно настроены в пользу еретической праведности, что бросят и осудят моего клерка, хотя он был бы невиновен, как Авель».36

Ересь снова разрасталась. В 1506 году сорок пять человек были обвинены в ереси перед епископом Линкольна; сорок три отказались от своих слов, двое были сожжены. В 1510 году епископ Лондона судил сорок еретиков, двоих сжег; в 1521 году он судил сорок пять и сжег пятерых. Всего за пятнадцать лет было проведено 342 таких суда.37 Среди ересей были утверждения о том, что освященная пища остается просто хлебом; что священники имеют не больше власти, чем другие люди, чтобы причащать или отпускать грехи; что таинства не являются необходимыми для спасения; что паломничество к святым местам и молитва за умерших ничего не стоят; что молитвы должны быть обращены только к Богу; что человек может быть спасен только верой, независимо от добрых дел; что верующий христианин выше всех законов, кроме законов Христа; что Библия, а не Церковь, должна быть единственным правилом веры; что все мужчины должны жениться, а монахи и монахини должны отречься от обета целомудрия. Некоторые из этих ересей были отголосками лоллардизма, некоторые — отзвуками трубных взрывов Лютера. Уже в 1521 году молодые бунтари в Оксфорде с нетерпением ждали новостей о религиозной революции в Германии. Кембридж в 1521–25 годах приютил дюжину будущих ересиархов: Уильяма Тиндейла, Майлза Ковердейла, Хью Латимера, Томаса Билни, Эдварда Фокса, Николаса Ридли, Томаса Кранмера….. Некоторые из них, предвидя преследования, перебрались на континент, напечатали антикатолические трактаты и тайно отправили их в Англию.

Возможно, чтобы сдержать это движение, а возможно, чтобы продемонстрировать свою теологическую эрудицию, Генрих VIII в 1521 году издал свое знаменитое «Утверждение семи таинств», направленное против Мартина Лютера. Многие считали Вулси тайным автором, и, возможно, Вулси предложил книгу и ее основные идеи в рамках своей дипломатии в Риме; но Эразм утверждал, что король действительно придумал и написал трактат, и сейчас мнение склоняется к этой точке зрения. В книге слышится голос новичка; в ней почти нет попыток рационального опровержения, она опирается на библейские цитаты, церковные традиции и энергичные оскорбления. «Какая змея столь ядовита, — писал будущий бунтарь против папства, — как та, что называет власть папы тиранической?…. Что это за великая конечность дьявола, пытающаяся оторвать христианские члены Христа от их головы!» Никакое наказание не может быть слишком большим для того, кто «не повинуется первосвященнику и верховному судье на земле», ибо «вся Церковь подчинена не только Христу, но и… единственному наместнику Христа, папе Римскому». 38 Генрих завидовал почетным титулам, присвоенным церковью королю Франции как «христианнейшему» и Фердинанду и Изабелле как «католическим государям»; теперь его агент, представив книгу Льву X, попросил его присвоить Генриху и его преемникам титул Defensor Fidei-Защитник веры. Лев согласился, и зачинатель английской Реформации поместил эти слова на свои монеты.

Лютер не торопился с ответом. В 1525 году он в характерной форме ответил этому «смазливому ослу», этому «бешеному безумцу… этому королю лжи, королю Гейнцу, к позору Божьему королю Англии….. Поскольку по злому умыслу этот проклятый и гнилой червь лгал на моего короля на небесах, я должен забрызгать этого английского монарха его собственными мерзостями».39 Генрих, не привыкший к такому окроплению, пожаловался курфюрсту Саксонии, который был слишком вежлив, чтобы посоветовать ему не связываться со львами. Король так и не простил Лютера, несмотря на последующие извинения последнего; и даже когда он полностью восстал против папства, он отрекся от немецких протестантов.

Самым эффективным ответом Лютера стало его влияние в Англии. В том же 1525 году мы слышим о лондонской «Ассоциации христианских братьев», чьи платные агенты распространяли лютеранские и другие еретические трактаты, а также частично или полностью английские Библии. В 1408 году архиепископ Арундел, обеспокоенный распространением версии Писания Уиклифа, запретил любой перевод на английский язык без епископского одобрения, мотивируя это тем, что неавторизованная версия может неверно истолковать трудные места или окрасить изложение в сторону ереси. Многие священнослужители не рекомендовали читать Библию в любом виде, утверждая, что для правильного толкования необходимы специальные знания и что отрывки из Писания используются для разжигания смуты.40 Церковь не высказывала официальных возражений против переводов, сделанных до Виклифа, но это молчаливое разрешение не имело значения, поскольку все английские версии до 1526 года были рукописными.41

Отсюда эпохальное значение английского Нового Завета, напечатанного Тиндейлом в 1525–26 годах. Еще в студенческие годы он задумал перевести Библию не с латинской Вульгаты, как это сделал Уайклиф, а с оригинальных еврейского и греческого языков. Когда один ярый католик упрекнул его, сказав: «Лучше быть без закона Божьего» — то есть Библии — «чем без закона папы», Тиндейл ответил: «Если Бог сохранит мне жизнь, то через много лет я сделаю так, что мальчик, который пашет плугом, будет знать больше Писания, чем вы». 42 Один из лондонских олдерменов предоставил ему ночлег и питание на шесть месяцев, пока юноша трудился над заданием. В 1524 году Тиндейл отправился в Виттенберг и продолжил работу под руководством Лютера. В Кельне он начал печатать свою версию Нового Завета с греческого текста, отредактированного Эразмом. Английский агент возбудил против него власти; Тиндейл бежал из католического Кельна в протестантский Вормс и там напечатал 6000 экземпляров, к каждому из которых он добавил отдельный том примечаний и агрессивных предисловий, основанных на текстах Эразма и Лютера. Все эти экземпляры были тайно ввезены в Англию и послужили топливом для зарождающегося протестантского пожара. Катберт Танстолл, епископ Лондонский, утверждая о серьезных ошибках в переводе, предрассудках в примечаниях и ереси в предисловиях, пытался подавить издание, скупая все обнаруженные экземпляры и публично сжигая их на Кресте Святого Павла; но новые копии продолжали поступать с континента, и Мор заметил, что Танстолл финансирует прессу Тиндейла. Сам Мор написал длинный «Диалог» (1528) с критикой новой версии; Тиндейл ответил, Мор ответил на ответ в «Опровержении» объемом 578 страниц. Король решил утихомирить беспорядки, запретив чтение и распространение Библии на английском языке до тех пор, пока не будет сделан авторитетный перевод (1530). Тем временем правительство запретило любое печатание, продажу, ввоз или хранение еретических произведений.

Вулси послал приказ арестовать Тиндейла, но Филипп, ландграф Гессенский, защитил автора, и тот продолжил в Марбурге свой перевод Пятикнижия (1530). Медленно, собственным трудом или под его руководством, большая часть Ветхого Завета была переведена на английский язык. Но в один неосторожный момент он попал в руки имперских чиновников; его заключили в тюрьму на шестнадцать месяцев в Вильворде (недалеко от Брюсселя) и сожгли на костре (1536), несмотря на заступничество Томаса Кромвеля, министра Генриха VIII. Традиция сообщает, что его последними словами были «Господи, открой глаза королю Англии».43 Он прожил достаточно долго, чтобы выполнить свою миссию; теперь пахарь мог слышать, как евангелисты на твердом, ясном, немногословном английском языке рассказывают вдохновляющую историю Христа. Когда появилась историческая Авторизованная версия (1611 г.), 90 процентов величайшего и самого влиятельного классика английской литературы составлял неизменный Тиндейл.44

Отношение Вулси к зарождающейся английской Реформации было настолько мягким, насколько можно было ожидать от человека, возглавлявшего и церковь, и государство. Он нанял тайную полицию, чтобы выслеживать ересь, проверять подозрительную литературу и арестовывать еретиков. Но он стремился скорее убедить их замолчать, чем наказать, и ни один еретик не был отправлен на костер по его приказу. В 1528 году три оксфордских студента были посажены в тюрьму за ересь; епископ Лондона позволил одному из них умереть в заточении; один раскаялся и был освобожден; третий был взят под опеку Вулси, и ему позволили бежать.45 Когда Хью Латимер, самый красноречивый из ранних реформаторов в Англии XVI века, осудил упадок духовенства, а епископ Эли попросил Вулси подавить его, Вулси дал Латимеру лицензию на проповедь в любой церкви страны.

У кардинала был продуманный план церковной реформы. «Он презирал духовенство, — по словам епископа Бернета, — и в особенности… монахов, которые не приносили никакой пользы ни Церкви, ни государству, но своей скандальной жизнью были позором для Церкви и бременем для государства. Поэтому он решил подавить большое их число и перевести их в другое учреждение».46 Закрытие неработающего монастыря не было чем-то неслыханным; до Вулси это делалось по церковному указу во многих случаях. Он начал (1519 г.) с издания устава о реформе регулярных каноников Святого Августина; если эти правила соблюдались, каноники становились образцовыми. Он поручил своему секретарю Томасу Кромвелю лично или через агентов посещать монастыри и сообщать о найденных условиях; благодаря этим визитам Кромвель стал практиком в последующем исполнении приказов Генриха о более строгом контроле за монастырской жизнью в Англии. Поступали жалобы на суровость этих агентов, на то, что они получали или требовали «подарки», а также на то, что они делились ими с Кромвелем и кардиналом.47 В 1524 году Вулси получил от папы Климента VII разрешение на закрытие монастырей, в которых проживало менее семи человек, и на использование доходов от этих владений для создания колледжей. Он был счастлив, когда эти средства позволили ему открыть колледж в родном Ипсвиче и еще один в Оксфорде. Он надеялся продолжить этот процесс, с каждым годом закрывая все больше монастырей и заменяя их колледжами.48 Но его благие намерения затерялись в путанице политики, и главным результатом его монастырских реформ стало создание для Генриха достойного прецедента для более масштабной и прибыльной затеи.

Тем временем внешняя политика кардинала пришла в упадок. Возможно, из-за того, что он искал поддержки императора для избрания на папский престол (1521, 1523), он позволил Англии присоединиться к Карлу в войне с Францией (1522). Английские кампании были неудачными и дорогостоящими в плане денег и жизней. Для финансирования новых усилий Вулси созвал (1523) первый за семь лет парламент и шокировал его просьбой о беспрецедентной субсидии в размере 800 000 фунтов стерлингов — пятой части имущества каждого мирянина. Общины протестовали, затем проголосовали за седьмую часть; духовенство протестовало, но уступило полугодовой доход с каждой благотворительности. Когда пришло известие, что армия Карла разгромила французов при Па-виа (1525) и взяла Франциска в плен, Генрих и Вулси решили, что нужно участвовать в предстоящем расчленении Франции. Планировалось новое вторжение; требовалось больше денег; Уолси рискнул последними осколками своей популярности, попросив всех англичан с доходом более 50 фунтов (5000 долларов?) пожертвовать шестую часть своего имущества в «Дружеский грант» на ведение войны до славного конца; давайте полюбовно признаем, что целью могло быть не дать Карлу поглотить всю Францию. Это требование встретило столь широкий отпор, что Вулси пришлось перейти к мирной программе. В качестве очередной попытки восстановить баланс сил с Францией был подписан договор о взаимной обороне. Но в 1527 году императорские войска захватили Рим и Папу; Карл казался теперь непобедимым хозяином континента; политика сдержек и противовесов Уолси «была разрушена». В январе 1528 года Англия присоединилась к Франции в войне против Карла.

Карл был племянником Екатерины Арагонской, от которой Генрих страстно желал развода, а Климент VII, который мог его дать по государственным соображениям, лично и политически был в плену у Карла.

Екатерина Арагонская, дочь Фердинанда и Изабеллы, приехала в Англию в 1501 году, в возрасте шестнадцати лет, и вышла замуж (14 ноября) за Артура, пятнадцатилетнего старшего сына Генриха VII. Артур умер 2 апреля 1502 года. Принято было считать, что брак был заключен; испанский посол послушно отправил Фердинанду «доказательства» этого; а титул Артура, принца Уэльского, был официально передан его младшему брату Генриху только через два месяца после смерти Артура.49 Но Екатерина отрицала это событие. Она привезла с собой приданое в 200 000 дукатов (5 000 000 долларов?). Не желая отпускать Екатерину в Испанию с этими дукатами и стремясь возобновить брачный союз с влиятельным Фердинандом, Генрих VII предложил Екатерине выйти замуж за принца Генриха, хотя она была старше юноши на шесть лет. Библейский отрывок (Лев. 20:21) запрещает такой брак: «Если кто возьмет жену брата своего, то это дело нечистое… они должны быть бездетны». Однако другой отрывок гласит совершенно обратное: «Если братья будут жить вместе, и один из них умрет, и не будет у него ребенка… то брат мужа ее… должен взять ее к себе в жены» (Втор. 25:5). Архиепископ Уорхэм осудил предложенный союз; епископ Фокс из Винчестера защищал его, если удастся получить папскую диспенсацию от препятствия, связанного с родством. Генрих VII подал прошение о такой диспенсации; папа Юлий II дал добро (1503). Некоторые канонисты ставили под сомнение, а некоторые подтверждали право папы отступать от библейского предписания,50 Да и сам Юлий испытывал некоторые сомнения.51 Обручение — по сути, законный брак — было официально оформлено (1503 г.), но поскольку жениху было всего двенадцать лет, совместное проживание было отложено. В 1505 году принц Генрих попросил аннулировать брак, как навязанный ему отцом,52 Но его убедили подтвердить союз в интересах Англии, и в 1509 году, через шесть недель после его восшествия на престол, брак был публично отпразднован.

Через семь месяцев (31 января 1510 года) Екатерина родила своего первенца, который умер при рождении. Через год после этого она родила сына; Генрих радовался наследнику мужского пола, который продолжит род Тюдоров; но через несколько недель младенец умер. Второй и третий сын умерли вскоре после рождения (1513, 1514). Генрих начал подумывать о разводе — точнее, об аннулировании его брака как недействительного. Бедная Екатерина попыталась снова, и в 1516 году она родила будущую королеву Марию. Генрих смирился: «Если на этот раз это была дочь, — сказал он себе, — то по милости Божьей за ней последуют сыновья».53 В 1518 году Екатерина родила еще одного мертворожденного ребенка. Разочарование короля и страны усугублялось тем, что Мария в возрасте двух лет уже была обручена с дофином Франции; если у Генриха не родится сын, Мария унаследует английский трон, а ее муж, став королем Франции, фактически станет и королем Англии, превратив Британию в провинцию Франции. Герцоги Норфолк, Саффолк и Бекингем надеялись сместить Марию и получить корону; Бекингем слишком много говорил, был обвинен в измене и обезглавлен (1521). Генрих опасался, что его бездетность — это божественная кара за то, что он воспользовался папской отсрочкой от библейского повеления.54 Он дал обет, что если королева родит ему сына, то он возглавит крестовый поход против турок. Но у Екатерины больше не было беременностей. К 1525 году все надежды на рождение от нее потомства были потеряны.

Генри уже давно потерял вкус к ней как к женщине. Сейчас ему было тридцать четыре, он находился в расцвете похотливой мужественности; ей было сорок, и она выглядела старше своих лет. Она никогда не была привлекательной, но частые болезни и несчастья обезобразили ее тело и омрачили дух. Она отличалась высокой культурой и утонченностью, но мужья редко находили эрудицию очаровательной в жене. Она была хорошей и верной супругой, любящей своего мужа только рядом с Испанией. Некоторое время она считала себя испанским посланником и утверждала, что Англия всегда должна быть на стороне Фердинанда или Карла. Около 1518 года Генрих взял себе первую известную любовницу после брака, Элизабет Блаунт, сестру друга Эразма Маунтджоя. В 1519 году она родила ему сына; Генрих сделал мальчика герцогом Ричмондом и Сомерсетом и думал передать ему наследство. Около 1524 года он взял другую любовницу, Мэри Болейн;55 Более того, сэр Джордж Трокмортон в лицо обвинил его в прелюбодеянии с матерью Марии.56 Это был неписаный закон того времени, что члены королевской семьи, если они женились по государственным причинам, а не по собственному желанию, могли искать вне брака романтические отношения, которые разминулись с законной постелью.

Примерно в 1527 году Генрих обратил свое внимание на сестру Марии Анну. Их отцом был сэр Томас Болейн, торговец и дипломат, давно пользующийся благосклонностью короля; их матерью — Говард, дочь герцога Норфолка. Анну отправили в Париж в качестве выпускницы школы; там она стала фрейлиной королевы Клод, а затем Маргариты Наваррской, от которой она, возможно, переняла некоторые протестантские взгляды. Генрих мог видеть ее бойкой тринадцатилетней девочкой на Поле Золотой Ткани. Вернувшись в Англию в пятнадцать лет (1522), она стала фрейлиной королевы Екатерины. Она не была поразительно красива: невысокого роста, со смуглым цветом лица, широким ртом и длинной шеей, но Генриха и других привлекали ее горящие черные глаза, струящиеся каштановые волосы, ее грация, остроумие и веселье. У нее было несколько пылких любовников, в том числе поэт Томас Уайетт и Генри Перси, будущий граф Нортумберленд; позже ее враги обвинили ее в тайном браке с Перси до того, как она положила глаз на короля; доказательства неубедительны.57 Мы не знаем, когда Генрих начал ухаживать за ней; самое раннее из сохранившихся его любовных писем к ней предположительно относится к июлю 1527 года.

Какое отношение этот роман имел к ходатайству Генриха об аннулировании его брака? Несомненно, он думал об этом еще в 1514 году, когда Анна была семилетней девочкой. Похоже, он отложил эту мысль до 1524 года, когда, согласно его собственному рассказу, он прекратил супружеские отношения с Екатериной.58 Самое раннее зарегистрированное дело об аннулировании брака было возбуждено в марте 1527 года, спустя долгое время после знакомства Генриха с Анной и примерно в то время, когда она заменила свою сестру в лоне короля. Уолси, по-видимому, не знал о намерении короля жениться на Анне, когда в июле 1527 года он отправился во Францию отчасти для того, чтобы организовать союз между Генрихом и Рене, дочерью Людовика XII, которая вскоре должна была вызвать протестантский переполох в Италии. Первое известное упоминание о намерении Генриха содержится в письме, отправленном 16 августа 1527 года испанским послом, который информировал Карла V о всеобщем мнении в Лондоне, что если король получит «развод», то женится на «дочери сэра Томаса Болейна»;59 Вряд ли это могло означать Марию Болейн, поскольку к концу 1527 года Генрих и Анна жили в соседних апартаментах под одной крышей в Гринвиче.60 Мы можем сделать вывод, что иск Генриха об аннулировании брака был спровоцирован, хотя и не вызван, его увлечением Анной. Основной причиной было его желание иметь сына, которому он мог бы передать трон с некоторой уверенностью в мирном престолонаследии. Практически вся Англия разделяла эту надежду. Народ с ужасом вспоминал многолетнюю (1454–85) войну между домами Йорков и Ланкастеров за корону. В 1527 году династии Тюдоров было всего сорок два года; ее право на престол было сомнительным; только законный и прямой наследник короля по мужской линии мог продолжить династию без борьбы. Если бы Генрих никогда не встретил Анну Болейн, он бы все равно желал и заслуживал развода и достойной плодовитой жены.

Вулси согласился с королем в этом вопросе и заверил его, что папскую аннулирующую грамоту можно легко получить; папские полномочия давать такие разделения были общепризнаны как мудрое обеспечение именно таких национальных потребностей, и можно было привести множество прецедентов. Но занятой кардинал не учел двух неприятных обстоятельств: Генрих хотел не Рене, а Анну, и аннулировать брак должен был папа, который, когда проблема дошла до него, был пленником императора, имевшего множество причин для вражды с Генрихом. Вероятно, Карл противился бы аннулированию так же долго, как противилась его тетя, и тем более, если бы новый брак, как планировал Вулси, прочно объединил бы Англию с Францией. Ближайшей причиной английской Реформации была не сказочная красота Анны Болейн, а упрямый отказ Екатерины и Карла увидеть справедливость желания Генриха иметь сына; королева-католичка и император-католик сотрудничали с плененным Папой, чтобы отлучить Англию от Церкви. Но конечной причиной английской Реформации стал не столько иск Генриха об аннулировании брака, сколько возвышение английской монархии до такой степени, что она смогла отречься от власти папы над английскими делами и доходами.

Генрих утверждал, что его активное желание аннулировать брак было вызвано Габриэлем де Граммоном, который приехал в Англию в феврале 1527 года, чтобы обсудить предполагаемый брак принцессы Марии с французским монархом. По словам Генриха, Граммон поставил вопрос о законности Марии на том основании, что брак Генриха с Екатериной мог быть недействительным как нарушающий запрет Писания, не отменяемый папой. Некоторые считают, что Генрих выдумал эту историю,61 Но Вулси повторил ее, она была передана французскому правительству (1528 г.), она не была (насколько известно) опровергнута Граммоном, и Граммон старался убедить Климента в справедливости иска Генриха об аннулировании брака. Карл сообщил своему послу в Англии (29 июля 1527 года), что он советует Клименту отклонить прошение Генриха.

Во время своего пребывания во Франции Вулси был точно осведомлен, что Генрих хочет жениться не на Рене, а на Анне. Он продолжал добиваться аннулирования брака, но не скрывал своего огорчения по поводу выбора Генриха. В обход своего канцлера осенью 1527 года король отправил своего секретаря Уильяма Найта передать пленному Папе две просьбы. Первая заключалась в том, чтобы Климент, признав сомнительную действительность брака Генриха, отсутствие в нем мужского потомства и нежелание Екатерины разводиться, разрешил Генриху иметь двух жен. Приказ Генриха, отданный в последнюю минуту, не позволил Найту представить это предложение; дерзость Генриха поутихла, и он, должно быть, изумился, когда три года спустя получил от Джованни Казале, одного из своих агентов в Риме, письмо от 18 сентября 1530 года: «Несколько дней назад Папа тайно предложил мне, чтобы Вашему Величеству было позволено иметь двух жен».62 Вторая просьба Генриха была не менее странной: Папа должен был дать ему разрешение на брак с женщиной, с сестрой которой у короля были сексуальные отношения.63 Папа согласился на это при условии, что брак с Екатериной будет аннулирован; но что касается аннулирования, он еще не был готов принять решение. Климент не только опасался Карла; он не хотел признавать, что предыдущий папа совершил серьезную ошибку, утвердив брак. В конце 1527 года он получил третью просьбу — назначить Вулси и еще одного папского легата в качестве суда в Англии, чтобы они выслушали доказательства и вынесли решение о действительности брака Генриха и Екатерины. Климент подчинился (13 апреля 1528 г.), назначил кардинала Кампеджио заседать вместе с Вулси в Лондоне и пообещал в булле, которая должна была быть показана только Вулси и Генриху, подтвердить любое решение, которое вынесут легаты.64 Вероятно, тот факт, что Генрих присоединился к Франциску (январь 1528 г.), объявив войну Карлу и пообещав освободить Папу, повлиял на решение Климента.

Карл запротестовал и отправил Клименту копию документа, который, по его словам, был найден в испанских архивах и в котором Юлий II подтверждал действительность диспенсации, которую Генрих и Вулси предлагали аннулировать. Папа, все еще остававшийся в плену у Карла, поспешил дать Кампеджио инструкции «не выносить приговора без специального поручения отсюда….. Если императору будет нанесен столь значительный ущерб, вся надежда на всеобщий мир будет потеряна, а Церковь не сможет избежать полного разорения, поскольку она полностью находится во власти слуг императора….. Откладывайте как можно дольше».65

По прибытии Кампеджио в Англию (октябрь 1528 года) он попытался заручиться согласием Екатерины на уход в женский монастырь. Она согласилась, но при условии, что Генрих примет монашеские обеты. Но ничто не могло быть дальше от ума Генриха, чем бедность, послушание и целомудрие; однако он предложил, что примет эти обеты, если папа пообещает освободить его от них по первому требованию. Кампеджио отказался передать это предложение Папе. Вместо этого он сообщил (февраль 1529 года) о решимости короля жениться на Анне. «Эта страсть, — писал он, — самая необычная вещь. Он ничего не видит, ни о чем не думает, кроме своей Анны; он не может быть без нее ни часа. Мне до слез жалко видеть, как жизнь короля, стабильность и падение всей страны зависят от этого единственного вопроса». 66

Изменения в военной ситуации все больше и больше склоняли Папу против предложения Генриха. Французская армия, которую Генрих помогал финансировать, провалила итальянскую кампанию, оставив Папу в полной зависимости от императора. Флоренция изгнала своих правящих Медичи — а Климент был так же предан этой семье, как Карл Габсбургам. Венеция, воспользовавшись бессилием папы, отняла у папских земель Равенну. Кто теперь мог спасти папство, кроме его похитителя? «Я принял решение, — сказал Климент (7 июня 1529 года), — стать имперцем, жить и умереть им».67 29 июня он подписал Барселонский договор, по которому Карл обещал вернуть Флоренцию Медичи, Равенну папству и свободу Клименту, но при одном условии — Климент никогда не согласится на аннулирование брака Екатерины без ее добровольного согласия. 5 августа Франциск I подписал Камбрейский договор, который фактически передавал Италию и папу императору.

31 мая Кампеджио, промедлив как можно дольше, открыл вместе с Уолси легатский суд для рассмотрения иска Генриха. Екатерина, обратившись в Рим, отказалась признать правомочность суда. Однако 21 июня и король, и королева присутствовали на заседании. Екатерина бросилась перед ним на колени и обратилась с трогательной просьбой о продолжении их брака. Она напомнила ему об их многочисленных трудах, о своей полной верности, о терпении к его внешним занятиям; она взяла Бога в свидетели, что была служанкой, когда Генрих женился на ней; и она спросила, в чем она его оскорбила?68 Генрих поднял ее и заверил, что ничего не желает так искренне, как того, чтобы их брак был удачным; он объяснил, что причины разрыва не личные, а династические и национальные, и отверг ее обращение к Риму на том основании, что император контролирует папу. Она удалилась в слезах и отказалась принимать дальнейшее участие в разбирательстве. Епископ Фишер выступил в ее защиту, тем самым заслужив вражду короля. Генрих потребовал от суда четкого решения. Кампеджио умело тянул время и в конце концов (23 июля 1529 года) отложил суд на летние каникулы. Чтобы сделать нерешительность более решительной, Климент «отозвал» дело в Рим.

Генрих пришел в ярость. Чувствуя, что Екатерина проявила неоправданное упрямство, он отказался иметь с ней какие-либо отношения и открыто проводил часы удовольствия с Анной. Вероятно, к этому периоду относится большинство из семнадцати любовных писем, которые кардинал Кампеджио вывез из Англии,69 и которые Ватиканская библиотека хранит среди своих литературных сокровищ. Анна, умудренная опытом и знаниями о людях и королях, до сих пор, видимо, давала ему только поощрение и возбуждение; теперь она жаловалась, что ее молодость проходит, пока кардиналы, не понимающие влечения служанки к состоятельному мужчине, спорят о праве Генриха украсить желание брачным узлом. Она упрекала Вулси за то, что тот не стал более решительно и оперативно пресекать призыв Генриха, и король разделял ее негодование.

Вулси сделал все, что мог, хотя сердце его не лежало к этому делу. Он отправил в Рим деньги, чтобы подкупить кардиналов,70 Но Карл тоже прислал деньги, да еще и армию. Кардинал даже потворствовал идее двоеженства,71 как это сделал бы Лютер несколькими годами позже. Однако Вулси знал, что Анна и ее влиятельные родственники маневрируют для его падения. Он пытался умиротворить ее изысканными яствами и дорогими подарками, но ее враждебность росла по мере того, как затягивался вопрос об аннулировании брака. Он говорил о ней как о «враге, который никогда не спит, и изучает, и постоянно воображает, и спит, и бодрствует, его полное уничтожение».72 Он предвидел, что если аннулирование брака состоится, Анна станет королевой и погубит его; если же аннулирование не состоится, Генрих уволит его как неудачника и потребует отчета о его правлении в болезненных финансовых подробностях.

У короля было много причин для недовольства своим канцлером. Внешняя политика потерпела крах, а поворот от дружбы с Карлом к союзу с Францией оказался губительным. Вряд ли кто-то в Англии мог сказать доброе слово в адрес некогда всесильного кардинала. Духовенство ненавидело его за абсолютное правление; монахи боялись новых роспусков монастырей; общинники ненавидели его за то, что он забирал их сыновей и деньги на бесполезные войны; купцы ненавидели его за то, что война с Карлом мешала их торговле с Фландрией; дворяне ненавидели его за его поборы, его гордыню, его разрастающееся богатство. Некоторые дворяне, сообщал французский посол (17 октября 1529 года), «намереваются, когда Вулси будет мертв или уничтожен, избавиться от Церкви и испортить товары и Церкви, и Вулси».73 Кентские суконщики предложили посадить кардинала в дырявую лодку и пустить ее по морю.74

Генрих действовал более тонко. 9 октября 1529 года один из его поверенных издал приказ, призывающий Вулси ответить перед королевскими судьями на обвинение в том, что его действия в качестве легата нарушали Статут Praemunire (1392), который налагал конфискацию товаров на любого англичанина, который ввозил папские буллы в Англию. Не имело значения, что Вулси получил полномочия легата по просьбе короля,75 и использовал ее в основном в интересах короля. Вулси знал, что королевские судьи осудят его. Он направил Генриху смиренное прошение, признаваясь в своих неудачах, но умоляя его помнить о своих заслугах и верности. Затем он покинул Лондон на барже по Темзе. В Путни он получил любезное послание от короля. В знак глубокой благодарности он упал на колени в грязь и возблагодарил Бога. Генрих присвоил богатое содержимое дворца кардинала в Уайтхолле, но позволил ему сохранить за собой архиепископство Йоркское и столько личных вещей, что для их перевозки в епископскую резиденцию потребовалось 160 лошадей и 72 телеги.76 Герцог Норфолк сменил Вулси на посту премьер-министра; Томас Мор сменил его на посту канцлера (ноябрь 1529 г.).

Почти год павший кардинал служил благочестивым и образцовым архиепископом, регулярно посещая свои приходы, занимаясь ремонтом церквей и выступая в качестве надежного третейского суда. «Кого на севере любили меньше, чем милорда кардинала до того, как он оказался среди них?» — спрашивал один йоркширец, — «и кого больше любили после того, как он пробыл там некоторое время?»77 Но честолюбие пробудилось в нем, когда страх смерти утих. Он написал письма Юстасу Чапуису, императорскому послу в Англии; они утеряны, но донесение Чапуиса Карлу гласит: «У меня есть письмо от врача кардинала, в котором он сообщает мне, что его господин… считает, что Папе следует перейти к более серьезным порицаниям и призвать светскую руку».78 — то есть отлучение от церкви, вторжение и гражданскую войну. Норфолк узнал об этих обменах мнениями, арестовал врача Вулси и путем неопределенных действий вырвал у него признание в том, что кардинал посоветовал Папе отлучить короля от церкви. Мы не знаем, честно ли посол или герцог сообщили врачу, или врач правдиво сообщил кардиналу. В любом случае Генрих или герцог приказали арестовать Вулси.

Он мирно подчинился (4 ноября 1530 года), попрощался с домочадцами и отправился в Лондон. В Шеффилд-Парке сильная дизентерия приковала его к постели. Туда прибыли солдаты короля с приказом отвести его в Тауэр. Он возобновил путешествие, но после еще двух дней езды был настолько слаб, что сопровождающие позволили ему лечь в постель в Лестерском аббатстве. Офицеру короля, сэру Уильяму Кингстону, он произнес слова, о которых сообщает Кавендиш и которые адаптировал Шекспир: «Если бы я служил своему Богу так же усердно, как моему королю, он не отдал бы меня в мои седины».79 В Лестерском аббатстве 29 ноября 1530 года Вулси, в возрасте пятидесяти пяти лет, скончался.

В парламенте, собравшемся в Вестминстере 3 ноября 1529 года, контролирующие группы — дворяне в Верхней палате и купцы в Общине — сошлись на трех направлениях: сокращение богатства и власти церкви, поддержание торговли с Фландрией и поддержка короля в его кампании по поиску наследника мужского пола. Это не означало одобрения Анны Болейн, которую обычно осуждали как авантюристку, и не мешало почти всеобщей симпатии к Екатерине.1 Низшие классы, политически бессильные, пока еще не одобряли развод, а северные провинции, глубоко католические, всецело встали на сторону Папы.2 Генрих временно усмирил это противостояние, оставаясь ортодоксальным во всем, кроме права папы управлять английской церковью. В этом вопросе национальный дух, еще более сильный в Англии, чем в Германии, поддерживал руку короля; а духовенство, хотя и приходило в ужас от мысли сделать Генриха своим господином, было не прочь получить независимость от папства, столь явно подчиненного иностранной власти.

Около 1528 года некий Саймон Фиш опубликовал шестистраничный памфлет, который Генрих прочитал без известного протеста, а многие — с откровенным восторгом. Он назывался «Прошение нищих» и содержал просьбу к королю полностью или частично конфисковать богатства английской церкви:

В прошлые времена ваших благородных предшественников в ваше царство хитростью проникли… святые и праздные нищие и бродяги…. епископы, аббаты, дьяконы, архидьяконы, суффраганы, священники, монахи, каноники, монахи, просители и созыватели. И кто способен перечислить этот праздный, разорительный род, который (отбросив все труды) просил так усердно, что получил в свои руки более третьей части всего вашего королевства? Самые хорошие лорды, поместья, земли и территории принадлежат им. Кроме того, им досталась десятая часть всей кукурузы, лугов, пастбищ, травы, шерсти, жеребят, телят, ягнят, свиней, гусей и цыплят….. Да, и они так строго следят за своей прибылью, что бедные жены должны считать для них каждое десятое яйцо, иначе она не получит своих прав на Пасху…. Кто она такая, которая будет свою руку к работе, чтобы получить 3 д. в день, и может иметь по крайней мере 2 д. в день, чтобы спать час с монахом, монахом или священником? 3

Дворяне и купцы могли допустить некоторое преувеличение в обвинительном акте, но они считали, что он ведет к прекрасному выводу — секуляризации церковной собственности. «Эти господа, — писал французский посол Жан дю Белле, — намереваются… лишить церковь сана и забрать все ее имущество; мне нет нужды писать это шифром, так как они открыто заявляют об этом….. Я полагаю, что священники никогда больше не будут иметь Большой печати» — то есть никогда не возглавят правительство — «и что в этом парламенте их ждут ужасные тревоги». 4 Вулси сдержал эту атаку на церковную собственность, но его падение оставило духовенство бессильным, кроме как благодаря (падающей) вере народа; и папская власть, которая могла бы защитить их своим престижем, своими запретами или своими союзниками, теперь стала главным объектом королевского гнева и футболом имперской политики. Согласно обычаям, законы, затрагивающие церковь в Англии, должны были приниматься или требовать подтверждения собором духовенства под руководством архиепископов Кентерберийского и Йоркского. Могло ли это собрание успокоить гнев короля и сдержать антиклерикализм парламента?

Битву открыли общинники. Они составили обращение к королю, в котором исповедовали ортодоксальную доктрину, но резко критиковали духовенство. В этом знаменитом «Обвинительном акте» обвинялось, что Собор без согласия короля или парламента издавал законы, серьезно ограничивающие свободу мирян и подвергающие их суровым порицаниям или штрафам; что духовенство требовало плату за совершение таинств; что епископы давали бенефиции «некоторым молодым людям, называя их своими племянниками», несмотря на молодость или невежество таких назначенцев; что епископские суды жадно пользовались своим правом взимать сборы и штрафы; что эти суды арестовывали людей и заключали их в тюрьму, не излагая обвинений против них; что они предъявляли обвинения и сурово наказывали мирян по подозрению в малейшей ереси; и в заключение документ умолял короля о «реформации» этих пороков.5 Генрих, который, возможно, был посвящен в составление этого обращения, представил его основные положения Собору и попросил ответа. Епископы признали некоторые злоупотребления, которые они приписывали отдельным лицам; они подтвердили справедливость своих судов; и они обратились к благочестивому королю, который так благородно обличил Лютера, с просьбой помочь им в подавлении ереси. Затем, жестоко ошибившись в королевском нраве, они добавили воинственные слова:

Поскольку мы почитаем и считаем, что наша власть принимать законы основана на Писании Божьем и определениях Святой Церкви… мы не можем представить исполнение наших обязанностей и долга, безусловно предписанного нам Богом, на согласие Вашего Высочества….. Поэтому со всем смирением мы умоляем Вашу Светлость… поддерживать и защищать такие законы и постановления, которые мы…. властью Бога, должны для Его чести принять для назидания добродетели и поддержания Христовой веры.6

Вопрос был решен. Генрих не стал решать его сразу. В первую очередь его интересовало получить одобрение парламента на странную просьбу — освободить его от выплаты займов, предоставленных ему его подданными.* Общины протестовали и соглашались. Были внесены еще три законопроекта, направленные на ограничение власти духовенства в вопросах обнародования завещаний, взимания налогов на смерть и владения множественными бенефициями. Эти законопроекты были приняты общинами; против них горячо возражали епископы и аббаты, заседавшие в верхней палате; в них вносились поправки, но по сути они стали законом. Парламент закрылся 17 декабря.

Летом 1530 года король получил дорогостоящую поддержку. Томас Кранмер, доктор богословия из Кембриджа, предложил Генриху провести опрос в крупнейших университетах Европы по вопросу о том, может ли папа разрешить мужчине жениться на вдове своего брата. За этим последовала веселая игра в подкуп конкурентов: агенты Генриха разбрасывали деньги, чтобы добиться отрицательного ответа; агенты Карла использовали деньги или угрозы, чтобы добиться утвердительного ответа.7 Итальянские ответы разделились; лютеранские университеты отказали защитнику веры во всяком утешении, но Парижский университет, под давлением Франциска,8 дал ответ, который был вдвойне дорог королю. Оксфорд и Кембридж, получив строгие письма от правительства, одобрили право Генриха на аннулирование его брака.

Усилившись, он через своего генерального прокурора (декабрь 1530 года) опубликовал уведомление о том, что правительство намерено преследовать в судебном порядке как нарушителей Статута Praemunire всех священнослужителей, признавших легатскую власть Уолси. Когда парламент и созыв собрались вновь (16 января 1531 года), агенты короля радостно объявили духовенству, что преследование будет прекращено, если они признают свою вину и заплатят штраф в размере 118 000 фунтов стерлингов (11 800 000 долларов?).9 Они протестовали, что никогда не хотели, чтобы Вулси обладал такой властью, и признали его легатом только потому, что король сделал это в ходе рассмотрения его иска перед Вулси и Кампеджио. Конечно, они были совершенно правы, но Генриху очень нужны были деньги. Они скорбно согласились собрать эту сумму со своих общин. Теперь король потребовал, чтобы духовенство признало его «защитником и единственным верховным главой церкви и духовенства Англии», то есть прекратило свое подданство Папе. Они предложили дюжину компромиссов, испробовали дюжину двусмысленных фраз; Генрих был беспощаден и настаивал на «да» или «нет». Наконец (10 февраля 1531 года) архиепископ Уорэм, которому уже исполнился восемьдесят один год, неохотно предложил формулу короля со спасительной оговоркой — «насколько позволяет закон Христа». Собор промолчал; молчание было воспринято как согласие; формула стала законом. Успокоенный, король теперь разрешил епископам преследовать еретиков.

Парламент и созыв снова объявили перерыв (30 марта 1531 года). В июле Генрих оставил Екатерину в Виндзоре, чтобы больше никогда ее не видеть. Вскоре после этого ее перевезли в Ампхилл, а принцессу Марию поселили в Ричмонде. Драгоценности, которые Екатерина носила как королева, Генрих затребовал у нее и отдал Анне Болейн.10 Карл V обратился с протестом к Клименту, который направил королю краткое послание (25 января 1532 года), в котором упрекал его в прелюбодеянии и увещевал уволить Анну и оставить Екатерину законной королевой до тех пор, пока не будет принято решение по его заявлению об аннулировании брака. Генрих проигнорировал упрек и продолжил свой роман. Примерно в это время он написал Анне одно из своих нежных посланий:

Милая моя, это должно уведомить тебя о великом одиночестве, которое я нахожу здесь с момента твоего отъезда; ибо, уверяю тебя, я думаю, что с момента твоего отъезда прошло больше времени, чем я обычно делал за целую неделю; я думаю, что твоя доброта и мое пылкое чувство любви вызывают это….. Но теперь, когда я приближаюсь к вам, я думаю, что мои страдания наполовину ослаблены… желая себе (особенно вечером) оказаться в руках моей возлюбленной, чьи прелестные утки (груди) я надеюсь вскоре увидеть. Написано рукой того, кто был, есть и будет вашим по его воле, Е.Р. 11

Когда парламент и созыв собрались вновь (15 января 1532 года), Генрих добился от всех четырех палат принятия дальнейших антиклерикальных законов: Клирики до степени иподиакона, обвиненные в преступлении, должны судиться гражданскими судами; сборы и штрафы в церковных судах должны быть уменьшены; церковные пошлины за смерть и завещание должны быть снижены или отменены; аннаты (доходы за первый год новоназначенного прелата) больше не должны выплачиваться Папе; и перевод английских средств в Рим за диспенсации, индульгенции и другие папские услуги должен быть прекращен. Курии был послан лукавый намек на то, что аннаты будут возвращены папе, если брак с Екатериной будет аннулирован.

К этому времени большинство епископов склонилось к мнению, что они не потеряют ни в авторитете, ни в доходах, если английская церковь будет независима от Рима. В марте 1532 года Конвент объявил о своей готовности отделиться от папства: «Да будет угодно Вашей милости прекратить упомянутые несправедливые поборы….. И в случае, если Папа возбудит процесс против этого королевства для получения этих аннатов…., да будет угодно Вашему Высочеству постановить в настоящем парламенте, чтобы послушание Вашего Высочества и народа было выведено из-под власти Римского престола».12 А на сайте 15 мая собор представил королю обязательство представлять все свои последующие законодательные акты комитету, наполовину состоящему из мирян, наполовину из священнослужителей, с правом накладывать вето на любые постановления, которые он сочтет вредными для королевства. Так, на этом эпохальном «парламенте Реформации» и соборе родилась Англиканская церковь, ставшая рукой и подданным государства.

16 мая Томас Мор, не сумев остановить антиклерикальную волну, сложил с себя полномочия канцлера и удалился в свой дом. В августе умер архиепископ Уорхэм, продиктовав на смертном одре отказ от подчинения собора королю. Генрих заменил Мора Томасом Одли, а Уорхэма — Томасом Кранмером. Революция продолжалась. В феврале 1533 года парламент принял «Апелляционный статут», согласно которому все тяжбы, ранее отправлявшиеся для вынесения решения в Рим, отныне должны были решаться «в духовных и мирских судах в пределах королевства, без учета каких-либо… иностранных… запретов, отлучений или интердиктов».13

15 января 1533 года Генрих женился на Анне, которая была уже на четвертом месяце беременности.14 Теперь у короля были срочные причины для аннулирования союза с Екатериной. Безрезультатно обратившись к Папе, он добился от Конвокации одобрения своего «развода» (15 апреля 3 3 года); 2 3 мая Кранмер, архиепископ Кентерберийский, объявил брак с Екатериной незаконным и недействительным, а 28 мая провозгласил Анну законной женой Генриха. Через три дня Анна, одетая в парчу и драгоценности, отправилась на коронацию в качестве королевы Англии в величественном спектакле, созданном по традиции и Гансом Гольбейном Младшим. Во время возвышения она заметила неодобрительное молчание толпы и, возможно, задумалась о том, как долго ее беспокойная голова будет носить корону. Папа Климент объявил новый брак недействительным, а его будущее потомство — незаконнорожденным, и отлучил короля от церкви (11 июля 1533 года). 7 сентября родилась Елизавета. Посол Карла доложил ему, что любовница короля родила бастарда.15

Парламент, объявивший перерыв 4 мая, возобновил свои заседания 15 января 1534 года. Аннаты и другие папские доходы теперь точно присваивались короне, а назначение епископов стало по закону, как и на практике, прерогативой короля. Обвинения в ереси были переданы из клерикальной в гражданскую юрисдикцию.

В 1533 году Элизабет Бартон, монахиня из Кента, объявила, что получила от Бога приказ осудить повторный брак короля, и ей было позволено увидеть место, которое готовилось для Генриха в аду. Королевский двор подверг ее суровому допросу и добился от нее признания, что ее божественные откровения были самозванными и что она позволила другим использовать их в заговоре с целью свержения короля.16 Она и шесть «сообщников» были преданы суду палаты лордов, признаны виновными и казнены (5 мая 1534 года). Епископа Фишера обвинили в том, что он знал о заговоре и не предупредил правительство; также было выдвинуто обвинение, что он и Екатерина были посвящены в план, задуманный Шапюи и отвергнутый Карлом, по вторжению в Англию, которое должно было совпасть с восстанием сторонников Екатерины.17 Фишер отверг обвинения, но остался под подозрением в измене.

Самым агрессивным агентом Генриха в этих делах был Томас Кромвель. Он родился в 1485 году, сын кузнеца из Путни, вырос в бедности и лишениях и несколько лет скитался, практически бродяга, по Франции и Италии. Вернувшись в Англию, он занялся текстильным бизнесом, стал ростовщиком и сколотил состояние. В течение пяти лет он верно служил Вулси, защищал его в трудных ситуациях и заслужил уважение Генриха за свое трудолюбие и преданность. Его последовательно назначали канцлером казначейства, мастером валов и (в мае 1534 года) секретарем короля. С 1531 по 1540 год он был главным администратором правительства, послушным исполнителем королевской воли. Его аристократические враги, презиравшие его как символ их восходящих конкурентов, предпринимателей, обвиняли его в том, что он исповедует принципы «Князя» Макиавелли, берет взятки, продает должности, неумеренно любит богатство и власть. Его целью, которую он почти не пытался скрыть, было сделать короля верховным хозяином всех сфер английской жизни и финансировать абсолютную монархию за счет конфискованных богатств церкви. Преследуя свои цели, он проявил незаурядные и беспринципные способности, приумножил свое состояние и выиграл все битвы, кроме последней.

Вероятно, именно по его предложению и благодаря его манипуляциям Генрих, обеспокоенный растущей враждебностью народа, убедил парламент принять Акт о престолонаследии (30 марта 1534 года), который объявлял брак с Екатериной недействительным, превращал Марию в бастарда, назначал Елизавету наследницей трона, если у Анны не будет сына, и объявлял смертным преступлением любого, кто ставил под сомнение действительность брака Анны с Генрихом или законность их потомства. По закону все англичане и женщины должны были принести клятву верности королю. Королевские комиссары, поддерживаемые солдатами, ездили по стране, заходили в дома, замки, монастыри и обители и требовали присяги. Лишь немногие отказались от нее; среди них были епископ Фишер и Томас Мор. Они предложили поклясться в престолонаследии, но не в соблюдении других положений Акта. Их отправили в Тауэр. Наконец парламент принял решающий Статут о верховенстве (11 ноября 1534 года); он подтвердил суверенитет короля над церковью и государством в Англии, окрестил новую национальную церковь Ecclesia Anglicana и дал королю все те полномочия в отношении морали, организации, ереси, вероучения и церковной реформы, которые до этого принадлежали церкви. Акт объявлял государственной изменой высказывания или писания о короле как об узурпаторе, тиране, раскольнике, еретике или неверном. От всех епископов требовалась новая клятва, что они признают гражданскую и церковную суоремальность короля без оговорки «насколько позволяет закон Христа» и никогда в будущем не согласятся ни на какое возобновление папской власти в Англии.

Все силы правительства были брошены на то, чтобы парализовать сопротивление этим беспрецедентным декретам. Светское духовенство, как правило, делало вид, что подчиняется. Многие монахи и монахини, считая себя напрямую преданными Папе, уклонились от клятвы, и их сопротивление стало причиной последующего решения короля закрыть монастыри. Генрих и Кромвель были особенно возмущены упрямством монахов Чартерхауса, карфуцианского монастыря в Лондоне. Три картузианских настоятеля пришли к Кромвелю, чтобы объяснить свое нежелание признавать мирянина главой церкви в Англии; Кромвель отправил их в Тауэр. 26 апреля 1535 года они, а также еще один монах и светский священник предстали перед королевскими судьями, которые были за то, чтобы помиловать их; но Кромвель, опасаясь, что снисходительность поощрит более широкое сопротивление, потребовал вынесения обвинительного приговора, и судьи уступили. 3 мая всех пятерых мужчин, все еще отказывавшихся принять Акт о верховенстве, притащили на волокушах в Тайберн, и одного за другим повесили, зарубили живьем, выпотрошили и расчленили.18 Одну отрубленную руку повесили над входной аркой Чартерхауса в назидание остальным монахам, но ни один не отказался. Троих посадили в Тауэр; их привязали к столбам кандалами за шею и за ноги и заставили стоять в таком положении семнадцать дней, кормили, но не отпускали по естественным надобностям. Оставшиеся картузианцы, по-прежнему упрямые, были рассеяны по другим монастырям, за исключением десяти человек, которые были заключены в Ньюгейт; девять из них умерли от «тюремной лихорадки и грязи».19

Теперь Генрих был единственным судьей в вопросах религии и политики, в которые должен был верить английский народ. Поскольку его теология оставалась католической во всех отношениях, кроме папской власти, он взял за правило беспристрастно преследовать протестантских критиков католических догм и католических критиков его церковного верховенства. Преследование ереси продолжалось и будет продолжаться на протяжении всего его правления. В 1531 году по приказу канцлера Мора был сожжен Томас Билни за выступления против религиозных изображений, паломничества и молитв за умерших. Джеймс Бейнхэм был арестован за то, что считал, что Христос присутствует в Евхаристии только духовно; его пытали, чтобы выпытать у него имена других еретиков; он держался и был сожжен в Смитфилде в апреле 1532 года. В том же году были сожжены еще двое, и епископ Линкольна предложил индульгенцию на сорок дней тем добрым христианам, которые понесут охапку, чтобы покормить огонь.20

Царствование террора достигло своего апогея в судебном преследовании Фишера и Мора. Эразм описывал епископа Рочестерского как «человека, наделенного всеми добродетелями».21 Но Фишер и сам был виновен в преследованиях: он вместе с испанским послом призывал Карла вторгнуться в Англию и свергнуть Генриха.22 По закону он совершил государственную измену, и это не могло оправдать его на том основании, что он был верен Церкви. Новый понтифик, Павел III, совершил ошибку, назначив заключенного епископа кардиналом. Хотя Фишер заявил, что не добивался этой чести, Генрих воспринял назначение как вызов. 17 июня 1535 года епископ, которому шел уже восьмидесятый год, предстал перед судом и вновь отказался подписать клятву, признающую Генриха главой английской церкви. 22 июня его привели в камеру на Тауэрском холме; «длинное, худое тело, — описывал его очевидец, — ничего, кроме кожи и костей, так что большая часть видевших его изумлялась тому, что человек, носящий жизнь, так сильно исхудал «23.23 На эшафоте ему предложили помилование, если он принесет клятву; он отказался. Его отрубленную голову повесили на Лондонском мосту; теперь она, если бы могла, сказал Генрих, могла бы отправиться в Рим и получить свою кардинальскую шапку.24

Но оставался еще более беспокойный рекузан.

Отец Томаса Мора был успешным адвокатом и известным судьей. Томас получил образование в школе святого Антония в Лондоне, был отдан в услужение архиепископу Мортону и получил от него подтверждение ортодоксальности, честности и веселой набожности. Мортон предсказал, что «этот ребенок, ожидающий за столом…., станет замечательным человеком».25 В пятнадцать лет юноша поступил в Оксфорд и вскоре так увлекся классической литературой, что его отец, чтобы спасти юношу от превращения в безбедного ученого, забрал его из университета и отправил изучать право в Лондон. Оксфорд и Кембридж по-прежнему готовили студентов к церковной карьере; Нью-Инн и Линкольнс-Инн готовили людей, которым теперь предстояло взять на себя управление Англией вместо духовенства. Только восемь членов Палаты общин в парламенте Реформации 1529–37 годов получили университетское образование, в то время как все большее число из них были юристами и бизнесменами.

В 1499 году, в возрасте двадцати одного года, Мор встретил Эразма и был очарован гуманизмом. Их дружба — одно из благоуханий того времени. Они оба были в меру веселы и подкрепляли свои занятия смешливой сатирой. Их объединяло отвращение к схоластической философии, чьи тонкости, по мнению Мора, были так же выгодны, как доение козла в решето.26 Они оба надеялись на реформу Церкви изнутри, избегая насильственного нарушения религиозного единства и исторической преемственности. Мор не был ровней Эразму ни в учености, ни в терпимости; более того, его обычная мягкость и великодушие иногда прерывались сильными страстями, даже фанатизмом; в спорах он, как и почти все его современники, то и дело опускался до яростной инвективы и горькой винуперации.27 Но он превосходил Эразма в мужестве, чувстве чести и преданности делу. Письма, которыми они обменивались, — драгоценное свидетельство милосердия немилосердного века. «Прощай, — заканчивается одно из писем Мора, — милейший Эразм, дороже мне моих глаз!» 28

Он был одним из самых религиозных людей века, позоря своим светским благочестием словоохотливость таких церковников, как Вулси. В двадцать три года, когда он уже продвинулся в изучении права, он задумался о том, чтобы стать священником. Он читал публичные лекции (1501) по «Граду Божьему» Августина, и в его аудитории сидели такие старцы, как Гросин. Хотя он критиковал монахов за уклонение от правил, он горячо восхищался искренним монашеским состоянием и иногда жалел, что не выбрал его. Долгое время он носил рубашку из конского волоса рядом со своей кожей; время от времени она набирала достаточно крови, чтобы заметно испачкать его одежду. Он верил в чудеса и легенды о святых, в лечебные реликвии, религиозные образы и паломничества,29 Он писал набожные произведения на средневековую тему о том, что жизнь — это тюрьма, а цель религии и философии — подготовить нас к смерти. Он дважды женился и воспитал нескольких детей в христианской дисциплине, одновременно трезвой и веселой, с частыми молитвами, взаимной любовью и полным доверием к Провидению. Поместье в Челси, куда он переехал в 1523 году, славилось своей библиотекой и галереей, а также садами, простиравшимися на сотню ярдов до Темзы.

В двадцать шесть лет (1504) он был избран делегатом от бюргеров в парламент. Там он так успешно выступал против меры, предложенной Генрихом VII, что король ненадолго заключил старшего Мора в тюрьму и наложил на него крупный штраф, чтобы проучить молодого оратора. После закрытия парламента Мор вернулся к частной жизни и преуспел в юридической практике. В 1509 году его уговорили занять должность заместителя шерифа в Сити — то есть в древнем Лондоне к северу от Темзы. Его функции, в соответствии с его темпераментом, были скорее судебными, чем авантюрными. Его решения принесли ему широкую известность за мудрость и беспристрастность, а его вежливый отказ от подарков тяжущимся нарушал постылые прецеденты, которые были еще сильны во времена Фрэнсиса Бэкона. Вскоре он вернулся в парламент, а к 1515 году стал спикером Палаты общин.

В знаменитом письме к Хаттену (23 июля 1517 года) Эразм описал Мора как человека среднего роста, с бледным цветом лица, русыми волосами, небрежного в одежде и формальностях, воздержанного в еде и питье, веселого, с быстрым юмором и готовой улыбкой, склонного к шуткам и розыгрышам, державшего в своем доме шута, обезьяну и множество мелких животных; «все птицы в Челси приходили к нему, чтобы их покормили». Верный муж, любящий и боготворимый отец, убежденный оратор, рассудительный советчик, человек, готовый к благотворительности и дружеским услугам, — «словом, — заключает этот нежный очерк, — что создала природа мягче, слаще и счастливее, чем гений Томаса Мора?»30

Он находил время для написания книг. Он начал «Историю Ричарда III», но поскольку ее тема была резко направлена против самодержавия, а самодержавие находилось на троне, он счел благоразумным избежать фатальности печати. Книга была опубликована после его смерти; Шекспир поставил по ней пьесу, и биография, переданная драмой, возможно, несет определенную ответственность за характер, который носит Ричард. В 1516 году, словно в шутку, Мор написал на латыни одну из самых знаменитых книг, создав слово, создав прецедент и темп для современных утопий, предвосхитив половину социализма и высказав такую критику английской экономики, общества и правительства, что он снова поставил доблесть за благоразумие и выпустил книгу за границей в шести латинских изданиях, прежде чем разрешил ее напечатать, все еще на латыни, в Англии. Он признался, что написал ее для развлечения, не намереваясь обнародовать; но поблагодарил Эразма за то, что тот пропустил ее через печать в Лувене.31 Она была переведена на немецкий, итальянский и французский языки, прежде чем появилась первая английская версия (1551), через шестнадцать лет после смерти автора. К 1520 году о ней заговорили на континенте.

Мор назвал его Нускуама, Нигде; не знаем, кому пришла в голову счастливая мысль заменить это название, среди печати, на греческий эквивалент Утопия? 32 Мизансцена сказки была настолько изобретательной, что многие читатели приняли ее за подлинную историю, а один миссионер, как говорят, планировал отправиться и обратить утопийцев в христианство.33 Мор был отправлен Генрихом VIII с посольством в Брюгге (1515); оттуда он проследовал в Антверпен с рекомендательным письмом от Эразма к Питеру Джайлсу, городскому клерку. В предисловии утверждалось, что Джайлс познакомил Мора с бородатым, изможденным погодой португальским моряком Рафаэлем Хитлодайе (по-гречески «искусный в глупостях»), который в 1504 году вместе с Америго Веспуччи совершил кругосветное путешествие (за шесть лет до плавания Магеллана) и посетил в Новом Свете счастливый остров, жители которого решили большинство проблем, волновавших Европу в то время. Лувенское издание сделало мистификацию более правдоподобной, приложив к ней гравюру с изображением острова и образец утопического языка. Лишь один промах выдал заговор: Хитлодей отвлекается на восхваление архиепископа Мортона,34 в выражениях, более естественных для благодарности Мора, чем для опыта мореплавателя.

Воображаемый Магеллан описывает коммунизм островитян:

В Утопии каждый человек относит свой товар в общий магазин и получает из него по своим потребностям. Никто не просит больше, чем достаточно, так как безопасность от нужды предотвращает жадность. Трапеза общая, но если человек хочет, он может есть дома. В Утопии нет денег, нет дешевых и дорогих покупок, неизвестны такие пороки, как обман, воровство и ссоры из-за имущества. Золото используется не как валюта, а для изготовления полезных вещей, например горшков. Не бывает голодных и неурожайных лет, потому что в общинных кладовых хранятся запасы на случай непредвиденных обстоятельств. Каждая семья занимается как сельским хозяйством, так и промышленностью — и мужчины, и женщины. Чтобы обеспечить достаточное производство, каждый взрослый должен работать по шесть часов в день, а выбор профессии ограничивается коллективными потребностями. Утопийцы свободны в смысле свободы от голода и страха, но они не свободны жить за счет труда других. В Утопии есть законы, но они просты и немногочисленны, поэтому каждый человек должен сам отстаивать свою правоту, а адвокаты не допускаются. Тех, кто нарушает законы, на время приговаривают к служению обществу в качестве кабалы; они выполняют самые неприятные работы, но, отработав свой срок, восстанавливают полное равенство со своими товарищами. Тех, кто неоднократно и серьезно провинился, предают смерти. Пополнение рядов кабальеро происходит за счет выкупа заключенных, приговоренных к смерти в других странах.

Ячейкой общества в Утопии является патриархальная семья. «Жены должны быть служанками своих мужей, дети — своих родителей». 36 Моногамия — единственная разрешенная форма сексуального союза. Перед свадьбой обрученным советуют посмотреть друг на друга в обнаженном виде, чтобы вовремя выявить физические недостатки; если они окажутся серьезными, договор может быть аннулирован. Жена после брака переходит жить к мужу в дом его отца. Развод допускается в случае прелюбодеяния и по свободному взаимному согласию, при условии согласия общинного совета. Ежегодно каждые тридцать семей выбирают филарха для управления ими; каждые десять филархов выбирают главного филарха для управления округом в 300 семей. 200 филархов выполняют функции национального совета, который пожизненно избирает принца или короля.

Основная обязанность филархов — сохранять здоровье общества, обеспечивая чистую воду, общественную санитарию, медицинскую и больничную помощь, ведь здоровье — главное из всех земных благ. Правители организуют образование для детей и взрослых, уделяют особое внимание профессиональному обучению, поддерживают науку, не допускают астрологии, гаданий и суеверий. Они могут вести войну с другими народами, если сочтут, что этого требует благо общества. «Они считают это самым справедливым поводом для войны, когда какой-либо народ держит участок земли пустым и незанятым, не приносящим ни пользы, ни выгоды, не позволяя другим пользоваться или владеть им, которые… по закону природы должны получать таким образом питание и облегчение». 37 (Это была защита колонизации Америки?) Но утопийцы не прославляют войну; «они ненавидят ее как явную жестокость…. и, вопреки настроениям почти всех других народов, не считают ничего более бесславным, чем слава, полученная от войны».38

Религия в Утопии почти, но не совсем, свободна. Терпимость проявляется к любому вероисповеданию, кроме атеизма и отрицания человеческого бессмертия. Утопиец может, если пожелает, поклоняться солнцу или луне. Но те, кто применяет насилие в действиях или словах против любой признанной религии, арестовываются и наказываются, поскольку законы направлены на предотвращение религиозных распрей.39 Отрицателей бессмертия не наказывают, но они лишены права занимать должности, и им запрещено высказывать свои взгляды кому-либо, кроме священников и «людей серьезных». В противном случае «каждому человеку должно быть законно отдавать предпочтение и следовать той религии, которой он хочет… и он мог бы делать все возможное, чтобы привести других к своему мнению, чтобы он делал это мирно… и трезво, без поспешности и спорных обличений и инвектив против других». 40 Итак, в Утопии существуют различные религии, но «самые мудрые из них верят, что есть некая божественная сила, неведомая, вечная, непостижимая, необъяснимая, намного превышающая возможности человеческого ума, рассеянная по всему миру».41 Монашество разрешено при условии, что монахи будут заняты делами милосердия и общественной пользы, такими как ремонт дорог и мостов, очистка канав, рубка леса, работа в качестве слуг, даже кабатчиков; и они могут жениться, если пожелают. Есть и священники, но они тоже женятся. Государство соблюдает религиозные праздники первого и последнего числа каждого месяца и года, но во время религиозных упражнений в эти святые дни «в церкви не должно быть изображения никакого бога», и «не должно произноситься никаких молитв, кроме тех, которые каждый человек может смело произносить, не оскорбляя ни одну секту». 42 В каждый из этих праздников жены и дети преклоняют колена перед своими мужьями или родителями и просят прощения за любой совершенный проступок или невыполненный долг; и никто не должен приходить в церковь, пока не помирится со своим врагом.42 Это христианский штрих, но юношеский гуманизм Мора проявляется в том, что он частично принимает греческий взгляд на самоубийство: если человек страдает от мучительной и неизлечимой болезни, ему разрешается и поощряется покончить с жизнью. В остальных случаях, по мнению Мора, самоубийство — это трусость, и труп должен быть «брошен непогребенным в какое-нибудь зловонное болото».43

Мы не знаем, сколько в этом было обдуманных выводов Мора, сколько — Эразма, сколько — полуигривого воображения. Однако молодой государственный деятель старательно отмежевывался от социализма своих утопистов: «Я считаю, — говорит он Хитлодею, — что люди никогда не будут жить в достатке там, где все вещи общие. Ибо как может быть изобилие товаров…. там, где забота о собственной выгоде побуждает не работать, а надежда, которую он питает к труду других людей, делает его ленивым….. Невозможно, чтобы все вещи были хорошо, если только все люди были бы хорошими, чего, я думаю, не будет еще в эти добрые годы». 44 И все же некая симпатия к радикальным тоскам должна была вдохновить столь широкое представление о коммунистическом идеале. На других страницах «Утопии» с гневной суровостью критикуется эксплуатация бедных богатыми. Захваты некогда общих земель английскими лордами осуждаются с такими подробностями и духом, которые кажутся неправдоподобными для иностранца. Говорит Хитлодей Мору:

Неразумная жадность немногих обернулась полной гибелью вашего острова….. Не позволяйте этим богачам скупать все подряд, сдерживать и пресекать, и, пользуясь своей монополией, держать рынок так, как им заблагорассудится.45.. Когда я рассматриваю и взвешиваю в уме все эти содружества, которые сейчас везде процветают, я не вижу ничего — да поможет мне Бог — кроме некоего заговора богачей, продвигающих свои собственные товары под именем и названием содружества. Они изобретают и придумывают все средства и ремесла… как нанимать и злоупотреблять… трудом бедняков за минимальные деньги, какие только могут быть. Затем эти средства становятся законами.46

Это почти голос Карла Маркса, обращающегося к миру с метра пространства в Британском музее. Безусловно, «Утопия» — одно из самых сильных и одно из первых обвинений в адрес экономической системы, которая продолжала существовать в современной Европе вплоть до двадцатого века; и она остается такой же современной, как плановая экономика и государство всеобщего благосостояния.

Как получилось, что человек, в голове которого кипели подобные идеи, был назначен членом совета Генриха VIII в год после публикации «Утопии»? Вероятно, король, несмотря на свою репутацию образованного человека, не смог вынести чтения книги на латыни и умер до того, как она была опубликована на английском языке. Свои радикальные причуды Мор хранил для друзей. Генрих знал его как редкий синтез способностей и честности, ценил как связующее звено с Палатой общин, посвятил в рыцари, сделал заместителем казначея (1521) и поручил ему деликатные дипломатические задачи. Мор выступал против внешней политики, с помощью которой Вулси втянул Англию в войну с Карлом V; император, по мнению Мора, был не только опасно изобретателен, но и героически защищал христианство от турок. Когда Уолси пал, Мор настолько забыл о своих манерах, что стал перечислять в парламенте недостатки и ошибки, которые привели к падению. Как лидер оппозиции он был логическим преемником кардинала и в течение тридцати одного месяца занимал пост канцлера Англии.

Но настоящим преемником Вулси был король. Генрих обнаружил свою собственную силу и возможности и, по его словам, был намерен освободиться от недружелюбного и препятствующего папства и узаконить свой союз с женщиной, которую он любил и которая могла подарить ему наследника престола. Мор оказался не проводником политики, а слугой целей, которые противоречили его глубочайшим убеждениям. Он утешал себя тем, что писал книги против протестантской теологии и преследовал протестантских лидеров. В «Диалоге о Хересте» (1528) и в более поздних работах он соглашался с Фердинандом II, Кальвином и лютеранскими князьями в том, что религиозное единство необходимо для национальной силы и мира. Он опасался разделения англичан на дюжину или сотню религиозных сект. Тот, кто защищал латинский перевод Нового Завета, сделанный Эразмом, протестовал против английской версии Тиндейла как искажающей текст для доказательства лютеранских взглядов; переводы Библии, по его мнению, не должны превращаться в оружие кабацких философов. В любом случае, считал он, Церковь — слишком ценный инструмент дисциплины, утешения и вдохновения, чтобы ее можно было разорвать на части поспешными рассуждениями тщеславных спорщиков.

От этих настроений он перешел к сожжению протестантов на костре. Обвинение в том, что в его собственном доме выпороли человека за ересь 47 оспаривается; рассказ Мора о преступнике кажется далеким от теологии: «Если он видел какую-нибудь женщину, стоящую на коленях» во время молитвы, и «если ее голова в размышлениях висела низко, он крался за ней и…. трудом поднимал все ее одежды и сбрасывал их ей на голову». 48 Возможно, в трех смертных приговорах, вынесенных в его епархии во время его канцлерства, он подчинялся закону, который требовал, чтобы государство выступало в качестве светской руки церковных судов;49 Но нет никаких сомнений в том, что он одобрял сожжения.50 Он не признавал несоответствия между своим поведением и широкой терпимостью к религиозным различиям в своей «Утопии»; ведь даже там он отказывал в терпимости атеистам, отрицателям бессмертия и тем еретикам, которые прибегали к насилию или язвительным нападкам. Однако он и сам был виновен в вину, когда спорил с английскими протестантами.*

Наступило время, когда Мор считал Генриха самым опасным еретиком из всех. Он отказался одобрить брак с Анной Болейн, а в антиклерикальном законодательстве 1529–32 годов увидел разрушительное нападение на церковь, которая, по его мнению, была необходимой основой общественного порядка. Когда он отошел от дел и уединился в своем доме в Челси (1532), он был еще в расцвете сил, в пятьдесят четыре года, но подозревал, что жить ему осталось недолго. Он пытался подготовить свою семью к трагедии, говоря (так сообщает его зять Уильям Ропер)

о жизни святых мучеников и… об их удивительном терпении, об их страстях [страданиях] и смерти, о том, что они страдали скорее, чем хотели оскорбить Бога, и о том, какое это счастливое и блаженное дело — ради любви к Богу терпеть потерю имущества, тюремное заключение, потерю земель, да и жизни тоже. Далее он сказал им, что по его вере, если он увидит, что его дети побуждают его умереть за доброе дело, это должно так утешить его, что ради самой радости от этого он с радостью побежит на смерть.52

Его ожидания оправдались. В начале 1534 года ему было предъявлено обвинение в причастности к заговору, связанному с монахиней Кентской. Он признал, что встречался с ней и поверил в ее вдохновение, но отрицал свою причастность к заговору. Кромвель рекомендовал, Генрих даровал прощение. Но 17 апреля Мор был заключен в Тауэр за отказ присягнуть Акту о престолонаследии, который, как ему было представлено, предполагал отречение от папского верховенства над церковью в Англии. Его любимая дочь Маргарет написала ему письмо, умоляя принять присягу; он ответил, что ее просьба причиняет ему больше боли, чем его заключение. Его (вторая) жена навещала его в Тауэре и (по словам Ропера) ругала его за упрямство:

Что за добрый год, мистер Мор, я дивлюсь, что вы, которого до сих пор всегда принимали за мудреца, теперь так прикидываетесь дураком, чтобы лежать здесь, в этой тесной, грязной тюрьме, и довольствоваться тем, что вас заперли среди мышей и крыс, когда вы могли бы быть за границей на свободе и с благосклонностью и доброй волей короля и его совета, если бы вы только поступили так, как поступили все епископы и лучшие ученые этого королевства. И поскольку у вас в Челси есть прекрасный дом, библиотека, книги, галерея, сад, фруктовые деревья и все прочие необходимые вещи, где вы могли бы веселиться в обществе меня, вашей жены, детей и домочадцев, я задаюсь вопросом, какого бога ради вы хотите здесь задержаться.53

Были предприняты и другие попытки сдвинуть его с места, но он с улыбкой сопротивлялся всем этим попыткам.

1 июля 1535 года он предстал перед судом. Он хорошо защищался, но был признан виновным в государственной измене. Когда он возвращался из Вестминстера в Тауэр, его дочь Маргарет дважды прорывалась сквозь стражу, обнимала его и получала его последнее благословение. За день до казни он отправил Маргарет свою рубашку с посланием, что «завтра будет очень подходящий день», чтобы «отправиться к Богу….. Прощай, мое дорогое дитя; молись за меня, а я буду молиться за тебя и всех твоих друзей, чтобы мы могли весело встретиться на небесах». 54 Когда он взошел на эшафот (7 июля) и обнаружил, что он настолько слаб, что грозит рухнуть, он сказал одному из служителей: «Молю вас, господин лейтенант, проследите, чтобы я поднялся в безопасности, а чтобы я спустился, позвольте мне сдвинуться самому». 55 Палач попросил у него прощения; Мор обнял его. Генрих распорядился, чтобы заключенному было позволено сказать всего несколько слов. Мор попросил зрителей помолиться за него и «засвидетельствовать, что он… претерпел смерть в вере и за веру Святой Католической Церкви». Затем он попросил их помолиться за короля, чтобы Бог дал ему добрый совет; и он заявил, что умер как добрый слуга короля, но прежде всего Бога.56 Он повторил Пятьдесят первый псалом. Затем он положил голову на колодку, тщательно уложив свою длинную седую бороду, чтобы она не пострадала; «Жаль, что придется отрезать, — сказал он, — того, кто не совершил измены». 57 Его голова была прикреплена к Лондонскому мосту.

Волна ужаса прошла по Англии, осознавшей решительную беспощадность короля, и дрожь ужаса пронеслась по Европе. Эразму казалось, что он сам погиб, ибо «между нами была только одна душа»;58 Он сказал, что больше не желает жить, и через год тоже умер. Карл V, узнав об этом событии, сказал английскому послу: «Если бы я был хозяином такого слуги, в делах которого я сам имел за эти годы немалый опыт, я бы предпочел потерять лучший город в моих владениях, чем лишиться столь достойного советника». 59 Папа Павел III сформулировал буллу отлучения, изгоняющую Генриха из общения с христианством, запрещающую все религиозные службы в Англии, запрещающую всю торговлю с ней, освобождающую всех английских подданных от клятвы верности королю и повелевающую им и всем христианским принцам немедленно низложить его. Поскольку ни Карл, ни Франциск не согласились бы на такие меры, папа отложил издание буллы до 1538 года. Когда же он все-таки обнародовал ее, Карл и Франциск запретили ее публикацию в своих королевствах, не желая санкционировать папские притязания на власть над королями. Провал буллы еще раз просигнализировал об упадке папской власти и возвышении суверенного национального государства.

Дин Свифт считал Мора человеком «величайшей добродетели» — возможно, используя это слово в его старом значении мужества — «которую когда-либо производило это королевство». 60 В четырехсотую годовщину их казни Римская церковь причислила Томаса Мора и Джона Фишера к лику святых.

За каких-то тридцать месяцев после смерти Мора Генрих потерял трех из шести своих королев. Екатерина Арагонская скончалась в своем северном убежище, продолжая утверждать, что является единственной законной женой Генриха и законной королевой Англии. Ее верные служанки продолжали присваивать ей этот титул. В 1535 году ее перевезли в замок Кимбалтон, недалеко от Хантингдона, и там она ограничилась одной комнатой, покидая ее только для того, чтобы послушать мессу. Она принимала посетителей и «очень любезно с ними общалась». 61 Мэри, которой уже исполнилось девятнадцать, содержалась в Хэтфилде, всего в двадцати милях от дома; но матери и дочери не разрешалось видеться друг с другом, и им было запрещено общаться. Тем не менее они общались, и письма Екатерины — одни из самых трогательных во всей литературе. Генрих предложил им лучшие покои, если они признают его новую королеву; они не согласились, и Анна Болейн назначила свою тетку гувернанткой Марии и велела ей держать «бастарда» на месте, «время от времени прикладывая коробку к ушам». 62 В декабре 1535 года Екатерина заболела, составила завещание, написала императору письмо с просьбой защитить ее дочь и трогательно попрощалась со своим «самым дорогим господином и мужем» королем:

Приближается час моей смерти, и я не могу не посоветовать вам из любви к вам о здоровье вашей души, которое вы должны предпочесть всем соображениям мира и плоти; за это вы подвергли меня многим бедствиям, а себя — многим несчастьям. Но я прощаю вам все и молю Бога сделать то же самое. В остальном же я вручаю тебе Марию, нашу дочь, умоляя тебя быть ей хорошим отцом Наконец, я даю обет, что мои глаза желают тебя превыше всего. Прощайте.63

Получив письмо, Генрих прослезился, а когда Екатерина умерла (7 января 1536 года) в возрасте пятидесяти лет, он приказал двору впасть в траур. Анна отказалась.64

Анна не могла знать, что через пять месяцев она тоже умрет; но она знала, что уже потеряла короля. Ее вспыльчивый характер, ее властные истерики, ее назойливые требования утомляли Генриха, который противопоставлял ее яростный язык мягкости Екатерины.65 В день погребения Екатерины Анна родила мертвого ребенка, и Генрих, который все еще жаждал сына, начал подумывать об очередном разводе — или, как он выразился, аннулировании брака; второй брак, как он утверждал, был заключен по колдовскому наущению и поэтому недействителен.66 С октября 1535 года он начал уделять особое внимание одной из служанок Анны, Джейн Сеймур. Когда Анна упрекала его, он велел ей терпеливо сносить его, как это делали ее старейшины.67 Возможно, следуя древней тактике, он обвинил ее в неверности. Кажется невероятным, что даже взбалмошная женщина могла рискнуть троном ради минутного увлечения, но король, похоже, искренне верил в ее вину. Он передал слухи о ее похождениях на рассмотрение Совета, который провел расследование и доложил королю, что она прелюбодействовала с пятью членами двора — сэром Уильямом Бреретоном, сэром Генри Норрисом, сэром Фрэнсисом Уэстоном, Марком Сметоном и своим братом лордом Рочфордом. Пятеро мужчин были отправлены в Тауэр, и 2 мая 1536 года Анна последовала за ними.

Генри написал ей, надеясь на прощение или снисхождение, если она будет с ним откровенна. Она ответила, что ей не в чем признаваться. Ее сопровождающие в тюрьме утверждали, что она призналась в получении предложений любви от Норриса и Уэстона, но утверждала, что отвергла их. 11 мая большое жюри Мидлсекса, которому было поручено провести местное расследование преступлений, предположительно совершенных королевой в этом графстве, сообщило, что признало ее виновной в прелюбодеянии со всеми пятью обвиняемыми мужчинами, и назвало конкретные имена и даты.68 12 мая четверо из них предстали перед Вестминстерским судом присяжных, в состав которого входил отец Анны, граф Уилтшир. Сметон признал себя виновным по предъявленному обвинению; остальные не признали себя виновными; все четверо были осуждены. 15 мая Анну и ее брата судила коллегия из двадцати шести пэров под председательством герцога Норфолка, ее дяди, но политического врага. Сестра и брат подтвердили свою невиновность, но каждый член коллегии заявил, что убежден в их виновности, и они были приговорены к «сожжению или обезглавливанию, как будет угодно королю». 17 мая Сметон был повешен; остальным четырем мужчинам отрубили головы, как подобает их рангу. В тот же день королевские комиссары потребовали от архиепископа Кранмера объявить брак с Анной недействительным, а Елизавету — бастардом; он подчинился. Основания для такого решения неизвестны, но, предположительно, предполагаемый предыдущий брак Анны с лордом Нортумберлендом теперь был признан реальным.

Накануне смерти Анна встала на колени перед леди Кингстон, женой начальника тюрьмы, и попросила о последнем одолжении: пусть та пойдет и встанет на колени перед Марией и умолит ее от имени Анны простить обиды, причиненные ей по гордости и легкомыслию несчастной женщины.69 19 мая она умоляла, чтобы ее казнь состоялась поскорее. Похоже, ее утешала мысль о том, что «палач, как я слышала, очень хорош, а у меня маленькая шея», после чего она рассмеялась. В полдень ее повели на эшафот. Она попросила зрителей молиться за короля, «ибо более мягкого и милосердного принца никогда не было; а для меня он всегда был добрым, мягким и суверенным лордом». 70 Никто не мог быть уверен в ее виновности, но мало кто сожалел о ее падении.

В день ее смерти Кранмер дал королю разрешение на новый брак в поисках сына; на следующий день Генрих и Джейн Сеймур были тайно обручены; 30 мая 1536 года они поженились, а 4 июня она была провозглашена королевой. Она происходила из королевского рода, будучи потомком Эдуарда III; с Генрихом она состояла в третьей или четвертой степени кровного родства, что требовало от послушного Кранмера еще одного разрешения. Она не отличалась особой красотой, но поражала всех своим умом, добротой и даже скромностью; кардинал Поул, самый ярый враг Генриха, описывал ее как «полную доброты». При жизни Анны она препятствовала ухаживаниям короля, отказывалась от его подарков, возвращала его письма нераспечатанными и просила его никогда не разговаривать с ней, кроме как в присутствии других.71

Одним из первых ее действий после замужества было примирение Генриха и Марии. Он сделал это по-своему. Он попросил Кромвеля прислать ей документ под названием «Исповедь леди Марии»: в нем король признавался верховным главой церкви в Англии, отвергался «притворный авторитет епископа Римского» и брак Генриха с Екатериной признавался «кровосмесительным и незаконным». От Марии требовалось подписать свое имя под каждым пунктом. Она подписала, но так и не простила себя. Через три недели король и королева приехали к ней, подарили ей подарки и 1000 крон. Ее снова стали называть принцессой, и на Рождество 1536 года она была принята при дворе. Должно быть, в Генрихе и в «Кровавой Мэри» было что-то хорошее, потому что в последние годы жизни она почти научилась его любить.

Когда парламент собрался вновь (8 июня 1536 года), он по просьбе короля разработал новый Акт о престолонаследии, по которому Елизавета и Мария объявлялись незаконнорожденными, а корона переходила к будущей Джейн Сеймур. В июле умер внебрачный сын Генриха, герцог Ричмонд, и теперь все надежды короля были связаны с беременностью Джейн. Англия ликовала вместе с ним, когда (12 октября 1537 года) она родила мальчика, будущего Эдуарда VI. Но бедная Джейн, к которой король был теперь привязан настолько глубоко, насколько позволял его эгоцентричный дух, умерла через двенадцать дней после рождения сына. Некоторое время Генрих оставался сломленным человеком. Хотя он женился еще трижды, но после смерти попросил похоронить его рядом с женщиной, которая отдала свою жизнь, родив ему сына.

Какова была реакция английского народа на события этого потрясшего мир царствования? Трудно сказать; свидетельства предвзяты, неоднозначны и скудны. Чапуис сообщал в 1533 году, что, по мнению многих англичан, «последний король Ричард никогда не был так ненавистен своему народу, как этот король «72. 72 В целом народ сочувствовал желанию Генриха иметь сына, осуждал его суровость к Екатерине и Марии, не проливал слез по Анне, но был глубоко потрясен казнью Фишера и Мора. Нация по-прежнему была в подавляющем большинстве католической,73 И духовенство — теперь, когда правительство присвоило аннаты, — надеялось на примирение с Римом. Но почти никто не осмеливался возвысить голос в критике короля. Критику он получил, и от англичанина, но такого, у которого между ним и практичной рукой короля был Ла-Манш.

Реджинальд Поул был сыном Маргарет Плантагенет, графини Солсбери, племянницы Эдуарда IV и Ричарда III. Он получил образование за счет Генриха, получал королевскую пенсию в размере 500 крон в год и, очевидно, был предназначен для самых высоких должностей в английской церкви. Он учился в Париже и Падуе и вернулся в Англию, пользуясь большим расположением короля. Но когда Генрих настоял на том, чтобы узнать его мнение о разводе, Реджинальд откровенно ответил, что не может одобрить его, если он не будет санкционирован Папой. Генрих продолжил выплачивать юноше пенсию и разрешил ему вернуться на континент. Там Поул пробыл двадцать два года, возвысился в папском почтении как ученый и богослов и в возрасте тридцати шести лет (1536) был произведен в кардиналы. В том же году он написал на латыни страстную атаку на Генриха «В защиту единства церкви» (Pro ecclesiasticae unitatis defensione). Он утверждал, что взятие Генрихом на себя церковного верховенства в Англии привело к разделению христианской религии на национальные разновидности и что в результате столкновения вероучений в Европе наступит социальный и политический хаос. Он обвинил Генриха в эгомании и самовластии. Он порицал английских епископов за то, что они уступили порабощению церкви государством. Он осуждал брак с Анной как прелюбодеяние и предсказывал (не слишком мудро), что английское дворянство будет вечно считать Елизавету «бастардом блудницы».74 Он призвал Карла V не тратить боеприпасы на турок, а направить имперские войска против нечестивого короля Англии. Это была мощная инвектива, испорченная юношеской гордыней красноречия. Кардинал Контарини посоветовал автору не публиковать ее, но Поул настоял на своем и отправил копию в Англию. Когда Павел III возвел Поула в кардиналы, Генрих воспринял это как акт войны. Король оставил всякую мысль о компромиссе и согласился с Кромвелем, что монастыри Англии должны быть распущены, а их имущество присоединено к короне.

В 1535 году Генрих, слишком занятый любовью и войной, чтобы играть в Папу в розницу и оптом, назначил агностика1 Кромвеля «наместником короля во всей его церковной юрисдикции». Теперь Кромвель руководил внешней политикой, внутренним законодательством, высшей судебной системой, Тайным советом, разведывательной службой, Звездной палатой и Англиканской церковью; никогда еще Уолси не имел столько длинных и цепких пальцев в стольких сочных пирогах. Он также следил за всеми печатными и издательскими делами; он убедил короля запретить печатание, продажу и ввоз книг только после одобрения агентами короны; за государственный счет он издавал антипапскую литературу. Бесчисленные шпионы Кромвеля держали его в курсе всех движений или проявлений оппозиции Генриху или ему самому. Выражение жалости к Фишеру или Мору, шутка в адрес короля могли привести к тайному суду и длительному заключению;2 а предсказать дату смерти короля означало навлечь на себя беду.3 В особых случаях, чтобы сделать выводы, Кромвель выступал в роли обвинителя, присяжного и судьи. Почти все в Англии боялись и ненавидели его.

Главная трудность заключалась в том, что Генрих, хотя и был всемогущ, но разорился. Король хотел расширить флот, увеличить или улучшить гавани и порты; его придворные и личные расходы были непомерно велики, а система управления Кромвеля требовала широкого потока средств. Как собрать деньги? Налоги уже были высоки настолько, что сопротивление делало их дальнейший сбор скорее дорогостоящим, чем выгодным; епископы опустошили свои приходы, чтобы умиротворить короля; из Америки не поступало золото, которое ежедневно выручало врага Англии, императора. И все же один институт в Англии был богат, подозрителен, ветх и беззащитен: монастыри. Они были под подозрением, потому что их конечной верностью был папа, а их подписка под Актом о верховенстве считалась неискренней и неполной; в глазах правительства они были чужеродным телом в государстве, обязанным поддерживать любое католическое движение против короля. Они дряхлели, потому что во многих случаях перестали выполнять свои традиционные функции образования, гостеприимства и благотворительности. Они были беззащитны, потому что епископы возмущались их освобождением от епископального контроля; потому что дворяне, обедневшие в результате гражданской войны, жаждали их богатств; потому что деловые круги смотрели на монахов и монахов как на бездельников, растрачивающих природные ресурсы; и потому что большая часть населения, включая многих добрых католиков, больше не верила в действенность реликвий, которые выставляли монахи, или в мессы, которые монахи, если они платили, совершали за умерших. И были прекрасные прецеденты для закрытия монастырей: Цвингли сделал это в Цюрихе, лютеранские князья в Германии, Вулси в Англии. Парламент уже проголосовал (1533 г.) за то, чтобы правительство посещало монастыри и принуждало их к реформам.

Летом 1535 года Кромвель отправил трио «визитеров», каждый из которых имел многочисленный штат сотрудников, для проверки и составления отчета о физическом, моральном и финансовом состоянии монастырей и женских обителей Англии, а также университетов и епископальных церквей. Эти «посетители» были «молодыми, порывистыми людьми, способными выполнять свою работу скорее тщательно, чем деликатно»; 4 Они не были застрахованы от «подарков»;5 «целью их миссии было завести дело на корону, и они, вероятно, использовали все возможные средства, чтобы склонить монахов и монахинь к самооговору». 6 Среди 600 монастырей Англии нетрудно было обнаружить внушительное число тех, которые демонстрировали сексуальные, а иногда и гомосексуальные отклонения,7 расшатанная дисциплина, корыстная эксплуатация фальшивых реликвий, продажа священных сосудов и драгоценностей для пополнения монастырских богатств и удобств,8 пренебрежение ритуалами, гостеприимством и благотворительностью.9 Но в отчетах обычно не указывалось соотношение провинившихся и достойных монахов, а также не проводилось четкого различия между сплетнями и свидетельствами.10

Парламенту, собравшемуся 4 февраля 1536 года, Кромвель представил «Черную книгу», ныне утраченную, в которой раскрывал недостатки монастырей и рекомендовал со стратегической умеренностью закрыть монастыри и монастыри с доходом 200 фунтов стерлингов (20 000 долларов?) в год или меньше. Парламент, члены которого были в основном выбраны помощниками Кромвеля,11 согласился. Король назначил Суд дополнений, чтобы получить в королевскую казну имущество и доходы этих 376 «меньших монастырей». Две тысячи монахов были отпущены в другие дома или в мир — в последнем случае с небольшой суммой или пенсией, чтобы продержаться, пока они не найдут работу. Из 130 женских монастырей только восемнадцать имели доход более 200 фунтов стерлингов, но только половина из них теперь была закрыта.

Драма распада была прервана тройным восстанием на севере. Как христианство зародилось в городах и дошло до сельских жителей. — пагани, так и в Швейцарии, Германии и Англии Реформация зародилась в городах и долго сопротивлялась в сельской местности. Протестантизм в Англии и Шотландии уменьшался по мере удаления от Лондона или Эдинбурга; он с опозданием достиг Уэльса и северной Англии и нашел скудный прием в Ирландии. В северных графствах Англии разорение младших монастырей разожгло огонь недовольства, который давно готовился растущими налогами, королевской диктатурой над духовенством и подпольными увещеваниями священников. Лишенные собственности монахи, которым было трудно получить пенсию или найти работу, присоединились к уже многочисленным и жалобным безработным; лишенные собственности монахини, скитаясь от приюта к приюту, возбуждали гнев населения против правительства; а помощники визитеров Кромвеля подпитывали ярость, украшая себя добычей из монастырских часовен, превращая копны в дублеты, священнические туники в седельные сумки, а реликвии — в ножны для кинжалов.12

2 октября 1536 года на посетителя, только что закрывшего монастырь в Легборне, напала толпа в соседнем Луте; его записи и документы были изъяты и сожжены, и с мечом у груди его заставили присягнуть на верность общинам. Все собравшиеся дали клятву быть верными королю и Римско-католической церкви. На следующий день армия повстанцев собралась в Кейсторе, в нескольких милях от города; священники и бездомные монахи увещевали их; местное дворянство принуждали — некоторые охотно — присоединиться к ним. В тот же день в Хорнкасле, другом городе в Линкольншире, собралось еще больше жителей. Канцлера епископа Линкольна обвинили в том, что он является агентом Кромвеля; его подняли с постели и забили до смерти шестами. Восставшие создали знамя с изображением плуга, потира, рога и пяти «последних слов» Христа и составили требования, которые направили королю: монастыри должны быть восстановлены, налоги отменены или смягчены, духовенство больше не должно платить десятину или аннаты короне, «кровь холопов» (а именно Кромвеля) должна быть удалена из Тайного совета, а епископы-еретики, в основном Кранмер и Латимер, должны быть низложены и наказаны. Рекруты для восстания прибывали из северных и восточных графств. Около 60 000 человек собрались в Линкольне и ждали ответа короля.

Его ответ был яростным и бескомпромиссным. Он обвинил мятежников в неблагодарности милостивому правителю, настаивал на том, что закрытие малых монастырей — это воля нации, выраженная через парламент, и потребовал от мятежников выдать своих лидеров и разойтись по домам под страхом смерти и конфискации имущества. В то же время Генрих приказал своим военным помощникам собрать силы и отправиться под командованием графа Саффолка на помощь лорду Шрусбери, который уже организовал своих сторонников, чтобы противостоять нападению; он также обратился с частным письмом к тем немногим дворянам, которые присоединились к восстанию. Теперь они, понимая, что короля не остановить и что плохо вооруженные повстанцы скоро будут разбиты, убедили столь многих из них вернуться в свои деревни, что армия повстанцев, несмотря на протесты священников, быстро растаяла. Лут выдал пятнадцать вождей; еще сто человек были взяты в плен, а для остальных было объявлено королевское помилование. Пленников доставили в Лондон и Тауэр; тридцать три человека, в том числе семь священников и четырнадцать монахов, были повешены; остальных не спеша освободили.13

Тем временем в Йоркшире назревало еще более серьезное восстание. Молодой барристер Ричард Аск оказался втянут в движение физически и эмоционально; другой юрист, Уильям Стэплтон, был напуган и получил должность капитана дивизии повстанцев в Беверли; лорд Дарси из Темплхерста, ярый католик, оказал восстанию тайную поддержку; два Перси присоединились, и большинство северных дворян последовали их примеру. 15 октября 1536 года основная армия численностью около 9000 человек под командованием Аска осадила Йорк. Жители города заставили мэра открыть ворота. Аск удержал своих людей от грабежей и вообще поддерживал замечательный порядок в своем необученном войске. Он объявил об открытии монастырей; монахи с радостью вернулись в них и радовали сердца благочестивых людей новым пылом своих песнопений. Аск продвинулся вперед и захватил Помфрет, а Стэплтон взял Халл, не пролив при этом крови. К требованиям, выдвинутым линкольнширцами, были добавлены и отправлены королю другие: подавить всех еретиков и их литературу, возобновить церковные связи с Римом, узаконить Марию, уволить и наказать визитеров Кромвеля и аннулировать все огораживания общих земель с 1489 года.

Это был самый критический момент в правлении Генриха. Половина страны была вооружена против его политики; Ирландия охвачена восстанием; Павел III и кардинал Поул призывали Франциска I и Карла V вторгнуться в Англию и свергнуть короля. В последнем порыве своей угасающей энергии он разослал во все стороны приказы о сборе верных войск, а тем временем поручил герцогу Норфолку увлечь мятежных лидеров переговорами. Герцог устроил конференцию с Аском и несколькими дворянами и склонил их на свою сторону, пообещав всем помилование. Генрих пригласил Аска на личную конференцию и обеспечил ему безопасную конвоировку. Он явился к королю, был очарован ореолом королевской власти и вернулся кротким и невредимым в Йоркшир (январь 1537 года); там, однако, он был арестован и отправлен в Лондон в качестве пленника. Лишенное своих капитанов, повстанческое войско впало в гневные разногласия и дикий беспорядок; дезертирство умножилось; и когда подошли объединенные войска короля, повстанческая армия исчезла, как исчезающий мираж (февраль 1537 г.).

Когда Генрих убедился, что и восстание, и вторжение потерпели крах, он отказался от обещания Норфолка о всеобщем помиловании, приказал арестовать всех недовольных лидеров, которых удалось найти, и предал нескольких из них, включая Аска, смерти. Герцогу он написал:

Мы желаем, чтобы прежде, чем вы снова закроете наше знамя, вы устроили такую страшную казнь над большим числом жителей каждого города, деревни и селения, которые совершили преступление, чтобы они были страшным зрелищем для всех других, кто в будущем будет заниматься подобным делом….. Так как все эти беды произошли из-за подстрекательства и предательских заговоров монахов и каноников этих мест, мы желаем, чтобы в тех местах, где они сговорились и удерживают свои дома силой… вы, без жалости или обстоятельств, заставили всех монахов и каноников, которые в чем-либо провинились, быть связанными без дальнейшей задержки или церемонии.14

Напугав оппозицию, Кромвель приступил к закрытию оставшихся религиозных домов в Англии. Все монастыри и женские обители, присоединившиеся к восстанию, были немедленно распущены, а их имущество конфисковано в пользу государства. В монастыри стали наведываться с проверками и докладывать о недисциплинированности, безнравственности, изменах и упадке. Многие монахи, предвидя закрытие монастыря, продавали реликвии и ценности из своих домов тому, кто больше заплатит; за перст святого Андрея заплатили 40 фунтов стерлингов.15 Монахи из Уолсингема были осуждены за подделку чудес, а их прибыльный образ Богородицы был брошен в огонь. Историческая гробница святого Томаса Бекета в Кентербери была разрушена; Генрих VIII объявил победителя Генриха II не настоящим святым; реликвии, оскорбившие Колета и позабавившие Эразма, были сожжены; драгоценные предметы, пожертвованные благочестием паломников в течение 250 лет, были увезены в королевскую казну (1538); после этого Генрих носил на большом пальце большой рубин, взятый из святилища. Некоторые монастыри пытались обмануть судьбу, посылая Кромвелю деньги или подарки; Кромвель принимал все и закрывал все. К 1540 году все монастыри и все монастырское имущество, кроме соборных аббатских церквей, перешли к королю.

Всего было закрыто 578 монастырей, около 130 монастырей; разошлось 6521 монахов или монашек, 1560 монахинь. Из них около пятидесяти монахов и двух монахинь добровольно отказались от религиозной привычки, но многие другие умоляли разрешить им продолжить где-то свою монастырскую жизнь.16 Около 12 000 человек, ранее работавших в религиозных домах или находившихся на их иждивении, лишились своих мест или милостыни. Конфискованные земли и здания приносили ежегодный доход в размере около 200 000 фунтов стерлингов (20 000 000 долларов?), но быстрая продажа привела к тому, что после национализации ежегодный доход от этих объектов составил около 37 000 фунтов стерлингов. К этому следует добавить 85 000 фунтов стерлингов в конфискованных драгоценных металлах, так что общая сумма трофеев в виде товаров и доходов, полученных Генрихом при жизни, могла составить около 1 423 500 фунтов стерлингов.17

Король был щедр с этими трофеями. Часть имущества он раздал, а большую часть продал по бросовым ценам мелким дворянам или крупным бюргерам, купцам или юристам, которые поддерживали или проводили его политику. Кромвель получил или купил шесть аббатств с годовым доходом в 2293 фунта стерлингов; его племянник сэр Ричард Кромвель получил семь аббатств с доходом в 2552 фунта стерлингов;18 Так образовалось состояние, благодаря которому правнук Ричарда Оливер стал влиятельным человеком в следующем веке. Часть трофеев пошла на строительство кораблей, фортов и портов; часть — на финансирование войны; часть — на королевские дворцы в Вестминстере, Челси и Хэмптон-Корте; часть король проиграл в кости.19 Шесть монастырей были возвращены англиканской церкви в качестве епископских кафедр, а небольшая сумма была выделена на продолжение самых необходимых благотворительных мероприятий, ранее проводившихся монахами и монахинями. Новая аристократия, созданная благодаря дарам и продажам Генриха, стала мощной опорой тюдоровского трона и оплотом экономических интересов против любой католической реставрации. Старая феодальная аристократия пришла в упадок; новая, основанная на торговле и промышленности, изменила характер английского дворянства, превратив его из статичного консерватизма в динамичную предприимчивость, и влила свежую кровь и энергию в высшие классы Англии. Возможно, именно это — а также трофеи — стало одним из источников елизаветинского изобилия.

Последствия роспуска были сложными и длительными. Освобожденные монахи могли скромно или не очень участвовать в увеличении населения Англии с примерно 2 500 000 человек в 1485 году до 4 000 000 в 1547 году.20 Временное увеличение числа безработных привело к снижению доходов низших классов на целое поколение, а новые лендлорды оказались более хваткими, чем старые.21 В политическом плане это привело к еще большему усилению власти монархии; церковь потеряла последний оплот сопротивления. В моральном плане результатом стал рост преступности, нищенства и попрошайничества, а также сокращение благотворительности.22 Более сотни монастырских больниц были закрыты; несколько были восстановлены муниципальными властями. Суммы, которые боязливые или благоговейные души завещали священникам в качестве страховки от инфернального или чистилищного огня, были конфискованы в расчете на то, что мертвым не будет причинен вред; 2374 канцелярии с их пожертвованиями на проведение месс были конфискованы королем.23 Самые тяжелые последствия были в сфере образования. Монастыри содержали школы для девочек, монастыри и священники-кантри содержали школы и девяносто колледжей для мальчиков; все эти учреждения были ликвидированы.

Изложив факты настолько беспристрастно, насколько позволяли неосознанные предрассудки, историк может позволить себе добавить к ним, безусловно, гипотетический комментарий. Жадность Генриха и безжалостность Кромвеля лишь отодвинули на поколение неизбежное сокращение числа и влияния английских монастырей. Когда-то они выполняли достойную восхищения работу по образованию, благотворительности и уходу за больными, но секуляризация этих функций происходила по всей Западной Европе, даже там, где преобладал католицизм. Снижение религиозного рвения и потустороннего настроения быстро сокращало приток послушников в монастырские заведения, и многие из них сократились до такого малого количества, что казались несоразмерными великолепию их зданий и доходам от их земель. Жаль, что ситуация была решена грубой поспешностью Кромвеля, а не гуманным и более разумным планом Вулси по преобразованию все большего числа монастырей в колледжи. Процедура Генриха здесь, как и в его поисках сына, была хуже, чем его цель. Хорошо, что в какой-то мере был положен конец эксплуатации простого благочестия благочестивыми мошенниками. Больше всего мы сожалеем о монахинях, которые в большинстве своем добросовестно трудились в молитве, обучении и благотворительности; и даже тот, кто не может разделить их доверчивую веру, должен быть благодарен, что подобные им снова с пожизненной преданностью служат нуждам больных и бедных.

Английские короли оправдывали свое господство над Ирландией тем, что враждебная континентальная держава в любой момент может использовать этот зеленеющий остров для фланговой атаки на Англию; и это соображение, дополнявшее любовь к власти, стало еще более активным, когда протестантской Англии не удалось отвоевать Ирландию у Римской церкви. Ирландский народ, героический и анархический, мужественный и жестокий, поэтически одаренный и политически незрелый, каждый день сопротивлялся подчинению чужой крови и речи.

Зло английской оккупации нарастало. При Эдуарде III многие англо-ирландские землевладельцы вернулись в Англию, чтобы спокойно жить там на ирландскую ренту; и хотя английский парламент неоднократно осуждал эту практику, «заочный лендлордизм» на протяжении трех веков становился одним из главных толчков к ирландским восстаниям. Англичане, оставшиеся в Ирландии, как правило, женились на ирландских девушках и постепенно впитывали в себя ирландскую кровь и уклад. Стремясь остановить этот расовый отток, ирландский парламент, в котором преобладали английские жители и влияние, принял знаменитый Статут Килкенни (1366), который, наряду с некоторыми мудрыми и щедрыми положениями, запрещал межнациональные браки, воспитание детей и другие близкие отношения между англичанами и ирландцами в Ирландии, а также любое использование англичанами ирландской речи, обычаев или одежды под страхом тюремного заключения и конфискации имущества. Отныне ни один ирландец не должен был быть принят ни в одну английскую религиозную организацию, а ирландские барды или сказители не должны были появляться в английских домах.24 Эти запреты не сработали; розы на ирландских щеках затмили величие закона, и расовое слияние продолжилось в том узком марше, границе или пале, где осмеливались жить только англичане в Ирландии.*

Во время Войны Роз Ирландия могла бы изгнать англичан, если бы ирландские вожди объединились, но они предпочли братскую вражду, иногда поощряемую английским золотом. Генрих VII восстановил английскую власть в Пале, а его лорд-наместник, сэр Эдвард Пойнингс, провел через ирландский парламент унизительный «закон Пойнингса» (1494), согласно которому в будущем ни один ирландский парламент не должен созываться до тех пор, пока все законопроекты, которые будут ему представлены, не будут одобрены королем и тайным советом Англии. Ослабленное таким образом, английское правительство в Ирландии стало самым некомпетентным, безжалостным и коррумпированным в христианстве. Его излюбленным приемом было назначить одного из шестидесяти ирландских вождей заместителем вице-короля и поручить ему купить или покорить остальных. Джеральд, восьмой граф Килдэр, назначенный таким образом, добился определенного прогресса в этом направлении и смягчил межплеменное беззаконие, которое помогало английским поборам держать Ирландию слабой и бедной. После его смерти (1513) его сын Джеральд Фицджеральд был назначен его преемником в качестве заместителя. Карьера этого девятого графа Килдэра была типичной для ирландских лордов. Обвиненный в сговоре с графом Десмондом с целью позволить французским войскам высадиться в Ирландии, он был вызван в Англию и заключен в Тауэр. Пообещав верно помогать английскому делу, Генрих VIII освободил его и вновь назначил заместителем. Вскоре он был обвинен в недобросовестном управлении. Его снова привезли в Англию и снова отправили в Тауэр, где он умер в течение года (1534). Его преданный сын, «Шелковый Томас» Фицджеральд, сразу же объявил войну англичанам; он храбро и безрассудно сражался в течение четырнадцати месяцев, был побежден и повешен (1537).

К этому времени Генрих VIII завершил свой развод с Римской церковью. С характерной для него дерзостью он потребовал от ирландского парламента признать его главой церкви в Ирландии, а также в Англии. Так и произошло. От всех государственных чиновников в Ирландии требовалась клятва, признающая его церковное верховенство, а вся церковная десятина отныне должна была выплачиваться королю. Реформаторы вошли в церкви в Пале и снесли религиозные реликвии и изображения. Все монастыри, кроме нескольких отдаленных, были закрыты, их имущество забрало правительство, а монахов уволили с пенсиями, если они не будут суетиться. Часть добычи была распределена между ирландскими вождями; намазанные таким образом, большинство из них приняли дворянские титулы от английского короля, признали его религиозное верховенство и отреклись от папы (1539).25 Клановая система была упразднена, Ирландия была объявлена королевством, а Генрих — королем (1541).

Генрих был победителем, но смертным; он умер в течение пяти лет после своего триумфа. Католицизм в Ирландии выжил. Вожди восприняли свое отступничество как мимолетный инцидент в политике; они продолжали оставаться католиками (как и Генрих), за исключением игнорирования папы; а священники, чье служение они поддерживали и принимали, оставались спокойными ортодоксами. Вера народа не претерпела никаких изменений; скорее, она обрела новую силу, поскольку сохраняла национальную гордость в борьбе с королем-раскольником и, позднее, королевой-протестанткой. Борьба за свободу стала еще более острой, чем прежде, поскольку теперь она велась душой и телом.

Генрих в 1540 году был самым абсолютным монархом, которого когда-либо знала Англия. Старое нормандское дворянство, чьи предки покорили даже Вильгельма Завоевателя, теперь робко повиновалось и почти забыло Magna Charta о своих прерогативах. Новое дворянство, обогатившееся за счет торговли и одаренное королем, служило барьером на пути аристократических или религиозных восстаний. Палата общин, некогда ревностная защитница английских свобод, а теперь выбираемая агентами короля, уступила ему почти беспрецедентные полномочия: право конфисковывать имущество, называть любого своего преемника, определять ортодоксальность и ересь, отправлять людей на смерть после лишь шуточного суда и издавать прокламации, которые должны были иметь силу актов парламента. «В правление Генриха английский дух независимости сгорел в своем гнезде, а любовь к свободе остыла». 26 Английский народ принял этот абсолютизм отчасти из-за страха, отчасти потому, что он казался альтернативой еще одной Войне Роз. Порядок был важнее свободы.

Те же альтернативы убеждали англичан терпеть церковное верховенство Генриха. В условиях, когда католики и протестанты готовы были вцепиться друг другу в глотку, когда католические граждане, послы и правители замышляли против него заговоры, вплоть до вторжения, Генрих считал, что порядок в религиозной жизни Англии можно обеспечить только королевским определением веры и ритуала; косвенно он признавал право церкви на власть в религии. Он пытался диктовать, кому читать Библию. Когда епископы подавили перевод Тиндейла, он велел им подготовить лучший; когда они слишком долго мешкали, он позволил Кромвелю заказать новый перевод Майлзу Ковердейлу. Эта первая полная британская версия появилась в Цюрихе в 1535 году. В 1539 году было напечатано пересмотренное издание, и Кромвель приказал поместить эту «Большую Библию» в каждой английской церкви. Генрих, «по королевской либеральности и доброте», предоставил гражданам привилегию читать Библию у себя дома, и вскоре она стала ежедневным источником влияния почти в каждой английской семье. Но она была источником не только вдохновения, но и раздора; в каждой деревне появлялись любители-экзегеты, доказывавшие Писанием что-либо или его противоположность; фанатики спорили о ней в церквях и ссорились в тавернах.27 Некоторые честолюбцы выдавали своим женам свидетельства о разводе или содержали сразу двух жен, ссылаясь на то, что это разумная библейская практика.28 Король пожалел о допущенной им свободе чтения и вернулся к католической позиции. В 1543 году он побудил парламент принять решение о том, что только дворяне и владельцы недвижимости могут законно владеть Библией, и только священники могут проповедовать или публично обсуждать ее.29

Людям — и даже королю — было трудно понять, что думает король. Католиков продолжали сажать на кол или на плаху за отрицание его церковного верховенства, протестантов — за сомнение в католическом богословии. Приор Форест из обсерватории францисканцев в Гринвиче, отказавшийся отречься от папы, был подвешен в цепях над костром и медленно зажарен до смерти (31 мая 1537 года).30 Джон Ламберт, протестант, был арестован за отрицание реального присутствия Христа в Евхаристии; его судил сам Генрих, он был приговорен Генрихом к смерти и сожжен в Смитфилде (16 ноября 1538 года). Под растущим влиянием Стивена Гардинера, епископа Винчестерского, Генрих все больше и больше склонялся к ортодоксальности. В 1539 году король, парламент и собор «Актом шести статей» провозгласили позицию римских католиков в отношении реального присутствия, безбрачия священников, монашеских обетов, месс за умерших, необходимости ушной исповеди священнику и достаточности причастия в одном виде. Тот, кто устным или письменным словом отрицал Реальное Присутствие, должен был подвергнуться смерти через сожжение, без возможности отречься, исповедаться и получить отпущение грехов; тот, кто отрицал любой из других пунктов, должен был за первое преступление лишиться своего имущества, за второе — жизни. Все браки, заключенные до сих пор священниками, объявлялись недействительными, а сохранение священником своей жены впредь должно было считаться преступлением.31 Народ, по-прежнему ортодоксальный, в целом одобрил эти статьи, но Кромвель сделал все возможное, чтобы умерить их на практике; и в 1540 году король, снова взяв себя в руки, приказал прекратить преследование по этому закону. Тем не менее епископы Латимер и Шакстон, не одобрявшие Статьи, были низложены и заключены в тюрьму. 30 июля 1540 года три протестанта и три католических священника в невольном единении приняли смерть в Смитфилде: протестанты — за то, что подвергали сомнению некоторые католические доктрины, католики — за то, что отвергали церковный суверенитет короля.32

Генрих был столь же силен в управлении, как и в богословии. Хотя он содержал экстравагантный двор и проводил много времени в трапезах, он много трудился над государственными задачами. Он выбрал компетентных помощников, таких же безжалостных, как и он сам. Он реорганизовал армию, оснастил ее новым оружием, изучил последние тенденции в тактике и стратегии. Он построил первый постоянный королевский флот, который очистил побережья и Ла-Манш от пиратов и подготовил к морским победам Елизаветы. Но он обложил свой народ налогами до предела терпимости, неоднократно обесценивал валюту, конфисковывал частную собственность под ничтожными предлогами, требовал «контрибуции», отказывался от своих долгов, брал в долг у фуггеров и способствовал развитию английской экономики в надежде, что она принесет ему дополнительные доходы.

Сельское хозяйство находилось в депрессии. Крепостное право все еще было широко распространено. Продолжались огораживания для выпаса овец; новые помещики, не сдерживаемые феодальными традициями, удваивали или увеличивали в четыре раза арендную плату своих арендаторов, ссылаясь на рост цен, и отказывались продлевать истекающие сроки аренды. «Тысячи лишенных собственности арендаторов добирались до Лондона и хлопотали у дверей судебных инстанций, требуя возмещения, которого не могли добиться». 33 Католик Мор нарисовал жалкую картину нищего крестьянства,34 а протестант Латимер осуждал «мачех-арендодателей» и, подобно Лютеру, идеализировал католическое прошлое, когда «люди были полны жалости и сострадания «35. 35 Парламент установил жестокие наказания за бродяжничество и нищенство. По закону 1530–31 годов любой трудоспособный нищий, будь то мужчина или женщина, должен был быть «привязан голым к концу телеги и избит кнутом по всему городу до крови»; за второе преступление полагалось отрезать ухо, за третье — еще одно; в 1536 году, однако, третье преступление влекло за собой смерть.36 Постепенно вытесненные крестьяне находили работу в городах, а пособие для бедных смягчало нищенство. В конце концов, продуктивность земли была повышена за счет крупного земледелия, но неспособность правительства облегчить этот переход была преступным и бессердечным провалом государственного управления.

То же правительство защищало промышленность с помощью тарифов, а промышленники извлекали выгоду из дешевой рабочей силы, ставшей доступной благодаря миграции крестьян в города. Капиталистические методы реорганизовали текстильную промышленность и воспитали новый класс богачей, которые встали рядом с купцами в поддержку короля; теперь сукно заменило шерсть в качестве главного экспорта Англии. В основном на экспорт шли предметы первой необходимости, производимые низшими классами, а на импорт — предметы роскоши, доступные только богатым.37 Торговля и промышленность получили выгоду от закона 1536 года, узаконившего процентную ставку в 10 %; быстрый рост цен благоприятствовал предпринимательству, в то время как наказывал рабочих, крестьян и феодалов старого образца. С 1500 по 1576 год арендная плата выросла на 1000 процентов; 38 цены на продукты питания выросли на 250–300 процентов, а заработная плата — на 150 процентов.39 «Сейчас царит такая бедность, — писал Томас Старки в 1537 году, — которая ни в коем случае не может противостоять истинному и процветающему общему благу». 40 Члены гильдий находили некоторое облегчение в страховании и взаимопомощи от бедности и пожаров; но в 1545 году Генрих конфисковал имущество гильдий.41

Что за человек был этот король-людоед? Гольбейн Младший, приехав в Англию около 1536 года, написал портреты Генриха и Джейн Сеймур. Великолепный костюм почти скрывает королевское телосложение; драгоценные камни и горностай, рука на украшенном мече — все это выдает гордость власти, тщеславие неоспоримого самца; широкое жирное лицо говорит о сердечной чувственности; нос — опора силы; сжатые губы и суровые глаза предупреждают о деспоте, быстром в гневе и холодном в жестокости. Генриху было уже сорок шесть, он находился на вершине своей политической карьеры, но входил в физический упадок. Ему суждено было жениться еще трижды и не иметь потомства. От всех его шести жен у него было только трое детей, переживших младенчество. Один из этих троих — Эдуард VI — был болезненным и умер в пятнадцать лет; Мария оставалась удручающе бесплодной в браке; Елизавета так и не решилась выйти замуж, вероятно, из-за осознания какого-то физического препятствия. Проклятие полустертости или телесных недостатков легло на самую гордую династию в истории Англии.

Ум Генриха был острым, суждения о людях — проницательными, мужество и сила воли — огромными. Его манеры были грубыми, а угрызения совести исчезли вместе с молодостью. Однако для своих друзей он оставался добрым и щедрым, веселым, приветливым и способным завоевать любовь и преданность. Рожденный в королевской семье, он с самого рождения был окружен покорностью и лестью; лишь несколько человек осмелились противостоять ему, и их похоронили без головы. «Конечно, — писал Мор из Тауэра, — очень жаль, что любой христианский принц должен благодаря гибкому [коленопреклоненному] совету, готовому следовать его привязанностям [желаниям], и слабому духовенству… подвергаться столь постыдному злоупотреблению лестью».42 Таков был внешний источник регрессии характера Генриха — отсутствие сопротивления его воле после смерти Мора сделало его таким же дряблым в моральном плане, как и в физическом. Он не был более распущенным в сексе, чем Франциск I, а после смерти Анны Болейн, похоже, был более моногамным, чем Карл V; сексуальная распущенность не была его худшим недостатком. Он был жаден до денег, как и до власти, и редко позволял соображениям гуманности останавливать свое присвоение. Его неблагодарная готовность убивать женщин, которых он любил, или мужчин, которые, подобно Мору и Кромвелю, верно служили ему в течение многих лет, достойна презрения; но в итоге он не был и на десятую долю таким же убийцей, как благонамеренный Карл IX, санкционировавший резню святого Варфоломея, или Карл V, потворствовавший разграблению Рима, или немецкие князья, тридцать лет сражавшиеся за свое право определять религиозные убеждения своих подданных.

Внутренним источником его деградации было неоднократное разочарование его воли в любви и воспитании детей. Долго разочаровывался в своих надеждах на сына, был бесчестно остановлен в своей разумной просьбе об аннулировании первого брака, обманут (как он считал) женой, ради которой он рисковал своим троном, так скоро лишился единственной жены, подарившей ему наследника, обманом втянутый в брак с женщиной, совершенно чуждой ему по языку и темпераменту, рогоносец (как он думал) со стороны жены, которая, казалось, обещала ему наконец счастье домашнего очага — вот король, владеющий всей Англией, но лишенный домашних радостей самого простого мужа в своем королевстве. Страдающий от периодических мучений из-за язвы на ноге, терзаемый бунтами и кризисами на протяжении всего своего правления, вынужденный почти каждый момент вооружаться против вторжений, предательств и убийств — как мог такой человек нормально развиваться или избежать вырождения в подозрительность, коварство и жестокость? И как нам, которые с тревогой воспринимают уколы частных несчастий, понять человека, который перенес в своем сознании и личности бурю и стресс английской Реформации, отучил свой народ опасными шагами от глубоко укоренившейся лояльности и при этом, должно быть, чувствовал в своей разделенной душе разъедающее удивление — освободил ли он нацию или сокрушил христианство?

Опасность, как и власть, была средой, в которой он жил. Он никогда не мог сказать, как далеко зайдут его враги и когда они добьются успеха. В 1538 году он приказал арестовать сэра Джеффри Поула, брата Реджинальда. Опасаясь пыток, Джеффри признался, что он, другой брат, лорд Монтегю, сэр Эдвард Невилл, а также маркиз и маркиза Эксетер вели изменническую переписку с кардиналом. Джеффри был помилован; Эксетер, Монтегю и некоторые другие были повешены и четвертованы (1538–39); леди Эксетер была заключена в тюрьму, а графиня Солсбери, мать поляков, была взята под охрану. Когда кардинал посетил Карла V в Толедо (1539), он передал тщетную просьбу Павла III о том, чтобы император вместе с Франциском объявил вне закона всю торговлю с Англией,43 Генрих в ответ арестовал графиню, которой было уже семьдесят лет; возможно, он надеялся, что, удерживая ее в Тауэре, он сможет сдержать энтузиазм кардинала в отношении вторжения. Все было честно в игре жизни и смерти.

Пробыв два года неженатым, Генрих велел Кромвелю подыскать для него брачный союз, который укрепил бы его руки против Карла. Кромвель рекомендовал Анну, невестку курфюрста Саксонии и сестру герцога Клевского, который в то время враждовал с императором. Кромвель очень рассчитывал на этот брак, с помощью которого он надеялся в конечном итоге создать лигу протестантских государств и тем самым заставить Генриха отменить антилютеранские «Шесть статей». Генрих отправил Гольбейна написать сходство с дамой; возможно, Кромвель добавил художнику несколько указаний; картина появилась, и Генрих счел принцессу сносной. На портрете Гольбейна, висящем в Лувре, она выглядит удручающе печальной, но не менее простой, чем та Джейн Сеймур, которая на мгновение смягчила сердце короля. Когда Анна появилась в теле, и Генрих взглянул на нее (1 января 1540 года), любовь умерла с первого взгляда. Он закрыл глаза, женился на ней и снова молился о сыне, чтобы укрепить престол Тюдоров теперь, когда принц Эдуард обнаружил свою физическую немощь. Но он так и не простил Кромвеля.

Четыре месяца спустя, обвинив его в злоупотреблениях и коррупции, он приказал арестовать своего самого выгодного министра. Почти никто не возражал: Кромвель был самым непопулярным человеком в Англии — из-за своего происхождения, методов, продажности и богатства. В Тауэре от него потребовали подписать заявления, ставящие под сомнение действительность нового брака. Генрих заявил, что не давал своего «внутреннего согласия» на этот союз и никогда его не заключал. Анна, признавшись, что она все еще служанка, согласилась на аннулирование брака в обмен на безбедную пенсию. Не желая встречаться с братом, она предпочла одинокую жизнь в Англии, и ее мало утешило то, что после смерти (1557) она была похоронена в Вестминстерском аббатстве. Кромвель был обезглавлен 28 июля 1540 года.

В тот же день Генрих женился на двадцатилетней Екатерине Говард из строго католического дома; католическая партия набирала силу. Король перестал заигрывать с континентальными протестантами и заключил мир с императором. Почувствовав себя наконец в безопасности, он устремил свой взор на север в надежде присоединить Шотландию и тем самым расширить географические границы и обеспечить безопасность Британии. Его отвлекло очередное восстание на севере Англии. Перед отъездом для его подавления и чтобы предотвратить заговор в своей тылу, он приказал предать смерти всех политических заключенных в Тауэре, включая графиню Солсбери (1541). Восстание потерпело крах, и Генрих, смятенный заботами, вернулся в Хэмптон-Корт, чтобы найти утешение у своей новой королевы.

Вторая Екатерина была самой прекрасной из его супруг. Более зависимый, чем прежде, от женских забот, король научился почти любить ее, и он благодарил Бога за «хорошую жизнь, которую он вел и надеялся вести» под ее присмотром. Но на следующий день после этого Te Deum (2 ноября 1541 года) архиепископ Кранмер вручил ему документы, свидетельствующие о том, что Екатерина имела добрачные отношения с тремя последовательными женихами. Двое из них признались, королева тоже. Генрих «так горевал, — докладывал французский посол, — что думали, он сошел с ума»; 44 Его преследовал страх, что Бог проклял все его браки. Он был склонен помиловать Екатерину, но ему представили доказательства того, что после королевского брака она прелюбодействовала со своим кузеном. Она признала, что принимала кузена в своих личных апартаментах поздно ночью, но только в присутствии леди Рочфорд; она отрицала, что совершала какие-либо проступки тогда или когда-либо после своего замужества; леди Рочфорд подтвердила истинность этих заявлений, насколько ей было известно.45 Однако королевский суд признал королеву виновной, и 13 февраля 1542 года она была обезглавлена на том же месте, где шесть лет назад упала голова Анны Болейн. Ее любовники были приговорены к пожизненному заключению.

Король был уже сломлен. Его язва поставила в тупик медицинскую науку того времени, а сифилис, так и не излеченный до конца, распространял свои разрушительные силы по его телу.46 Потеряв жизненную изюминку, он позволил себе превратиться в неподъемную массу плоти, щеки перекрывали челюсти, сузившиеся глаза наполовину потерялись в изгибах лица. Он не мог ходить из одной комнаты в другую без поддержки. Понимая, что жить ему осталось недолго, он издал (1543) новый указ, закрепляющий престолонаследие: сначала Эдуард, потом Мария, потом Елизавета; дальше он не пошел, так как следующей в очереди была Мария Стюарт из Шотландии. В последней попытке родить здорового сына и после неоднократных уговоров своего совета он женился на шестой жене (12 июля 1543 года). Екатерина Парр пережила двух предыдущих мужей, но король больше не настаивал на девственницах. Она была женщиной культурной и тактичной; она терпеливо выхаживала королевского инвалида, примирила его с давно забытой дочерью Елизаветой и постаралась смягчить его богословие и гонительский пыл.

Богословские костры продолжались до конца правления: за последние восемь лет за ересь было сожжено двадцать шесть человек. В 1543 году шпионы донесли епископу Гардинеру, что Генри Филмер сказал: «Если Бог действительно присутствует [в освященной Святыне], то за свою жизнь я съел двадцать богов»; что Роберт Тествуд во время поднятия Святыни в шутку предупредил священника, чтобы Бог не упал; и что Энтони Пирсон назвал вором любого священника, который проповедует что-либо, кроме «Слова Божьего», то есть Писания. Все эти люди, по приказу англиканского епископа, были сожжены на лугу перед королевским дворцом в Виндзоре. Король был встревожен, узнав, что показания свидетеля в этих случаях были лжесвидетельством; виновный был отправлен в Тауэр.47 В 1546 году Гардинер приговорил к костру еще четверых за отрицание Реального Присутствия. Одной из них была молодая женщина Энн Эскью, которая продолжала придерживаться своей ереси на протяжении пяти часов допроса. «То, что вы называете своим Богом, — сказала она на суде, — это кусок хлеба; в доказательство этого дайте ему полежать в ящике три месяца, и он заплесневеет». Ее пытали почти до смерти, чтобы выпытать у нее имена других еретиков; она молчала в агонии и пошла на смерть, по ее словам, «веселая, как человек, устремленный к небесам». 48 Король не принимал активного участия в этих преследованиях, но жертвы безрезультатно обращались к нему.

В 1543 году он вступил в войну с Шотландией и своим «любимым братом» Франциском I, а вскоре оказался в союзе со своим старым врагом Карлом V. Для финансирования своих кампаний он потребовал от своих подданных новых «займов», отказался от выплаты по займам 1542 года и конфисковал средства, выделенные университетам.49 Он лично участвовал в войне, руководил осадой и взятием Булони. Его войска вторглись в Шотландию, разрушили аббатства Мелроуз и Драйбург, а также пять других монастырей, но были разбиты при Анкрам-Муре (1545). С Францией было подписано выгодное соглашение (1546), и король смог умереть в мире.

Он был уже настолько слаб, что знатные семьи открыто спорили, кому из них достанется регентство для юного Эдуарда. Один поэт, граф Суррей, был настолько уверен, что регентом станет его отец, герцог Йоркский, что принял герб, подобающий только наследнику престола. Генрих арестовал обоих; они признали свою вину; поэт был обезглавлен 9 января 1547 года, а герцога планировали казнить вскоре после двадцать седьмого. Но двадцать восьмого числа король умер. Ему было пятьдесят пять лет, но он прожил дюжину жизней за одну. Он оставил большую сумму, чтобы оплатить мессы за упокой своей души.

Тридцать семь лет его правления преобразили Англию сильнее, чем он мог себе представить или желать. Он думал заменить папу, оставив неизменной старую веру, которая приучила народ к моральным ограничениям и повиновению закону; но его успешное неповиновение папству, быстрая ликвидация монахов и реликвий, неоднократное унижение духовенства, присвоение церковной собственности и секуляризация правительства настолько ослабили церковный престиж и авторитет, что вызвали теологические изменения, которые последовали в царствование Эдуарда и Елизаветы. Английская Реформация была менее доктринальной, чем немецкая, но один выдающийся результат был тем же — победа государства над церковью. Народ сбежал от непогрешимого папы в объятия абсолютного короля.

В материальном смысле они ничего не выиграли. Они платили церковную десятину, как и раньше, но чистый излишек шел государству. Многие крестьяне теперь обрабатывали свои земельные наделы в пользу «мачех», более безжалостных, чем аббаты, которых Карлайл идеализировал в «Прошлом и настоящем». Уильям Коббетт считал, что «если рассматривать английскую Реформацию только в ее социальном аспекте, то на самом деле она была восстанием богатых против бедных». 50 Записи о ценах и зарплатах показывают, что сельскохозяйственные и городские рабочие были лучше обеспечены при воцарении Генриха, чем после его смерти.51

Моральные аспекты правления были плохими. Король подавал нации деморализующий пример своей сексуальной невоздержанности, бессердечного перехода за несколько дней от казни одной жены к постели другой, спокойной жестокости, фискальной нечестности и материальной жадности. Высшие классы разлагали двор и правительство коррупционными интригами; дворяне, подражая Генриху, прибирали к рукам богатства церкви; промышленники наживались на своих рабочих и наживались на короле. Упадок благотворительности не завершал картину, оставалось лишь унизительное рабство запуганного народа перед эгоистичным самодержцем. Лишь мужество протестантских и католических мучеников искупало эту картину, а Фишер и Мор, самые благородные из них, в свою очередь, подверглись гонениям.

В большой перспективе даже те горькие годы принесли хорошие плоды. Реформация должна была состояться, и мы должны постоянно напоминать себе об этом, пока записываем разрушения века, давшего ей начало. Разрыв с прошлым был жестоким и болезненным, но только жестокий удар мог ослабить его хватку на умах людей. Когда этот инкуб был снят, дух национализма, который поначалу допускал деспотизм, стал народным энтузиазмом и созидательной силой. Устранение папства из английских дел на какое-то время оставило народ на милость государства; но в долгосрочной перспективе оно заставило его полагаться на себя, чтобы проверять своих правителей и требовать, десятилетие за десятилетием, меру свободы, соразмерную его интеллекту. Правительство не всегда было таким могущественным, как при Генрихе Грозном; оно было слабым при больном сыне и озлобленной дочери; затем, при колеблющейся, но торжествующей королеве, нация поднималась в порыве освобожденной энергии и возносилась в лидеры европейского разума. Возможно, Елизаветы и Шекспира не было бы, если бы Англию не освободил ее худший и сильнейший король.

Десятилетний мальчик, вступивший на престол Англии под именем Эдуарда VI, был нарисован Гольбейном за четыре года до этого на одном из самых привлекательных портретов: берет из перьев, рыжие волосы, горностаевая мантия, лицо такой нежности и тоскливой деликатности, что мы должны были бы представить его Джейн Сеймур, ничего от Генриха VIII. Возможно, он унаследовал физическую слабость, которая сделала ее жизнь его выкупом; он так и не обрел силу, чтобы править. Тем не менее он с благородной серьезностью относился к обязанностям, выпадавшим на его долю как принца или короля: ревностно изучал языки, географию, управление и войну; внимательно следил за всеми государственными делами, которые были допущены в его поле зрения; и проявлял ко всем, за исключением католиков-неофитов, столько доброты и благожелательности, что Англия решила, что похоронила людоеда, чтобы короновать его как святого. Воспитанный Кранмером, он стал ярым протестантом. Он не одобрял никаких суровых наказаний за ересь, но не желал позволять своей сводной сестре-католичке Марии слушать мессу, поскольку искренне считал мессу самым кощунственным идолопоклонством. Он с радостью принял решение Королевского совета, выбравшего регентом при нем своего дядю Эдуарда Сеймура, ставшего впоследствии герцогом Сомерсетом, который выступал за протестантскую политику.

Сомерсет был человеком умным, смелым и честным, но в свое время выдающимся. Красивый, обходительный, щедрый, он своей жизнью посрамил трусливую и корыстную аристократию, которая могла простить ему все, кроме сочувствия к бедным. Обладая почти абсолютной властью, он покончил с абсолютизмом, установленным Генрихом VII и VIII, предоставил гораздо большую свободу слова, сократил число деяний, ранее причислявшихся к измене или преступлению, требовал более веских доказательств для осуждения, возвращал вдовам осужденных их приданое и отменил более деспотичные законы предыдущего царствования, касающиеся религии. Король оставался главой английской церкви, и непочтительное отношение к Евхаристии по-прежнему считалось наказуемым преступлением; но тот же самый статут предписывал совершать таинство в обоих видах, предписывал английский язык в качестве языка богослужения и отрицал чистилище и мессы за умерших. Английские протестанты, бежавшие из Англии, вернулись с пыльцой Лютера, Цвингли и Кальвина; а иностранные реформаторы, почуяв запах новой свободы, принесли на беспокойный остров свои разнообразные евангелия. Петр Мученик Вермигли и Мартин Буцер прибыли из Страсбурга, Бернардино Очино — из Аугсбурга, Ян Ласки — из Эмдена. Анабаптисты и унитарии пересекли Ла-Манш, чтобы проповедовать в Англии ересь, которая шокировала протестантов не меньше, чем католиков. Толпы иконоборцев в Лондоне удаляли из церквей распятия, картины и статуи; Николас Ридли, директор Пембрук-колледжа в Кембридже, мощно проповедовал против религиозных изображений и святой воды; и, в довершение всего, архиепископ Кранмер «открыто ел мясо в Великий пост, чего никогда не было с тех пор, как Англия стала христианской страной».1 Королевский совет посчитал, что это заходит слишком далеко, но Сомерсет отменил его решение и дал реформе ход. Под его руководством парламент (1547 г.) постановил, что каждое изображение на церковной стене или окне, посвященное пророку, апостолу или святому, должно быть уничтожено, «чтобы не осталось никакой памяти о нем». Большая часть витражей в церквях была уничтожена, большинство статуй разбито, распятия заменены королевскими гербами, побеленные стены и нержавеющие окна убрали цвет из религии Англии. В каждом населенном пункте началась всеобщая скупка церковного серебра и золота, а в 1551 году правительство присвоило все, что осталось. Великолепных средневековых соборов почти не осталось.

Главным духом этих изменений был архиепископ Кранмер; их главными противниками были Эдмунд Боннер, епископ Лондона, и Стивен Гардинер, епископ Винчестера; Кранмер отправил их на флот.* Тем временем архиепископ уже много лет работал над попыткой создать в одной книге замену миссалу и бревиарию побежденной церкви. Питер Мученик и другие ученые помогали ему; но эта Первая книга общей молитвы (1548) была, по сути, личным продуктом Кранмера, в котором рвение к новой вере слилось с тонким чувством торжественной красоты в чувствах и фразах; даже его переводы с латыни носили на себе чары гения. Книга не была революционной; она следовала некоторым лютеранским тенденциям, например, отвергала жертвенный характер мессы, но не отрицала и не утверждала транссубстанцию; в ней сохранилось много католического ритуала, и ее могли принять не слишком щепетильные романисты. Кранмер передал ее не в Конвокацию, а в Парламент, и этот светский орган не испытывал никаких сомнений в своей юрисдикции при предписании религиозных ритуалов и верований. Книга стала законом королевства, и каждой церкви в Англии было предписано принять ее. Боннер и Гардинер, освобожденные из тюрьмы по всеобщей амнистии (1549), были вновь заключены в тюрьму, когда отвергли право парламента принимать законы о религии. Принцессе Марии было разрешено слушать мессу в уединении своих покоев.

Опасная международная ситуация на время утихомирила ожесточенные споры между католиками и протестантами. Генрих II Французский потребовал эвакуации Булони; получив отказ, он приготовился осадить ее; в любой момент Мария Стюарт, королева Шотландии, находившаяся во Франции пятилетней девочкой, могла втянуть в войну Шотландию. Узнав, что шотландцы вооружаются и поднимают восстание в Ирландии, Сомерсет перевел войска через границу и разбил их при Пинки-Клюге (10 сентября 1547 года). Условия, которые он предложил шотландцам, были удивительно щедрыми и дальновидными: шотландцы не должны были лишаться ни свободы, ни собственности; Шотландия и Англия должны были объединиться в одну «Империю Великобритании»; каждый народ должен был иметь самоуправление по своим законам, но оба должны были управляться, после нынешнего правления, потомством шотландской королевы. Именно такой союз был заключен в 1603 году, за исключением того, что он способствовал бы восстановлению католицизма в Англии и его сохранению в Шотландии. Католики Шотландии отвергли этот план, опасаясь, что английский протестантизм заразит их собственную землю; кроме того, шотландские дворяне получали пенсии от французского правительства и считали, что ливр в руке стоит двух фунтов в кустах.

Разочаровавшись в поисках мира, столкнувшись с войной с Францией, пытаясь найти компромисс между бескомпромиссными конфессиями внутри страны и услышав новые звуки аграрного бунта в Англии, Сомерсет испил чашу власти до дна, когда его собственный брат замышлял свергнуть его. Томаса Сеймура не устраивало быть лордом верховным адмиралом и членом Тайного совета; он хотел стать королем. Он сватался к принцессе Марии, затем к принцессе Елизавете, но тщетно. Он получал деньги, украденные с монетного двора, и трофеи от пиратов, которых он пускал в Ла-Манш; и таким образом он собирал тайные склады оружия и боеприпасов. Его заговор был раскрыт; его обвинили графы Уорик и Саутгемптон; он был почти единогласно осужден обеими палатами парламента; и 20 марта 1549 года его предали смерти. Сомерсет попытался защитить его, но потерпел неудачу, и престиж протектора пал вместе с головой его брата.

Разорение Сомерсета завершилось восстанием Кета. Это восстание проиллюстрировало очевидную аномалию: если в Германии крестьянский бунт был протестантским, то в Англии — католическим; в каждом случае религия была прикрытием для экономического недовольства, а в Англии прикрытие было католическим, потому что правительство теперь было протестантским. «В опыте сельскохозяйственной бедноты, — писал протестант Фрауд, — увеличение личных страданий было главным результатом Реформации». 2 Надо отдать должное протестантским богословам этого царствования — Кранмеру, Латимеру, Леверу, Кроули — они осуждали усилившуюся эксплуатацию крестьянства; а Сомерсет с горячим негодованием осуждал безжалостные поборы новых землевладельцев, «возникших на свалке» городского богатства.3 Парламент не мог придумать более мудрого средства, чем принять свирепые законы против нищенства и предписать церквям еженедельно собирать деньги для бедных. Сомерсет отправил комиссию для выяснения фактов, касающихся огораживаний и высокой арендной платы; она встретила тонкое или открытое сопротивление со стороны лендлордов; арендаторов запугали, заставив скрывать свои обиды; скромные рекомендации комиссии были отвергнуты парламентом, в котором сельскохозяйственные районы были представлены дворянами-землевладельцами. Сомерсет открыл в собственном доме частный суд для рассмотрения жалоб бедняков. Все больше и больше дворян во главе с Джоном Дадли, графом Уориком, присоединялись к движению за его низложение.

Но теперь крестьяне, разъяренные накопленными обидами и безрезультатными исками о возмещении ущерба, взбунтовались от одного конца Англии до другого. Первым поднялся Сомерсетшир, затем Уилтс и Глостершир, Дорсет и Хэмпшир, Беркс, Оксфорд и Букингем, на западе — Корнуолл и Девон, на востоке — Норфолк и Кент. В Норвиче мелкий землевладелец Роберт Кет организовал повстанцев, захватил муниципальное управление и создал крестьянскую коммуну, которая в течение месяца управляла городом и его внутренними районами. На холме Маусхолд, к северу от города, Кет расположил лагерь из 16 000 человек, и там, под дубом, он ежедневно вершил суд над помещиками, арестованными крестьянами. Он не был кровожадным: тех, кого он осуждал, сажали в тюрьму и кормили. Но о правах собственности и документах на право владения он не задумывался. Он велел своим людям прочесывать окрестности, силой врываться в поместья, конфисковывать все оружие и загонять для коммуны весь скот и провиант, где бы он ни был найден. Овец — главных соперников крестьян за право пользования землей — набралось до 20 000, и они были неудержимо поглощены, вместе с «бесконечными буренками», лебедями, оленями, утками, олениной и свиньями. На фоне этого пиршества Кет, тем не менее, поддерживал замечательный порядок, даже разрешил проповедникам увещевать людей отказаться от восстания. Сомерсет сочувствовал мятежникам, но соглашался с Уориком, что их нужно разогнать, чтобы не перевернуть всю экономическую структуру английской жизни. Уорик был послан против них с армией, недавно собранной для войны во Франции. Он предложил повстанцам всеобщее помилование, если они вернутся в свои дома. Кет склонялся к тому, чтобы принять предложение, но более горячие головы были за то, чтобы судить их в бою, и Кет уступил им. 17 августа 1549 года вопрос был решен; превосходная тактика Уорика победила, 3500 мятежников были перебиты, но когда остатки сдались, Уорик довольствовался девятью повешенными, а Кета с братом отправил в тюрьму в Лондоне. Весть о поражении выбила дух из других повстанческих групп; одна за другой они складывали оружие под обещание амнистии. Сомерсет использовал свое влияние, чтобы большинство лидеров были освобождены, а братья Кет на некоторое время выжили.

Протектора обвинили в том, что он поощрял восстание, открыто сочувствуя беднякам. Его также клеймили за провал во внешних делах, ведь Франция сейчас осаждала Булонь. Его справедливо обвиняли в том, что он допустил коррупцию среди правительственного персонала, обесценил валюту, приумножил собственное состояние, построил свой роскошный Сомерсет-Хаус на фоне почти полного банкротства страны. Уорик и Саутгемптон возглавили движение за его отстранение от власти. Большинство дворян, которые могли простить его богатство, но не его нежность к своим крестьянам, воспользовались возможностью отомстить. 12 октября 1549 года герцога Сомерсета провели в качестве пленника по улицам Лондона и заключили в Тауэр.

По меркам того времени враги Сомерсета были снисходительны. Его лишили имущества, которое он приобрел за время своего регентства; 6 февраля 1550 года он был освобожден; в мае его восстановили в членстве в Королевском совете. Но Уорик теперь был протектором королевства.

Он был откровенным макиавеллистом. Сам склонный к католицизму, он принял протестантскую линию, потому что его соперник Саутгемптон был признанным лидером католиков, а большинство дворян финансово были привержены новому вероисповеданию. Он хорошо изучил военное искусство, но понимал, что с обанкротившимся правительством и обнищавшим народом ему не удержать Булонь против Франции, обладающей вдвое большими ресурсами, чем Англия. Он сдал город Генриху II и подписал позорный, неизбежный мир (1550)

В условиях господства знатных и простых лендлордов парламент (1549) принял закон, грозящий страшными карами за восстание крестьян. Захваты освящались прямым законом; налоги, которыми Сомерсет обложил овец и шерсть, чтобы воспрепятствовать захватам, были отменены. Для рабочих, объединившихся для повышения заработной платы, были предусмотрены суровые наказания.4 Собрания, собирающиеся для обсуждения снижения арендной платы или цен, были объявлены незаконными; присутствующие на них должны были лишиться своего имущества. Роберт Кет и его брат были повешены. Нищета росла, но богадельни, сметенные религиозной революцией, не были заменены. Болезни стали эндемичными, но больницы были заброшены. Люди голодали, но валюта снова обесценилась, и цены взлетели. Некогда крепкие йомены Англии вымирали, а беднейшие из бедных погружались в дикость.5

Религиозный хаос соперничал с экономической анархией. Большинство населения оставалось католиками,6 Но победа Уорика над Саутгемптоном оставила их без лидера, и они почувствовали слабость тех, кто отстаивает прошлое. Падение духовного и морального авторитета священства, а также нестабильность и коррумпированность правительства привели не только к росту безнравственности, но и к появлению ересей, которые пугали как католиков, так и протестантов. Джон Климент (1556 г.) описывал «удивительные секты, кишащие повсюду, не только папистов… но и ариан, анабаптистов и всех прочих еретиков… некоторые отрицают, что Святой Дух — это Бог, некоторые отрицают первородный грех, некоторые отрицают предопределение… бесчисленное множество подобных, слишком длинных, чтобы их перечислять».7 Роджер Хатчинсон (ок. 1550 г.) писал о «саддукеях и либертинах» (вольнодумцах), которые утверждают, «что дьявол… не что иное, как… мерзкая привязанность плоти…., что после этой жизни нет ни покоя, ни боли, что ад — не что иное, как мучительная и отчаянная совесть, и что радостная, спокойная и веселая совесть — это рай».8 А Джон Хупер, протестантский епископ Глостера, сообщал, что «есть некоторые, кто говорит, что душа человека ничем не лучше души зверя, она смертна и тленна. Есть жалкие люди, которые осмеливаются в своих конвентах не только отрицать, что Христос — наш Спаситель, но и называть это благословенное Дитя злоумышленником и обманщиком».9

Воспользовавшись свободой, дарованной Сомерсетом, безрассудная часть протестантов бессердечно сатириковала старую религию. Оксфордские студенты пародировали мессу в своих фарсах, кромсали миссалы на куски, выхватывали освященный хлеб из алтаря и топтали его ногами. Лондонские проповедники называли священников «блудницами Вавилонской блудницы», то есть папы римского.10 Бизнесмены собирались на конференции в соборе Святого Павла; юные галанты собирались там же, дрались и убивали. Новый протекторат теперь был определенно протестантским. Реформаторов назначали на епископские должности, обычно при условии, что они передадут часть епископского поместья придворным, ответственным за их назначение.11 Парламент (1550) постановил, что все картины и статуи должны быть удалены из любой церкви Англии, за исключением «монументальных фигур королей или дворян, которые никогда не принимались за святых»; все молитвенники, кроме молитвенника Кранмера, должны быть уничтожены.12 Облачения, копты и алтарный текстиль были конфискованы, проданы или подарены и вскоре украсили дома знати.13 Постановлением Совета в казну были конфискованы все пластины, оставшиеся в церквях после 1550 года; позднее парламент передал в казну монеты, хранившиеся в ящиках для бедных при церквях.14 Дополнительные средства для правительства и его персонала были найдены за счет отмены стипендий для бедных студентов и прекращения существования профессорских кафедр (regius), учрежденных Генрихом VIII в университетах при поддержке государства.15 Парламент 1552 года рекомендовал духовенству безбрачие, но разрешил им жениться, если целомудрие окажется невыносимым.

Религиозные преследования, так долго преследовавшие еретиков со стороны католиков, теперь в Англии, как в Швейцарии и лютеранской Германии, стали преследовать еретиков и католиков со стороны протестантов. Кранмер составил список ересей, которые, если от них не отречься, должны были караться смертью; они включали утверждение реального присутствия в Евхаристии или церковного верховенства папы, отрицание богодухновенности Ветхого Завета, двух природ во Христе или оправдания по вере.16 Джоан Бошер из Кента была посажена на кол за сомнение в Воплощении (1550). Ридли, протестантскому епископу Лондона, который умолял ее отречься, она сказала: «Не так давно вы сожгли Анну Эскью за кусок хлеба [за отрицание транссубстанциации], но сами уверовали в учение, за которое сожгли ее; а теперь вы сожжете меня за кусок плоти [имея в виду фразу из Четвертого Евангелия — «Слово стало плотью»], и в конце концов вы поверите и в это». 17 В правление Эдуарда было сожжено всего два еретика, однако многие католики были заключены в тюрьму за то, что слушали мессу или открыто критиковали существующее ортодоксальное вероучение.18 Упрямые католические священники были смещены со своих постов, а некоторые отправлены в Тауэр.19 Гардинеру, все еще находившемуся там, предложили свободу, если он согласится проповедовать реформатскую веру; отказавшись, он был удален «в более убогое жилище» в Тауэре и лишен бумаги, пера и книг. В 1552 году Кранмер издал Вторую книгу общих молитв, в которой отрицалось реальное присутствие, отвергалось таинство крайнего возлияния, а Первая книга была пересмотрена в протестантском направлении. Парламент принял Второй акт о единообразии, который требовал от всех людей регулярно посещать религиозные службы, проводимые только по этой Книге общих молитв; три нарушения этого акта должны были караться смертью. В 1553 году Королевский совет обнародовал сорок два «Статей религии», составленных Кранмером, и сделал их обязательными для всех англичан.

В то время как добродетель и ортодоксальность становились законом, протекторат Уорика отличался в развращенный век своей испорченностью. Это не помешало податливому молодому Эдуарду сделать Уорика герцогом Нортумберлендским (4 октября 1551 года). Через несколько дней герцог искупил вину за акт политического приличия — освобождение Сомерсета — обвинив своего предшественника в попытке восстановить свою власть. Сомерсет был арестован, предан суду и осужден, в основном на основании показаний сэра Томаса Палмера; был подделан приказ короля о казни Сомерсета, и 22 января 1552 года он мужественно и достойно встретил свою смерть. Нортумберленд, когда ему в свою очередь грозила казнь, признался, что с его помощью Сомерсет был ложно обвинен; а Палмер перед смертью признался, что доказательства, в которых он поклялся, были выдуманы Нортумберлендом.20

Редко в истории Англии правление было столь непопулярным. Протестантские священнослужители, которые восхваляли нового протектора в благодарность за его поддержку, ополчились против него по мере роста его преступлений. Король Эдуард приближался к смерти; Мария Тюдор, согласно парламентскому акту, была названа наследницей престола, если Эдуард останется бездетным; и Мария, став королевой, вскоре должна была отомстить тем, кто увел Англию от старой веры. Нортумберленд чувствовал, что его жизнь находится под угрозой. Единственным утешением для него было то, что его агенты склонили Эдуарда к повиновению. Он убедил умирающего короля передать корону леди Джейн Грей, дочери герцога Саффолка и внучке сестры Генриха VIII; кроме того, Джейн недавно вышла замуж за сына Нортумберленда. Эдуард, как и его отец, не получил парламентского права назвать своего преемника; почти вся Англия воспринимала воцарение принцессы Марии как неизбежное и справедливое, а Джейн протестовала против того, чтобы быть королевой. Она была женщиной необычайно образованной: писала по-гречески, изучала иврит и переписывалась с Буллингером на латыни, не уступающей его собственной. Она не была святой; она могла резко критиковать католиков и смеяться над транссубстанцией; но она гораздо больше грешила против, чем грешила. Поначалу она восприняла затею свекра как шутку. Когда свекровь стала настаивать, Джейн воспротивилась. Наконец муж приказал ей принять трон, и она — «не желая, — по ее словам, — быть непокорной своему мужу» — повиновалась. Теперь Нортумберленд готовился арестовать главных сторонников Марии, а саму принцессу поместить в Тауэр, где ее могли бы научить покорности.

В начале июля король приблизился к своему концу. Он кашлял и отхаркивал кровь, его ноги болезненно опухали, на теле появились высыпания, выпали волосы, затем ногти. Никто не мог сказать, что это за странная болезнь; многие подозревали, что Нортумберленд отравил его. Наконец, после долгих страданий, Эдуард умер (6 июля 1553 года), будучи еще пятнадцатилетним, слишком юным, чтобы разделить вину за свое правление.

На следующее утро Нортумберленд поскакал к Хансдону, чтобы схватить принцессу. Но Мария, предупрежденная, сбежала к друзьям-католикам в Саффолке, и Нортумберленд вернулся в Лондон без своей добычи. Обещаниями, угрозами и подкупом он убедил Тайный совет присоединиться к нему и провозгласить Джейн Грей королевой. Она упала в обморок. Придя в себя, она все же заявила, что не способна на такую опасную честь. Родственники умоляли ее, утверждая, что от ее согласия зависят их жизни. 9 июля она неохотно признала себя королевой Англии.

Но 10 июля до Лондона дошли новости о том, что Мария провозгласила себя королевой, что северные дворяне стекаются на ее поддержку и что их войска идут на столицу. Нортумберленд спешно собрал все возможные войска и повел их на битву. В Бэри солдаты заявили ему, что больше не сделают ни шагу против своего законного государя. В довершение своих преступлений Нортумберленд послал своего брата с золотом и драгоценностями, а также с обещанием отдать Кале и Гиень, чтобы подкупить Генриха II Французского для вторжения в Англию. Тайный совет узнал об этой миссии, перехватил ее и объявил о верности Марии. Герцог Саффолк пришел в комнату Джейн и сообщил ей, что ее десятидневное правление окончено. Она обрадовалась этой новости и невинно спросила, может ли она теперь отправиться домой; но Совет, поклявшийся служить ей, приказал заточить ее в Тауэр. Вскоре Нортумберленд тоже стал узником, моля о помиловании, но ожидая смерти. Совет послал глашатаев, чтобы провозгласить Марию Тюдор королевой. Англия встретила эту весть с диким ликованием. Всю ту летнюю ночь звонили колокола и пылали костры. Люди выносили столы и еду, устраивали пикники и танцевали на улицах.

Казалось, нация сожалеет о Реформации и с тоской смотрит на прошлое, которое теперь можно идеализировать, поскольку оно не может вернуться. И действительно, Реформация показала Англии лишь свою самую горькую сторону: не освобождение от догм, инквизиции и тирании, а их усиление; не распространение просвещения, а разорение университетов и закрытие сотен школ; не увеличение доброты, а почти конец благотворительности и карт-бланш для жадности; не уменьшение бедности, а такое безжалостное измельчение бедных, какого Англия не знала уже много веков — возможно, никогда не знала.21 Почти любая перемена была бы желанной, лишь бы устранить Нортумберленда и его команду. А бедная принцесса Мария, завоевавшая тайную любовь Англии своим терпением в течение двадцати двух лет унижений, — несомненно, эта наказанная женщина станет нежной королевой.

Чтобы понять ее, мы должны были прожить вместе с ней трагическую юность, в течение которой она почти никогда не вкушала счастья. Ей не исполнилось и двух лет (1518), когда отец завел любовницу и пренебрег горюющей матерью; восьми — когда он попросил аннулировать его брак; пятнадцати — когда родители расстались, и мать с дочерью отправились в отдельное изгнание. Даже когда мать умирала, дочери было запрещено приходить к ней.22 После рождения Елизаветы (1533) Мария была объявлена бастардом и лишена титула принцессы. Императорский посол опасался, что Анна Болейн будет добиваться смерти соперницы своей дочери за трон. Когда Елизавету перевезли в Хэтфилд, Мария была вынуждена отправиться туда прислуживать ей и жить в «худшей комнате дома».23 Слуг у нее отобрали, заменив их другими, подчиненными мисс Шелтон из Хэтфилда, которая, напомнив ей, что она бастард, сказала: «Будь я на месте короля, я бы выгнала тебя из королевского дома за твое непослушание», и сообщила ей, что Генрих выразил намерение обезглавить ее.24 Всю ту первую зиму в Хэтфилде (1534) Мария была больна, ее нервы были расшатаны оскорблениями и страхом, ее тело и душа невольно были близки к смерти. Затем король смилостивился и пощадил ее случайными ласками, и на всю оставшуюся часть царствования ее положение облегчилось. Но в качестве платы за эту нелегкую милость от нее потребовали подписать признание церковного верховенства Генриха, «кровосмесительного брака» ее матери и ее собственного незаконнорожденного происхождения.25

Эти переживания навсегда затронули ее нервную систему; «она страдала от сердечных жалоб». 26 и оставалась в слабом здоровье до конца жизни. К ней вернулось мужество, когда под протекторатом Сомерсета парламент объявил ее наследницей престола. Поскольку ее католическая вера, воспитанная в детстве с испанским пылом и укрепленная живыми и предсмертными увещеваниями матери, была драгоценной поддержкой в ее горестях, она отказалась от нее, когда оказалась на краю власти; и когда Совет короля приказал ей прекратить слушать мессу в своих покоях (1549), она не послушалась. Сомерсет потворствовал ее сопротивлению; но Сомерсет пал, ее брат-король утвердил приказ, а трое ее слуг за его игнорирование были отправлены в Тауэр (1551). У нее отобрали капеллана, который читал для нее мессу, и она в конце концов согласилась отказаться от любимого ритуала. Сломленная духом, она умоляла императорского посла устроить ей побег на континент. Осторожный император отказался санкционировать этот план, и он провалился.

Наконец наступил момент ее триумфа, когда Нортумберленд не смог найти ни одного человека, который бы сражался против нее, а те, кто пришел с оружием в руках поддержать ее дело, не просили платы, но принесли свои собственные припасы и предложили свои личные состояния для финансирования кампании. Когда она въехала в Лондон в качестве королевы (3 августа 1553 года), даже этот полупротестантский город почти единодушно поднялся, чтобы приветствовать ее. Принцесса Елизавета неуверенно вышла навстречу ей у городских ворот, гадая, не будет ли Мария возлагать на нее обиды, нанесенные именем Елизаветы; но Мария встретила ее теплыми объятиями и расцеловала всех дам в свите своей сводной сестры. Англия была так же счастлива, как и тогда, когда Генрих VIII, молодой, красивый и великодушный, взошел на трон.

Мэри было уже тридцать семь, и бессердечное время уже успело начертать на ее лице предзнаменования упадка сил. Нечасто ей доводилось прожить целый год без серьезных заболеваний. Ее мучили водянка, несварение желудка, изматывающие головные боли; ей делали многократные кровопускания, от которых она становилась нервной и бледной. Рецидивирующая аменорея временами ввергала ее в истерическое горе от страха, что она никогда не сможет выносить ребенка.27 Теперь ее тело было худым и хрупким, лоб изборожден морщинами, в рыжеватых волосах пробивалась седина, глаза были настолько слабыми, что она могла читать, только прижимая страницу к лицу. Черты лица у нее были простые, почти мужские; голос глубокий, как у мужчины; жизнь наделила ее всеми слабостями и ни одной прелестью женственности. У нее были кое-какие женские способности: она терпеливо вязала, искусно вышивала и играла на лютне; к этому добавилось знание испанского, латыни, итальянского и французского языков. Из нее получилась бы хорошая женщина, если бы ее не прокляли теологическая уверенность и королевская власть. Она была честна до простодушия, неспособна к дипломатии и очень хотела любить и быть любимой. Она была вспыльчива и строптива. Она была упряма, но не горда; она признавала ограниченность своих умственных способностей и смиренно слушала советы. Она была непреклонна только там, где дело касалось ее веры; в остальном она была мягкой и сострадательной, либеральной к несчастным и стремящейся исправить ошибки закона. Часто она инкогнито посещала дома бедняков, сидела и беседовала с хозяйками, записывала нужды и обиды и оказывала посильную помощь.28 Она вернула университетам средства, похищенные у них ее предшественниками.

Лучшие стороны ее характера проявились в относительной терпимости в начале ее правления. Она не только освободила Гардинера, Боннера и других, кто был заключен в тюрьму за отказ принять протестантизм, но и помиловала почти всех, кто пытался удержать ее на троне. Однако некоторых из них, например герцога Саффолка, она заставила заплатить в казну большие штрафы; затем, получив такую помощь, она значительно снизила налоги. Питеру Мученику и другим протестантам-иностранцам было разрешено покинуть страну на конспиративных квартирах. Совет королевы устроил поспешный суд над Нортумберлендом и шестью другими людьми, участвовавшими в заговоре с целью ареста Марии и короны Джейн Грей; все семеро были приговорены к смерти. Мария хотела помиловать даже Нортумберленда, но Саймон Ренар, теперь уже императорский посол, отговорил ее. Все трое непрощенных в последнюю минуту приняли римско-католическую веру. Джейн Грей назвала приговор справедливым, а признания — трусливыми.29 Мария предложила освободить ее, но уступила своим советникам настолько, что приказала держать ее в свободном заключении на территории Тауэра.30

13 августа королева опубликовала официальное заявление о том, что она не будет «принуждать или ограничивать совесть» в вопросах религиозных убеждений;31 Это было одно из первых заявлений о религиозной терпимости, сделанных современным правительством. Невинно надеясь обратить протестантов с помощью аргументов, она организовала публичные дебаты между противоборствующими теологами, но они угасли в ожесточенном и безрезультатном споре. Вскоре после этого в капеллана епископа Боннера бросили кинжал из толпы, возмущенной его католической проповедью; от смерти его спасли два протестантских прорицателя.32 Испугавшись своей терпимости, Мария приказала (18 августа 1553 г.), чтобы до тех пор, пока парламент не соберется и не рассмотрит проблемы, возникшие из-за конфликта верований, никаких доктринальных проповедей не произносилось, кроме как в университетах. Кранмеру, все еще архиепископу, было велено оставаться в своем Ламбетском дворце; в ответ он обрушился на Мессу как на «отвратительное богохульство»; он и Латимер были заключены в Тауэр (сентябрь 1553 года). За два месяца до этого в Тауэр отправился епископ Ридли из Лондона, который заклеймил и Марию, и Елизавету как бастардов. В целом поведение Марии в эти первые месяцы ее правления превосходило по снисходительности и терпимости поведение других крупных правителей ее времени.

Проблемы, с которыми она столкнулась, могли бы ошеломить человека, намного превосходящего ее по уму и такту. Она была потрясена неразберихой и коррупцией, царившими в администрации. Она приказала остановить коррупцию, но та спрятала голову и продолжила. Она подала хороший пример, сократив расходы на королевский дом, пообещав стабильную валюту и оставив парламентские выборы свободными от королевского влияния; новые выборы были «самыми справедливыми за многие годы». 33 Но в результате снижения налогов доходы правительства оказались ниже расходов; чтобы компенсировать разницу, она ввела экспортную пошлину на ткани и импортную пошлину на французские вина; эти меры, которые, как ожидалось, должны были помочь бедным, вызвали коммерческий спад. Она пыталась остановить рост капитализма, ограничив количество ткацких станков, которыми мог владеть каждый человек, одним или двумя. Она осуждала «богатых суконщиков» за низкую заработную плату и запретила выплачивать зарплату натурой.34 Но она не смогла найти в своем окружении людей, обладающих силой и честностью, необходимыми для осуществления ее доброй воли, и экономические законы перечеркнули ее цели.

Даже в религии она столкнулась с серьезными экономическими препятствиями. Вряд ли в Англии была влиятельная семья, которая не владела бы имуществом, отобранным у церкви;35 Такие семьи, разумеется, противились любому возвращению к римской вере. Протестанты, составлявшие численное меньшинство, но обладавшие финансовым влиянием, в любой момент могли дать толчок к восстанию, которое возвело бы на трон протестантку Елизавету. Мария очень хотела восстановить право католиков на отправление религиозных обрядов в соответствии с их собственным ритуалом; однако император, который уже тридцать два года боролся с протестантизмом, советовал ей действовать медленно и довольствоваться частными мессами для себя и своего ближайшего окружения. Но она слишком глубоко чувствовала свою религию, чтобы быть с ней политизированной. Скептически настроенное поколение, выросшее в Лондоне, удивлялось частоте и пылкости ее молитв, а испанский посол, вероятно, считал занудством, когда она просила его встать на колени рядом с ней, чтобы попросить божественного руководства. Она чувствовала, что на нее возложена священная миссия — вернуть веру, которая стала ей так дорога, потому что она страдала за нее. Она послала гонца к Папе Римскому, умоляя его снять интердикт на религиозные службы в Англии; но когда кардинал Поул пожелал приехать в Англию в качестве папского легата, она согласилась с Карлом, что время для такого смелого шага еще не пришло.

Парламент, собравшийся 5 октября 1553 года, отнюдь не был покорным. Он согласился отменить все законодательные акты царствования Эдуарда, касающиеся религии; он сократил до прежних размеров суровые наказания, предписанные законами Генриха VIII и Эдуарда VI; и он милостиво сообщил королеве, что «незаконнорожденность вашей благороднейшей особы» теперь аннулирована, и она перестала быть бастардом. Но она отказалась даже рассматривать вопрос о восстановлении церковной собственности, противилась любому намеку на признание папского суверенитета и оставила Марию безвольной главой английской церкви. С помощью этой власти она заменила протестантских епископов на изгнанных католических прелатов; Боннер снова стал епископом Лондона, Гардинер — епископом Винчестера и близким советником короны. Женатые священники были уволены из своих приходов. Месса была снова разрешена, а затем и поощрена; и (как пишет протестантский историк) «та готовность, с которой страна в целом воспользовалась разрешением восстановить католический ритуал, несомненно, доказала, что, за исключением Лондона и нескольких крупных городов, народное чувство было на стороне королевы». 36 Указом от 4 марта 1554 года католическое богослужение было полностью восстановлено, протестантизм и другие «ереси» были объявлены вне закона, а все протестантские проповеди и публикации были запрещены.

Этот возврат теологического маятника взволновал нацию гораздо меньше, чем брачные планы Марии. По своей конституции она боялась брака, но пошла на это испытание в надежде иметь наследника, который предотвратит воцарение протестантской Елизаветы. Мария утверждала, что была девственницей, и, вероятно, так оно и было; возможно, если бы она немного согрешила, то была бы менее мрачной, напряженной и уверенной. Совет рекомендовал ей Эдуарда Куртенэя, правнука Эдуарда IV, но его развратный образ жизни пришелся Марии не по вкусу. Отвергнутый, он задумал жениться на Елизавете, свергнуть Марию, возвести Елизавету на престол и править Англией через нее, даже не мечтая о том, что у него мало шансов доминировать над этой мужественной леди. Карл V предложил Марии своего сына Филиппа, которому он собирался завещать все, кроме императорского титула; он также обещал Нидерланды в качестве подарка любому потомку от этого брака. Мария пришла в восторг от мысли, что ее мужем станет правитель Испании, Фландрии, Голландии, Неаполя и Северной и Южной Америки; ее полуиспанская кровь потеплела от перспективы политического и религиозного союза Англии с Испанией. Она скромно предположила, что ее возраст — на десять лет больше, чем у Филиппа, — является препятствием; она боялась, что ее увядшие прелести не смогут удовлетворить его юношескую энергичность и воображение; она даже не была уверена, что знает, как заниматься любовью.37 Филипп, со своей стороны, был настроен неохотно; его английские агенты сообщали, что Мария была «совершенной святой», которая «плохо одевалась»;38 Неужели среди королевских семей Европы нельзя было найти что-то более привлекательное? Карл убедил его, указав, что этот брак даст Испании сильного союзника против Франции и ценную поддержку в Нидерландах, которые были коммерчески связаны с Англией; возможно, протестантизм в Германии можно будет подавить объединенными действиями Испании, Франции и Англии как католических государств; а союз Габсбургов и Тюдоров создаст державу, способную обеспечить Западной Европе принудительный мир на несколько поколений.

Совет королевы и английский народ признавали силу этих соображений, но опасались, что брак сделает Англию придатком Испании и вовлечет ее в постоянные войны с Францией. В ответ Карл предложил от имени своего сына брачный контракт, по которому Филипп должен был носить титул короля Англии только до тех пор, пока жива Мария; она должна была сохранить единоличную и полную королевскую власть над английскими делами; она должна была разделить все титулы Филиппа; и если Дон Карлос (сын Филиппа от предыдущего брака) умрет без потомства, Мария или ее сын должны были унаследовать Испанскую империю; более того, добавил проницательный император, Мария должна была получать 60 000 фунтов в год в течение всей жизни из доходов империи. Все это выглядело достаточно щедро, и с несколькими незначительными оговорками Английский совет одобрил брак. Сама Мария, несмотря на свою скромную робость, ждала его с нетерпением. Как долго она ждала возлюбленного!

Но народ Англии возмутился ее выбором. Протестантское меньшинство, которое смирилось с подавлением в надежде, что Елизавета вскоре станет преемницей хрупкой и бесплодной Марии, опасалось за свою жизнь, если власть Испании встанет рядом с Марией в деле принуждения к католической реставрации. Дворяне, богатые церковной собственностью, содрогались при мысли об отлучении. Даже англичане-католики возражали против посадки на трон угрюмого иностранца, который, несомненно, будет использовать Англию в своих чуждых целях. Протесты раздавались по всей стране. Город Плимут в панике обратился к королю Франции с просьбой взять его под свою защиту. Четыре дворянина разработали планы восстания, которое должно было начаться 18 марта 1554 года. Герцог Саффолк (помилованный отец Джейн Грей) должен был поднять Уорикшир, сэр Джеймс Крофт — возглавить своих валлийских арендаторов, сэр Питер Кэрью — Девоншир, а сэр Томас Уайетт Младший — возглавить восстание в Кенте. Старший Уайетт — поэт — получил массу церковных земель, которые его сын не хотел отдавать. Заговорщики совершили ошибку, доверив свои планы Куртенэю, задачей которого было заручиться сотрудничеством Елизаветы. Епископ Гардинер, следивший за Кортенеем как за отвергнутым и, возможно, мстительным претендентом на руку Марии, арестовал его, и Кортеней, предположительно под пытками, выдал заговор.

Заговорщики, предпочитая умереть в бою, а не в блоке, поспешно поднялись за оружие, и восстание вспыхнуло сразу в четырех графствах (февраль 1554 года). Уайетт повел армию из 7000 человек к Лондону и обратился ко всем гражданам с призывом не допустить превращения Англии в удел Испании. Протестантская часть лондонского населения разработала план, чтобы открыть ворота перед Уайеттом. Совет королевы не решался принять на себя обязательства и не поднял ни одного солдата на ее защиту. Сама Мария не могла понять, почему страна, которая так приветствовала ее восшествие на престол, должна отказать ей в том счастье и удовлетворении, о которых она мечтала на протяжении стольких лет страданий. Если бы сейчас она не взяла все в свои руки с неожиданной решимостью, ее правление и жизнь скоро закончились бы. Но она лично отправилась в Гилдхолл и предстала перед взволнованным собранием, обсуждавшим, на чью сторону встать. Она заявила, что готова отказаться от испанского брака, если того пожелают общинники, и вообще «воздерживаться от брака, пока я жива»; но при этом она не позволит сделать этот вопрос «испанским плащом» для политической революции. «Я не могу сказать, — сказала она, — насколько естественно мать любит своего ребенка, поскольку никогда не была его матерью; но, конечно, если королева может так же естественно и искренне любить своих подданных, как мать любит своего ребенка, то заверьте себя, что я, будучи вашей госпожой и повелительницей, так же искренне и нежно люблю и благосклонна к вам».39 Ее слова и дух вызвали горячие аплодисменты, и собрание обещало ей свою поддержку. Агенты правительства почти за один день смогли собрать 25 000 вооруженных людей. Саффолк был арестован, Крофт и Кэрью скрылись. Уайетт. покинутый таким образом, повел свои небольшие силы в бой на улицах Лондона и пробился почти к дворцу королевы в Уайтхолле. Охранники Марии умоляли ее бежать, но она не поддавалась. В конце концов люди Уайетта были побеждены, он сдался, изнемогая душой и телом, и был препровожден в Тауэр. Мария снова вздохнула спокойно, но больше никогда не была нежной королевой.

Ее советники часто осуждали ее политику помилования. Император и его посол порицали ее за то, что она разрешила жизнь и даже свободу людям, которые участвовали в заговоре против нее и могли бы сделать это снова. Как, спрашивали ее, Филипп мог доверять себе в стране, где его враги могли беспрепятственно замышлять его убийство? Епископ Гардинер утверждал, что милосердие к нации требует предать предателей смерти. Королева в паническом страхе склонилась к мнению своих советников. Она приказала казнить леди Джейн Грей, которая никогда не хотела быть королевой, и мужа Джейн, который так хотел стать королем. Джейн, которой было всего семнадцать, пошла на смерть стоически, без протестов и слез (12 февраля 1554 года). Саффолк, ее отец, был обезглавлен, а сотня мелких мятежников повешена. Некоторых заговорщиков на время пощадили в надежде получить полезные признания. Уайетт сначала уличал Елизавету в причастности к плану, но на эшафоте (11 апреля 1554 года) оправдал ее от всех преступлений. Кортеней, после годичного заключения, был отпущен в изгнание. Чарльз посоветовал Марии предать смерти Кортенея и Елизавету как постоянную угрозу ее жизни. Мария послала за Елизаветой, месяц держала ее во дворце Сент-Джеймс, а затем на два месяца заточила в Тауэр. Ренар требовал ее немедленной казни, но Мария возразила, что причастность Елизаветы не доказана.40 В эти роковые месяцы жизнь Елизаветы висела на волоске, и этот ужас помог сформировать ее характер, настраивающий на подозрительность и неуверенность, и нашел отклик в суровости ее последующего правления, когда она испытывала такое же беспокойство по поводу Марии Стюарт, какое Мария Тюдор испытывала теперь по поводу Елизаветы. 18 мая будущую королеву перевезли в Вудсток, где она жила в свободном заключении, но под присмотром. Страх, что очередной заговор может возвести Елизавету на трон, подтолкнул Марию к замужеству в надежде на материнство.

Филипп не был столь нетерпелив. Через доверенное лицо в Англии он женился на Марии 6 марта 1554 года, но добрался до Англии только 20 июля. Англичане были приятно удивлены, найдя его физически и социально терпимым: довольно странное треугольное лицо, покатое от широкого лба к узкому подбородку, украшенное желтыми волосами и бородой; но также любезные манеры, готовое остроумие, подарки для всех, и никакого намека на то, что он и его свита считают англичан варварами. Даже для Елизаветы у него нашлось доброе слово, возможно, предвидя, что Мария может оказаться бездетной, что Елизавета когда-нибудь станет королевой и что это будет меньшим злом, чем воцарение Марии, королевы Шотландии, давно связанной с Францией, на троне Англии. Мария, хотя и была намного старше Филиппа, смотрела на него с девичьим восхищением. Изголодавшаяся по ласке за столько лет, она радовалась, что ей достался столь очаровательный и могущественный принц, и отдавалась ему с такой беспрекословной преданностью, что ее двор задавался вопросом, не была ли Англия уже подчинена Испании. Карлу V она скромно писала, что теперь «счастливее, чем я могу сказать, так как я ежедневно обнаруживаю в короле, моем муже, столько добродетелей и совершенств, что я постоянно молю Бога даровать мне милость, чтобы угодить ему».41

Желание подарить Филиппу сына, а Англии — наследника настолько захватило ее, что вскоре она забеременела. Ее аменорея теперь приветствовалась как королевский знак, и надежда заглушала мысли о том, что это состояние часто приходило к ней раньше. Расстройства пищеварения были приняты как дополнительное доказательство материнства, а венецианский посол сообщил, что «папы» королевы набухли и дали молоко. Долгое время Мария радовалась мысли о том, что и она, как самая бедная женщина в своем королевстве, может выносить ребенка; и мы не можем представить ее отчаяние, когда врачи наконец убедили ее в том, что ее отеки — это водянка. Тем временем слух о ее беременности пронесся по Англии; были организованы молебны и процессии по случаю ее благополучных родов; вскоре сплетники сообщили, что она родила мальчика. Магазины закрылись на праздник, мужчины и женщины пировали на улицах, звонили церковные колокола, а священнослужитель объявил, что ребенок «честен и прекрасен», как и подобает принцу.42 Разбитая разочарованием и стыдом, Мария несколько месяцев скрывалась от посторонних глаз.

В какой-то мере ее утешило возвращение кардинала Поула в Англию. Карл задержал его в Брюсселе, потому что Поул противился испанскому браку; но теперь, когда он был заключен, возражения императора стихли; кардинал, как папский легат, пересек Ла-Манш (20 ноября 1554 года) в страну, которую он покинул двадцать два года назад; и теплый прием, оказанный ему чиновниками, духовенством и народом, свидетельствовал об общем удовлетворении по поводу возобновления отношений с панацией. Он приветствовал Марию с помощью, едва ли не самой популярной фразы в его лексиконе: Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, и он верил, что вскоре сможет добавить: «Благословен плод чрева твоего». 43 Когда парламент узнал, что Поул привез папское согласие на удержание конфискованной церковной собственности нынешними владельцами, все развеселились, как и положено на свадьбе. Парламент, стоя на коленях, выразил покаяние в своих преступлениях против Церкви, а епископ Гардинер, признавшись в собственной нерешительности, дал покаявшимся отпущение грехов. Было признано церковное верховенство Папы, подтверждено его право на аннаты и «первые плоды», восстановлены епископские суды, а приходская десятина возвращена духовенству. Были возобновлены старые статуты против лоллардизма, а цензура публикаций была возвращена от государства к церковным властям. После двадцатилетней суматохи все выглядело как прежде.

Филипп прожил с Марией тринадцать месяцев, надеясь вместе с ней на ребенка; когда не появилось никаких надежд, он умолял ее отпустить его в Брюссель, где его присутствие было необходимо в связи с планируемым отречением отца от престола. Она с грустью согласилась, пошла с ним к барже, которая должна была доставить его вниз по Темзе, и наблюдала из окна, пока баржа не исчезла (28 августа 1555 года). Филипп чувствовал, что выполнил свой долг, проведя тяжелый год в любовных утехах с больной женщиной, и вознаградил себя полнокровными брюссельскими дамами.

Теперь Поул был самым влиятельным человеком в Англии. Он занялся реорганизацией и реформой английской церкви. С помощью Марии он восстановил несколько монастырей и женских обителей. Мария была счастлива видеть, что старые религиозные обычаи снова живут, видеть распятия и святые картины в церквях, присоединяться к благочестивым процессиям священников, детей или гильдий, сидеть или стоять на коленях во время длинных месс за живых и мертвых. В Великий четверг 1556 года она омыла и поцеловала ноги сорока одной старухе, переходя от одной к другой на коленях, и всем раздала милостыню.44 Теперь, когда надежда на материнство угасла, религия стала ее надежным утешением.

Но она не могла полностью воскресить прошлое. Новые идеи вызвали бурное брожение в городских умах; все еще существовала дюжина сект, подпольно издававших свою литературу и вероучения. Марии было больно слышать о группах, отрицавших божественность Христа, существование Святого Духа, передачу первородного греха. Для ее простой веры эти ереси казались смертными преступлениями, гораздо худшими, чем государственная измена. Неужели еретики лучше ее любимого кардинала знают, как обращаться с человеческой душой? До нее дошли слухи, что один проповедник вслух молился перед своей паствой, чтобы Бог либо обратил ее, либо поскорее удалил с лица земли.45 Однажды в покои королевы через окно бросили мертвую собаку с монашески постриженной головой и веревкой на шее.46 В Кенте одному священнику отрезали нос.47Марии казалось неразумным, что протестантские эмигранты, которым она разрешила безопасный выезд из Англии, присылают обратно памфлеты, в которых нападают на нее как на реакционную дуру и говорят о «паршивой латинской службе» «идолопоклоннической мессы». 48 Некоторые памфлеты призывали своих читателей подняться на восстание и свергнуть королеву.49 На собрании 17 000 человек в Олдгейте (14 марта 1554 г.) прозвучал призыв посадить Елизавету на трон.50 Восстания в Англии планировались английскими протестантами за границей.

По своей природе и привычке Мария была милосердной — до 1555 года. Что превратило ее в самую ненавистную английскую королеву? Отчасти провокация нападок, не проявлявших уважения ни к ее личности, ни к ее вере, ни к ее чувствам; отчасти страх, что ересь была прикрытием для политического бунта; отчасти страдания и разочарования, озлобившие ее дух и омрачившие ее суждения; отчасти твердая уверенность ее самых доверенных советников — Филиппа, Гардинера, Поула — в том, что религиозное единство необходимо для национальной солидарности и выживания. Филиппу вскоре предстояло проиллюстрировать свои принципы в Нидерландах. Епископ Гардинер уже поклялся (весной 1554 года) сжечь трех протестантских епископов — Хупера, Ридли и Латимера — если они не откажутся от своих слов.51 Кардинал Поул, как и Мария, отличался добрым нравом, но был непоколебим в догмах; он так любил Церковь, что с содроганием воспринимал любое сомнение в ее доктринах или авторитете. Он не принимал никакого прямого или личного участия в гонениях на Марию; он советовал умеренность и однажды освободил двадцать человек, которых епископ Боннер приговорил к костру.52 Тем не менее он наставлял духовенство, что если все мирные методы убеждения не помогают, то крупных еретиков следует «удалить из жизни и отсечь, как гнилые члены от тела».53 Собственная точка зрения Марии была выражена нерешительно. «Что касается наказания еретиков, то мы считаем, что его следует проводить без поспешности, не оставляя на потом правосудия в отношении тех, кто с помощью знаний пытается обмануть простых людей».54 Поначалу ее ответственность была лишь разрешительной, но затем она стала реальной. Когда (1558) война с Францией оказалась гибельной для нее и Англии, она приписала неудачу Божьему гневу на ее снисходительность к ереси, а затем положительно способствовала гонениям.

Гардинер начал террор, вызвав на свой епископский суд (22 января 1555 года) шесть священнослужителей, которые отказались принять восстановленное вероучение.* Один отрекся; четверо, включая Джона Хупера, свергнутого епископа Глостера и Вустера, были сожжены (4–8 февраля 1555 г.), Гардинер, похоже, испытал отвращение после этих казней; он больше не принимал участия в преследованиях; его здоровье подорвалось, и он умер в ноябре этого года. Епископ Боннер взял на себя ответственность за расправу. Филипп, все еще находившийся в Англии, советовал проявлять умеренность; когда Боннер приговорил к костру еще шестерых, императорский посол Ренар возразил против «этой варварской поспешности»; 57 А духовник Филиппа, испанский монах, проповедуя перед судом, осудил приговоры как противоречащие мягкому и всепрощающему духу, привитому Христом.58 Боннер приостановил исполнение приговоров на пять недель, а затем приказал привести их в исполнение. Он считал себя снисходительным, и действительно, однажды получил выговор от Совета королевы за недостаточное рвение в преследовании ереси.59 Каждому еретику он предлагал полное помилование за отречение и часто добавлял обещание финансовой помощи или удобной работы;60 Но когда такие побуждения не действовали, он сурово выносил приговор. Обычно между ног осужденного клали мешок с порохом, чтобы пламя вызвало быструю смерть; но в случае Хупера дрова горели слишком медленно, порох не успел взорваться, и бывший епископ почти час мучился от агонии.

Большинство мучеников были простыми рабочими, которые научились читать Библию и были воодушевлены ее протестантским толкованием во время предыдущего царствования. Возможно, гонители посчитали справедливым, чтобы церковники, которые сделали больше всего для насаждения протестантской веры, были призваны засвидетельствовать это мученической смертью. В сентябре 1555 года шестидесятишестилетний Кранмер, шестидесятипятилетний Ридли и восьмидесятилетний Латимер были доставлены из Тауэра, чтобы предстать перед судом в Оксфорде. Латимер запятнал свою красноречивую карьеру, одобрив сожжение анабаптистов и упрямых францисканцев при Генрихе VIII. Ридли активно поддерживал узурпацию Джейн Грей, называл Марию бастардом и способствовал смещению Боннера и Гардинера с их должностей. Кранмер был интеллектуальным главой английской Реформации: он расторг брак Генриха и Екатерины, женил Генриха на Анне Болейн, заменил мессу на Книгу общей молитвы, преследовал Фрита, Ламберта и других католиков, подписал уступку короны Эдуардом Джейн Грей и осудил мессу как богохульство. Все эти люди уже два года находились в Тауэре, ежедневно ожидая смерти.

Суд над Кранмером состоялся в Оксфорде 7 сентября. Его экзаменаторы приложили все усилия, чтобы добиться от него отречения. Он твердо стоял на своем, и его признали виновным; но поскольку он был архиепископом, его приговор был отнесен к компетенции Папы, и его вернули в Тауэр. 30 сентября Ридли предстал перед судом и устоял на ногах. В тот же день перед церковным судом предстал Латимер: человек, теперь уже совершенно беспечный, одетый в старое нитяное платье, его белая голова была покрыта ночным колпаком поверх платка, очки висели на шее, к поясу был прикреплен Новый Завет. Он тоже отрицал транссубстанцию. 1 октября они были осуждены, 6 октября их сожгли. Перед костром они стояли на коленях и вместе молились. Их привязали цепями к железному столбу, на шею каждому повесили мешочек с порохом, зажгли костер. «Не унывайте, мастер Ридли, — сказал Латимер, — играйте в человека; в этот день мы, по милости Божьей, зажжем в Англии такую свечу, которая, я верю, никогда не будет потушена». 61

4 декабря папа Павел IV подтвердил приговор Кранмеру. На какое-то время первый протестантский архиепископ Кентерберийский поддался простительному страху; ни один человек, который мог написать такой чувствительный английский язык, как Книга общей молитвы, не смог бы пройти через эти испытания без исключительных телесных и душевных страданий. Вероятно, движимый горячим призывом Поула, Кранмер неоднократно «отрекался от всех ересей и заблуждений Лютера и Цвингли» и исповедовал веру в семь таинств, в транссубстанцию, чистилище и все другие учения Римской церкви. По всем прецедентам подобные отречения должны были смягчить его приговор до тюремного заключения, но (согласно Фоксу) Мария отвергла отречения как неискренние и приказала казнить Кранмера.62

В церкви Святой Марии в Оксфорде в утро своей смерти (21 марта 1556 года) он прочитал свое седьмое и последнее отречение. Затем, к изумлению всех присутствующих, он добавил:

И теперь я перехожу к великой вещи, которая так беспокоит мою совесть больше, чем все, что я когда-либо делал или говорил в течение всей моей жизни, а именно — к созданию за границей письма, противоречащего истине; от которого теперь здесь я отрекаюсь и отказываюсь… как от написанного под страхом смерти… и это все такие счета и бумаги, которые я написал или подписал своей рукой с момента моего деградирования….. И поскольку моя рука преступила, написав вопреки моему сердцу, моя рука будет сначала наказана за это, ибо… она будет сначала сожжена. А что касается папы, то я отвергаю его как врага Христа и антихриста».63

На костре, когда пламя приблизилось к его телу, он протянул к нему руку и держал ее там, говорит Фокс, «твердо и неподвижно… чтобы все люди видели, как горит его рука, прежде чем коснется его тела. И, часто повторяя слова Стефана: «Господи, прими дух мой», в сильном пламени он испустил дух».64

Его смерть ознаменовала зенит гонений. В ходе него погибло около 300 человек, из них 273 — в последние четыре года царствования. По мере продвижения холокоста становилось ясно, что он был ошибкой. Протестантизм черпал силу в своих мучениках, как это делало раннее христианство, а многие католики были поколеблены в своей вере и посрамлены своей королевой благодаря страданиям и стойкости жертв. Епископа Боннера, хотя он и не наслаждался работой, стали называть «Кровавым Боннером», потому что в его епархии происходило большинство казней; одна женщина назвала его «общим головорезом и всеобщим рабом всех епископов в Англии».65 Сотни английских протестантов нашли убежище в католической Франции и трудились там, чтобы положить конец печальному правлению. Генрих II, преследуя французских протестантов, поощрял английские заговоры против католички Марии, чей брак с королем Испании оставил Францию в окружении враждебных держав. В апреле 1556 года английские агенты раскрыли заговор, возглавляемый сэром Генри Дадли, с целью низложения Марии и возведения на престол Елизаветы. Было произведено несколько арестов, в том числе двух членов семьи Елизаветы; в одном из признаний были замешаны сама Елизавета и французский король. Движение было подавлено, но Мария осталась в постоянном страхе перед покушением.

Одна группа беглецов столкнулась с трудностями, которые свидетельствуют о догматическом нраве того времени. Ян Ласки, польский кальвинист, приехал в Лондон в 1548 году и основал там первую пресвитерианскую церковь в Англии. Через месяц после воцарения Марии Ласки и часть его прихожан покинули Лондон на двух датских кораблях. В Копенгагене им было отказано во въезде, если они не подпишут официальное лютеранское исповедание веры. Будучи твердыми кальвинистами, они отказались. Отказавшись от разрешения высадиться на берег, они отправились в Висмар, Любек и Гамбург, и в каждом случае встречали одно и то же требование и отпор.66 Лютеране Германии не пролили слез по жертвам Марии, но осудили их как отвратительных еретиков и «дьявольских мучеников» за отрицание реального Присутствия Христа в Евхаристии.67 Кальвин осудил безжалостное сектантство лютеран и в том же году (1553) сжег Серветуса на костре. После почти всей зимы, проведенной в Северном море, беженцы наконец нашли приют и человечность в Эмдене.

Мария с мрачной фатальностью двигалась к своему концу. Ее благочестивый муж, который теперь, как ни странно, находился в состоянии войны не только с папством, но и с Францией, приехал в Англию (20 марта 1557 года) и призвал королеву привлечь Британию к войне в качестве союзника. Чтобы сделать свою миссию менее ненавистной для англичан, он убедил Марию умерить гонения.68 Однако ему не удалось так легко заручиться поддержкой населения; напротив, через месяц после его прибытия Томас Стаффорд, племянник кардинала Поула, подстрекал к восстанию с целью освободить Англию и от Марии, и от Филиппа. Он потерпел поражение и был повешен (28 мая 1557 года). Чтобы переполнить чашу страданий королевы, папа в том же месяце отрекся от Поула как папского легата и обвинил его в ереси. 7 июня Мария, желая угодить Филиппу и будучи уверенной, что Генрих II поддержал заговор Стаффорда, объявила войну Франции. Достигнув своей цели, Филипп в июле покинул Англию. Мария подозревала, что больше никогда его не увидит. «Я проживу остаток своих дней без мужского общества», — сказала она.69 В этой ненужной войне Англия потеряла Кале (6 января 1558 года), который удерживала 211 лет; и тысячи англичан и женщин, живших там, а теперь бежавших без гроша в Британию, распространили горькое обвинение в том, что правительство Марии проявило преступную халатность, защищая последнее владение Англии на континенте. Филипп заключил выгодный для себя мир, не требуя восстановления Кале. Старая фраза гласила, что этот драгоценный порт был «самой яркой жемчужиной в английской короне». Мария добавила еще один мотив к этой сказке: «Когда я умру и меня откроют, вы найдете Кале лежащим в моем сердце».70

В начале 1558 года королева снова решила, что беременна. Она составила завещание, ожидая опасных родов, и отправила послание Филиппу, умоляя его присутствовать при счастливом событии. Он прислал свои поздравления, но ему не нужно было приезжать; Мария ошибалась. Теперь она была совершенно лишена надежды, возможно, даже в какой-то степени безумна. Она часами сидела на полу, подтянув колени к подбородку; она бродила, как призрак, по дворцовым галереям; она писала испещренные слезами письма королю, который, предвидя ее смерть, приказал своим агентам в Англии склонить сердце Елизаветы к браку с каким-нибудь испанским вельможей или с самим Филиппом.

В последние годы жизни Марии по Англии прокатилась чума, вызванная лихорадкой. В сентябре 1558 года она поразила королеву. В сочетании с водянкой и «избытком черной желчи» она настолько ослабила ее, что у нее пропала воля к жизни. 6 ноября она отправила драгоценности короны Елизавете. Это был милостивый поступок, в котором любовь к Церкви уступила ее желанию обеспечить Англии упорядоченную преемственность. Она долгое время находилась в бессознательном состоянии; в один из таких периодов она очнулась и рассказала, что ей счастливо снились дети, играющие и поющие перед ней.71 17 ноября она рано услышала мессу и горячо произнесла ответные слова. Перед рассветом она умерла.

В тот же день умер кардинал Поул, столь же глубоко пораженный, как и его королева. Оценивая его, мы должны учитывать тот горький факт, что в начале своего последнего месяца он приговорил трех мужчин и двух женщин к сожжению за ересь. Правда, в те годы безумной уверенности все партии, кроме анабаптистов, были согласны с тем, что религиозное единство должно быть сохранено, даже, если это необходимо, путем наказания инакомыслия смертью. Но нигде в современном христианстве — даже в Испании — не было сожжено столько мужчин и женщин за свои взгляды, как во время главенства Реджинальда Поула в английской церкви.

О Марии мы можем сказать более мягкое слово. Горе, болезнь и множество перенесенных обид исказили ее разум. Ее милосердие перешло в жестокость только после того, как заговоры попытались лишить ее короны на голове. Она слишком доверчиво слушала церковников, которые, сами подвергаясь гонениям, жаждали мести. До самого конца она считала, что убийством исполняет свои обязательства перед верой, которую любила как жизненное средство. Она не вполне заслуживает названия «Кровавая Мэри», если только не распространять это прилагательное на все ее время; оно безжалостно симолизирует характер, в котором было много того, что можно любить. Ее странное отличие в том, что она продолжила дело своего отца по отчуждению Англии от Рима. Она показала Англии, все еще остававшейся католической, худшую сторону Церкви, которой она служила. Когда она умерла, Англия с большей готовностью, чем прежде, приняла новую веру, которую она старалась уничтожить.

ТЕПЛЫЙ И ГЕНИАЛЬНЫЙ ЮГ порождает цивилизацию; холодный и выносливый Север неоднократно побеждает вялый и ленивый Юг, поглощает и преобразует цивилизацию. Крайний север — Шотландия, Норвегия, Швеция, Финляндия — борется с почти арктическими стихиями, чтобы хоть как-то приветствовать цивилизацию и способствовать ее развитию перед лицом тысячи препятствий.

В Шотландии бесплодные, бездорожные нагорья поощряли феодализм и препятствовали развитию культуры, а зеленые и плодородные низменности вызывали вторжение англичан, которые не могли понять, почему Шотландия не должна принимать их потоки и их королей. Шотландцы, древние кельты, смешавшиеся в средневековье с ирландцами, норвежцами, англами, саксами и норманнами, к 1500 году превратились в народ, узкий, как их полуостров, в чувствах и идеях, глубокий, как их туманы, в суевериях и мифологии, гордый, как их мысы, суровый, как их рельеф, стремительный, как их потоки; одновременно свирепый и нежный, жестокий и храбрый, и всегда непобедимый. Бедность, казалось, коренилась в географии, а нравы — в бедности; так что скупость выросла из скупости почвы. Крестьяне были слишком обременены трудом, чтобы иметь время для письма, а дворяне, державшие их в рабстве, гордились своей неграмотностью, не находя применения алфавиту в своих распрях и войнах. Горы и кланы разделяли немногочисленное население на страстные ревности, не дававшие ни четверти в войне, ни безопасности в мире. Дворяне, имевшие почти всю военную силу в своих частных отрядах, доминировали над парламентом и королями; только у Дугласов было 5000 человек, а доходы соперничали с доходами короны.

До 1500 года промышленность была примитивной и домашней, торговля — нестабильной, города — немногочисленными и небольшими. Во всей Шотландии тогда проживало около 600 000 человек — вдвое меньше, чем сегодня в Глазго. Глазго был небольшим рыбацким городком; Перт до 1452 года был столицей; Эдинбург насчитывал 16 000 душ. Индивидуальный, местный и национальный дух независимости выражался в деревенских и волостных институтах самоуправления в рамках феодализма и монархии. Мещане — горожане, имевшие право голоса, — получали представителей в парламенте или собрании сословий, но они должны были заседать не в своих общинах, как в Англии, а среди феодальных землевладельцев, и их голос и голоса терялись в дворянском большинстве. Не имея возможности подкрепить свою власть против знати союзом, как во Франции, с богатыми купцами и густонаселенными городами, короли искали поддержки в богатстве и влиянии церкви. Дворяне, всегда враждовавшие с королями, научились ненавидеть Церковь и любить ее собственность и присоединились к всеобщему воплю о том, что национальные богатства утекают в Рим. В Шотландии именно дворяне, а не, как в Англии, короли и купцы, совершили Реформацию, то есть освободили светскую власть от церковной.1

Опираясь на благочестие народа, шотландская церковь достигла изобилия на фоне отупляющей бедности и приземленных надежд. Папский посланник в конце XV века доложил Папе, что церковные доходы в Шотландии равны всем остальным доходам вместе взятым.2 Проповедники и мещане почти монополизировали грамотность. Шотландское духовенство уже в XVI веке отличалось ученостью, и именно церковь, конечно же, основала и содержала университеты Сент-Эндрюса и Абердина. После 1487 года епископов и аббатов стали «назначать» — фактически назначали короли, которые использовали эти должности в качестве вознаграждения за политические заслуги или как синекуру для своих незаконнорожденных сыновей. Яков V наделил трех своих бастардов церковными доходами Келсо, Мелроуза, Холируда и Сент-Эндрюса. Мирские вкусы этих королевских ставленников в какой-то мере стали причиной упадка духовенства в XVI веке.

Но общая распущенность нравов и дисциплины, которой отличалась церковь в позднее Средневековье, была очевидна в Шотландии задолго до королевского назначения прелата. «Развращение Церкви, которое в пятнадцатом веке повсеместно наблюдалось в Европе, — пишет убежденный католик Илер Беллок, — в Шотландии достигло такой степени, которая вряд ли была известна где-либо еще»;3 Отсюда, в частности, и то безразличие, с которым простые люди, хотя и ортодоксальные по вероисповеданию, смотрели на замену католических священников протестантскими. В 1425 году король Яков I жаловался на монастырскую распущенность и леность; в 1455 году капеллан в Линлитгоу, прежде чем получить назначение, должен был дать залог, что не заложит имущество своей церкви и не будет содержать «постоянную наложницу».4 У кардинала Битона было восемь бастардов, а в ночь перед тем, как он отправился на встречу с Создателем, он переспал с Марион Огилви;5 Джон, архиепископ Гамильтон, получал на разных сессиях шотландского парламента письма о легитимации для своего увеличивающегося выводка. Шотландские поэты до Реформации не жалели слов для сатиры на духовенство; да и само духовенство на католическом провинциальном синоде 1549 года приписывало упадок шотландской церкви «разврату нравов и развратной жизни церковников почти всех рангов «6.6 Следует, однако, добавить, что нравы духовенства лишь отражали нравы мирян — прежде всего, дворян и королей.

Основным фактом в истории шотландского государства является страх перед Англией. Английские короли, чтобы обезопасить Англию от нападения с тыла, раз за разом пытались присоединить Шотландию к английской короне. Шотландия, чтобы защитить себя, соглашалась на союз с извечным врагом Англии — Францией. На этом и заканчивается эта летопись.

С луками, стрелами и боевыми топорами шотландцы завоевали свободу от Англии при Бэннокберне (1314). Роберт Брюс, приведший их к победе, правил ими до самой своей смерти от проказы (1329). Его сын Давид II, как и шотландские короли с незапамятных времен, был коронован на священном «Камне Судьбы» в аббатстве Скоун. Когда Эдуард III Английский начал Столетнюю войну с Францией, он счел разумным сначала обезопасить свой северный фронт; он разбил шотландцев у Халидонского холма и посадил Эдуарда Баллиола в качестве своей марионетки на шотландский трон (1333). Давид II вернул себе корону, заплатив англичанам выкуп в размере 100 000 марок (6 667 000 долларов?). Поскольку после своей смерти (1371) он не оставил прямого наследника, королевство перешло к его племяннику Роберту Стюарту, с которого началась роковая династия Стюартов.

Война двух половин Британии против целого вскоре возобновилась. Французы послали армию в Шотландию; шотландцы и французы опустошили пограничные графства Англии, взяли Дарем и предали смерти всех его жителей — мужчин, женщин, детей, монахинь, монахов, священников. Играя следующий ход в этих королевских шахматах, англичане вторглись в Шотландию, сожгли Перт и Данди и разрушили аббатство Мелроуз (1385). Роберт III продолжал жить; но когда англичане захватили его сына Якова (1406), он умер от горя. Англия держала мальчика-короля в благородном заточении, пока шотландцы не подписали «Вечный мир» (1423), отказавшись от дальнейшего сотрудничества с Францией.

Яков I получил в плену значительное образование и английскую невесту. В честь этой «молочно-белой голубки» он сочинил на шотландском языке «Королевский квир» (то есть книгу), аллегорическую поэму удивительного для короля достоинства. Действительно, Джеймс был примечателен в десятке аспектов. Он был одним из лучших борцов, бегунов, наездников, лучников, копьеносцев, ремесленников и музыкантов в Шотландии, а также компетентным и благодетельным правителем. Он налагал штрафы на нечестную торговлю и небрежное земледелие, строил больницы, требовал, чтобы таверны закрывались в девять часов, переключил энергию молодежи с футбола на боевые упражнения, потребовал реформы церковной дисциплины и монашеской жизни. В начале своего активного правления (1424 год) он пообещал покончить с хаосом и преступностью в Шотландии, положить конец частным войнам знати и ее феодальному деспотизму; «если Бог даст мне только собачью жизнь, я заставлю ключ держать замок, а солому — корову» — то есть покончу с грабежом домов и скота — «во всей Шотландии».7 Один горный вор ограбил женщину, лишив ее двух коров; она поклялась, что никогда не наденет сапог, пока не пойдет к королю, чтобы обличить слабость закона. «Ты лжешь, — сказал вор, — я заставлю тебя обуться»; и он прибил подковы к ее голым ногам. Тем не менее она нашла дорогу к королю. Тот выследил грабителя, повел его по Перту с холщовой картиной преступления и добился, чтобы животное было благополучно повешено. Тем временем он вовремя поссорился с мешающими баронами, нескольких привел на эшафот, конфисковал лишние владения, обложил налогами лордов и бюргеров и дал правительству средства, необходимые для замены многих тираний одной. Он призвал в парламент лэрдов — владельцев мелких поместий — и сделал их и средний класс противовесом дворянам и духовенству. В 1437 году группа дворян убила его.

Сыновья дворян, которых он лишил жизни или имущества, продолжили против Якова II свою борьбу против централизованной монархии. Когда новому королю было еще семь лет, его министры пригласили молодого графа Дугласа и его младшего брата быть гостями короля; они пришли, были преданы шуточному суду и обезглавлены (1440). Двенадцать лет спустя Яков II сам пригласил Уильяма, графа Дугласа, к своему двору в Стирлинге, дал ему конспирацию, устроил королевский прием и убил его по обвинению в измене Англии. Король захватил все английские крепости в Шотландии, кроме одной, и был разнесен на куски случайным взрывом собственной пушки. Яков III поплатился за беззаконие своего отца: после многих жестоких столкновений он был схвачен дворянами и безжалостно убит (1488). Яков IV женился на Маргарите Тюдор, сестре Генриха VIII; через этот брак Мария, королева Шотландии, впоследствии будет претендовать на английский трон. Тем не менее, когда Генрих вместе с Испанией, Австрией, Венецией и папством напал на Францию (1511), Яков счел себя обязанным помочь старому союзнику Шотландии, которому теперь угрожала опасность, вторгшись в Англию. На Флодденском поле он сражался с безумной храбростью, в то время как многие из его людей повернули и бежали; в этой катастрофе он и погиб (1513).

Якову V тогда был всего год. За регентство развернулась нешуточная борьба. Дэвид Битон — церковный деятель, отличавшийся способностями, мужеством и признательностью к женщинам, — получил приз, стал архиепископом Сент-Эндрюса, затем кардиналом и воспитал молодого короля в ревностной преданности Церкви. В 1538 году Яков женился на Марии Лотарингской, сестре Франциска, герцога Гиза, лидера католической партии в разделенной догмами Франции. Шотландское дворянство, все более антиклерикальное, с интересом наблюдало за происходящим разводом Англии с папством, завидовало английским лордам, присваивающим или получающим церковную собственность, и брало «жалованье» у Генриха VIII, чтобы противостоять союзу своего короля с Францией. Когда Яков V развязал войну против Англии, дворяне отказались его поддержать. Потерпев поражение при Солвей-Мосс (1542), он с позором бежал в Фолкленд и умер там 14 декабря. На 8 декабря его жена родила Марию, которая в возрасте шести дней стала королевой Шотландии.

Битон предъявил завещание, в котором покойный король назначал его регентом при малолетней королеве. Дворяне усомнились в подлинности документа, заключили кардинала в тюрьму и выбрали регентом Джеймса, графа Аррана; но Арран освободил Битона и сделал его канцлером. Когда Битон возобновил союз с Францией, Генрих VIII решился на беспощадную войну. Своей армии на севере он приказал сжигать и уничтожать все на своем пути, «предавая огню и мечу всех без исключения мужчин, женщин и детей, где будет оказано хоть какое-то сопротивление», и особенно «не щадя ни одного живого существа» в битонском Сент-Эндрюсе.8 Армия сделала все, что могла; «аббатство и гранж, замок и деревня были похоронены в общих руинах»;9 В течение двух дней Эдинбург был разграблен и сожжен; фермерские деревни на семь миль вокруг были разграблены и разорены; 10 000 голов рогатого скота, 12 000 овец, 1300 лошадей были уведены в Англию (1544). Сэр Джеймс Кирккалди, Норман Лесли и другие шотландские джентльмены предложили англичанам помочь им «сжечь места, принадлежащие крайним партиям в церкви, арестовать и заключить в тюрьму главных противников английского союза, а также «задержать и убить» самого кардинала».10 Генрих принял предложение и пообещал тысячу фунтов на расходы. План на некоторое время провалился, но 29 мая 1546 года был осуществлен. Два Кирккальди, два Лесли и многочисленная банда дворян и головорезов ворвались во дворец кардинала и убили его почти in fragrante delicto, «ибо, — говорит Нокс, — в ту ночь он был занят своими счетами с госпожой Огилви».11 «Так как погода стояла жаркая, — добавил Нокс, — было решено, чтобы он не смердел, дать ему достаточно соли и свинца… и ждать, какие экзекуции приготовят для него его братья-епископы». Об этом мы весело пишем».12 Убийцы удалились в замок Сент-Эндрюс на побережье и ждали помощи из Англии по морю.

Арран вновь возглавил правительство. Чтобы заручиться помощью Франции, он пообещал французскому дофину младенца — королеву Марию Стюарт; чтобы предотвратить ее захват англичанами, она была тайно отправлена во Францию (13 августа 1548 года). Воцарение Марии Тюдор в Англии на некоторое время положило конец опасности дальнейших английских вторжений; католицизм теперь господствовал по обе стороны границы. Французское влияние заставило Аррана передать регентство (1554) Марии Лотарингской, матери отсутствующей королевы. Она была женщиной умной, терпеливой и мужественной, уступившей лишь непреодолимому духу эпохи. Напитанная культурой французского Возрождения, она терпимо относилась к соперничеству религиозных догм, бушевавших вокруг нее. Она приказала освободить нескольких заключенных протестантов и предоставила «еретикам» такую свободу проповедования и богослужения, что многие английские протестанты, спасаясь от Марии Тюдор, нашли убежище и получили возможность создавать общины при Марии Лотарингской. Она была самой гуманной и цивилизованной правительницей, которую Шотландия знала на протяжении веков.

Пропаганда реформ велась в Шотландии уже сто лет. В 1433 году Пол Кравар был обвинен в импорте доктрин Виклифа и Гуса; он был осужден церковью и сожжен государством. В 1494 году тридцать «лоллардов из Кайла» были вызваны к епископу Глазго по обвинению в отказе от религиозных реликвий и изображений, ушной исповеди, священнического рукоположения и полномочий, транссубстанциации, чистилища, индульгенций, месс за умерших, безбрачия священников и папской власти;13 вот почти краткое изложение Реформации за двадцать три года до «Тезисов» Лютера. По всей видимости, обвиняемые отказались от своих слов.

Вскоре после 1523 года труды Лютера попали в Шотландию. Шотландский перевод Нового Завета Виклифа распространялся в рукописях, и возникла необходимость в христианстве, основанном исключительно на Библии. Патрик Гамильтон отправился в Париж и Лувен, изучал Эразма и греческую философию, отправился в Виттенберг, вернулся в Шотландию, разбухший от новых догм, проповедовал оправдание верой, был приглашен Джеймсом (дядей Дэвида) Битоном, тогдашним архиепископом Сент-Эндрюса, прийти и объясниться, пришел, стоял на своем и был сожжен (1528). Еще два «профессора», как называли себя ранние шотландские реформаторы, были сожжены в 1534 году. Четыре человека были повешены, а одна женщина утоплена в 1544 году; по словам не всегда надежного Нокса, она пошла на смерть с грудным младенцем на груди.14

Эти убийства были слишком разбросаны по времени и месту, чтобы вызвать мощную общественную реакцию; но повешение Джорджа Уишарта затронуло души многих и стало первым эффективным событием шотландской Реформации. Около 1543 года Уишарт перевел Первое гельветическое исповедание; к сожалению, эта протестантская декларация предписывала светским властям наказывать еретиков.15 С этого времени швейцарские формы протестантизма — сначала гуманные цвинглианские, затем строгие кальвинистские — все больше и больше вытесняли лютеранство в шотландском движении. Уишарт проповедовал в Монтрозе и Данди, храбро ухаживал за больными во время чумы и излагал новую веру в Эдинбурге в то время, когда Дэвид Битон проводил там созыв шотландского духовенства. Кардинал арестовал его и судил за ересь; он был осужден, задушен и сожжен (1546).

Среди его новообращенных был один из самых могущественных и влиятельных людей в истории. Джон Нокс родился между 1505 и 1515 годами в окрестностях Хаддингтона. Его родители-крестьяне предназначили его для священства; он учился в Глазго, был рукоположен (ок. 1532 г.) и стал известен своими познаниями в гражданском и каноническом праве. Его автобиографическая «История реформации религии в Шотландском королевстве» ничего не говорит о его юности, но неожиданно представляет его (1546) как ревностного ученика и бесстрашного телохранителя Джорджа Уишарта, вооруженного тяжелым двуручным мечом. После ареста Уишарта Нокс скитался из одного укрытия в другое; затем, на Пасху 1547 года, в замке Сент-Эндрюс он присоединился к группе, убившей кардинала Битона.

Чувствуя потребность в религии, охотники попросили Нокса стать их проповедником. Он заявил о своей непригодности, но согласился, и вскоре они согласились, что никогда прежде не слышали такой пламенной проповеди. Он назвал Римскую церковь «синагогой сатаны» и отождествил ее с ужасным зверем, описанным в Апокалипсисе. Он принял лютеранскую доктрину, согласно которой человек спасается «только верой в то, что кровь Иисуса Христа очищает нас от всех грехов».16 В июле французский флот подошел к замку и подверг его бомбардировке. Четыре недели осажденные держались, но в конце концов их одолели, и в течение девятнадцати месяцев Нокс и остальные работали рабами на галерах. У нас мало подробностей об обращении с ними, кроме того, что их упрашивали послушать мессу, но (как рассказывает Нокс) они упорно отказывались. Возможно, эти горькие дни и удары плетью надсмотрщика способствовали тому, что дух Нокса стал ненавистным, а его язык и перо — жестокими.

Когда пленники были освобождены (февраль 1549 года), Нокс стал протестантским священнослужителем в Англии, получая жалованье от правительства Сомерсета. Он проповедовал каждый день в неделю, «если позволяла злая туша». Мы, сегодняшние, нечасто наслаждающиеся проповедями, можем лишь слабо представить себе тот голод, который испытывал по ним шестнадцатый век. Приходские священники оставляли проповеди епископам, которые передавали их монахам, работавшим от случая к случаю. В протестантизме проповедники стали журналами новостей и мнений; они рассказывали своим прихожанам о событиях недели или дня, а религия тогда была настолько переплетена с жизнью, что почти каждое событие касалось веры или ее служителей. Они обличали пороки и ошибки своих прихожан и наставляли правительство в его обязанностях и недостатках. В 1551 году Нокс, проповедуя перед Эдуардом VI и Нортумберлендом, спросил, как получилось, что у самых благочестивых принцев так часто были самые безбожные советники. Герцог попытался заставить его замолчать с помощью епископства, но потерпел неудачу.

Мария Тюдор оказалась более опасной, и после некоторых осторожных действий Нокс бежал в Дьепп и Женеву (1554). Кальвин рекомендовал его англоязычной общине во Франкфурте, но его кодекс и облик оказались слишком суровыми для слушателей, и его попросили уйти. Он вернулся в Женеву (1555), и мы можем судить о силе характера Кальвина по тому влиянию, которое он теперь оказывал на личность, столь же положительную и сильную, как и его собственная. Нокс назвал Женеву при Кальвине «самой совершенной школой Христа, которая когда-либо была на земле со времен апостолов».17 Кальвинизм соответствовал его характеру, потому что эта вера была уверена в себе, уверена в том, что она вдохновлена Богом, уверена в своей божественной обязанности принуждать человека к поведению и вероисповеданию, уверена в своем праве руководить государством. Все это проникло в дух Нокса, а через него — в историю Шотландии. С ужасом предвидя правление католички Марии Стюарт в Шотландии, он спросил Кальвина и Буллингера, может ли народ по праву отказаться повиноваться «судье, насаждающему идолопоклонство и осуждающему истинную религию». Они не согласились, но Джон Нокс знал свое мнение.

Осенью 1555 года, уже предположительно в возрасте пятидесяти лет, он показал нежную сторону грубого характера, вернувшись в Англию Марии Тюдор, отправившись в Бервик и женившись на Маргарет Боус, потому что любил ее мать. У миссис Элизабет Боус было пять сыновей, десять дочерей и муж-католик. Проповеди Нокса привели ее к протестантизму; она доверила ему свои домашние проблемы; он находил удовольствие в советах и утешение в ее дружбе, и, очевидно, их отношения оставались духовными до конца. Когда Маргарет вышла замуж за Нокса, миссис Боус оставила мужа и ушла жить к дочери и ее духовнику. Жена умерла после пяти лет брака. Нокс женился снова, но миссис Боус осталась с ним. Редко когда в истории свекровь была так любящей и так любимой.

Странная троица отправилась в Шотландию, где Мария Лотарингская все еще находила терпимость полезной для завоевания поддержки протестантской фракции в дворянстве. Он хвалил регентшу как «принцессу благородную, наделенную мудростью и необыкновенными милостями».18 Он организовал протестантские общины в Эдинбурге и других городах и обратил в свою веру таких влиятельных людей, как Уильям Мейтленд, лэрд Лэттингтона, и незаконнорожденный брат Марии Стюарт, Джеймс Стюарт, которому суждено было стать регентом в качестве графа Мюррея или Морея. Церковный суд, которому не понравилось такое развитие событий, вызвал Нокса, чтобы тот дал отчет о своих поступках. Он предпочел благоразумие и ускользнул из Шотландии вместе с женой и ее матерью (июль 1556 года). В его отсутствие церковный суд сжег его в чучеле. Эта безболезненная мученическая смерть возвысила его в глазах шотландских протестантов, и с этого момента, где бы он ни находился, его принимали как лидера шотландской реформации.

В Женеве, будучи пастором английской общины, он разработал полную кальвинистскую программу надзора священнослужителей за нравственностью и нравами своих прихожан. В то же время он пригласил миссис Анну Локк, которую он обратил в Лондоне, оставить мужа и приехать с дочерью жить рядом с ним в Женеве. Он писал ей неотразимые письма:

Дорогая сестра, если бы я мог выразить жажду и томление, которые я испытываю по твоему присутствию, я бы, кажется, перешел меру. Да, я плачу и радуюсь, вспоминая о тебе; но это бы исчезло от утешения твоего присутствия, которое, уверяю тебя, так дорого мне, что если бы мне не мешала эта маленькая паства, собранная во имя Христа, мое присутствие должно было бы предварять мое письмо….. Если бы отчасти вам не препятствовал ваш глава [муж]… в сердце своем я желала бы, да и не перестаю желать, чтобы Богу было угодно направить вас в это место».19

Вопреки противодействию «головы» миссис Локк покинула Лондон и прибыла в Женеву (1557) с сыном, дочерью и служанкой. Дочь умерла через несколько дней, но миссис Локк осталась рядом с Ноксом и помогала стареющей и уже не такой утешительной миссис Боус обслуживать нужды проповедника. У нас нет никаких свидетельств сексуальных отношений, и мы не слышим никаких жалоб от миссис Нокс; мы вообще почти не слышим о ней. Старый разбойник был окрылен и получил свое во имя Христа.

Он добивался своего почти во всем. Как и многие великие люди, он был физически невысок, но его широкие плечи говорили о силе, а суровый взгляд заявлял об уверенности и требовал авторитета. Черные волосы, узкий лоб, густые брови, проницательные глаза, вкрадчивый нос, полные щеки, большой рот, толстые губы, длинная борода, длинные пальцы — здесь были воплощены преданность и воля к власти. Человек фанатичной энергии, любивший проповедовать два-три раза в неделю по два-три часа за раз и, кроме того, управлявший общественными делами и частной жизнью, — неудивительно, что «за двадцать четыре часа у меня не было и четырех свободных для естественного отдыха».20 Его мужество сменялось своевременной робостью; у него хватало здравого смысла бежать от неминуемой смерти; его обвиняли в том, что он подстрекал протестантов к опасной революции в Англии и Шотландии, сам оставаясь в Женеве или Дьеппе; и все же он столкнулся с сотней опасностей, осудил в лицо продажного Нортумберленда и позже провозгласил демократию перед королевой. Никакие деньги не могли его купить. Он считал или утверждал, что его голос — это голос Бога. Многие приняли его утверждение и приветствовали его как божественного оракула; поэтому, когда он говорил, сказал один английский посол, «он вселял в нас больше жизни, чем 500 труб, трубящих в наши уши».21

Кальвинистское вероучение было одним из источников его силы. Бог разделил всех людей на избранных и проклятых; Нокс и его сторонники принадлежали к избранным и поэтому были предназначены Богом для победы; их противники были отступниками, и рано или поздно ад станет их домом. «Мы убеждены, — писал он, — что все, что делают наши противники, — дьявольщина».22 К таким проклятым Богом противникам не должно быть христианской любви, ибо они — сыны сатаны, а не Бога; в них нет ничего хорошего, и их следовало бы полностью истребить с земли. Он радовался той «совершенной ненависти, которую Святой Дух зарождает в сердцах избранных Божьих против нарушителей Его святых уставов».23 В противостоянии с поганцами все методы были оправданы — ложь, предательство24,24 гибкие противоречия в политике.25 Цель освящает средства.

Однако моральная философия Нокса, на первый взгляд, была прямо противоположна философии Макиавелли. Он не признавал, что государственные деятели должны быть освобождены от морального кодекса, требуемого от граждан; он требовал, чтобы и правители, и управляемые подчинялись предписаниям Библии. Но Библия для него означала главным образом Ветхий Завет; громогласные пророки Иудеи были для него более значимы, чем человек на кресте. Он хотел склонить нацию к своей воле или сжечь ее пламенными пророчествами. Он претендовал на пророческую силу и верно предсказал раннюю смерть Марии Тюдор и падение Марии Стюарт — или эти желания по счастливой случайности исполнились? Он был непревзойденным судьей чужих характеров, а иногда и своих собственных. «По натуре я безжалостен», — мило признавался он; 26 а свое бегство из Шотландии он объяснял человеческой слабостью и «порочностью». 27 За его рычанием скрывался грубый юмор, и он мог быть как мягким, так и жестоким. Он с полнокровной искренностью отдавался своей задаче — установить власть очищенного и образованного священства над человечеством, начиная с шотландцев. Он утверждал, что добродетельное священство будет вдохновляться Богом, так что в обществе, управляемом таким образом, Бог и Христос будут царем. Он верил в теократию, но сделал для демократии больше, чем любой другой человек его времени.

Его труды не были литературными упражнениями; это были политические громовые раскаты. По силе ярости они соперничали с Лютером. Римская церковь была для него, как и для Лютера, «блудницей… полностью оскверненной всеми видами духовного блуда». 28 Католики были «язвенными папистами» и «массовиками-затейниками».29 а их священники были «кровавыми волками».30 Ни один человек того красноречивого века не был более красноречив. Когда Мария Тюдор вышла замуж за Филиппа II, Нокс разразился «Верным наставлением профессорам Божьей истины в Англии» (1554 г.): Разве Мария не показала себя

быть открытой любовницей императорской короны Англии… ввести чужеземца и сделать гордого испанца королем, к позору, бесчестию и разорению дворянства; к отнятию у них и у них самих их почестей, земель, владений, главных должностей и повышений; к полному упадку сокровищ, товаров, флота и укреплений королевства; к унижению йоменов, к рабству простолюдинов, к ниспровержению христианства и истинной религии Божьей, и, наконец, к полному ниспровержению всего общественного состояния и содружества Англии?.. Бог, ради Своей великой милости, возбуди какого-нибудь Финееса, Илию или Иеху, чтобы кровь мерзких идолопоклонников утихомирила гнев Божий, чтобы он не поглотил весь народ! 31

Но время от времени, хотя и реже, он писал отрывки нежности и красоты, достойные святого Павла, который вдохновлял их, как, например, в «Письме… к братьям в Шотландии»:

Я не буду прибегать к угрозам, ибо я надеюсь, что вы будете ходить, как сыны света среди этого злого рода; что вы будете, как звезды в ночное время, которые еще не изменились во тьме; что вы будете, как пшеница среди колосьев… чтобы вы были из числа благоразумных дев, ежедневно обновляющих светильники свои елеем, как те, которые терпеливо ожидают славного явления и пришествия Господа Иисуса, чей всемогущий дух управляет и наставляет, освещает и утешает ваши сердца и умы во всех напастях ныне и присно и во веки веков.32

Более характерным был «Первый трубный выстрел против чудовищного полка женщин», написанный в Дьеппе в 1558 году против того, что казалось Ноксу чумой женщин-правительниц в Европе — Марии Тюдор, Марии Лотарингской, Марии Стюарт и Екатерины де Медичи. Мы можем понять его ужас перед тем, как Мария Тюдор применяла его принципы. Но даже если бы Мария не преследовалась, Нокс считал бы ее чудовищем, политическим уродом, нарушающим обычное правило, согласно которому мужчины должны управлять государствами. Он начал:

Удивительно, что среди стольких беременных умов, которых произвел остров Великобритания, стольких благочестивых и ревностных проповедников, которых когда-то питала Англия, и среди стольких ученых и людей серьезных взглядов, которых ныне изгнала Иезавель [Мария Тюдор], не нашлось ни одного столь стойкого мужества, столь верного Богу….что они осмеливаются увещевать жителей того острова, насколько отвратительна перед Богом империя или правление нечестивой женщины, да, предательницы и бастарда; и что может сделать народ или нация, лишенная законного главы, во власти Слова Божьего при избрании и назначении общих правителей и магистратов….. Мы слышим, как жестоко проливается кровь наших братьев, членов Христа Иисуса, а чудовищная империя жестокой женщины… как мы знаем, является единственной причиной всех этих несчастий…..

Выдвижение женщины в качестве носителя власти, превосходства, господства или империи над каким-либо царством, народом или городом противно природе, оскорбительно для Бога, противоречит Его явленной воле и утвержденному постановлению; и, наконец, это подрыв доброго порядка, всякого равенства и справедливости….. Ибо кто может отрицать, что противно природе, чтобы слепые были назначены руководить и управлять теми, кто видит? Чтобы слабые, больные и бессильные питали и поддерживали сильных? И, наконец, чтобы глупые, безумные и френетичные управляли благоразумными и давали советы тем, кто в трезвом уме? И таковы все женщины, по сравнению с мужчинами в ношении власти….. Женщина в ее величайшем совершенстве была создана для того, чтобы служить и подчиняться мужчине, а не править и командовать им.33

Для этого Нокс привел неоспоримый авторитет Писания; но когда он перешел к истории и стал искать примеры государств, разрушенных женщинами-правительницами, то, очевидно, был озадачен тем, что их послужной список был намного лучше, чем у королей. Тем не менее он закончил свое выступление уверенным проклятием:

Проклятая Иезавель Английская, вместе с язвенным и отвратительным порождением папистов, не преминула похвастаться, что они одержали победу не только над Уайеттом, но и над всеми, кто что-либо замышлял против них….. Я не боюсь сказать, что день отмщения, который постигнет это ужасное чудовище Иезавель Английскую… уже назначен в совете Вечного….. Пусть все люди возвестят, ибо труба уже протрубила.34

Нокс отвез рукопись своего «Взрыва» в Женеву, тайно напечатал ее без своего имени и отправил копии в Англию. Мария запретила книгу как подстрекательницу к мятежу и сделала ее хранение смертным преступлением.

Нокс вернулся к атаке в «Обращении к дворянству и сословиям Шотландии» (июль 1558 г.):

Не провоцировать народ на идолопоклонство* должен быть освобожден от наказания смертью. То же самое следует делать везде, где Христос Иисус и Его Евангелие так приняты… что магистраты и народ торжественно поклялись и обещали защищать то же самое; как при короле Эдуарде в последние дни было сделано в Англии. В таком месте, говорю я, не только законно наказывать до смерти тех, кто трудится над подрывом истинной религии, но магистраты и народ обязаны это делать, если только они не вызовут гнев Божий против самих себя….. Я не боюсь утверждать, что долг дворянства, судей, правителей и народа Англии не только противостоять Марии, этой Иезавели… но и наказать ее до смерти.36

Нокс призвал народ Шотландии применить эту доктрину законного восстания к Марии Лотарингской. Он жаловался, что регентша окружила себя французскими придворными и солдатами, которые питаются запасными средствами шотландцев:

В то время как чужеземцы вводятся для подавления нас, нашего сообщества и потомства; в то время как поддерживается идолопоклонство и презирается истинная религия Христа Иисуса, в то время как праздные животы и кровавые тираны, епископы, поддерживаются, а истинные посланники Христа преследуются; в то время как, наконец, добродетель презирается, а порок превозносится…. какой благочестивый человек может обидеться, что мы будем искать исправления этих беззаконий (да, даже силой оружия, поскольку в другом нам отказано)?…. Наказание за такие преступления, как идолопоклонство, богохульство и другие, затрагивающие величие Бога, полагается не только королям и главным правителям, но и всему народу, и каждому его члену, в зависимости от возможности и случая, который Бог предоставляет, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное Его славе.37

В призывах Нокса есть странная смесь революции и реакции. Многие мыслители, включая французских гугенотов, таких как Хотман, и иезуитов, таких как Мариана, должны были согласиться с ним в том, что он иногда оправдывал тираноубийство. Однако его убежденность в том, что те, кто уверен в своей теологии, должны подавлять — если нужно, убивать — своих оппонентов, напоминала о самых мрачных практиках инквизиции. Нокс взял тринадцатую главу Второзакония, которая все еще действовала, и истолковал ее буквально. Каждый еретик должен был быть предан смерти, а города, в которых преобладали еретики, должны были быть поражены мечом и полностью уничтожены, вплоть до скота, содержащегося в них, и все дома в них должны были быть сожжены. Нокс признается, что временами эти безжалостные заповеди приводили его в ужас:

Плотскому человеку этот приговор может показаться строгим и суровым, да, скорее, он произнесен в ярости, чем в мудрости. Ибо в каком городе еще не было… невинных людей, младенцев, детей, простых и невежественных душ, которые не делали и не могли сделать ничего плохого? И тем не менее мы не находим исключений, но все обречены на жестокую смерть. Но в таких случаях Бог желает, чтобы все существа опустились, закрыли лица и перестали рассуждать, когда дается повеление исполнить Его приговор».38

Мы не должны судить Нокса по нашим собственным хрупким стандартам терпимости; он с жесткой последовательностью выражал почти всеобщий дух того времени. Годы, проведенные им в Женеве, где только что сожгли Сервета, подтвердили его склонность к суровому буквализму и гордой уверенности; и если он читал мольбу Кастеллио о веротерпимости, то, надо полагать, был успокоен ответом Беза на нее. Однако в те же годы один безвестный анабаптист написал критику кальвинизма под названием «Неосторожность по необходимости»; шотландские протестанты отправили ее Ноксу, чтобы тот опроверг ее, и на мгновение голос разума зашептал среди войны вер. Автор удивлялся, как кальвинисты, зная о концепции Христа как любящего Отца, могут верить, что Бог создал людей, чье вечное проклятие он предвидел и предначертал. Бог, говорил анабаптист, наделил людей естественной склонностью любить свое потомство; если человек создан по образу и подобию Божьему, как может Бог быть более жестоким, чем человек? Кальвинисты, продолжал автор, приносят больше вреда, чем атеисты, поскольку «они меньше вредят Богу, веря в то, что Его нет, чем те, кто говорит, что Он немилосерден, жесток и притеснитель». Нокс ответил, что существуют тайны, недоступные человеческому разуму.4 «Гордыня тех будет наказана, кто, не довольствуясь явленной волей Божьей, с удовольствием поднимается и взлетает в небеса, чтобы там вопрошать тайную волю Бога». «Природа и разум, — писал он в другом месте, — уводят людей от истинного Бога. Ибо что за дерзость — предпочитать испорченную природу и слепой разум Божьим Писаниям?» 39

Не убежденный разумом и считая себя верным духу Христа, Нокс в 1559 году, когда Англия была под властью протестантской королевы, направил своему народу «Краткое увещевание», советуя искупить марианские гонения, сделав кальвинистское вероучение и его моральную дисциплину обязательными по всей стране. Англия отвергла этот совет. В том же году Нокс вернулся в Шотландию, чтобы возглавить идеологию ее революции.

Его призывы к шотландцам сбросить иго Рима в сочетании с проповедями других реформаторов, притоком протестантов из Англии, проникновением библий и памфлетов из Англии и с континента, земельной жаждой шотландских дворян и их раздражающим вытеснением напудренными французами при дворе подняли температуру восстания до точки взрыва. Население Эдинбурга, твердо придерживавшееся католической веры в 1543 году, наиболее остро и тяжело переживало наплыв высокомерных галлов во время регентства Марии Лотарингской. Было сделано все, чтобы сделать жизнь незваных гостей невыносимой. Чувства росли с обеих сторон, а поскольку духовенство поддерживало французов, дух национализма приобрел антикатолические нотки. Религиозные процессии, во время которых несли чучела Девы Марии и святых и, очевидно, поклонялись им, а реликвии с благоговением выставлялись напоказ и целовались, вызывали все больше насмешек и сомнений. В сентябре 1557 года группа восторженных скептиков схватила образ святого Джайлса в одноименной «Материнской кирхе» в Эдинбурге, окунула его в пруд, а затем сожгла в пепел. По словам Нокса, подобные иконоборческие вылазки происходили во всех частях страны.

3 декабря 1557 года «Общая группа» антиклерикальных дворян — Аргилл, Гленкэрн, Мортон, Лом и Эрскин — собралась в Эдинбурге (который стал столицей в 1542 году) и подписала «Первый шотландский ковенант». Они назвали себя «лордами Конгрегации Иисуса Христа» в противовес «Конгрегации Сатаны», то есть Церкви. Они обязались хранить «благословеннейшее Слово Божье», призвали к «реформации в религии и правительстве» и потребовали от регента свободы «распоряжаться собой в вопросах религии и совести так, как мы должны отвечать перед Богом». Они решили основать реформированные церкви по всей Шотландии и объявили, что Книга общей молитвы, предписанная в Англии Эдуардом VI, должна быть принята всеми их общинами. Католические епископы выразили протест против этого дерзкого раскола и призвали архиепископа Гамильтона подавить его. С неохотой он приказал сжечь (28 апреля 1558 года) Уолтера Милна — престарелого священника, который снял с себя сан, женился и стал проповедовать реформатскую веру среди бедняков. Люди очень уважали старика; они выразили свой ужас по поводу этого последнего сожжения шотландского протестанта за ересь и воздвигли капище из камней на месте его смерти. Когда на суд был вызван другой проповедник, его защитники взялись за оружие, прорвались в присутствие регента и предупредили ее, что не допустят дальнейших преследований за религиозные убеждения. Лорды конгрегации уведомили регентшу (ноябрь 1558 г.), что, если не будет предоставлена свобода вероисповедания, они не будут нести ответственности, «если случится так, что злоупотребления будут насильственно исправлены». 40 В том же месяце они послали Ноксу весточку, что будут защищать его, если он вернется.

Он не торопился, но 2 мая 1559 года добрался до Эдинбурга. 3 мая он произнес в Перте проповедь, которая дала толчок революции. Это была проповедь, по его словам, «яростная против идолопоклонства»; она объясняла, «какое идолопоклонство и какая мерзость была в мессе», и «какую заповедь дал Бог для разрушения ее памятников». 41 «Плутовская толпа», как он ее описывает, вышла из-под контроля. Когда священник в соседней церкви попытался отслужить мессу, один из молодых людей закричал: «Это невыносимо, что, когда Бог Своим Словом явно проклял идолопоклонство, мы должны стоять и смотреть, как оно используется вопреки». Священник, по словам Нокса, «сильно ударил ребенка, который в гневе взял камень и, бросив в священника, ударил по скинии и разбил образ; и тут же вся толпа, которая была рядом, бросила камни и приложила руки к упомянутой скинии и ко всем другим памятникам идолопоклонства».42 Толпа ворвалась в три монастыря, разграбила их, разбила изображения, но позволила монахам унести все, что могли унести их плечи. «В течение двух дней эти три великих места… были настолько разрушены, что остались только стены».43

Регентша находилась между огнями. Ее брат, кардинал Лотарингский, советовал ей подражать Марии Тюдор и уничтожать ведущих протестантов; в то время как в Перте и его окрестностях победоносные повстанцы угрожали убить любого священника, который осмелится совершить мессу.44 А 22 мая лорды конгрегации, теперь уже при поддержке своих вооруженных сторонников, направили ей зловещий ультиматум:

Милостивой королеве-регентше, со всем смиренным долгом и послушанием: Как прежде, с риском для жизни, но с готовностью сердца, мы служили власти Шотландии и вашей милости… так и теперь, с самыми мрачными мыслями, мы вынуждены из-за несправедливой тирании, предложенной против нас, заявить вашей милости, что если эта жестокость не будет остановлена вашей мудростью, мы будем вынуждены взять меч справедливой защиты против всех, кто будет преследовать нас за дело религии….. Это жестокое, несправедливое и тираническое убийство, направленное против городов и толп людей, было и остается единственной причиной нашего восстания против привычного повиновения, которое, перед лицом Бога, мы верно обещаем нашей Суверенной Госпоже [Марии Королеве Шотландской], ее мужу и Вашей Светлости Регенту; при условии, что наша совесть сможет жить в том мире и свободе, которые Христос Иисус приобрел для нас Своей Кровью…. Покорные подданные Вашей Светлости во всем, что не противно Богу. — Верная Конгрегация Иисуса Христа в Шотландии.45

В то же время Конгрегация направила дворянам призыв поддержать восстание, а в другом открытом письме предупредила «поколение Антихриста, язвительных прелатов и их шавок…., что если вы будете продолжать эту вашу злобную жестокость, то, где бы вы ни были задержаны, с вами будут обращаться как с убийцами и открытыми врагами Бога….. Договор о мире никогда не будет заключен, пока вы не прекратите свое открытое идолопоклонство и жестокое преследование детей Божьих». 46

Регентша Мария вошла в Перт с теми войсками, которые смогла собрать. Но друзья конгрегации собрались вооруженным строем, и Мария, поняв, что не сможет их одолеть, заключила перемирие (29 мая 1559 года). Нокс удалился в Сент-Эндрюс и, преодолевая запреты архиепископа, проповедовал в приходской церкви против идолопоклонства (11–14 июня). Движимые его пылом, слушатели удалили «все памятники идолопоклонства» из церквей города и сожгли эти изображения на глазах у католического духовенства.47 Архиепископ бежал в Перт; но войска Конгрегации, утверждая, что Мария нарушила перемирие, использовав французские средства для оплаты шотландских войск, атаковали и захватили эту цитадель (25 июня). Двадцать восьмого числа они разграбили и сожгли аббатство Скоун. Если верить иногда мнительным Ноксам, одна «бедная престарелая матрона», наблюдая за пожаром, сказала: «Теперь я вижу и понимаю, что суды Божьи справедливы. С тех пор как я помню это место, оно было не чем иным, как притоном блудников. Невероятно… сколько жен было прелюбодействовано, а девственниц обесчещено мерзкими зверями, которые воспитывались в этом притоне, но особенно этим нечестивцем… епископом». 48

Мария Лотарингская, теперь настолько тяжело больная, что в любой момент ожидала смерти, бежала в Лейт и пыталась задержать победивших протестантов переговорами, пока не придет помощь из Франции. Конгрегация переиграла ее, заручившись поддержкой Елизаветы Английской. Нокс написал королеве письмо, в котором заверил ее, что она не была включена в его трубный взрыв против женщин-государей. Уильям Сесил, первый министр Елизаветы, посоветовал ей помочь шотландской революции, чтобы поставить Шотландию в политическую зависимость от Англии; это, по его мнению, было законной защитой от Марии Стюарт, которая, став королевой Франции (1559), претендовала и на английский престол на том основании, что Елизавета была незаконнорожденной узурпаторшей. Вскоре английский флот в Ферт-оф-Форт блокировал любую высадку французской помощи для регента, а английская армия присоединилась к силам Конгрегации в атаке на Лейт. Мария Лотарингская удалилась в Эдинбургский замок и, расцеловав одного за другим своих приближенных, умерла (10 июня 1560 года). Она была хорошей женщиной, сыгравшей не ту роль в неизбежной трагедии.

Ее последние защитники, заблокированные и голодающие, сдались. 6 июля 1560 года представители Конгрегации, Марии Стюарт, Франции и Англии подписали Эдинбургский договор, статьи которого должны были глубоко войти в последующий конфликт между Марией и Елизаветой. Все иностранные войска, кроме 120 французских, должны были покинуть Шотландию; Мария Стюарт и Франциск II отказывались от претензий на английскую корону; Мария признавалась королевой Шотландии, но не могла заключать войну или мир без согласия сословия; оно должно было назвать пять из двенадцати человек в ее тайном совете; ни один иностранец или священнослужитель не должен был занимать высокие должности; объявлялась всеобщая амнистия, исключения из которой должны были оговариваться сословием. Это был унизительный мир для отсутствующей королевы и замечательный и почти бескровный триумф для Конгрегации.

Парламент, собравшийся 1 августа 1560 года, принял, при восьми несогласных, Исповедание веры, составленное Ноксом и его помощниками и смягченное в некоторых пунктах Мейтландом из Лэттингтона. Поскольку исповедание веры до сих пор является официальным вероучением пресвитерианской церкви Шотландии, следует отметить некоторые его основные статьи:

I. Мы исповедуем и признаем одного единственного Бога… в трех лицах.

II. Мы исповедуем и признаем, что Бог наш сотворил человека (то есть нашего первого отца Адама), из которого Бог также сотворил женщину по образу Своему… так что во всей природе человека нельзя было заметить никакого изъяна. От этой чести и совершенства мужчина и женщина отпали, причем женщина была обольщена змеем, а мужчина послушался голоса женщины.

III. Каким проступком, обычно называемым первородным грехом, был совершенно осквернен образ Божий в человеке; и он и его потомство по природе стали врагами Богу, рабами сатаны и слугами греха; в том же, что смерть вечная имела и будет иметь силу и власть над всеми, кто не был, не есть и не будет возрожден свыше; это возрождение совершается Святым Духом, действующим в сердцах избранных Божиих уверенной верой в обетование Божие…. через которую они постигают Христа Иисуса……

VIII. Тот же вечный Бог и Отец… по милости избрал нас во Христе Иисусе… прежде создания мира…..

XVI. Мы искренне верим, что от начала была, есть и до конца мира будет Церковь, то есть общество и множество людей, избранных Богом, которые справедливо поклоняются Ему и принимают Его истинной верой во Христа Иисуса…., вне которой нет ни жизни, ни вечного блаженства. И поэтому мы решительно отвергаем богохульство тех, кто утверждает, что люди, живущие в соответствии с равенством и справедливостью, будут спасены, какую бы религию они ни исповедовали……

XXI…. Мы признаем…. только два главных таинства….. Крещение и Вечеря…. Не то, чтобы мы представляли себе какое-либо претворение хлеба в естественное тело Бога…. но, по действию Святого Духа… мы верим, что Верные, при правильном использовании Стола Господня, так едят тело и пьют кровь Господа Иисуса…..

XXIV. Мы исповедуем и признаем, что империи, королевства, доминионы и города… предписаны Богом….. Королям, князьям и магистратам…. в основном и главном принадлежит сохранение и очищение Религии; так что они не только назначены для гражданской политики, но и для поддержания истинной Религии, и для подавления идолопоклонства и суеверий, каких бы то ни было….. 49

В соответствии с этим Исповеданием шотландский реформатский парламент отрекся от юрисдикции папы, сделал реформатское вероучение и ритуал обязательными и запретил праздновать мессу под страхом телесного наказания и конфискации имущества за первое нарушение, изгнания за второе, смерти за третье. Но поскольку дворяне, контролировавшие парламент, хотели земли, а не крови, и не воспринимали кальвинистское богословие буквально, преследования тех шотландцев, которые все еще оставались католиками, были сравнительно мягкими и никогда не доходили до телесных наказаний. Теперь, когда дворянам было позволено отвергнуть чистилище как миф, они утверждали, что были обмануты в части своего наследства, пожертвовав землю или деньги предков на оплату священников, совершавших мессы за умерших, которые, согласно новой теологии, были безвозвратно спасены или прокляты еще до сотворения мира. Таким образом, присвоение церковной собственности можно было приятно сформулировать как возвращение украденного. Большинство шотландских монастырей было закрыто, а их богатства достались дворянам. Поначалу правительство не обеспечивало кальвинистских священников; они использовались как идеологические помощники во время революции, но теперь дворяне потеряли интерес к теологии. Нокс и его собратья-проповедники, которые так рисковали и жертвовали многим ради нового порядка, ожидали, что имущество церкви будет направлено на поддержку Кирка и его духовенства. Они обратились в парламент с просьбой о таком соглашении; ответа они не получили, но в итоге им выделили шестую часть добычи. Посчитав это недостаточным, они выступили против алчной аристократии и положили начало историческому союзу шотландского пресвитерианства с демократией.

Из всех Реформаций Шотландская пролила меньше всего крови и была самой постоянной. Католики страдали молча; их епископы бежали; приходские священники приняли изменения не хуже, чем епископские поборы и визиты. Сельские районы потеряли свои придорожные кресты, древние святыни паломничества были заброшены, святые больше не обеспечивали легкие святочные дни. Многие духи, должно быть, оплакивали и идеализировали прошлое, многие с надеждой ждали приезда молодой королевы из Франции. Многое из того, что было прекрасным и веселым, было утрачено, многое было жестоким, безжалостным и неискренним; многое из того, что должно было прийти, было тяжелым и мрачным. Но перемены должны были произойти. Когда утихнут упреки и люди привыкнут к новому порядку, будет благом, если некое подобие веры соединится со сходящимися линиями королевской власти и положит конец ожесточенным войнам между шотландцами и англичанами. Вскоре более слабая нация даст более сильной земле короля, и Британия станет единой.

Благочестие народа к 1500 году сделало церковь экономическим хозяином Скандинавии. В Дании половина земли принадлежала церкви, а обрабатывали ее арендаторы, доходившие до крепостного права.1 Сам Копенгаген был церковной вотчиной. Духовенство и дворяне были освобождены от земельных налогов: дворяне — потому что за свой счет служили на войне, духовенство — потому что занималось организацией богослужения, нравственности, образования и благотворительности. Университеты в Копенгагене и Упсале, разумеется, находились в церковных руках. Церковь ежегодно требовала десятую часть от всех нецерковных продуктов или доходов; она взимала небольшую плату за каждое возведенное здание, каждого рожденного ребенка, каждую супружескую пару, каждое погребение трупа; она ежегодно требовала от каждого крестьянина один день безвозмездного труда; и никто не мог наследовать имущество, не сделав взноса в церковь в качестве суда по завещаниям.2 Эти поборы защищались как финансирование служения Церкви, но появились жалобы на то, что слишком большая часть доходов шла на содержание епископов в царской роскоши. Купцы Дании, ущемленные ганзейским господством на Северном и Балтийском морях, страдали от дополнительной конкуренции со стороны дворян и духовенства, которые напрямую вывозили, часто на собственных кораблях, излишки своих владений. В Скандинавии, как и в других странах, дворяне жаждали церковных земель. И там, как и везде, национализм вступал в конфликт с наднациональной церковью.

Во всех трех странах церковь поддерживала Скандинавскую Кальмарскую унию, которую возобновил Кристиан I Датский (1457). Но в Швеции национальная партия мещан и крестьян отвергла унию как фактически датское верховенство и провозгласила Стена Стуре Младшего регентом независимой нации (1512). Архиепископ Густав Тролле из Упсалы — тогдашней столицы Швеции — защищал унию; Стен Стуре Младший сместил его; папа Лев X приказал восстановить его в должности; Стуре отказался; Лев запретил религиозные службы в Швеции и поручил Кристиану II Датскому вторгнуться в Швецию и наказать регента. Первая попытка Кристиана не удалась; ему пришлось подписать перемирие; но он взял с собой в Копенгаген (18 января 1520 года) несколько заложников в качестве залога за соблюдение Швецией перемирия; одним из этих заложников был Густав Ваза. Во второй экспедиции Кристиан одержал решительную победу, а Стуре умер от ран, полученных в бою. Его вдова собрала армию, которая в течение пяти месяцев удерживала Стокгольм от датской осады; в конце концов она сдалась под обещание генерала Кристиана объявить всеобщую амнистию. 4 ноября Кристиан был коронован королем Швеции восстановленным и торжествующим Тролле.

7 ноября ведущие шведы, поддержавшие Стуре, были вызваны к королю в цитадель Стокгольма. Представитель Тролле обвинил их в крупных преступлениях, связанных с низложением архиепископа и разрушением его замка, и призвал короля отомстить за эти злодеяния. Несмотря на амнистию, семьдесят ведущих шведов были приговорены к смерти. 8 ноября они были обезглавлены на Большой площади; 9 ноября еще несколько человек были арестованы и казнены; несколько зрителей, выражавших сочувствие, были добавлены к резне; имущество погибших было конфисковано в пользу короля. Вся Швеция вскрикнула от ужаса. Кальмарская уния, говорили люди, была утоплена в этой «стокгольмской кровавой бане», а церковь сильно пострадала в общественном мнении за то, что стала инициатором этой резни. Кристиан думал обезопасить свое правление, уничтожив мозги национальной партии. В действительности же он расчистил путь к трону для молодого заложника, который должен был сделать Швецию свободной.

Его звали Густавус Эрикссон, но потомки называли его также Васа, от пучка палок (шведское vasa, латинское fascis), изображенного на гербе его семьи. В тринадцать лет его отправили учиться в Упсалу; в двадцать он был призван ко двору Стуре Младшего, который женился на сводной сестре матери Густава; там он получил дальнейшие наставления от премьер-министра, епископа Хемминга Гада. В 1519 году он бежал из-под надзора в Дании, добрался до Любека, убедил его сенат (всегда враждебный Дании) одолжить ему денег и корабль и вернулся к родным берегам (31 мая 1520 года). Несколько месяцев он скитался, маскируясь, или прятался в безвестных деревнях. В ноябре до него дошли вести о том, что в Стокгольме было убито около сотни шведских патриотов, в том числе и его отец. Он сел на самую быструю лошадь, какую только смог найти, и поскакал на север, в свою провинцию Далекарлия, решив организовать там из выносливых йоменов начало армии, которая могла бы освободить Швецию от датчан.

Теперь его жизнь стала эпосом, достойным гомеровской песни. Путешествуя по обледенелым дорогам, он искал отдыха в доме бывшего школьного товарища. Этот друг оказал ему всяческое гостеприимство, а затем отправился известить датскую полицию о том, что сбежавшего заложника теперь можно поймать; но жена предупредила Густава о необходимости бежать. Проскакав двадцать миль, он нашел убежище у священника, который прятал его в течение недели. Проехав еще тридцать миль, он попытался поднять город Ретвик на восстание, но его жители еще не слышали и не хотели верить в историю о кровавой бане. Васа проскакал по замерзшим лугам двадцать пять миль на север, в Мору, и снова воззвал к революционному восстанию, но крестьяне слушали его со скептическим равнодушием. Оставшись без друзей и на мгновение потеряв надежду, Густавус повернул коня на запад, решив искать убежища в Норвегии. Не успел он доехать до границы, как его догнал гонец из Мора и умолял вернуться, обещая, что теперь его выслушают с таким же пылом, как и его самого. Крестьяне наконец-то узнали об ужасах в Стокгольме; кроме того, ходили слухи, что король собирается проехать по Швеции и приказал установить виселицы в каждом крупном городе. На народ, который и без того боролся за жизнь с жадностью хозяев и тиранией стихий, собирались наложить новые налоги. Когда Густав вновь обратился к жителям Мора, они дали ему телохранителя из шестнадцати горцев и поклялись вооружаться, соблюдать дисциплину и следовать за ним, куда бы он ни повел их против датчан.

Они еще не знали никакого оружия, кроме лука, стрел и топоров. Васа научил их делать копья и пики с железными наконечниками. Он тренировал их со всем пылом юноши, вдохновленного любовью к родине и власти. Вдохновленные таким образом, они захватили Вестерес, затем Упсалу; и снова архиепископ Тролле бежал. Терпеливо, решительно, растущая армия отвоевывала у датских гарнизонов провинцию за провинцией. Кристиан II не смог лично возглавить свои войска, поскольку в его стране начались гражданские беспорядки, но его флот неоднократно совершал набеги на шведские берега. Густав отправил эмиссаров в Любек с просьбой предоставить военные корабли. За крупную обещанную сумму купеческий город снарядил десять судов, которые отвлекли на себя силы датского флота. 7 июня 1523 года победившие революционеры на новом риксрааде назвали своего лидера королем Густавом I; 20 июня ему сдался Стокгольм, который Васа сделал своей столицей. Тем временем в Дании был свергнут Кристиан II, а Фредерик I, его преемник, отказался от всех датских претензий на суверенитет над Швецией. Кальмарская уния (1397–1523) завершилась, и началась династия Васа.

Густаву было еще двадцать семь лет. Он был не так высок, как мы ожидаем от северных мужчин, но обладал энергичным телом викинга, его круглое лицо было румяным от здоровья, а длинная желтая борода придавала ему достоинство, подобающее скорее его королевской власти, чем возрасту. Его нравственность была превосходной для короля, и даже церковь, которую он вскоре отвергнет, не могла усомниться в его благочестии. Он посвятил себя задачам управления страной с нетерпеливой энергией, которая иногда переходила в насилие или тиранию, но состояние Швеции к моменту его воцарения почти оправдывало его вспыльчивость и самодержавие. В хаосе войны тысячи крестьян оставили свои фермы незасеянными, шахтеры бросили свои шахты, города были опустошены конфликтами, валюта была дебетовой, национальная казна была банкротом, исполнительные мозги страны были выплеснуты в «Бане». Оставшиеся в живых феодальные бароны считали Густава выскочкой и свысока смотрели на его приход к власти. Возникали заговоры с целью его низложения, которые он пресекал сильной рукой. Финляндия, бывшая частью Швеции, все еще находилась в руках датчан, а Сёрен Норби, датский адмирал, удерживал стратегически важный остров Готланд. Любек требовал возврата займов.

Первая потребность правительства — деньги, выплачиваемые или обещаемые вооруженным силам, которые его защищают, а затем чиновникам, которые им управляют. Но в Швеции Вазы налоги стоили почти столько же, сколько они приносили, поскольку те, кто только и мог их платить, были достаточно сильны, чтобы сопротивляться. Густаву пришлось пойти на отчаянную меру — снова отчеканить монету, но плохие монеты вскоре упали до своей реальной стоимости, и финансы государства стали еще хуже, чем прежде. Только одна группа населения в Швеции оставалась богатой — духовенство. Густавус обратился к ним за помощью, считая, что богатство церкви должно облегчить бедность народа и правительства. В 1523 году он обратился к епископу Линчепинга Хансу Браску с просьбой пожертвовать государству 5000 гульденов. Епископ запротестовал и уступил. Церквям и монастырям Швеции Васа направил настоятельную просьбу, чтобы все деньги и драгоценные металлы, не необходимые для продолжения их службы, были переданы правительству в качестве займа; он опубликовал список сумм, которые он ожидал получить из каждого источника. Ответ не оправдал его надежд, и он начал размышлять, не разумнее ли поступить так, как поступали лютеранские князья Германии, конфисковав богатства церкви на нужды государства. Он не забывал, что большинство высшего духовенства выступило против революции и поддержало правление Кристиана II в Швеции.

В 1519 году Олаус Петри, сын шведского железоделательного мастера, вернулся после нескольких лет обучения в Виттенберге. Будучи дьяконом кафедральной школы в Стренгнере, он позволил себе некоторые ереси: чистилище — это миф, молитвы и исповедь должны быть обращены только к Богу, а проповедь Евангелия лучше ритуала мессы. В Швеции начали распространяться труды Лютера. Браск просил Вазу запретить их продажу; король ответил, что «учение Лютера не было признано ложным беспристрастными судьями». 3 Возможно, он считал, что держать еретика в резерве для переговоров с церковью — политически выгодно.

Ситуация оживилась, когда папа Адриан VI отказался утвердить своего легата Иоганна Магнуса архиепископом Упсалы и предложил восстановить Густава Тролле, врага революции. Ваза отправил в курию письмо, которое тогда (в 1523 году) шокировало, а позже привело в восторг Генриха VIII:

Если наш Святейший Отец заботится о мире нашей страны, мы будем рады, если он подтвердит избрание своего легата… и будем выполнять пожелания Папы относительно реформации Церкви и религии. Если же Его Святейшество, вопреки нашей чести и миру наших подданных, встанет на сторону запятнавших себя преступлениями приверженцев архиепископа Тролля, мы позволим его легату вернуться в Рим и будем управлять Церковью в этой стране с помощью той власти, которую мы имеем как король.

Смерть Адриана и поглощение Климента VII Лютером, Карлом V и Франциском I оставили Васе свободу для продвижения шведской Реформации. Он назначил Олауса Петри в церковь Святого Николая в Стокгольме, сделал брата Олауса Лаврентия профессором теологии в Упсале и возвел третьего реформатора, Лаврентия Андреаэ, в архидиаконы собора. В палате собора под председательством короля Олаус Петри защищал лютеранство в споре с Петером Галле (27 декабря 1524 года). Ваза признал Олауса победителем и не был обеспокоен, когда Олаус, за четыре месяца до свадьбы Лютера, взял себе жену (1525). Епископ Браск, однако, был потрясен этим нарушением безбрачия и потребовал, чтобы король наложил запрет на Петри. Густавус ответил, что Олаус должен быть наказан, если он поступил неправильно, но «кажется удивительным, что это должно быть следствием брака (церемонии, не запрещенной Богом), и все же за распутство и другие грехи, которые запрещены, нельзя попасть под запрет».4 Вместо того чтобы объявить Петри вне закона, он поручил ему и его брату перевести Библию на шведский язык. Как и во многих других странах, этот вариант помог сформировать национальный язык и преобразовать национальную религию.

Густавус, как и большинство правителей, считал нравственными любые меры, укрепляющие его страну или трон. Он следил за тем, чтобы епископы, податливые к его планам, получали должности в Швеции. Он находил неотразимые причины для присвоения монастырских земель, а когда делил добычу с вельможами, объяснял, что просто возвращает мирянам то, что их предки силой заставили отдать Церкви. Папа Климент VII жаловался, что шведские священники женятся, причащаются хлебом и вином, пренебрегают таинством елеосвящения и изменяют ритуал мессы; он призвал короля оставаться верным Церкви. Но Густавус зашел слишком далеко, чтобы вернуться; ортодоксальность разорила бы его казну. На Вестерском сейме (1527) он открыто выступил за Реформацию.

Это была историческая встреча как по своему составу, так и по результатам. Четыре епископа, четыре каноника, пятнадцать членов Риксраада, 129 дворян, тридцать два бюргерства, четырнадцать депутатов от шахтеров, 104 представителя крестьянства — это было одно из самых широких по составу национальных собраний XVI века. Королевский канцлер внес в Сейм революционное предложение: государство, по его словам, настолько обнищало, что не может функционировать на благо народа; шведская церковь настолько богата, что может передать большую часть своих богатств правительству и при этом иметь достаточно средств для выполнения всех своих задач. Епископ Браск, до последнего боровшийся за свои идеалы и реальность, заявил, что Папа повелел духовенству защищать свою собственность. Сейм проголосовал за то, чтобы подчиниться Папе. Густавус, поставив все на карту, объявил, что, если таково будет настроение сейма и нации, он уйдет в отставку и покинет Швецию. В течение трех дней собрание дискутировало. Мещане и крестьянские депутаты перешли на сторону короля; дворяне имели все основания двигаться в том же направлении; в конце концов Сейм, убедившись, что Васа для Швеции дороже любого папы, согласился с королевскими пожеланиями. В рецессии или заключении Вестереса монастыри становились вотчинами короля, хотя монахам разрешалось пользоваться ими; все имущество, пожалованное дворянами церкви с 1454 года, должно было быть возвращено наследникам дарителей; епископы должны были передать свои замки короне; ни один епископ не должен был искать папской конфирмации; духовенство должно было отдавать государству все доходы, не необходимые для их службы; прекращалась аурикулярная исповедь, а все проповеди должны были основываться исключительно на Библии. В Швеции, даже более решительно, чем в других странах, Реформация стала национализацией религии, триумфом государства над церковью.

Васа пережил этот кризис на тридцать три года и до конца оставался властным, но благодетельным самодержцем. Он был убежден, что только централизованная власть может привести Швецию к порядку и процветанию, что при решении столь сложной задачи он не может останавливаться на каждом шагу, чтобы посоветоваться с совещательным собранием. При нем рудники севера вливали свое железо в сухожилия Швеции, промышленность расширялась, торговые договоры с Англией, Францией, Данией и Россией находили рынки сбыта для шведских товаров, привозили в Швецию продукты из дюжины земель и придавали новую утонченность и уверенность цивилизации, которая до него застыла в сельской и неграмотной простоте. Теперь Швеция процветала как никогда прежде.

Густавус участвовал в нескольких войнах, подавил четыре восстания и взял подряд трех жен. Первая родила ему будущего Эрика XIV; вторая подарила ему пять сыновей и пять дочерей; третья, которой было шестнадцать, когда он, пятидесятишестилетний, женился на ней, пережила его на шестьдесят лет. Он убедил Ригсраада признать его сыновей наследниками престола и установить наследственное престолонаследие по мужской линии в качестве правила для шведской королевской власти. Швеция простила ему диктатуру, поскольку понимала, что порядок — это родитель, а не ребенок свободы. Когда он умер (29 сентября 1560 года), после тридцатисемилетнего правления, его похоронили в Упсальском соборе с пышными церемониями. Он не дал своему народу той личной свободы, для которой он, казалось бы, так особенно приспособлен, но он дал ему коллективную свободу от иностранного господства в религии и правительстве; и он создал условия, при которых его нация могла развиваться в экономике, литературе и искусстве. Он был отцом современной Швеции.

Кристиан II Датский (1513–23 гг.) был таким же колоритным персонажем, как и Густавус Ваза, победивший его в Швеции. Вынужденный баронами подписать унизительные «капитуляции» в качестве цены за свое избрание, он окружил себя советниками из среднего класса, игнорировал ригсраад высокородных магнатов и взял в качестве главного советника мать своей прекрасной голландской любовницы. Этот тайный совет должен был обладать определенными способностями и духом, поскольку внутренняя политика Кристиана была столь же конструктивной, сколь бесплодными были его внешние авантюры. Он усердно занимался администрацией, реформировал управление городами, пересмотрел законы, подавил пиратство, улучшил дороги, запустил государственную почтовую систему, отменил худшие пороки крепостного права, покончил со смертной казнью за колдовство, организовал помощь бедным, открыл школы для бедных, сделал образование обязательным и превратил Копенгагенский университет в светоч и прибежище знаний. Он навлек на себя вражду Любека, ограничив власть Ганзы; он поощрял и защищал датскую торговлю; он положил конец варварскому обычаю, по которому жители приморских деревень имели право грабить все корабли, потерпевшие крушение у их берегов.

В 1517 году Лев X послал Джованни Арчимбольдо в Данию, чтобы предложить индульгенции. Пауль Хельгесен, монах-кармелит, осудил то, что казалось ему продажей этих индульгенций; в этом он предвосхитил тезисы Лютера.5 Легат и король поссорились из-за раздела выручки; Арчимбольдо с частью денег бежал в Любек, остальное конфисковал Кристиан. Найдя прекрасные причины для протестантизма в реальных злоупотреблениях и доступных богатствах церкви, Кристиан привел Хельгесена на должность в Копенгагенский университет, где на некоторое время этот красноречивый датский Эразм возглавил движение за реформы. Когда Хельгесен стал осторожничать, Кристиан попросил курфюрста Саксонии Фридриха Мудрого прислать ему самого Лютера или, по крайней мере, какого-нибудь теолога лютеровской школы. Карлштадт приехал, но пробыл там недолго. Кристиан издал ряд законов о реформах: никто не должен был посвящаться в сан, не изучив в достаточной степени Евангелие на датском языке; духовенство не могло законно владеть имуществом или получать завещания, пока не вступит в брак; епископам предписывалось умерить свою роскошь; церковные суды теряли юрисдикцию в тех случаях, когда речь шла о собственности; верховный суд, назначаемый королем, должен был иметь окончательную власть над церковными, а также гражданскими делами. Однако, когда Вормсский собор наложил на Лютера императорский запрет, Кристиан приостановил свои реформы, и Хельгесен посоветовал примириться с церковью.

В то время как эта внутренняя политика приводила в восторг его народ, Кристиан потерял бразды правления из-за своих неудач во внешних делах. Его жестокость в Швеции настроила против него многих датчан. Любек объявил ему войну за его нападения на ганзейское судоходство. Дворяне и духовенство, отчужденные высокими налогами и враждебным законодательством, проигнорировали его призыв к созыву национального собрания и провозгласили новым королем Дании его дядю, герцога Фредерика Шлезвиг-Гольштейнского. Кристиан бежал во Фландрию со своей королевой, протестантской сестрой Карла V; он заключил мир с церковью, надеясь получить королевство за мессу; он попал в плен в тщетной попытке вернуть себе трон и двадцать семь лет прожил в подземельях Сёндерборга без единого компаньона, кроме полубезумного норвежского карлика. Пути славы неспешно привели его к могиле (1559).

Фредерик I не нашел счастья под своей оспариваемой короной. Дворяне и духовенство приняли его на многих условиях, одним из которых было то, что он никогда не позволит еретику проповедовать в Дании. Хельгесен, продолжая критиковать недостатки церкви, теперь обратил большую часть своей страстной полемики против протестантов, убеждая, что постепенная реформа лучше бурной революции. Но ему не удалось остановить волну. Сын Фридриха, герцог Кристиан, уже был лютеранином, а дочь короля с его согласия вышла замуж за Альбрехта Бранденбургского, лютеранина, бывшего главы Тевтонского рыцарского ордена. В 1526 году Фридрих изменил направление ветра и назначил своим капелланом Ганса Таузена, который учился у Лютера. Таузен покинул свой монастырь, женился и открыто пропагандировал лютеранские идеи. Фридрих счел удобным распорядиться, чтобы сборы за конфирмацию епископов выплачивались ему, а не папе. Лютеранские проповедники осмелели и размножились; епископы потребовали их изгнания; Фридрих ответил, что не властен над душами людей и намерен оставить веру свободной, что было весьма необычным решением. В 1524 году появился дарихийский перевод Нового Завета; в 1529 году Христиан Педерсен опубликовал гораздо более совершенную версию, которая значительно продвинула развитие протестантизма. Народ, жаждущий покончить с выплатой десятины духовенству, с готовностью принял новое богословие; к 1530 году лютеране господствовали в Копенгагене и Выборге. В том же году на копенгагенском сейме состоялись публичные дебаты между лидерами католиков и протестантов; король и народ отдали победу протестантам, и «Исповедание веры», представленное на сейме Хансом Таузеном, на десятилетие стало официальным вероучением датских лютеран.

Смерть Фредерика (1533 г.) положила начало последнему акту датской Реформации. Купеческие принцы Дании объединились со своими старыми врагами в Любеке в попытке восстановить Кристиана II; граф Кристофер Ольденбургский возглавил войска Любека и дал название «графской войне»; Копенгаген пал под его ударами, и Любек мечтал править всей Данией. Но мещане и крестьяне сплотились под знаменами сына Фредерика Кристиана; их армия разбила Ольденбург и взяла Копенгаген после годичной осады (июль 1536 года). Все епископы были арестованы и освобождены только под обещание соблюдать протестантский режим. В октябре 1536 года национальное собрание официально учредило лютеранскую государственную церковь с Кристианом III в качестве ее верховного главы. Все епископское и монастырское имущество было конфисковано в пользу короля, а епископы потеряли всякий голос в правительстве. Норвегия и Исландия приняли Кристиана III и его законодательство, и триумф лютеранства в Скандинавии был завершен (1554).

Золотой век Польши пришелся на время правления Сигизмунда I (1506–48) и его сына Сигизмунда II (1548–72). Оба они были людьми культуры и духа, проницательными покровителями литературы и искусства, и оба предоставили религиозной мысли и культу свободу, которая, хотя и несовершенная, заставляла большинство других европейских государств казаться средневековыми по сравнению с ними. Сигизмунд I женился на яркой и талантливой Боне Сфорца (1518), дочери миланского герцога Джангалеаццо; она привезла в Краков свиту итальянских придворных и ученых, и король, вместо того чтобы возмущаться, приветствовал их как мост к Ренессансу. Вкус к роскоши в нарядных платьях и богатой обстановке овладел аристократией, язык и манеры стали более изысканными, процветали литература и искусство, и Эразм писал (1523): «Я поздравляю эту нацию…., которая теперь, в науках, юриспруденции, морали и религии, и во всем, что отделяет нас от варварства, настолько процветает, что может соперничать с первыми и самыми славными нациями». 6 Покоряя мужа своей красотой, изяществом и мастерством, Бона стала королевой как на деле, так и в моде. Ее сын Сигизмунд II был гуманистом, лингвистом, оратором и трансвеститом.7 Войны омрачили эти блестящие царствования, поскольку Польша вместе со Швецией, Данией и Россией участвовала в борьбе за контроль над Балтийским морем и его портами. Польша потеряла Пруссию, но поглотила Мазовию, включая Варшаву (1529), и Ливонию, включая Ригу (1561). В эту эпоху Польша стала крупным европейским государством.

Тем временем Реформация проникала в страну из Германии и Швейцарии. Свобода вероисповедания, гарантированная польской короной своим греко-католическим подданным, приучила народ к религиозной терпимости, а столетнее восстание гуситов и утракистов в соседней Богемии сделало Польшу несколько беспечной по отношению к далекой папской власти. Епископы, назначаемые королями, были культурными патриотами, с эразмианской осторожностью поддерживали церковные реформы и щедро одобряли гуманистическое движение. Однако это не умерило зависти, с которой дворяне и горожане смотрели на их имущество и доходы. Посыпались жалобы на то, что национальные богатства утекают в Рим, на абсурдные индульгенции, на церковную симонию, на дорогостоящие тяжбы в епископальных судах. Шляхта, или мелкое дворянство, особенно обижалась на освобождение духовенства от налогов и сбор церковниками десятины с самих дворян. Вероятно, по экономическим причинам некоторые влиятельные бароны с сочувствием прислушивались к лютеранской критике церкви; а полусуверенитет отдельных феодалов обеспечивал защиту местным протестантским движениям, подобно тому, как независимость немецких князей сделала возможным восстание и защиту Лютера. В Данциге один монах поддержал тезисы Лютера, призвал к церковным реформам и женился на наследнице (1518); другой проповедник следовал лютеранскому вероучению настолько эффективно, что несколько общин убрали все религиозные изображения из своих церквей (1522); городской совет освободил монахов и монахинь от их обетов и закрыл монастыри (1525); к 1540 году все кафедры Данцига были в руках протестантов. Когда в польско-прусском Браунсберге некоторые священнослужители ввели лютеранский ритуал, а каноники собора пожаловались епископу, тот ответил, что Лютер основывает свои взгляды на Библии и что тот, кто считает себя способным опровергнуть их, может взяться за эту задачу (1520).8 Сигизмунда I убедили ввести цензуру в прессе и запретить ввоз лютеранской литературы; но его собственный секретарь и францисканский исповедник Бона тайно обратились к запрещенному вероучению; в 1539 году Кальвин посвятил кронпринцу свой «Комментарий к мессе».

Когда князем стал Сигизмунд II, лютеранство и кальвинизм стремительно развивались. Библия была переведена на польский язык, а в религиозных службах латынь стала заменяться вернакуляром. Известные священники, такие как Ян Ласки, объявили о своем переходе в протестантизм. В 1548 году в Польшу переселились изгнанные из своей страны богемские братья, и вскоре в стране насчитывалось тридцать конвент их секты. Попытка католического духовенства обвинить некоторых членов шляхты в ереси и конфисковать их имущество привела к тому, что многие мелкие шляхтичи восстали против Церкви (1552). Национальный сейм 1555 года провозгласил свободу вероисповедания для всех конфессий на основе «чистого Слова Божьего» и узаконил церковные браки и причастие в хлебе и вине. Реформация в Польше достигла своего апогея.

Ситуация осложнялась развитием в Польше самого сильного унитарианского движения в Европе XVI века. Уже в 1546 году на этом Дальнем Востоке латинского христианства обсуждались антитринитарные идеи Сервета. Лаэлий Социнус посетил Польшу в 1551 году и оставил после себя брожение радикальных идей; Джорджио Бландрата продолжил кампанию, и в 1561 году новая группа выпустила свое исповедание веры. Продолжая путаницу в богословии Сервета, они ограничивали полную божественность Бога-Отца, но исповедовали веру в сверхъестественное рождение Христа, Его божественное вдохновение, чудеса, воскресение и вознесение. Они отвергали идеи первородного греха и искупления Христа, признавали крещение и причастие только как символы и учили, что спасение зависит прежде всего от добросовестного следования учению Христа. Когда кальвинистский синод в Кракове (1563) осудил эти доктрины, унитарии образовали свою собственную отдельную церковь. Полного расцвета секта достигла только благодаря племяннику Лаэлиуса Фаустусу Социнусу, который прибыл в Польшу в 1579 году.

Католическая церковь боролась с этими событиями с помощью преследований, литературы и дипломатии. В 1539 году епископ Кракова отправил на костер восьмидесятилетнюю женщину, обвинив ее в том, что она отказывается поклоняться освященному воинству.9 Станислав Хозиус, епископ Кульма в Пруссии, впоследствии кардинал, вел контрнаступление с умением и рвением. Он трудился над церковной реформой, но не симпатизировал протестантскому богословию и ритуалу. По его предложению Лодовико Липпомано, епископ Вероны, был отправлен в Польшу в качестве папского легата, а Джованни Коммендоне, епископ Занте, стал папским нунцием в Кракове. Они склонили Сигизмунда II к активной поддержке Церкви, подчеркивая раскол среди протестантов и превознося трудности организации нравственной жизни нации на основе столь враждебных и колеблющихся вероучений. В 1564 году Хозиус и Коммендоне ввели в Польшу иезуитов. Эти обученные и преданные своему делу люди заняли стратегически важные места в системе образования, завладели вниманием видных деятелей и обратили польский народ к традиционной вере.

Богемцы были протестантами еще до Лютера, и в его идеях их мало что пугало. Большой немецкий элемент на границе с готовностью принял Реформацию; Богемские братья, составлявшие около 10 процентов от 400 000 населения, были более протестантами, чем Лютер; 60 процентов были ультракатоликами, которые принимали Евхаристию как в вине, так и в хлебе, и игнорировали протесты пап.10 К 1560 году Богемия на две трети состояла из протестантов, но в 1561 году Фердинанд ввел в страну иезуитов, и все снова склонилось к ортодоксальному католическому вероучению.

Реформация пришла в Венгрию через немецких иммигрантов, принесших весть о Лютере — о том, что можно бросить вызов Церкви и Империи и при этом остаться в живых. Венгерские крестьяне, угнетенные феодализмом, поддерживаемым церковью, с некоторой благосклонностью смотрели на протестантизм, который мог покончить с церковными десятинами и пошлинами; феодальные бароны с опаской поглядывали на огромные церковные владения, чьи товары конкурировали с их собственными; городские рабочие, зараженные утопией, видели в церкви главное препятствие для своей мечты и предавались экстазам, разрушающим образ. Церковь содействовала этому, убеждая правительство сделать протестантизм смертным преступлением. В западной Венгрии король Фердинанд пытался найти компромисс, желая разрешить церковные браки и причастие в обеих формах. В восточной Венгрии протестантизм свободно распространялся под турецким правлением, презрительно равнодушным к разновидностям христианской веры. К 1550 году казалось, что вся Венгрия станет протестантской. Но кальвинизм начал конкурировать с лютеранством в Венгрии; мадьяры, конституционно настроенные против Германии, поддержали швейцарский стиль реформы, и к 1558 году кальвинисты были достаточно многочисленны, чтобы провести впечатляющий синод в Ченгере. Противоборствующие направления реформы разорвали движение на две части. Многие чиновники или новообращенные, искавшие социальной стабильности или душевного покоя, вернулись в католицизм; а в XVII веке иезуиты, возглавляемые сыном кальвиниста, вернули Венгрию в лоно католицизма.

Во Фландрии времен зрелости Карла процветающая торговля с лихвой компенсировала спорадический промышленный упадок. Брюгге и Гент были в депрессии, но Брюссель выжил, став столицей Фландрии, Лувен варил теологию и пиво, а Антверпен стал — к 1550 году должен был стать самым богатым и оживленным городом Европы. В этот суматошный порт на широкой и судоходной Шельде международную торговлю и финансы привлекали низкие пошлины на импорт и экспорт, политические связи с Испанией и биржа, посвященная, как гласила надпись, ad usum mercatorum cuiusque gentis ac linguae — «для использования купцов всех стран и языков». 11 Деловые круги здесь были свободны от ограничений гильдий и муниципального протекционизма, которые удерживали средневековую промышленность в состоянии счастливой непрогрессивности. Здесь итальянские банкиры открыли свои агентства, английские «купцы-авантюристы» основали депо, Фуггеры сосредоточили свою коммерческую деятельность, Ганза построила свой господский Дом Истерлингов (1564). В любой день в гавань заходили и выходили 500 кораблей, а на бирже торговали 5000 торговцев. Вексель Антверпена стал самой распространенной формой международной валюты. В этот период Антверпен постепенно заменил Лиссабон в качестве главного европейского порта для торговли пряностями; грузы, прибывавшие в Лиссабон, скупались на плаву фламандскими агентами и отправлялись прямо в Антверпен для распространения по Северной Европе. «Я был опечален при виде Антверпена, — писал венецианский посол, — ибо увидел, что Венеция превзойдена»;12 Он был свидетелем исторического переноса торговой гегемонии из Средиземноморья в Северную Атлантику. Подстегиваемая этой торговлей, фламандская промышленность возродилась, даже в Генте; а низменные земли приносили Карлу V 1 500 000 ливров ($ 37 500 000?) в год, половину его общего дохода.13

В ответ он дал Фландрии и Голландии достаточно хорошее правительство, за исключением религиозной свободы — благодеяние, о котором вряд ли мечтали его друзья или враги. Его власть была конституционно ограничена клятвенным обещанием соблюдать хартии и местные законы городов и провинций; личными и жилищными правами, которые упорно отстаивали бюргеры; государственным и финансовым советами, а также апелляционным судом, созданным как часть центральной администрации. В целом Карл управлял Нидерландами косвенно, через регентов, приемлемых для граждан: сначала его тетя, кормилица и воспитательница Маргарита Австрийская, затем его сестра Мария, бывшая королева Венгрии, обе женщины были компетентны, гуманны и тактичны. Но Карл становился все более властным с ростом империи. Он разместил испанские гарнизоны в гордых городах и жестко подавлял любое серьезное нарушение своей международной политики. Когда Гент отказался голосовать за военные фонды, требуемые им и предоставленные другими городами, Карл подавил бунт неоспоримой силой, потребовал субсидии и репарации, отменил традиционные вольности муниципалитета и заменил местное правительство императорскими ставленниками (1540).14 Но это вряд ли было типичным. Несмотря на подобную жестокость, Карл оставался популярным среди своих подданных; ему приписывали политическую стабильность и социальный порядок, которые поддерживали экономическое процветание; а когда он объявил о своем отречении от престола, почти все граждане оплакивали его.15

Соглашаясь с существующей теорией о том, что мир и сила страны требуют единства религиозных убеждений, и опасаясь, что протестантизм в Нидерландах поставит под угрозу его фланг в противостоянии с Францией и лютеранской Германией, Карл полностью поддержал Церковь в преследовании ереси во Фландрии и Голландии. До Лютера реформаторское движение там было слабым; после 1517 года оно в виде лютеранства и анабаптизма из Германии, а также цвинглианства и кальвинизма из Швейцарии, Эльзаса и Франции. Труды Лютера вскоре были переведены на голландский язык, и их излагали пламенные проповедники в Антверпене, Генте, Дордрехте, Утрехте, Зволле и Гааге. Доминиканские монахи выступили с ярким опровержением; один из них сказал, что хотел бы вцепиться зубами в горло Лютера и без колебаний отправиться на Вечерю Господню с этой кровью на устах.16 Император, еще молодой, решил прекратить агитацию, издав по просьбе папы (1521) «плакетку», запрещающую печатать и читать сочинения Лютера. В том же году он приказал светским судам привести в исполнение на всей территории Нидерландов Вормсский эдикт, направленный против всех сторонников лютеранских идей. 1 июля 1523 года Генрих Воес и Иоганн Экк, два монаха-августинца, были отправлены на костер в Брюсселе как первые протестантские мученики в Низинах. Генрих Зутфенский, друг и ученик Лютера, настоятель августинского монастыря в Антверпене, был заключен в тюрьму, бежал, был пойман в Голштинии и там сожжен (1524). Эти казни рекламировали идеи реформаторов.

Несмотря на цензуру, перевод Нового Завета Лютера получил широкое распространение, причем в Голландии оно было более горячим, чем в богатой Фландрии. Тоска по восстановлению христианства в его первозданной простоте породила милленаристскую надежду на скорое возвращение Христа и создание Нового Иерусалима, в котором не будет ни правительства, ни брака, ни собственности; с этими представлениями смешивались коммунистические теории равенства, взаимопомощи и даже «свободной любви». 17 Группы анабаптистов образовались в Антверпене, Маастрихте и Амстердаме. Мельхиор Хофманн приехал из Эмдена в Амстердам в 1531 году, а в 1534 году Иоанн Лейденский нанес ответный визит, перевезя анабаптистское вероучение из Харлема в Мюнстер. По оценкам, в некоторых голландских городах две трети населения были анабаптистами; в Девентере даже бургомистр был обращен в веру. Подстегиваемое голодом, движение превратилось в социальный бунт. «В этих провинциях, — писал Эразму один из друзей в 1534 году, — нас крайне беспокоит анабаптистский пожар, ибо он разгорается, как пламя. Вряд ли найдется место или город, где бы тайно не горел факел мятежа». 18 Мария Венгерская, в то время регентша, предупредила императора, что повстанцы планируют разграбить все виды собственности дворянства, духовенства и торговой аристократии, а добычу раздать каждому по потребностям.19 В 1535 году Иоанн Лейденский отправил эмиссаров, чтобы организовать одновременное восстание анабаптистов в нескольких голландских центрах. Повстанцы предприняли героические усилия; одна группа захватила и укрепила монастырь в Западной Фрисландии; губернатор осадил их с помощью тяжелой артиллерии; 800 человек погибли в безнадежной обороне (1535). 11 мая несколько вооруженных анабаптистов ворвались в ратушу Амстердама и захватили ее; бюргеры вытеснили их и обрушили на вождей страшную месть испуганных людей: языки и сердца вырывались из живых тел и бросались в лица умирающих или мертвых.20

Считая, что коммунистическая революция бросила вызов всей социальной структуре, Карл ввел в Нидерландах инквизицию и наделил ее чиновников полномочиями уничтожать это движение и все другие ереси, любой ценой ущемляя местные свободы. С 1521 по 1555 год он издавал плакат за плакатом против социального или религиозного инакомыслия. Самый жестокий из них (25 сентября 1550 года) показал, что состояние императора ухудшилось, и заложил основу для восстания Нидерландов против его сына.

Никто не должен печатать, писать, копировать, хранить, скрывать, продавать, покупать или дарить в церквах, на улицах или в других местах какие-либо книги или сочинения Мартина Лютера, Иоанна Околампадиуса, Ульриха Цвингли, Мартина Буцера, Иоанна Кальвина или других еретиков, обличённых Святой Церковью….. ни разбивать или иным образом повреждать изображения Пресвятой Богородицы или канонизированных святых…., ни устраивать конвент, или незаконные собрания, или присутствовать на любом из них, в котором приверженцы вышеупомянутых еретиков учат, крестят и составляют заговоры против Святой Церкви и всеобщего благоденствия….. Мы запрещаем всем мирянам открыто или тайно вести беседы или споры о Священном Писании… или читать, преподавать или излагать Писание, если они не изучили должным образом богословие или не получили одобрения в каком-либо известном университете… или придерживаться какого-либо из мнений вышеупомянутых еретиков….под страхом… наказания следующим образом… мужчин [обезглавить] мечом, а женщин похоронить заживо, если они не будут упорствовать в своих заблуждениях; если же они будут упорствовать в них, то их казнить огнем; все их имущество в обоих случаях конфисковать в пользу Crown……

Мы запрещаем всем людям селить, развлекать, снабжать пищей, огнем, одеждой или иным образом оказывать благосклонность кому бы то ни было, кого бы ни было, кого бы ни подозревали в еретичестве; и всякий, кто не отречется от любого из тех, кого мы постановили, должен быть подвергнут вышеупомянутым наказаниям….. Все, кому известно о каком-либо человеке, запятнавшем себя ересью, обязаны доносить и выдавать его…. Доносчик, в случае осуждения, имеет право на половину имущества обвиняемого….. Чтобы у судей и чиновников не было причин — под предлогом того, что наказания слишком велики и тяжелы и придуманы лишь для устрашения преступников, — наказывать их менее строго, чем они заслуживают, [мы постановляем], чтобы виновные действительно подвергались вышеуказанным наказаниям; мы запрещаем всем судьям изменять или смягчать эти наказания каким бы то ни было образом; Мы запрещаем кому бы то ни было, в каком бы состоянии он ни был, просить нас или кого бы то ни было, имеющего власть, о помиловании таких еретиков, изгнанников или беглецов или представлять какие-либо прошения в их пользу под страхом объявления их навсегда неспособными к гражданской или военной службе и произвольного наказания.21

Кроме того, любой человек, въезжающий в Низкие страны, должен был подписать клятву верности полному православному вероисповеданию.22

Благодаря этим отчаянным эдиктам Нидерланды превратились в поле битвы между старой и новой формами христианства. Венецианский посол при дворе Карла в 1546 году подсчитал, что в этом затянувшемся имперском погроме погибло 30 000 человек, почти все анабаптисты;23 По менее восторженным оценкам, число жертв сократилось до 1000 человек.24 Что касается голландских анабаптистов, то каролинская инквизиция преуспела; остатки выжили в Голландии, приняв решение о непротивлении; некоторые бежали в Англию, где стали активными сторонниками протестантизма при Эдуарде VI и Елизавете. Коммунистическое движение в Нидерландах потерпело крах, напуганное преследованиями и подавленное процветанием.

Но как только волна анабаптистов схлынула, в Лоуленд из Франции хлынул поток охочих гугенотов, принесших с собой евангелие Кальвина. Суровый и теократический пыл новой ереси понравился тем, кто унаследовал традиции мистиков и Братьев общей жизни; а кальвинистское признание труда как достоинства, а не проклятия, богатства как благословения, а не преступления, республиканских институтов как более отзывчивых, чем монархия, к политическим амбициям делового класса, содержало ингредиенты, по-разному приветствовавшиеся многими слоями населения. К 1555 году кальвинистские общины существовали в Ипре, Турнее, Валансьене, Брюгге, Генте и Антверпене, и движение распространялось в Голландии. Именно с кальвинизмом, а не с лютеранством или анабаптизмом, сын Карла через горькое поколение окажется втянутым в конфликт, который расколет Нидерланды на две части, освободит Голландию от испанского господства и сделает ее одним из главных домов и убежищ современного ума.

В 1555 году Карл V отбросил все мечты, кроме мечты умереть в святости. Он отказался от надежды либо подавить протестантизм в Германии и Нидерландах, либо примирить его с католицизмом на Тридентском соборе. Он отказался от стремления возглавить протестантов и католиков, немцев и французов, в величественном походе против Сулеймана, Константинополя и турецкой угрозы христианству. Излишества в еде, питье и сексе, изнурительные походы, тяготы должности, на которую легли все революционные перемены, разрушили его тело, притупили государственные способности и сломили волю. Страдавший от язвы в тридцать три года, от старости в тридцать пять, от подагры, астмы, несварения желудка и заикания в сорок пять, он теперь половину времени бодрствования проводил в боли и с трудом засыпал; часто затрудненное дыхание заставляло его сидеть прямо всю ночь напролет. Его пальцы были настолько искривлены артритом, что он с трудом мог взять перо, которым подписал Крепийский мир. Когда Колиньи вручил письмо от Генриха II, Карл с трудом вскрыл его. «Что вы думаете обо мне, сэр адмирал?» — спросил он. «Разве я не прекрасный рыцарь, чтобы зарядить и сломать копье, я, который может открыть письмо только после стольких усилий?» 25 Возможно, его периодическая жестокость и та дикость, с которой он нападал на протестантизм в Нидерландах, проистекали из истощения его терпения из-за перенесенных мучений. Он приказал отрубить ноги пленным немецким наемникам, сражавшимся за Францию, хотя его сын, будущий неумолимый Филипп II, умолял пощадить их.26 Он долго и горько оплакивал смерть своей любимой жены Изабеллы (1539), но со временем разрешил приводить к своей постели беспомощных девиц.27

Осенью 1555 года он созвал собрание Генеральных штатов Нидерландов на 25 октября и вызвал на него Филиппа из Англии. В большом гобеленовом зале герцогов Брабантских в Брюсселе, где обычно проводили свои собрания рыцари Золотого руна, депутаты, дворяне и магистраты семнадцати провинций собрались под охраной вооруженных солдат. Карл вошел, опираясь на плечо будущего врага своего сына, Вильгельма Оранского. За ним следовал Филипп с регентшей Марией Венгерской, затем Эммануил Филиберт Савойский, советники императора, рыцари Руна и многие другие знатные персоны, вокруг которых мир однажды обернулся, прежде чем забыть о них. Когда все расселись, Филиберт поднялся и объяснил, слишком подробно и ярко для удовольствия Карла, медицинские, психические и политические причины, по которым император желает передать правление в Нидерландах своему сыну. Затем встал сам Карл, снова опираясь на высокого и красивого принца Оранского, и заговорил просто и по существу. Он вкратце рассказал о своем восхождении к все более широким полномочиям и о том, как проходила его жизнь в правительстве. Он напомнил, что девять раз посетил Германию, шесть — Испанию, семь — Италию, четыре — Францию, дважды — Англию и Африку, а также совершил одиннадцать морских путешествий. Он продолжал:

Уже в четвертый раз я отправляюсь в Испанию….. Ничто из того, что я когда-либо испытывал, не причиняло мне такой боли… как та, которую я испытываю, расставаясь с вами сегодня, не оставляя после себя того мира и покоя, которого я так желаю….. Но я больше не в состоянии заниматься своими делами без большой телесной усталости и последующего ущерба для государства…. Заботы, которые влечет за собой столь большая ответственность, крайнее уныние, которое она вызывает, мое здоровье, уже разрушенное — все это не оставляет мне больше сил, необходимых для управления….. В моем нынешнем состоянии я должен был бы дать серьезный отчет перед Богом и людьми, если бы не отбросил авторитет….. Мой сын, король Филипп, находится в достаточно зрелом возрасте, чтобы быть в состоянии управлять вами, и он будет, я надеюсь, хорошим принцем для всех моих любимых подданных….. 28

Когда Чарльз опустился в кресло, зрители забыли о его грехах, гонениях и поражениях, жалея человека, который в течение сорока лет трудился в соответствии со своим светом под тяжелейшими обязательствами того времени. Многие слушатели плакали. Филипп был официально введен в должность правителя Нидерландов и дал торжественную клятву (о чем ему позже напомнят) соблюдать все законы и традиционные права провинций. В начале 1556 года Карл передал ему корону Испании со всеми ее владениями в Старом и Новом Свете. Карл оставил за собой императорский титул, надеясь передать его своему сыну, но Фердинанд запротестовал, и в 1558 году император передал его своему брату. 17 сентября 1556 года Карл отплыл из Флашинга в Испанию.

То, что ее король Карл I (1516–56) стал императором Карлом V (1519–58), было сомнительным благом для Испании. Он родился и вырос во Фландрии, приобрел фламандские манеры и вкусы, пока в последние годы жизни дух Испании не покорил его. Король мог быть лишь малой частью императора, у которого были заняты Реформация, папство, Сулейман, Барбаросса и Франциск I; испанцы жаловались, что он уделяет им так мало времени и тратит так много людских и материальных ресурсов на кампании, явно чуждые испанским интересам. Да и как император мог симпатизировать общинным институтам, которые сделали Испанию наполовину демократией до прихода Фердинанда Католика и которые она так стремилась восстановить?

Первый визит Карла в свое королевство (1517 год) не вызвал у него любви. Хотя он был королем уже двадцать месяцев, он все еще не знал испанского языка. Его резкое увольнение преданного Ксименеса шокировало испанскую вежливость. Он приехал в окружении фламандцев, которые считали Испанию варварской страной, ждущей, чтобы ее подоили; и семнадцатилетний монарх назначил этих пиявок на самые высокие посты. Различные провинциальные кортесы, в которых преобладали идальго или низшее дворянство, не скрывали своего нежелания принимать столь чуждого короля. Кортесы Кастилии отказали ему в титуле, затем нехотя признали его соправителем вместе с его слабоумной матерью Хуаной; при этом они дали ему понять, что он должен выучить испанский язык, жить в Испании и больше не назначать на должности иностранцев. Другие кортесы выдвинули аналогичные требования. Среди этих унижений Карл получил известие о том, что его избрали императором и что Германия призывает его явиться и короноваться. Когда он обратился к кортесам в Вальядолиде (тогдашней столице) с просьбой профинансировать поездку, ему было отказано, а общественные волнения угрожали его жизни. В конце концов он получил деньги от кортесов Корунны и поспешил во Фландрию. Чтобы сделать ситуацию втрое опаснее, он послал коррегидоров для защиты своих интересов в городах и оставил своего бывшего воспитателя, кардинала Адриана Утрехтского, регентом Испании.

Теперь один за другим испанские муниципалитеты поднимались на «восстание комунерос», или членов коммун. Они изгнали коррехидоров, убили нескольких делегатов, проголосовавших за выделение средств Карлу, и объединились в Санта-Коммунидад, обязавшись контролировать короля. Дворяне, церковники и мещане присоединились к движению и организовали в Авиле (август 1520 года) Санта Хунту, или Священный Союз, в качестве центрального правительства. Они потребовали, чтобы кортесы совместно с королевским советом выбирали регента, чтобы ни одна война не велась без согласия кортесов и чтобы городом управляли не коррегидоры, а алькальды или мэры, выбранные горожанами.29 Антонио де Акунья, епископ Саморы, открыто выступал за республику, превратил свое духовенство в революционных воинов и отдал все ресурсы своей епархии на нужды восстания. Хуан де Падилья, дворянин из Толедо, стал командующим повстанческими силами. Он привел их к захвату Тордесильяса, взял в заложники Хуану ла Лока и убедил ее подписать документ, низлагающий Карла и объявляющий ее королевой. Мудрая в своем безумии, она отказалась.

Адриан, не имея достаточно сил для подавления восстания, обратился к Карлу с просьбой вернуться и откровенно обвинил в восстании произвол и самовольство короля. Карл не приехал, но либо он сам, либо его советники нашли способ разделять и властвовать. Дворян предупредили, что восстание представляет угрозу как для собственнических классов, так и для короны. И действительно, рабочие классы, долгое время угнетаемые фиксированной заработной платой, принудительным трудом и запретом на создание профсоюзов, уже захватили власть в нескольких городах. В Валенсии и ее окрестностях Германия, или Братство гильдий, взяла бразды правления в свои руки и управляла комитетами рабочих. Эта пролетарская диктатура была необычайно благочестива; она навязала тысячам мавров, которые еще оставались в провинции, выбор: крещение или смерть; сотни упрямцев были убиты.30 На Майорке крестьяне, чьи хозяева обращались с ними как с рабами, поднялись на борьбу, свергли королевского правителя и убили всех дворян, которые не смогли от них ускользнуть. Многие города отказались от своих феодальных связей и повинностей. В Мадриде, Сигуэнсе и Гвадалахаре новая муниципальная администрация отстранила от должности всех дворян и джентри; то тут, то там аристократы были убиты, а хунта обложила налогами дворянские владения, ранее не подлежавшие налогообложению. Мародерство стало всеобщим; простолюдины сжигали дворцы дворян, дворяне расправлялись с простолюдинами. Классовая война охватила всю Испанию

Восстание погубило себя, выйдя за пределы своих возможностей. Дворяне выступили против него, подняли свои собственные войска, объединились с войсками короля, захватили Валенсию и свергли пролетарское правительство после нескольких дней взаимной резни (1521). В разгар кризиса армия повстанцев разделилась на враждующие группы под командованием Падильи и дона Педро Хирона; Хунта также раскололась на враждебные фракции; каждая провинция продолжала свою революцию без согласования с остальными. Хирон перешел на сторону роялистов, которые отвоевали Тордесильяс и Хуану. Сокращающаяся армия Падильи была разбита при Вильяларе, а сам он был предан смерти. Когда Карл вернулся в Испанию (июль 1522 года) с 4000 немецких солдат, победа уже была одержана дворянами, а дворяне и простолюдины настолько ослабили друг друга, что он смог подчинить себе муниципалитеты и гильдии, усмирить кортесы и установить почти абсолютную монархию. Демократическое движение было настолько подавлено, что испанские простолюдины оставались трусливыми и послушными до XIX века. Карл умерил свою власть вежливостью, окружил себя вельможами и научился хорошо говорить по-испански; Испания была довольна, когда он заметил, что с женщинами следует говорить на итальянском, с врагами — на немецком, с друзьями — на французском, с Богом — на испанском.31

Только одна сила могла противостоять Карлу в Испании — церковь. Он был сторонником католицизма, но противником папства. Как и Фердинанд Католик, он стремился сделать испанскую церковь независимой от папы, и ему это удалось настолько, что во время его правления церковные назначения и доходы находились под его контролем и использовались для продвижения государственной политики. В Испании, как и во Франции, не потребовалось Реформации, чтобы подчинить церковь государству. Тем не менее, за ту половину своего правления, которую Карл провел в своем королевстве, пыл испанской ортодоксии так подействовал на него, что в последние годы его жизни ничто (кроме власти Габсбургов) не казалось ему более важным, чем подавление ереси. В то время как папы пытались умерить инквизицию, Карл поддерживал ее до самой смерти. Он был убежден, что ересь в Нидерландах ведет к хаосу и гражданской войне, и был полон решимости не допустить подобного развития событий в Испании.

При Карле испанская инквизиция ослабила свою ярость, но расширила юрисдикцию. Она взяла на себя цензуру литературы, заставила все книжные лавки обнести арками и приказала сжигать книги, обвиненные в ереси.32 Он расследовал и наказывал сексуальные извращения. Он ввел правила лимпиезы (чистоты крови), которые закрывали все пути к отличию для потомков конверсо и для всех, кто когда-либо подвергался наказанию со стороны трибунала. Сурово смотрели на мистиков, ведь некоторые из них утверждали, что их непосредственное общение с Богом освобождает их от посещения церкви, а другие придавали своим мистическим экстазам подозрительно сексуальный привкус. Светский проповедник Педро Руис де Алькарас объявил, что соитие — это действительно единение с Богом; а монах Франциско Ортис объяснил, что когда он ложится с симпатичной коллегой-мистиком — даже когда он обнимает ее обнаженное тело — это не плотский грех, а духовное наслаждение.33 Инквизиция снисходительно относилась к этим алумбрадос (просветленным), а самые суровые меры применяла к протестантам Испании.

Как и в Северной Европе, эразмианская стычка предшествовала протестантской битве. Несколько либеральных церковников приветствовали строгие замечания гуманиста по поводу недостатков духовенства; но Ксименес и другие уже успели исправить наиболее явные злоупотребления до прихода Карла. Возможно, лютеранство просочилось в Испанию благодаря немцам и фламандцам в королевском окружении. Один немец был осужден инквизицией в Валенсии в 1524 году за лютеранские симпатии; фламандский художник был приговорен к пожизненному заключению в 1528 году за сомнения в существовании чистилища и индульгенций. Франсиско де Сан Роман, первый известный испанский лютеранин, был сожжен на костре в 1542 году, а пылкие зрители пронзили его мечами. Хуан Диас из Куэнки принял кальвинизм в Женеве; его брат Альфонсо поспешил из Италии, чтобы обратить его в православие; потерпев неудачу, Альфонсо приказал убить его (1546).34 В Севилье ученый каноник собора Хуан Хиль или Эгидио был заключен в тюрьму на год за проповедь против поклонения изображениям, молитв святым и эффективности добрых дел для получения спасения; после его смерти его кости были эксгумированы и сожжены. Его соратник, каноник Константино Понсе де ла Фуэнте, продолжил свою пропаганду и умер в подземельях инквизиции. Четырнадцать последователей Константино были сожжены, в том числе четыре монаха и три женщины; многие были приговорены к различным наказаниям, а дом, в котором они собирались, был стерт с лица земли.

Другая полупротестантская группа сформировалась в Вальядолиде; в нее были вовлечены влиятельные дворяне и высшие церковные деятели. Они были преданы инквизиции; почти все были арестованы и осуждены; некоторые, пытаясь покинуть Испанию, были пойманы и возвращены обратно. Карл V, находившийся в то время в отставке в Юсте, рекомендовал не проявлять к ним милосердия, раскаявшихся обезглавливать, а нераскаявшихся сжигать. В Троицкое воскресенье, 21 мая 1559 года, четырнадцать приговоренных были казнены перед ликующей толпой.35 Все, кроме одного, раскаялись и были отпущены с отсечением головы; Антонио де Эрресуэло, не раскаявшийся, был сожжен заживо. Его двадцатитрехлетняя жена, Леонор де Сиснерос, раскаявшись, получила пожизненное заключение. После десяти лет заключения она отказалась от своих показаний, объявила о своей ереси и попросила сжечь ее заживо, как и ее мужа; ее просьба была удовлетворена.36 Еще двадцать шесть обвиняемых были выставлены на авто-да-фе 8 октября 1559 года перед 200-тысячной толпой под председательством Филиппа II. Две жертвы были сожжены заживо, десять — задушены.

Самой известной добычей инквизиции в этот период стал Бартоломе де Карранса, архиепископ Толедо и примас Испании. Будучи монахом-доминиканцем, он в течение многих лет активно преследовал еретиков. Карл назначил его посланником на Трентский собор и отправил в Англию, чтобы тот присутствовал на бракосочетании Филиппа и королевы Марии. Когда он был избран архиепископом (1557), только его собственный голос не позволил сделать выбор единогласным. Но некоторые из «протестантов», арестованных в Вальядолиде, свидетельствовали, что Карранса тайно симпатизировал их взглядам; выяснилось, что он переписывался с испанским итальянским реформатором Хуаном де Вальдесом, а влиятельный теолог Мельхиор Кано обвинил его в поддержке лютеранской доктрины оправдания по вере. Он был арестован всего через два года после возведения в высший церковный сан в Испании; по этому можно судить о силе испанской инквизиции. В течение семнадцати лет его держали то в одной, то в другой тюрьме, а его жизнь и труды подвергались тщательному изучению в Толедо и Риме. Григорий XIII объявил его «горячо подозреваемым» в ереси, приказал отречься от шестнадцати предложений и отстранил на пять лет от исполнения своих обязанностей. Карранса смиренно принял приговор и попытался исполнить предписанные ему епитимьи; но через пять недель, измученный заключением и унижениями, он умер (1576).

С ним закончилась всякая опасность протестантизма в Испании. В период с 1551 по 1600 год там было совершено около 200 казней за протестантскую ересь — то есть по четыре в год. Нравы народа, сформированные веками ненависти к маврам и евреям, слились в непоколебимую ортодоксию; католицизм и патриотизм слились воедино, и инквизиции не составило труда за поколение-другое искоренить в испанском народе все проявления независимой мысли.

28 сентября 1556 года Карл V совершил свой последний въезд в Испанию. В Бургосе он уволил с наградами большинство тех, кто его сопровождал, и принял своих сестер, Марию Венгерскую и Элеонору, вдову Франциска I. Они пожелали разделить его монашеское затворничество, но правила запрещали это, и они поселились неподалеку от брата, которого, казалось, любили только они. Претерпев множество церемоний в пути, он добрался до деревни Хуандилья в долине Пласенсия, примерно в 120 милях к западу от Мадрида. Там он задержался на несколько месяцев, пока рабочие достраивали и обустраивали жилье, которое он заказал в монастыре Юсте (святого Юстуса), расположенном в шести милях от него. Когда он совершил последний этап своего путешествия (3 февраля 1557 года), то отправился не в монашескую келью, а в особняк, достаточно просторный, чтобы вместить самых близких из пятидесяти его слуг. Монахи обрадовались столь знатному гостю, но с досадой обнаружили, что он не намерен разделять их режим. Он ел и пил так же обильно, как и раньше — то есть чрезмерно. Омлеты из сардин, эстремадурские колбасы, пироги с угрем, маринованные куропатки, жирные каплуны, реки вина и пива исчезали в императорского пуза, а его лекари были вынуждены прописывать большое количество сенны и ревеня, чтобы вывести излишки.

Вместо того чтобы читать четки, литании и псалмы, Карл читал или диктовал депеши сыну и давал ему советы по всем вопросам войны, теологии и управления. В последний год своего правления он стал беспощадным фанатиком; он рекомендовал свирепые наказания, чтобы «вырвать с корнем» ересь, и сожалел, что позволил Лютеру сбежать от него в Вормсе. Он приказал наказывать сотней ударов плетью любую женщину, которая приблизится на расстояние двух луков к стенам монастыря.37 Он пересмотрел свое завещание, указав, что за упокой его души должно быть отслужено 30 000 месс. Мы не должны судить о нем по тем дряхлым дням; возможно, какая-то примесь безумия перешла к нему вместе с кровью его матери.

В августе 1558 года подагра переросла в жгучую лихорадку. Она повторялась периодически и с нарастающей интенсивностью. В течение месяца его терзали все предсмертные муки, прежде чем ему позволили умереть (21 сентября 1558 года). В 1574 году Филипп приказал перенести останки в Эскориал, где они покоятся под величественным памятником.

Карл V был самым впечатляющим неудачником своей эпохи, и даже его добродетели иногда оказывались плачевными для человечества. Он дал мир Италии, но только после десятилетия опустошения, подчинив ее и папство Испании; и итальянское Возрождение зачахло под этим мрачным владычеством. Он победил и взял в плен Франциска, но упустил в Мадриде королевскую возможность заключить с ним договор, который мог бы спасти все лица и сто тысяч жизней. Он помог отступить Сулейману под Веной и сдержал Барбароссу в Средиземноморье. Он усилил Габсбургов, но ослабил империю; он потерял Лотарингию и сдал Бургундию. Князья Германии сорвали его попытку централизовать там власть, и с его времени Священная Римская империя представляла собой разлагающуюся ткань, ожидающую, когда Наполеон объявит ее мертвой. Он потерпел неудачу в своих попытках подавить протестантизм в Германии, а его метод подавления протестантизма в Нидерландах оставил трагическое наследие его сыну. Он нашел немецкие города процветающими и свободными; он оставил их больными в условиях реакционного феодализма. Когда он приехал в Германию, она была жива идеями и энергией, превосходящими любую другую нацию в Европе; когда он отрекся от престола, она была духовно и интеллектуально истощена, и два столетия пролежала без движения. В Германии и Италии его политика была незначительной причиной упадка, но в Испании именно его действия подавили муниципальную свободу и энергичность. Он мог бы спасти Англию для Церкви, убедив Екатерину уступить потребности Генриха в наследнике; вместо этого он заставил Климента впасть в губительное колебание.

И все же именно наша ретроспектива позволяет увидеть его ошибки и их огромность; наше историческое чувство может оправдать их как обусловленные ограниченностью его умственного окружения и суровыми заблуждениями эпохи. Он был самым искусным государственным деятелем среди своих современников, но только в том смысле, что он смело решал самые глубокие вопросы в их широком диапазоне. Он был великим человеком, которого погубили и разбили проблемы его времени.

Два фундаментальных движения пронизывали его долгое правление. Самым фундаментальным был рост национализма в централизованных монархиях; в этом он не участвовал. Самой драматичной была религиозная революция, возникшая на почве национальных и территориальных противоречий и интересов. Северная Германия и Скандинавия приняли лютеранство; южная Германия, Швейцария и низменности разделились на протестантские и католические части; Шотландия стала кальвинистской пресвитерианской, Англия — англиканско-католической или кальвинистско-пуританской. Ирландия, Франция, Италия, Испания и Португалия остались верны далекому или наказанному папству. И все же среди этой двойной раздробленности росла тонкая интеграция: гордые независимые государства оказались взаимозависимыми, как никогда раньше, все больше связывались в единую экономическую паутину и образовывали огромный театр взаимосвязанной политики, войн, права, литературы и искусства. Европа, которую знала наша молодежь, обретала форму.

В 1300 году России не существовало. Север по большей части принадлежал трем самоуправляемым городам-государствам: Новгороду, Вятке, Пскову. Западные и южные губернии находились в зависимости от Литвы. На востоке Московское, Рязанское, Суздальское, Нижегородское и Тверское княжества претендовали на индивидуальный суверенитет и были объединены лишь общим подчинением Золотой Орде.

Существительное Орда произошло от турецкого ordu — лагерь, а прилагательное — от куполообразного шатра, покрытого золотой тканью, который служил штаб-квартирой Батыю Великолепному, внуку Чингисхана. Завоевав южную Русь и западную Азию, эти азиаты-мародеры построили свою столицу в Сарае на одном из рукавов нижней Волги и получали ежегодную дань от русских князей. Орда была отчасти земледельческой, отчасти кочевой, пастушеской. Правящие семьи были монгольскими, остальные — в основном тюрки. Название «татары» пришло в Орду от племен та-та в Гоби, которые в IX веке положили начало монгольской лавине на Запад. Главные результаты долгого подчинения Руси Орде были социальными: самодержавие московских князей, подневольная преданность народа своим князьям, низкий статус женщины, военная, финансовая и судебная организация московского правительства по татарскому образцу. Татарское господство на два столетия отсрочило попытку России стать европейским окцидентальным государством.

Русский народ с молчаливым стоицизмом переносил самые тяжелые испытания, но в то же время находил в себе мужество петь. Враги называли их грубыми, жестокими, бесчестными, хитрыми и жестокими;1 Но их терпение, хорошее настроение, дружелюбие и гостеприимство искупили их — настолько, что они были склонны считать себя солью земли, более человечной. Их приучали к цивилизации варварскими законами и страшными наказаниями; так, нам рассказывают, что жену, убившую мужа, закапывали живьем по шею, колдунов сжигали заживо в железной клетке, а фальшивомонетчикам вливали в горло жидкий металл.2 Как и все люди, борющиеся с холодом, русские обильно пили алкоголь, иногда до пьяного оцепенения; даже пищу они приправляли, чтобы согреться. Они наслаждались горячими ваннами и мылись чаще, чем большинство европейцев. Религия предписывала женщинам скрывать свои соблазнительные формы и волосы и клеймила их как избранное орудие сатаны; тем не менее они были равны с мужчинами перед законом и часто участвовали в общественных развлечениях или танцах, которые были запрещены как грех. Русская церковь проповедовала строгую мораль и запрещала супружеские отношения во время Великого поста; предположительно, строгость кодекса была противовесом склонности людей чрезмерно предаваться почти единственному оставшемуся им удовольствию. Браки устраивались родителями и заключались рано; девочки в двенадцать, мальчики в четырнадцать лет считались юными. Свадебные церемонии были сложными, с древней символикой и празднествами; во время всего этого невеста должна была хранить скромное молчание; ее месть откладывалась. На следующий день она должна была предъявить матери своего мужа доказательства того, что он женился на девственнице. Женщины обычно оставались в верхних покоях или тереме, вдали от мужчин; власть отца в семье была столь же абсолютной, как власть царя в государстве.

Благочестие сублимировало бедность в подготовку к раю. В каждом доме любого размера была комната, украшенная иконами, как место для частых молитв. Правильный гость, прежде чем поприветствовать хозяев, сначала поклонялся иконам. Добрые женщины носили с собой четки, куда бы они ни пошли. Молитвы читались как магические заклинания; так, в «Домострое» — знаменитом руководстве XVI века — определенная молитва, повторяемая 600 раз в день в течение трех лет, вызывала в просителе воплощение Отца, Сына и Святого Духа.3 Но в этой суеверной религии было много прекрасных черт. В пасхальное утро люди приветствовали друг друга радостными словами: «Христос воскрес». В этой надежде смерть была в какой-то мере облегчена; столкнувшись с ней, порядочный человек платил свои долги, освобождал своих должников, освобождал одного или нескольких своих рабов, оставлял милостыню бедным и Церкви и умирал в уверенном ожидании вечной жизни.

Русская церковь стимулировала это благочестие архитектурой, фресками, иконами, мощными проповедями, гипнотическими церемониями и массовым хоровым пением, которое, казалось, поднималось из самых мистических глубин души или желудка. Церковь была важнейшим органом государства, и ее заслуги в обучении грамоте и морали, воспитании характера и укреплении общественного порядка щедро вознаграждались. Монастыри были многочисленны и огромны. Троице-Сергиевская лавра — Троицкий монастырь, основанный преподобным Сергием в 1335 году, — к 1600 году собрала такие обширные земли, что для их обработки требовалось более 100 000 крестьян. Взамен монастыри раздавали милостыню в российских масштабах: некоторые кормили по 400 человек ежедневно, а в голодный год монастырь в Волоколамске за один день накормил 7000 человек. Монахи давали обет целомудрия, но священники были обязаны жениться. Эти «папы» были в большинстве своем неграмотны, но это не возбранялось народом. Московские митрополиты во многих случаях были не только самыми способными, но и самыми учеными людьми своего поколения, рисковали своим серебром ради сохранения государства и направляли князей к национальному единству. Святитель Алексий был фактическим правителем Руси во время своего пребывания на московском престоле (1354–70). При всех своих недостатках, которые, возможно, были продиктованы ее задачами, Русская Церковь в эту эпоху становления служила высшим цивилизатором среди народа, ожесточенного тяготами жизни и хищнической природой человека.

В 1448 году Русская церковь, отвергнув слияние греческого и римского христианства на Флорентийском соборе, объявила о своей независимости от византийского патриарха; а когда пять лет спустя Константинополь пал под ударами турок, Москва стала митрополией православной веры. «Знай теперь, — писал один пылкий монах великому князю московскому около 1505 года, — что суверенитет всего христианства соединился в твоем собственном. Ибо два Рима пали, а третий устоял. Четвертый никогда не будет, ибо твоя христианская империя будет существовать вечно». 4

Церковь была почти единственным покровителем литературы и искусства, а значит, и их диктатором. Лучшая литература была бесписьменной. В народных песнях, передававшихся из уст в уста, из поколения в поколение, воспевались любовь, свадьбы, печали, времена года, праздники или смерть; существовали народные сказания о заветных святых, древних героях и легендарных подвигах, как, например, о новгородском купце Садко. Слепые или калеки ходили из деревни в деревню, распевая такие песни, причитания и святочные песнопения. Письменная литература почти вся была монастырской и служила религии.

Именно монахи довели иконопись до законченного искусства. На небольшую деревянную панель, иногда покрытую тканью, они наносили клеевой слой; на нем рисовали свой рисунок; внутри него темперой накладывали краски; покрывали картину лаком и заключали ее в металлическую раму. Сюжеты определялись церковной властью, фигуры и черты лица заимствовались из византийских образцов и в непрерывной эволюции прошли через мозаики Константинополя к росписям эллинистической Александрии. Лучшие иконы этой эпохи — анонимный «Христос на троне» в Успенском соборе в Москве, «Вход Христа в Иерусалим» из новгородской школы и «Святая Троица» монаха Андрея Рублева в Троицком монастыре. Рублев и его учитель Феофан Грек написали фрески, наполовину византийские, наполовину Эль Греко, во Владимире, Москве и Новгороде, но время распорядилось по своему усмотрению.

Каждый правитель подчеркивал свое великолепие и облегчал свою совесть, строя или одаривая церковь или монастырь. Формы и мотивы Армении, Персии, Индии, Тибета, Монголии, Италии и Скандинавии в сочетании с преобладающим византийским наследием сформировали русскую церковную архитектуру с ее живописным многообразием блоков, центральным позолоченным куполом, луковичными куполами, восхитительно приспособленными для защиты от дождя и снега. После падения Константинополя и изгнания татар зависимость России от византийского и восточного искусства ослабла, и западные влияния стали модифицировать славянский стиль. В 1472 году Иван III, надеясь таким образом унаследовать права и титулы византийских императоров, женился на Зое Палеолог, племяннице последнего правителя Восточной империи. Она воспитывалась в Риме и впитала кое-что из эпохи раннего Возрождения. Она привезла с собой греческих ученых и познакомила Ивана с итальянским искусством. Возможно, именно по ее предложению он отправил первую русскую миссию на Запад (1474 г.) с поручением найти итальянских художников для Москвы. Ридольфо Фьераванте из Болоньи, прозванный Аристотелем за размах его способностей, принял приглашение; в дальнейших русских походах участвовали Пьетро Соларио, Алевизио Нови и несколько других художников. Именно эти итальянцы с помощью русских помощников и рабочих отстроили Кремль.

Юрий Долгорукий основал Москву (1156 г.), возведя стену вокруг своей дачи, стратегически расположенной у слияния двух рек; эта крепость (кремль) стала первой формой Кремля. Со временем крепость была расширена, и в массивной дубовой стене выросли церкви и дворцы. Иван III задался целью преобразить весь ансамбль. По-видимому, именно Фьераванте (1475–79) перестроил в Кремле старый Успенский собор, где должны были короноваться будущие цари; оформление осталось византийским, с итальянским декором. Псковские зодчие пристроили в корпусе небольшой Благовещенский собор (Благовещенский собор, 1484–89), а в Кремле Алевизио возвел Архангельский собор (1505–09). Соларио и другие перестроили контур из розового кирпича (1485–1508), в стиле миланского замка Сфорцеско.5 Именно из этого многоглавого центра России, из этого всепоглощающего союза и сосредоточения светской и церковной власти великие князья и московские митрополиты распространили свою власть над дворянами, купцами и крестьянами и кровью, костями и благочестием заложили фундамент одной из самых могущественных империй в истории.

Москва оставалась безвестной деревушкой до тех пор, пока Даниил Александрович в конце XIII века не расширил ее внутренние пределы и не превратил в небольшое княжество. Историческая ретроспектива6 Историческая ретроспектива 6 связывает рост Москвы с ее положением на судоходной Москве-реке, которая была связана короткими сухопутными путями с Волгой на востоке и Окой, Доном и Днепром на юге и западе. Юрий Даниилович-сын Даниила-князя Московского, жаждал соседнего Суздальского княжества с его относительно богатой столицей Владимиром; Михаил, князь Тверской, жаждал того же; Москва и Тверь боролись за приз; Москва победила; Михаил был убит и канонизирован; Москва выросла. Брат и преемник Юрия, Иван I, принял двойной титул — великого князя московского и великого князя владимирского.

Как сборщик русской дани для татарского хана, Иван I взимал больше, чем отдавал, и процветал нечестиво. За свою жадность он получил прозвище Калита, Денежный мешок, но дал княжествам тринадцатилетнюю передышку от татарских набегов. Умер он в монашеском постриге, окутанный запахом святости (1341). Его сын Симеон Гордый унаследовал его талант к сбору налогов. Претендуя на власть над каждой провинцией, он называл себя великим князем всея Руси, что не помешало ему умереть от чумы (1353). Иван II был мягким и миролюбивым правителем, при котором Россия погрузилась в братоубийственную войну. Его сын Дмитрий обладал всеми необходимыми воинскими качествами; он побеждал всех соперников и бросал вызов хану. В 1380 году хан Мамай собрал орду из татар, генуэзских наемников и прочего отребья и двинулся на Москву. Дмитрий и его русские союзники встретили орду у Куликово, близ Дона, разгромили ее (1380) и получили титул Донского. Через два года татары снова напали на Москву со 100 000 человек. Русские, обманутые и измученные победой, не смогли собрать сопоставимые силы; татары захватили Москву, уничтожили 24 000 жителей и сожгли город дотла. Сын Дмитрия Василий I заключил мир с татарами, присоединил Нижний Новгород и заставил Новгород и Вятку признать его своим владыкой.

Великие князья московские переняли татарскую технику деспотизма, возможно, как альтернативу безграмотному хаосу. В условиях самодержавия, основанного на насилии и ремесле, управление государством осуществлялось бюрократией по византийскому образцу, подчинявшейся совету бояр, которые советовались с князем и служили ему. Бояре были одновременно и предводителями армии, и правителями своих областей, и организаторами, и защитниками, и эксплуататорами полусвободных крестьян, обрабатывавших землю. Авантюрные колонисты переселялись в незаселенные районы, осушали болота, удобряли почву, выжигая лес и кустарник, истощали ее неумелой обработкой и снова двигались дальше, пока не достигали Белого моря, Урала и не просачивались в Сибирь. На бескрайних равнинах городов было много, но они были небольшими; дома были деревянными и глинобитными, рассчитанными на то, чтобы сгореть максимум за двадцать лет. Дороги были немощеными, и наименее мучительными они были зимой, когда их покрывал снег, набитый санями и терпеливыми сапогами. Купцы предпочитали реки дорогам и по воде или льду вели неспешную торговлю между севером и югом, с Византией, исламом и Ганзой. Возможно, именно эта распространяющаяся торговля преодолела индивидуализм князей и заставила объединить Русь. Василий II (1425–62), прозванный Тёмным, Слепым, потому что враги выкололи ему глаза (1446), привел всех мятежников к покорности пытками, увечьями и ударами и оставил своему сыну достаточно сильную Русь, чтобы покончить с бесчестием татарского владычества.

Иван III стал «Великим», потому что выполнил эту задачу и сделал Россию единой. Он был создан для нужды: беспринципный, тонкий, расчетливый, упорный, жестокий, направлявший свои армии к далеким победам из своего кремлевского кресла; жестоко наказывавший неповиновение или некомпетентность, бичевавший, пытавший, калечивший даже бояр, обезглавивший врача за неспособность вылечить его сына и так сурово властвовавший над своим окружением, что женщины падали в обморок от его взгляда. Россия называла его Грозным, пока не познакомилась с его внуком.

Самым легким из его завоеваний был Новгород. Он с голодным предвкушением смотрел на этот процветающий налоговый рынок, и московские купцы убеждали его уничтожить своих конкурентов на севере.7 Великий князь контролировал равнины между Москвой и Новгородом; там торговая республика покупала продукты и продавала товары; Ивану оставалось только закрыть эту житницу и рынок для новгородской торговли, и город-государство должно было разориться или сдаться. После восьми лет войны и перемирия республика сдала свою автономию (1478). Семь тысяч ее ведущих жителей были пересажены в Суздаль, Ганза изгнана, московские купцы унаследовали рынки, а их князь — доходы Новгорода.

Поглотив колонии погибшей республики, Иван распространил свою власть на Финляндию, Заполярье и Урал. Псков вовремя подчинился и сохранил республиканские формы под властью великого князя. Тверь пыталась сохранить свои позиции, вступив в союз с Литвой; Иван лично выступил против города и взял его без боя. За ним последовали Ростов и Ярославль. Когда братья Ивана умерли, он не позволил их уделам перейти к наследникам; он присоединил их территории к своим. Один из братьев, Андрей, заигрывал с Литвой; Иван схватил его и посадил в тюрьму; Андрей умер в тюрьме; Иван плакал, но конфисковал земли Андрея. Политика не знает преград.

Освобождение от татар казалось невозможным, а оказалось легким. Остатки монголо-турецких захватчиков осели в трех враждующих группировках, сосредоточенных в Сарае, Казани и в Крыму. Иван играл с ними до тех пор, пока не убедился, что они не объединятся против него. В 1480 году он отказался от дани. Хан Ахмет повел большое войско вверх по Волге к берегам Оки и Угры к югу от Москвы; Иван привел 150 000 человек на противоположные берега. Несколько месяцев враги противостояли друг другу, не давая боя; Иван не решался рисковать своим троном и жизнью при одном броске, татары опасались его усовершенствованной артиллерии. Когда реки замерзли и больше не защищали армии друг от друга, Иван приказал отступать. Вместо того чтобы преследовать, татары тоже отступили, вплоть до Сарая (1480). Это была огромная и нелепая победа. С тех пор Москва не платила Орде никакой дани; великий князь называл себя самодержцем (Самодержцем), что означало, что он не платит дани никому. Соперничающих ханов склонили к взаимной войне; Ахмет был разбит и убит; Золотая Орда Сарая растаяла.

Оставалась Литва. Ни великий князь, ни московский митрополит не могли вынести мира, пока Украина, Киев и западная Русь находились под властью, вечно угрожавшей Москве и приглашавшей православных в латинство. Предполагаемый польский заговор с целью убийства Ивана дал ему casus belli и послужил поводом для начала священной войны за освобождение соблазненных провинций (1492). Многие литовские князья, обеспокоенные польско-римско-католической унией, открыли свои ворота перед войсками Ивана. Александр, великий князь литовский, выступил под Ведрошей и проиграл (1500). Папа Александр VI заключил шестилетнее перемирие, а Москва тем временем сохранила за собой завоеванную область к западу от реки Сож, включая Чернигов и доходя почти до Смоленска. Иван III, которому уже исполнилось шестьдесят три года, оставил выкуп оставшейся части своим наследникам.

Его сорокатрехлетнее царствование было столь же важным, как и любое другое в истории России до двадцатого века. Вдохновленный жаждой богатства и власти или убеждением, что безопасность и процветание русских требуют объединения России, Иван III добился для своей страны того, что Людовик XI делал для Франции, Генрих VII для Англии, Фердинанд и Изабелла для Испании, Александр VI для папских государств; одновременность этих событий выявила прогресс национализма и монархии, обрекая на гибель наднациональную власть папства. Бояре потеряли свою независимость, княжества отправили дань в Москву, Иван принял титул «государя всея Руси». Возможно, по приказу своей жены-гречанки он принял также римско-греческий титул царя (кесаря), принял императорского двуглавого орла в качестве государственного герба и заявил о наследовании всей политической и религиозной власти отпавшей Византии. Византийские теории и церемонии управления, а также церковь как орган государства, последовали за византийским христианством, византийским греческим алфавитом и византийскими формами искусства в Россию; и насколько Византия была восточной из-за своей близости к Азии, настолько Россия, уже ориентированная татарским правлением, стала во многих отношениях восточной монархией, чуждой и непонятной для Запада.

Василий III Иванович (1505–33) продолжил объединение России. Он присоединил к своему государству Смоленск, заставил Рязанское и Новгород-Северское княжества признать его суверенитет. «Только младенцы у груди, — говорит русский летописец, — могли удержаться от слез», когда некогда гордая Псковская республика подчинилась власти Василия (1510). Теперь Россия была крупной европейской державой; Василий на равных соперничал с Максимилианом I, Карлом V, Сулейманом Великолепным и Львом X. Когда некоторые бояре попытались ограничить его самодержавие, он презрительно отрезал им слова: «Крестьяне!» — и отрубил одному дворянину голову. Не получив детей от жены, он развелся с ней и женился на опытной и искусной Елене Глинской. После его смерти она взяла регентство для своего трехлетнего сына Ивана IV Васильевича. После ее смерти бояре возобновили свои волнения, соперничающие группировки поочередно контролировали власть, бесчинствовали в городах, проливали кровь своих беспомощных мужиков в гражданской войне.

В этой борьбе юного государя всея Руси почти не замечали, порой даже оставляли без средств к существованию. Видя повсюду вокруг себя жестокость, он принимал ее как норму поведения, занимался самыми жестокими видами спорта и рос угрюмым и подозрительным юношей. Внезапно, еще будучи тринадцатилетним мальчиком (1544 год), он бросил на съедение собакам Андрея Шуйского, лидера боярской фракции, и захватил власть в государстве. Через три года он сам короновался на царство московским митрополитом. Затем он приказал прислать к нему из разных концов своего царства знатных девственниц, из которых выбрал и женился на Анастасии Романовне, чья фамилия вскоре положит начало целой династии.

В 1550 году он созвал первое всенародное собрание (Земский собор) всей России. Он признался ей в ошибках своей молодости и пообещал справедливое и милосердное правление. Возможно, под влиянием Реформации в Германии и Скандинавии, собрание рассмотрело предложение о конфискации церковных богатств для поддержки государства. Предложение было отклонено, но было принято сопутствующее предложение, согласно которому все пожалованные Церкви земли, свободные от залогов, должны были быть возвращены, все дары, сделанные Церкви во время малолетства Ивана, отменялись, а монастыри больше не должны были приобретать определенные виды собственности без согласия царя. Духовенство было частично умиротворено, когда Иван взял священника Сильвестра в качестве своего духовника и сделал его и Алексея Адашефа своими главными министрами. Опираясь на этих способных помощников, Иван в двадцать один год стал хозяином царства, простиравшегося от Смоленска до Урала и от Северного Ледовитого океана почти до Каспийского моря.

Первой его заботой было усилить армию и уравновесить силы, предоставленные недружественными вельможами, двумя организациями, ответственными непосредственно перед ним: казачьей конницей и пехотой штрильцев, вооруженных аркебузами — огнестрельным оружием, изобретенным в XV веке.* Казаки возникли в том же веке как крестьяне, чье положение на юге России, между мусульманами и московитами, обязывало их быть готовыми к сражению по первому требованию, но давало им неотразимые возможности грабить караваны, которые вели торговлю между севером и югом. Основные казачьи «хозяева» — донские казаки на юго-востоке России и запорожские казаки на юго-западе — были полунезависимыми республиками, как ни странно, демократическими; мужчины-домохозяева выбирали гетмана (нем. Hauptmann, староста) в качестве исполнительного органа всенародно избранного собрания. Вся земля находилась в общей собственности, но сдавалась в аренду отдельным семьям для временного пользования; все сословия были равны перед законом.8 Известные своей лихой отвагой, казаки-всадники стали главной опорой Ивана IV дома и на войне.

Его внешняя политика была проста: он хотел, чтобы Россия соединила Балтийское море с Каспийским. Татары по-прежнему удерживали Казань, Астрахань и Крым и по-прежнему требовали от Москвы дани, хотя и тщетно. Иван был уверен, что для безопасности и единства России необходимо обладать этими ханствами и контролировать Волгу до ее выхода. В 1552 году молодой царь подвел 150 000 человек к воротам Казани, осада которых продолжалась пятьдесят дней. 30 000 мусульман сопротивлялись с религиозным упорством; они совершали неоднократные вылазки, а когда некоторые из них были схвачены и повешены на уключинах перед стенами, защитники расстреливали их стрелами, говоря, что «лучше этим пленникам принять смерть от чистых рук своих соотечественников, чем погибнуть от нечистых рук христиан».9 Когда после месяца неудач осаждающие пали духом, Иван послал в Москву за чудотворным крестом; тот, показанный им, оживил его людей; с обеих сторон Бог был призван на военную службу. Немецкий инженер заминировал стены, они рухнули, русские влились в город с криками «С нами Бог!» и истребили всех, кого не смогли продать в рабство. Иван, как нам рассказывают, плакал от жалости к побежденным: «Они не христиане, — говорил он, — но они люди». Он заново заселил руины христианами. Россия прославила его как первого славянина, взявшего татарскую крепость, и праздновала победу, как Франция праздновала победу над мусульманами в Туре (732). В 1554 году Иван взял Астрахань, и Волга стала полностью русской рекой. Крым оставался мусульманским до 1774 года, но донские казаки теперь подчинялись московскому владычеству.

Очистив свои границы на востоке, Иван с тоской посмотрел на запад. Он мечтал о том, чтобы русская торговля текла на запад и север по великим рекам в Балтику. Он завидовал промышленному и торговому развитию Западной Европы и искал любую возможность, с помощью которой русская экономика могла бы присоединиться к этому развитию. В 1553 году лондонские купцы поручили сэру Хью Уиллоуби и Ричарду Ченселлору найти арктический маршрут вокруг Скандинавии в Китай. Они отплыли из Харвича на трех судах; два экипажа погибли во время лапландской зимы, но Ченселлор достиг Архангельска, который англичане назвали так в честь архангела Михаила. Через сотни опасностей и трудностей Ченселлор добрался до Москвы. С ним, а позже с Энтони Дженкинсоном, Иван подписал договоры, предоставлявшие «Лондонской и Московской компании» особые торговые привилегии в России.

Но для Ивана эти договоры были лишь прорехами, а не дверью или окном на Запад. Он пытался ввезти немецких техников; 123 человека были собраны для него в Любеке, но Карл V отказался их отпустить. Великая река, Южная Двина, текла из сердца России в Балтику около Риги, но через враждебную Ливонию. Истоки Двины и Волги находились недалеко друг от друга; обе реки можно было соединить каналами; здесь, по воле судьбы, находился водный путь, который мог искупить несоразмерность огромной суши России с ее побережьями и портами; таким образом, Балтика сливалась с Каспийским и Черным морями, Восток и Запад встречались, и в процессе обмена товарами и идеями Запад мог вернуть часть своего древнего культурного долга Востоку.

Поэтому в 1557 году Иван придумал для Ливонии casus belli-обычно дело о животе. Он послал против нее войско под командованием Шах-Али, в прошлом татарского хана Казани; оно жестоко разорило страну, сжигая дома и посевы, обращая в рабство мужчин, насилуя женщин до смерти. В 1558 году другая русская армия захватила Нарву, расположенную всего в восьми милях от Балтики. Отчаявшаяся Ливония обратилась к Польше. Дания, Швеция, Германия, вся Центральная Европа содрогнулась от перспективы славянского наводнения, доходящего на запад, как в шестом веке, до Эльбы. Стефан Баторий пробудил поляков и привел их к победе над русскими под Полоцком (1582). Иван, потерпев поражение, уступил Ливонию Польше.

Задолго до этой решающей неудачи провал его походов привел к восстанию на родине. Купцы, которых Иван думал обогатить новыми путями торговли, не желали участвовать в дорогостоящей и разрушительной войне. Дворяне выступали против нее, считая, что она приведет к объединению балтийских держав с их превосходным вооружением против России, все еще феодальной по своей политической и военной организации. Во время войны и до нее Иван подозревал бояр в заговорах против своего престола. Во время почти смертельной болезни (1553) он узнал, что могущественная группа бояр планирует после его смерти отречься от сына Дмитрия и короновать князя Владимира, мать которого раздавала большие подарки войску. Его ближайшие советники, Сильвестр и Адашеф, заигрывали с изменническими боярами. Подозревая их, Иван семь лет удерживал этих чиновников у власти; затем (1560) он отстранил их от власти, но без насилия; Сильвестр умер в монастыре, Адашеф — в одном из ливонских походов. Несколько бояр дезертировали в Польшу и взялись за оружие против России; в 1564 году к этому бегству присоединился близкий друг Ивана и ведущий полководец, князь Андрей Курбский, утверждавший, что царь собирается убить его. Из Польши Курбский отправил Ивану письмо, которое было равносильно объявлению войны и обличало его как проказливого преступника. Предание утверждает, что Иван, когда ему зачитали это письмо, ударом царского посоха пригвоздил к полу ногу его носителя. Но царь снизошел до ответа Курбскому в опровержении длиной в шестьдесят две страницы, красноречивом и хаотичном, страстном и библейском, повествующем об интригах бояр с целью его низложения. Считая, что они отравили Анастасию, он спрашивал: «Зачем вы разлучили меня с женой? Если бы вы не отняли у меня молодую телку, не было бы убийства бояр….. Напрасно я искал человека, который сжалился бы надо мной, но не нашел».10 Курбский под вечер своей жизни написал безжалостно враждебную «Историю Ивана», которая является нашим главным источником сведений об ужасах Ивана.

Эти заговоры и дезертирство освещают самое известное и своеобразное событие царствования. 13 декабря 1564 года Иван покинул Москву с семьей, иконами, казной и небольшим войском, удалился на дачу в Александровск и отправил в Москву два воззвания. В одной из них утверждалось, что бояре, чиновники и церковь вступили в заговор против него и государства, поэтому «с великой скорбью» он слагает с себя престол и отныне будет жить в отставке. Другой заверил жителей Москвы, что любит их и что они могут быть уверены в его неизменной доброй воле. На самом же деле он неизменно благоволил к мещанам и купцам против аристократии, и нынешние действия средних и низших классов это подтверждают. Они разразились угрожающими криками в адрес дворянства и духовенства и потребовали, чтобы депутация епископов и бояр отправилась к царю и умоляла его вернуть себе трон. Это было сделано, и Иван согласился «взять себе государство заново» на условиях, которые он укажет позже.

Он вернулся в Москву (февраль 1565 года) и созвал народное собрание духовенства и бояр. Он объявил, что казнит лидеров оппозиции и конфискует их имущество; отныне он возьмет на себя всю полноту власти, не советуясь с дворянами и собранием, и прогонит всех, кто не подчинится его указам. Собрание, опасаясь восстания народных масс, уступило и распустилось. Иван постановил, что в будущем Россия должна быть разделена на две части: одна, Земщина, или собрание провинций, должна была оставаться под управлением бояр и их думы; она должна была облагаться валовым налогом от царя и подчиняться ему в военных и иностранных делах, но в остальном должна была быть самоуправляемой и свободной; другая часть, опричнина, или «отдельное имение», должна была управляться им самим и состоять из земель, выделенных им опричникам или отдельному сословию, выбранному царем для полиции и управления этим полуцарством, для охраны его от смуты, для личной охраны и специальной военной службы. Новые чиновники — сначала тысяча, а в конце концов шесть тысяч — были отобраны главным образом из младших сыновей дворян, которые, будучи безземельными, были готовы поддержать Ивана в обмен на пожалованные им поместья. Эти земли были взяты частично из владений короны, в основном из конфискованных владений мятежных бояр. К концу царствования опричнина включала в себя почти половину России, большую часть Москвы и важнейшие торговые пути. Революция была сродни той, которую спустя 150 лет предпринял Петр Великий, — возведение нового класса к политической власти и развитие российской торговли и промышленности. В век, когда практически вся военная мощь находилась в руках аристократии, это предприятие требовало от царя, вооруженного только личным войском и ненадежной поддержкой купечества и населения, дикой отваги. Некоторые современники уверяют, что в этот критический период Иван, которому тогда было тридцать пять лет, постарел на двадцать лет.11

Теперь Иван сделал Александровск своей постоянной резиденцией и превратил его в укрепленную цитадель. Напряжение, вызванное его восстанием против бояр, а также неудачами в длительной войне с Ливонией, возможно, привели в расстройство никогда не отличавшийся уравновешенностью ум. Он одел своих гвардейцев, как монахов, в черные рясы и шапки-черепа, назвал себя их аббатом, пел в их хоре, ежедневно посещал с ними мессу и так ревностно преклонялся перед алтарем, что его лоб неоднократно подвергался кровоподтекам. Это усилило благоговение, которое он внушал; Россия стала смешивать благоговение со страхом, который она испытывала перед ним; и даже вооруженные опричники были настолько смиренны перед ним, что их стали называть его двором или судом.

Революция Ивана, как и другие, не обошлась без террора. Тех, кто выступал против него и был пойман, казнили без пощады. Монастырская летопись, предположительно враждебная ему, насчитала 3470 жертв его гнева в те годы (1560–70); часто, сообщает она, жертву казнили «с женой» или «с женой и детьми», а в одном случае — «с десятью людьми, пришедшими ему на помощь».12 Князь Владимир и его мать были преданы смерти, но детей пощадили и обеспечили. Царь, как нам рассказывают, просил монахов молиться об упокоении душ своих жертв. Он защищал казни как обычное наказание за измену, особенно во время войны; агент Польши согласился с этим аргументом, а англичанин, ставший свидетелем кровавой расправы, молился: «Дай Бог, чтобы наших жесткошеих мятежников научили долгу перед князем таким же образом! «13

Кульминация террора пришлась на Новгород. Иван недавно выделил архиепископу крупную сумму на ремонт церквей и считал себя популярным, по крайней мере, среди тамошнего духовенства. Но тут ему доложили, что за иконой Богородицы в одном из новгородских монастырей был найден документ — несомненно, подлинный, — в котором Новгород и Псков обещали сотрудничать с Польшей в попытке свергнуть царя. 2 января 1570 года сильные военные силы во главе с опричниками напали на Новгород, разграбили его монастыри и арестовали 500 монахов и священников. Прибыв лично 6 января, Иван приказал забить до смерти тех священнослужителей, которые не смогли заплатить пятьдесят рублей выкупа. Архиепископ был лишен сана и посажен в тюрьму. Согласно Третьей летописи Новгорода, в течение пяти недель продолжалась резня населения; иногда за день убивали по 500 человек; официальные записи насчитывают 2770 погибших, но Иван Дротов утверждает, что их было всего 1502. Поскольку считалось, что многие купцы, жаждавшие возобновления торговли с Западом, участвовали в заговоре, солдаты царя сожгли все лавки в городе и дома купцов в пригородах; были уничтожены даже крестьянские дома в окрестностях. Если только недружелюбные монастырские летописцы не преувеличили масштабы побоища, то для того, чтобы найти аналогии жестокой мести Ивана, нам придется вернуться к наказанию мятежного Льежа Карлом Смелым (1468) или к разграблению Рима войсками Карла V (1527). Новгород так и не вернул себе былого значения в торговой жизни России. Иван перешел к Пскову, где ограничил своих воинов в грабежах. Затем он вернулся в Москву и отпраздновал царским балом-маскарадом свое спасение от опасного заговора.

Столь бурное правление вряд ли способствовало экономическому прогрессу или культурным изысканиям. В мирное время торговля поддерживалась, а в военное — страдала. На землях, выделенных опричникам, а затем и на других землях, крестьянин был законодательно прикреплен к земле как средство поощрения непрерывной обработки (1581); крепостное право, редкое в России до 1500 года, стало к 1600 году законом страны. Налогообложение было хищническим, инфляция — стремительной. Рубль 1500 года стоил девяносто четыре, а 1600 года — двадцать четыре рубля, что в два раза больше, чем рубль 1910 года;14 Нам нет нужды следить за дальнейшим падением, разве что в качестве одного из уроков истории заметим, что деньги — это последнее, что должен копить человек.

Плодовитость семей и истощение почв вынуждали к беспокойному переселению на свежие земли. Когда оно перевалило за Урал, то обнаружило татарское ханство, основанное над населением башкир и остяков, вокруг столицы, известной под казачьим словом Сибирь. В 1581 году Семен Строганов набрал 600 казаков и отправил их под командованием Ермака Тимофеевича покорять эти племена. Это было сделано, Западная Сибирь стала частью разбухшего русского царства, а Ермак, бывший вождем разбойников, был канонизирован православной церковью.

Церковь оставалась настоящим правителем России, ибо страх Божий был повсюду, в то время как власть Ивана была ограничена. Строгие правила ритуала, если не морали, связывали даже царя; священники следили за тем, чтобы он омывал руки после аудиенции послам, не принадлежащим к православной церкви. Римско-католическое богослужение было запрещено, но протестантов терпели как врагов римского папы. Иван IV, как и Генрих VIII, гордился своими познаниями в богословии. Он устроил в Кремле публичный диспут с богемским лютеранским богословом, и надо признать, что самый жестокий из царей вел дискуссию с большей вежливостью, чем в религиозных спорах современной Германии.15 С другим богословом у него вышло не так хорошо. На воскресной службе в Успенском соборе (1568 г.) Филипп, митрополит Московский, демонстративно отказался от благословения, которого просил Иван. Трижды царь тщетно просил о нем. Когда его приближенные потребовали объяснить причину отказа, Филипп начал перечислять преступления и разврат Ивана. «Молчи, — вскричал царь, — и дай мне свое благословение!» «Мое молчание, — отвечал прелат, — возлагает грех на душу твою и призывает смерть твою». Иван ушел без благословения, и целый месяц Филипп оставался невредимым. Затем в собор вошел царский слуга, схватил митрополита и потащил его в тверскую тюрьму. О его судьбе спорят; по принятому Русской церковью мнению, он был сожжен заживо. В 1652 году он был канонизирован, а его мощи до 1917 года оставались предметом почитания в Успенском соборе.

Церковь по-прежнему производила большую часть литературы и искусства России. Печатание появилось около 1491 года, но единственными книгами, напечатанными в это царствование, были молитвенные пособия. Ведущим ученым был митрополит Макарий; в 1529 году он с помощью секретарей начал собирать сохранившуюся литературу своей страны в двенадцати огромных томах, которые опять-таки почти полностью состояли из религиозных, в основном монашеских, летописей. Духовник Ивана Сильвестр составил знаменитый «Домострой», или «Домовую книгу», как руководство по ведению домашнего хозяйства, воспитанию и вечному спасению; мы отмечаем в ней наставление мужу бить жену с любовью, а также точные указания, как плевать и сморкаться.16 Сам Иван в своих письмах был не менее энергичным писателем своего времени.

Самым ярким произведением русского искусства при нем стала церковь Василия Блаженного (Храм Василия Блаженного), которая до сих пор стоит в стороне от Кремля на одном из концов Красной площади. По возвращении из победоносных походов на Казань и Астрахань (1554 г.) Иван начал строить так называемый Покровский собор — собор Покрова Богородицы, которой он благоразумно приписывал свои победы. Вокруг этой центральной каменной святыни впоследствии выросли семь деревянных часовен, посвященных святым, в праздники которых Иван побеждал своих врагов. Каждую часовню венчал изящный расписной купол, каждый из которых был луковичным, но отличался от остальных по орнаменту. Последняя часовня, возведенная в 1588 году в честь Василия Блаженного, со временем дала название всему очаровательному ансамблю. Неизбежная легенда приписывает архитектуру итальянцу и рассказывает, как Иван выколол себе глаза, чтобы не соперничать с этим шедевром, но проектировали ее двое русских — Барма и Постников, лишь переняв некоторые ренессансные мотивы в ее декоре.17 Каждый год, в Вербное воскресенье, в рамках государственной мудрости, московские владыки и духовенство проходили торжественной процессией к этому собору; митрополит ехал боком на коне с искусственными ушами, чтобы имитировать осла, на котором Христос въезжал в Иерусалим, а царь пешком смиренно вел коня за уздечку; знамена, кресты, иконы и кадильницы расцветали, а дети возносили хвалебные овации и благодарности ненастным небесам за благословения русской жизни.

К 1580 году Иван, казалось, одержал победу над всеми своими врагами. Он пережил несколько жен, был женат на шестой и подумывал о том, чтобы добавить еще одну в дружеском двоеженстве.18 У него было четверо детей: первый умер в младенчестве, третий, Федор, был полудурком, четвертый, Дмитрий, якобы страдал эпилептическими припадками. Однажды в ноябре 1580 года царь, увидев жену своего второго сына Ивана в нескромном, как ему казалось, наряде, упрекнул и ударил ее; у нее случился выкидыш; царевич упрекнул отца; царь в беспричинной ярости ударил его по голове царским посохом; от удара сын умер. Царь обезумел от раскаяния; он проводил дни и ночи, громко плача от горя; каждое утро он предлагал свою отставку; но даже бояре теперь предпочитали его своим сыновьям. Он прожил еще три года. Затем на него напала странная болезнь, от которой его тело распухло и источало невыносимое зловоние. 18 марта 1584 года он умер во время игры в шахматы с Борисом Годуновым. Сплетни обвинили Бориса в его отравлении, и была поставлена грандиозная опера в истории царей.

Не стоит думать, что Иван IV был просто жестоким людоедом. Высокий и сильный, он был бы красив, если бы не широкий плоский нос, над которым возвышались разросшиеся усы и густая русая борода. Прозвище Грозный неправильно переведено как Грозный; оно означало, скорее, величественный, подобный Августу, который применялся к цезарям; Иван III также получил это имя. На наш взгляд, да и на взгляд его жестоких современников, он был отталкивающе жесток и мстителен, он был беспощадным судьей. Он жил в эпоху испанской инквизиции, сожжения Сервета, обезглавливания Генриха VIII, марианских гонений, Варфоломеевской резни; когда он услышал об этой бойне (которую папа приветствовал с похвалой), он осудил варварство Запада.19 У него были провокации, которые поджигали легко воспламеняющийся нрав, ставший буйным из-за наследственности или среды; иногда, говорит один из очевидцев, небольшая досада заставляла его «пениться у рта, как лошадь». 20 Он признавал и порой преувеличивал свои грехи и преступления, так что его враги могли лишь подражать ему в своих обвинениях. Он ревностно учился и стал самым образованным мирянином своей страны и времени. Он обладал чувством юмора и мог разразиться джовианским хохотом, но в его улыбке часто проглядывало зловещее коварство. Он проложил себе дорогу в ад с прекрасными намерениями: он защитит бедных и слабых от богатых и сильных; он будет способствовать торговле и средним классам как сдерживающим факторам феодальной и ссорящейся аристократии; он откроет двери для торговли товарами и идеями с Западом; он даст России новый административный класс, не связанный, как бояре, древними и застойными путями; он освободит Россию от татар и выведет ее из хаоса в единство. Он был варваром, пытающимся стать цивилизованным.

Он потерпел неудачу, потому что так и не созрел до самообладания. Реформы, которые он планировал, были наполовину забыты в азарте революции. Он оставил крестьян в еще более жестокой зависимости от помещиков, чем прежде; он загромоздил торговые пути войной; он погнал способных людей в руки врага; он разделил Россию на враждебные половины и повел ее к анархии. Он подал своему народу деморализующий пример благочестивой жестокости и неконтролируемых страстей. Он убил своего самого способного сына и завещал свой трон слабоумному, чья неспособность привела к гражданской войне. Он был одним из многих людей своего времени, о которых можно сказать, что для их страны и человечества было бы лучше, если бы они никогда не родились.

С 1095 по 1291 год мусульманский мир пережил серию нападений, столь же жестоких и религиозных, как и те, с помощью которых он впоследствии покорил Балканы и превратил тысячи церквей в мечети. Восемь крестовых походов, вдохновленных дюжиной пап, бросили королевскую власть, рыцарство и сброд Европы против магометанских цитаделей в Малой Азии, Сирии, Палестине, Египте и Тунисе; и хотя в итоге эти атаки потерпели неудачу, они серьезно ослабили порядок и ресурсы мусульманских государств. В Испании крестовые походы увенчались успехом; ислам был отбит, а оставшиеся в живых жители теснились в Гранаде, гибель которой неспешно откладывалась. Сицилия была отнята у ислама энергичными норманнами. Но что такое эти раны и ампутации по сравнению с диким и разрушительным наступлением монголов (1219–58) на Трансоксиану, Персию и Ирак? Город за городом, бывшие прибежищем мусульманской цивилизации, подвергались грабежам, резне и пожарам — Бохара, Самарканд, Балх, Мерв, Нишапур, Рай, Герат, Багдад….. Провинциальные и муниципальные органы власти были разрушены; каналы, оставленные без внимания, ушли в песок; торговля канула в лету; школы и библиотеки были уничтожены; ученые и деятели науки были рассеяны, убиты или обращены в рабство. Дух ислама был сломлен почти на столетие. Он медленно возрождался, и тогда татары Тимура пронеслись по западной Азии в новом запустении, а турки-османы пробили себе путь через Малую Азию к Босфору. Ни одна цивилизация в истории не знала столь многочисленных, столь широкомасштабных и столь полных бедствий.

И все же монголы, татары и турки принесли свою новую кровь, чтобы заменить пролитые ими человеческие реки. Ислам стал роскошным и покорным; Багдад, как и Константинополь, потерял желание жить собственными руками; люди там настолько полюбили легкую жизнь, что наполовину приглашали смерть; эта живописная цивилизация, как и византийская, тоже созрела для смерти. Но она была настолько богата, что, подобно древней Греции и Италии эпохи Возрождения, смогла, благодаря своим спасенным фрагментам и воспоминаниям, цивилизовать своих завоевателей. Персия при монгольских иль-ханах создала просвещенное правительство, произвела хорошую литературу и величественное искусство, а также украсила историю благородным ученым Рашидуд-дином. В Трансоксиане Тимур строил почти так же впечатляюще, как и разрушал; и среди своих опустошений он сделал паузу, чтобы почтить Хафиза. В Анатолии турки уже были цивилизованы, и поэтов среди них было столько же, сколько наложниц. В Египте мамлюки продолжали строить как гиганты, а в Западной Африке ислам породил философа-историка, рядом с которым величайшие прорицатели современного христианства были мошками, запутавшимися и голодными в паутине схоластики. А тем временем ислам распространялся через Индию в самые отдаленные уголки Востока.

Когда Марко Поло отправился через Персию (1271 г.), чтобы увидеть Китай хана Хубилая, он почти на всем пути оказался в пределах Монгольской империи. История еще никогда не знала столь обширной территории. На западе она касалась Днепра в России; на юге включала Крым, Ирак, Персию, Тибет и Индию до Ганга; на востоке охватывала Индокитай, Китай и Корею; на севере лежала ее исконная родина — Монголия. Во всех этих государствах монгольские правители поддерживали дороги, способствовали развитию торговли, защищали путешественников и разрешали свободу вероисповедания для различных конфессий.

Хулагу, внук Чингисхана, разрушив Багдад (1258 г.), основал новую столицу в Мараге на северо-западе Персии. После его смерти (1265) его сын Абака стал ханом или принцем Персии, свободно подчинявшимся далекому хану Хубилаю; так началась династия Иль-Ханов, правившая Персией и Ираком до 1337 года. Величайшим из рода был Газан-хан. Он был почти самым низкорослым среди своих воинов, но его воля была сильнее их оружия. Он разорвал союз с Великим ханом в Монголии или Китае и сделал свое государство независимым королевством со столицей в Тебризе. К нему приезжали посланники из Китая, Индии, Египта, Англии, Испании….. Он реформировал администрацию, стабилизировал валюту, защитил крестьян от помещиков и грабителей и способствовал такому процветанию, которое напомнило Багдад в его самые гордые дни. В Тебризе он построил мечеть, два колледжа, философскую академию, обсерваторию, библиотеку, больницу. Он выделил доходы от некоторых земель в вечное пользование для поддержки этих учреждений и привлек к работе в них ведущих ученых, медиков и деятелей науки того времени. Сам он был человеком широкой культуры и владел многими языками, в том числе и латынью.1 Для себя он возвел мавзолей, столь величественный и огромный, что его смерть (1304) казалась триумфальным вступлением в более благородный дом.

Марко Поло описал Тебриз как «великий и славный город». Фра Одерик (1320 г.) назвал его «лучшим городом в мире для торговли». Любой товар можно найти здесь в изобилии….. Здешние христиане говорят, что доход, который город платит своему правителю, больше, чем тот, который вся Франция платит своему королю».2 Клавихо (1404) назвал его «могущественным городом, изобилующим богатствами и товарами», со «многими прекрасными зданиями», великолепными мечетями и «самыми великолепными банями в мире».3 По его подсчетам, население составляло миллион душ.

Ульджайту продолжил просвещенную политику своего брата Газана. В его правление были созданы одни из самых благородных памятников архитектуры и иллюминации в истории Персии. Карьера его канцлера, Рашидуддина Фадлуллаха, иллюстрирует процветание образования, учености и литературы в это время. Рашидуд-Дин родился в 1247 году в Хамадане, возможно, из еврейского рода; так считали его враги, ссылаясь на его замечательное знание Моисеева закона. Он служил Абаке врачом, Газану — премьером, Ульджайту — казначеем. В восточном пригороде Тебриза он основал Раб’-и-Рашиди, или Фонд Рашиди, — просторный университетский центр. Одно из его писем, хранящееся в библиотеке Кембриджского университета, описывает его:

В нем мы построили двадцать четыре караван-сарая [трактира], касающихся неба, полторы тысячи магазинов, превосходящих пирамиды по стойкости, и 30 тысяч очаровательных домов. Были построены благотворные бани, приятные сады, магазины, мельницы, фабрики для тканья тканей и изготовления бумаги….. Люди со всех городов и границ были удалены в упомянутый Раб’. Среди них 200 чтецов КоранаCOPY00. Мы предоставили жилье 400 другим ученым, богословам, правоведам и традиционалистам [хадисоведам] на улице, которая называется «Улица ученых»; всем им были предоставлены ежедневные выплаты, пенсии, ежегодные пособия на одежду, деньги на мыло и сладости. Мы учредили еще 1000 студентов… и отдали распоряжения об их пенсиях и поденных выплатах… чтобы они могли спокойно и безбедно заниматься приобретением знаний и приносить пользу людям. Мы также предписали, кто и сколько студентов должны учиться у того или иного профессора и учителя; и, убедившись в способностях каждого ищущего знаний и в его способности к изучению той или иной отрасли наук… мы приказали ему изучать эту науку…..

Пятьдесят искусных врачей, прибывших из городов Индостана, Китая, Мисра (Египта) и Шама (Сирии), удостоились нашего особого внимания и благосклонности тысячей способов; мы приказали, чтобы они ежедневно посещали наш «Дом исцеления» [больницу] и чтобы каждый из них взял под свою опеку десять учеников, способных к изучению медицины, и обучил их этому благородному искусству. Каждому из окулистов, хирургов и костоправов, которые работают в…. нашей больницы, мы приказали поручить по пять сыновей наших слуг, чтобы они обучались искусству окулиста, хирургии и костоправству. Для всех этих людей… мы основали квартал за нашей больницей…. их улица называется «Улица лекарей». Другие ремесленники и промышленники, которых мы перевезли из разных стран, тоже обосновались, каждая группа на своей улице.4

Мы должны удивляться трудолюбию человека, который, активно участвуя в управлении царством, нашел время и знания для написания пяти книг по теологии, четырех по медицине и управлению, а также объемной истории мира. Причем, как уверяет один восхищенный мусульманин, Рашидуддин мог посвятить написанию книги только время между утренней молитвой и восходом солнца, а ведь даже в Азербайджане бывают пасмурные дни. Он семь лет трудился над своим «Джами’ут-Тайварих», или «Сборником историй»; он опубликовал его в двух огромных томах, которых на английском языке было бы семь. Здесь содержались подробные сведения о монголах от Чингисхана до Газана; о различных магометанских государствах и династиях в восточном и западном исламе; о Персии и Иудее до и после Мухаммеда; о Китае и Индии, с полным исследованием Будды и буддизма; а также назидательно краткий отчет о делах и идеях европейских королей, римских пап и философов. Те, кто читал эти тома, еще не переведенные на европейские языки, называют их самым ценным и ученым трудом во всей прозаической литературе Персии. Рашидуд-Дин не только пользовался архивами своего правительства; он привлекал китайских ученых, чтобы те добывали для него китайские договоры и другие документы, и, судя по всему, читал их, а также арабские, еврейские, турецкие и монгольские источники на языках оригинала.5

Чтобы передать этот сборник потомкам, несмотря на время и войны, Рашидуд-Дин разослал копии в разрозненные библиотеки, перевел и распространил его на арабском языке и выделил средства на изготовление двух экземпляров каждый год, одного на арабском, одного на персидском, которые должны были быть подарены какому-нибудь городу мусульманского мира. Тем не менее, большая часть этой книги была утеряна, как и другие его работы, и, возможно, в результате его политической катастрофы. В 1312 году Ульджайту привлек к себе Али-шаха в качестве соканцлера казначейства. При преемнике Ульджайту, Абу Саиде, Али-Шах распространил разнообразные обвинения против своего коллеги и убедил хана, что Рашидуд-Дин и его сын Ибрагим отравили Ульджайту. Историк был смещен с должности, а вскоре после этого предан смерти (1318) в возрасте семидесяти лет вместе с одним из своих сыновей. Его имущество было конфисковано, фонды лишились своих пожертвований, а пригород Раб’-и-Рашиди был разграблен и разрушен.

Абу Са’ид с запозданием загладил свою вину, назначив визирем другого сына историка. Гиятуд-дин правил мудро и справедливо. После смерти Абу Са’ида наступил период анархии, положивший конец династии Иль-ханов, и их царство разделилось на мелкие государства, разоренные войной и восстановленные поэзией.

Ведь в Персии каждый второй писал стихи, а цари почитали поэтов лишь рядом с любовницами, каллиграфами и генералами. Во времена Хафиза десятки персидских поэтов прославились от Средиземноморья до Ганга и от Йемена до Самарканда. Однако все они преклонялись перед Шамсуд-дином Мухаммадом Хафизом и уверяли его, что он превзошел самого мелодичного Са’ди. Он согласился с этой оценкой и с почтением обратился к нему:

Хафиз — значит «помнящий»; так называли того, кто, подобно нашему поэту, выучил наизусть весь Коран. Родившись в Ширазе в неизвестное время и неизвестного происхождения, он вскоре стал писать стихи. Его первым покровителем стал Абу Исхак, назначенный Газан-ханом шахом Фарса (юго-восточной Персии). Абу Исхак настолько полюбил поэзию, что пренебрег государственным управлением. Когда его предупредили, что вражеские войска готовятся напасть на его столицу Шираз, он заметил, каким глупцом надо быть, чтобы тратить столь прекрасную весну на войну. Бесчувственный полководец Ибн-Музаффар захватил Шираз, убил Абу Исхака (1352), запретил пить вино и закрыл все таверны в городе. Хафиз написал скорбную элегию:

Преемник Музаффара, сочтя запрет невыполнимым или обнаружив, что виночерпиями управлять легче, чем пуританами, вновь открыл таверны, и Хафиз подарил ему бессмертие.

Он следовал персидским традициям, посвящая так много стихов вину; иногда он считал, что бокал вина «стоит больше, чем поцелуй девственницы».8 Но даже виноград становится сухим после тысячи куплетов, и вскоре Хафиз пришел к выводу, что любовь, девственная или практическая, незаменима для поэзии:

Похоже, он наконец-то охладел к браку; если мы правильно истолкуем его тонкие стихи, он нашел себе жену и завел нескольких детей, прежде чем смог окончательно определиться между женщиной и вином. В некоторых стихах он, кажется, оплакивает ее смерть:

В любом случае он стал домашним, вел тихую жизнь и редко выезжал за границу; по его словам, он позволял своим стихам путешествовать за него. Его приглашали ко многим королевским дворам, и на мгновение он был вынужден принять предложение султана Ахмада поселиться в королевском дворце в Багдаде.12 Но любовь к Ширазу держала его в плену; он сомневался, что в самом раю есть такие же прекрасные ручьи или такие же красные розы. Время от времени он писал хвалу персидским царевнам своего времени в надежде получить подарок, чтобы облегчить свою бедность; ведь в Персии не было издателей, чтобы выпустить свои чернила в открытое море, и искусство должно было ждать, держа шляпу в руке, в прихожих вельмож или царей. Однажды, правда, Хафиз чуть было не отправился за границу: индийский шах прислал ему не только приглашение, но и деньги на поездку; он отправился в путь и достиг Ормуза на берегу Персидского залива; он уже собирался сесть на корабль, когда буря расстроила его воображение и очаровала его стабильностью. Он вернулся в Шираз и послал шаху вместо себя поэму.

Диван, или сборник поэзии Хафиза, содержит 693 стихотворения. Большинство из них — оды, некоторые — четверостишия, некоторые — невразумительные фрагменты. Переводить их труднее, чем Данте, поскольку они звенят многочисленными рифмами, которые в английском языке превратились бы в доггерл, и изобилуют рекогносцировочными аллюзиями, которые щекотали умы того времени, но теперь лежат тяжелым грузом на крыльях песен. Часто его можно лучше передать в прозе:

Ночь уже клонилась к закату, когда, влекомый благоуханием роз, я спустился в сад, чтобы, подобно соловью, найти бальзам от лихорадки. В тени мелькнула роза, роза, красная, как замаскированная лампа, и я взглянул на ее лик……

Роза прекрасна только потому, что прекрасен лик моей возлюбленной….. Что такое благоухание зелени и ветерок, дующий в саду, если бы не щека моей возлюбленной, похожая на тюльпан?…

Во мраке ночи я пытался освободить свое сердце от уз твоих локонов, но ощутил прикосновение твоей щеки и впился в твои губы. Я прижал тебя к своей груди, и волосы твои охватили меня, как пламя. Я прижался губами моими к губам твоим и отдал сердце и душу мою тебе, как выкуп.13

Хафиз был одним из тех блаженных и измученных душ, которые благодаря искусству, поэзии, подражанию и полубессознательному желанию стали настолько чувствительны к красоте, что хотят поклоняться — глазами, речью и кончиками пальцев — каждой прекрасной форме в камне, краске, плоти или цветке, и страдают в подавленном молчании, когда красота проходит мимо; но которые находят в каждом дне новое откровение прекрасного или изящного, некоторое прощение за краткость красоты и суверенитет смерти. Так Хафиз смешивал богохульства со своим поклонением и впадал в гневную ересь, даже восхваляя Вечного как источник, из которого проистекает вся земная красота.

Многие пытались сделать его респектабельным, интерпретируя его вино как духовный экстаз, его таверны как монастыри, его пламя как Божественный огонь. Правда, он стал суфием и шейхом, принял одеяние дервиша и написал стихи туманного мистицизма; но его настоящими богами были вино, женщина и песня. Было начато движение, чтобы судить его за неверие, но он избежал этого, заявив, что еретические стихи выражали взгляды христианина, а не его собственные. И все же он написал:

О фанатики! Не думайте, что вы защищены от греха гордыни, ибо разница между мечетью и неверной церковью — всего лишь суета,14

где неверный, конечно, означает христианин. Иногда Хафизу казалось, что Бог — лишь плод надежд человека:

Когда он умер, его ортодоксальность была столь сомнительной, а гедонизм столь объемным, что некоторые возражали против его религиозных похорон; но его друзья спасли положение, аллегоризируя его поэзию. Позднее поколение увековечило его кости в саду Хафизийя, цветущем ширазскими розами, и предсказание поэта исполнилось — его могила станет «местом паломничества свободолюбцев всего мира». На алебастровом надгробии было выгравировано одно из стихотворений мастера, наконец-то ставшее глубоко религиозным:

Впервые мы слышим о татарах как о кочевом народе Центральной Азии, родственном и соседствующем с монголами и участвующем с ними в европейских набегах. Китайский писатель XIII века описывает их так, как Джордан за тысячу лет до этого изобразил гуннов: невысокого роста, с отвратительным лицом для незнакомых с ними людей, невинные в письмах, искусные в войне, безошибочно наводящие стрелы с быстро скачущего коня и продолжающие свой род усердным многоженством. В походах и кампаниях они брали с собой постель и борт — жен и детей, верблюдов, лошадей, овец и собак; пасли животных между битвами, питались их молоком и плотью, одевали себя в их шкуры. Они ели досыта, когда запасов было много, но переносили голод и жажду, жару и холод «терпеливее, чем любой народ в мире».17 Вооруженные стрелами, иногда с горящим наконечником из нафты, пушками и всеми средневековыми механизмами осады, они были подходящим и готовым инструментом для человека, мечтавшего об империи с молоком матери.

После смерти Чингисхана (1227 г.) он разделил свои владения между четырьмя сыновьями. Джагатаю он отдал область вокруг Самарканда, и имя этого сына стало применяться к монгольским или татарским племенам, находившимся под его властью. Тимур (т. е. железный) родился в Кеше в Трансоксиане у эмира одного из таких племен. По словам Клавихо, новый «Бич Божий» взял на себя эту функцию довольно рано: он организовал группы молодых воров, чтобы воровать овец или скот из близлежащих стад.18 В одном из таких предприятий он лишился третьего и четвертого пальцев правой руки; в другом был ранен в пятку и так хромал до конца жизни.19 Его враги называли его Тимур-и-Ланг, Тимур Хромой, что небрежные оксиденты вроде Марлоу превратили в Тамбурлана или Тамерлана. Он нашел время для небольшого образования; он читал стихи и знал разницу между искусством и дегенерацией. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец завещал ему руководство племенем и удалился в монастырь, ибо мир, говорил старик, «не лучше золотой вазы, наполненной змеями и скорпионами».* Отец, как нам рассказывают, посоветовал сыну всегда поддерживать религию. Тимур следовал этому совету вплоть до превращения людей в минареты.

В 1361 году хан Монголии назначил Ходжу Ильяса правителем Трансоксианы, а Тимура сделал одним из советников Ходжи. Но энергичный юноша еще не созрел для государственной деятельности; он жестоко поссорился с другими членами штаба Ходжи и был вынужден бежать из Самарканда в пустыню. Он собрал вокруг себя несколько молодых воинов и присоединил свой отряд к своего брата Амира Хусейна, который находился в таком же положении. Скитаясь из одного укрытия в другое, они закаляли душу и тело опасностями, бездомностью и нищетой, пока их не подняли до умеренного состояния, наняв для подавления восстания в Систане. Созрев, они объявили войну Ходже, свергли и убили его и стали совместными правителями племен джагатаев в Самарканде (1365). Пять лет спустя Тимур подговорил Амира Хусейна на убийство и стал единоличным султаном.

«В 769 году (1367), — гласит его сомнительная автобиография, — я вступил в тридцать третий год; и, будучи беспокойным, я был склонен к вторжению в некоторые соседние страны».20 Отдыхая зимой в Самарканде, он почти каждую весну отправлялся в новый поход. Он научил города и племена Трансоксианы покорно принимать его власть; он завоевал Хурасан и Систан, покорил богатые города Герат и Кабул; он подавлял сопротивление и бунт жестокими наказаниями. Когда город Сабзавар сдался после дорогостоящей осады, он взял 2000 пленников, «навалил их живыми друг на друга, утрамбовал кирпичами и глиной и воздвиг на минарете, чтобы люди, будучи осведомлены о величии его гнева, не соблазнились демоном высокомерия»; так об этом сообщает современный панегирист.21 Город Зирих не понял этого и оказал сопротивление; из голов его жителей сделали еще больше минаретов. Тимур захватил Азербайджан, взял Луристан и Тебриз, а их художников отправил в Самарканд. В 1387 году Исфахан сдался и принял татарский гарнизон, но когда Тимур ушел, жители поднялись и перебили гарнизон. Он вернулся со своей армией, взял город штурмом и приказал каждому из своих солдат принести ему голову перса. Семьдесят тысяч исфаханских голов, как нам рассказывают, были установлены на стенах или сделаны в виде башен, украшающих улицы.22 Умиротворенный, Тимур снизил налоги, которые город платил своему правителю. Остальные города Персии спокойно заплатили выкуп.

В Ширазе в 1387 году, как гласит предание, слишком красивое, чтобы ему доверять, Тимур вызвал к себе самого знаменитого горожанина и гневно процитировал ему строки, в которых за родинку на щеке дамы предлагались вся Бохара и Самарканд. «Ударами моего блестящего меча, — жаловался Тимур, — я покорил большую часть обитаемого земного шара… чтобы украсить Самарканд и Бохару, места моего правления; а ты, жалкий негодяй, продал бы их оба за черную родинку турчанки из Шираза!» Хафиз, как нас уверяют, низко поклонился и сказал: «Увы, о принц, именно эта расточительность является причиной того несчастья, в котором вы меня застали». Тимуру так понравился ответ, что он пощадил поэта и преподнес ему богатый подарок. К сожалению, ни один из ранних биографов Тимура не упоминает об этом очаровательном инциденте.23

Пока Тимур находился на юге Персии, ему сообщили, что Тукатмиш, хан Золотой Орды, воспользовался его отсутствием, чтобы вторгнуться в Трансоксиану и даже разграбить живописную Бохару, которую Хафиз оценил в полмоля. Тимур совершил поход на тысячу миль на север (подумайте о проблемах с комиссарами, связанных с таким походом) и вытеснил Тукатмиша обратно на Волгу. Повернув на юг и запад, он совершил набег на Ирак, Грузию и Армению, истребляя по пути еретиков-сайидов, которых он клеймил как «заблуждающихся коммунистов».24 Он взял Багдад (1393 г.) по просьбе его жителей, которые больше не могли мириться с жестокостью своего султана Ахмеда ибн Увайса. Найдя старую столицу в упадке, он приказал своим помощникам отстроить ее заново; тем временем он добавил в свой гарем несколько избранных жен, а к своему двору — знаменитого музыканта. Ахмед нашел убежище в Брусе у османского султана Баджазета I; Тимур потребовал выдачи Ахмеда, Баджазет ответил, что это нарушит турецкие каноны гостеприимства.

Тимур сразу же двинулся бы на Брусу, но Тукатмиш снова вторгся в Трансоксиану. Разгневанный татарин пронесся по югу России и, пока Тукатмиш скрывался в пустыне, разграбил золотоордынские города Сарай и Астрахань. Не устояв, Тимур двинул свою армию на запад от Волги до Дона и, возможно, планировал присоединить к своему царству всю Русь. Русские всех провинций лихорадочно молились, и Владимирскую Богородицу несли в Москву между рядами коленопреклоненных сторонников, взывавших: «Матерь Божия, спаси Россию!» Спасти ее помогла бедность степей. Найдя мало грабежа, Тимур повернул назад за Дон и повел своих усталых и голодных воинов обратно в Самарканд (1395–96).

В Индии, по всем сведениям, было достаточно богатств, чтобы купить сотню Россий. Провозгласив, что мусульманские правители в Северной Индии слишком терпимы к индуистскому идолопоклонству и что все индусы должны быть обращены в магометанство, Тимур в возрасте шестидесяти трех лет отправился в Индию во главе 92 000 человек (1398). Возле Дели он встретил армию султана Махмуда, разбил его, перебил 100 000 (?) пленных, разграбил столицу и привез в Самарканд все, что могли унести его войска и звери из сказочных богатств Индии.

В 1399 году, все еще помня об Ахмеде и Баязете, он снова выступил в поход. Он пересек Персию и добрался до Азербайджана, сместил с поста правителя своего сына-бездельника, повесил поэтов и министров, совращавших молодежь в веселье, и вновь опустошил Грузию. Войдя в Малую Азию, он осадил Сивас, возмутился его долгим сопротивлением и, когда тот пал, заживо похоронил 4000 христианских солдат — или это была военная пропаганда? Желая защитить свой фланг при нападении на османов, он отправил посланника в Египет с предложением заключить договор о ненападении. Султан аль-Малик посадил посланника в тюрьму и нанял убийцу, чтобы тот убил Тимура. Заговор не удался. Покорив Алеппо, Химс, Баальбек и Дамаск, татарин двинулся на Багдад, изгнавший его ставленников. Он взял его дорогой ценой и приказал каждому из 20 000 своих воинов принести ему голову. Так и было сделано — так нам рассказывают: богатые и бедные, мужчины и женщины, старики и молодые заплатили этот налог на голову, а их черепа были сложены в жуткие пирамиды перед городскими воротами (1401). Мусульманские мечети, монастыри и женские монастыри были пощажены; все остальное было разграблено и разрушено, причем так основательно, что некогда блестящая столица восстановилась только в наше время, по милости нефти.

Чувствуя себя теперь достаточно уверенно слева и справа, Тимур послал Баязету последнее предложение покориться. Турок, слишком уверенный в себе после победы при Никополе (1396), ответил, что уничтожит татарскую армию, а главную жену Тимура сделает своей рабыней.25 Два самых выдающихся полководца эпохи сошлись в битве при Анкаре (1402). Стратегия Тимура вынудила турок вступить в бой, когда они были измотаны долгим маршем. Они были разбиты. Баязет был взят в плен, Константинополь ликовал, христианство на полвека было спасено татарами от турок. Тимур прошел по Европе до Брусы, сжег ее, унес византийскую библиотеку и серебряные ворота. Он прошел по Средиземному морю, захватил Смирну у родосских рыцарей, перебил жителей и остановился в Эфесе. Христианство снова содрогнулось. Генуэзцы, которые все еще удерживали Хиос, Фокею и Митилену, прислали покорность и дань. Султан Египта отпустил татарского посланника и присоединил его к многочисленной компании вассалов Тимура. Завоеватель вернулся в Самарканд самым могущественным монархом своего времени, правящим от Средней Азии до Нила, от Босфора до Индии. Генрих IV Английский прислал ему приветствия, Франция — епископа с дарами, Генрих III Кастильский отправил к нему знаменитое посольство под началом Руя Гонсалеса де Клавихо.

Именно подробным мемуарам Клавихо мы обязаны большей частью наших знаний о дворе Тимура. Он покинул Кадис 22 мая 1403 года, проехал через Константинополь, Трапезунд, Эрзерум, Тебриз, Тегеран (здесь он впервые упоминается европейцем), Нишапур и Мешхед и достиг Самарканда 31 августа 1404 года. Он почему-то ожидал найти там только орду отвратительных мясников. Его поразили размеры и процветание столицы Тимура, великолепие мечетей и дворцов, прекрасные манеры высшего сословия, богатство и роскошь двора, скопление художников и поэтов, прославляющих Тимура. В самом городе, которому на тот момент было более 2000 лет, проживало около 150 000 человек, в нем были «самые благородные и красивые дома» и множество дворцов, «укрытых среди деревьев»; в целом, не считая обширных пригородов, Клавихо считал, что Самарканд «скорее больше Севильи». Вода в дома подавалась из реки, протекавшей рядом с городом, а оросительные каналы озеленяли внутренние районы. Там воздух благоухал фруктовыми садами и виноградниками; паслись овцы, пасся скот, росли пышные посевы. В городе находились фабрики, где производили артиллерию, доспехи, луки, стрелы, стекло, фарфор, изразцы и ткани непревзойденного блеска, в том числе киримзе, красный краситель, давший название пунцовому. Работали в лавках и на полях, жили в домах из кирпича, глины или дерева, а также вели городской образ жизни на набережной реки татары, турки, арабы, персы, ираои, афганцы, грузины, греки, армяне католики, несториане, индусы, все они свободно отправляли свои обряды и проповедовали свои противоречивые верования. На главных улицах росли деревья, стояли магазины, мечети, академии, библиотеки и обсерватория; большой проспект тянулся по прямой линии из одного конца города в другой, и главная часть этой магистрали была покрыта стеклом.26

Клавихо был принят татарским императором 8 сентября. Он прошел через просторный парк, «где было разбито множество палаток из шелка» и павильонов, увешанных шелковыми вышивками. Шатер был обычным жилищем татарина; у самого Тимура в этом парке был шатер 300 футов в окружности. Но были здесь и дворцы с полами из мрамора или плитки и прочной мебелью, украшенной драгоценными камнями, а иногда и вовсе сделанной из серебра или золота. Клавихо нашел монарха сидящим со скрещенными ногами на шелковых подушках «под порталом прекраснейшего дворца», перед фонтаном, выбрасывающим столб воды, который падал в бассейн, где непрерывно покачивались яблоки. Тимур был одет в шелковый плащ и носил высокую широкополую шляпу, усыпанную рубинами и жемчугом. Когда-то он был высок, энергичен и бодр; теперь, в возрасте шестидесяти восьми лет, он согнулся, ослаб, исхудал, почти ослеп; он едва мог поднять веки, чтобы увидеть посла.

Он приобрел столько культуры, сколько мог вынести деятельный человек; он читал историю, собирал произведения искусства и художников, дружил с поэтами и учеными и при случае мог продемонстрировать элегантные манеры. Его тщеславие равнялось его способностям, которые никто не превзошел в то время. В отличие от Цезаря, он считал жестокость необходимой частью стратегии; однако, если верить его жертвам, он часто проявлял жестокость в качестве простой мести. Даже в гражданском управлении он щедро награждал смертью — например, мэра, притеснявшего город, или мясника, который брал слишком большую цену за мясо.27 Он оправдывал свою суровость необходимостью управлять народом, еще не примирившимся с законом, и оправдывал свои резни как средство принуждения беспорядочных племен к порядку и безопасности единого и могущественного государства. Но, как и все завоеватели, он любил власть ради нее самой, а добычу — ради величия, которое она могла обеспечить.

В 1405 году он отправился покорять Монголию и Китай, мечтая о полумировом государстве, которое соединит Средиземное и Китайское моря. Его армия насчитывала 200 000 человек, но в Отраре, на северной границе своего королевства, он умер. Последним его приказом было, чтобы войска шли дальше без него, и некоторое время его белый конь, оседланный и без седока, ехал рядом. Но его солдаты хорошо знали, что его ум и воля были наполовину их силой; вскоре они вернулись, оплаканные и успокоенные, в свои дома. Его дети построили для него в Самарканде величественный Гур-и-Мир, или Мавзолей эмира, — башню, увенчанную массивным куполом-луковицей и облицованную кирпичом с эмалью прекрасного бирюзово-голубого цвета.

Его империя рухнула вместе с его мозгом. Западные провинции почти сразу же отпали, и его потомкам пришлось довольствоваться Средним Востоком. Самым мудрым из этой линии Тимуридов был Шах-Рух, который позволил своему сыну Улугу управлять Трансоксианой из Самарканда, в то время как сам он управлял Хурасаном из Герата. При этих потомках Тимура две столицы стали соперничающими центрами татарского процветания и культуры, равной любой в Европе того времени (1405–49). Шах-Рух был грамотным полководцем, любил мир, благосклонно относился к литературе и искусству и основал в Герате знаменитую библиотеку. «Герат, — писал один тимуридский принц, — это сад мира».28 Улугбек лелеял ученых и основал в Самарканде величайшую обсерваторию эпохи. Он был, по словам витиеватого мусульманского биографа,

Ученый, справедливый, искусный и энергичный, он достиг высокого уровня в астрономии, а в риторике мог разделить волосы. В его царствование статус образованных людей достиг своего зенита….. В геометрии он излагал тонкости, а в вопросах космографии прояснил «Альмагест» Птолемея… До сих пор ни один монарх, подобный ему, не восседал на троне. Он записывал наблюдения за звездами, сотрудничая с самыми выдающимися учеными….. Он построил в Самарканде колледж, подобного которому по красоте, рангу и значению не найти в семи странах мира».29

Этот образец меценатства был убит в 1449 году своим внебрачным сыном, но высокая культура династии Тимуридов продолжалась при султанах Абу Саиде и Хусейне ибн-Баикайе в Герате до конца XV века. В 1501 году монголы-узбеки захватили Самарканд и Бохару; в 151 году шах Исмаил, представитель новой династии Сефевидов, взял Герат. Бабур, последний из правителей Тимуридов, бежал в Индию и основал там могольскую (монгольскую) династию, которая сделала мусульманский Дели такой же блестящей столицей, как и мединский Рим.

В то время как ислам в Азии страдал от постоянных вторжений и революций, в Египте мамлюкские султаны (1250–1517) сохраняли относительную стабильность. Черная смерть на время разрушила египетское процветание, но и в таких превратностях мамлюки продолжали примирять компетентное управление и художественные интересы с растратами и жестокостью. Однако в 1381 году султан Малик аль-Насир Баркук положил начало династии мамлюков Бурджи, которая отличалась роскошью, интригами, насилием и социальным упадком. Они обесценили монету даже по сравнению с обычаями правительств, обложили налогами предметы первой необходимости, злоупотребили государственной монополией на сахар и перец и обложили европейскую торговлю с Индией такими высокими пошлинами в Александрии, что окцидентальные купцы были вынуждены искать путь в Индию вокруг Африки. Уже через поколение после путешествия Васко да Гамы (1498) Египет потерял большую часть своей некогда богатой доли в торговле между Востоком и Западом; и эта экономическая катастрофа довела страну до такой нищеты, что она оказала лишь слабое сопротивление, когда Селим I положил конец мамлюкскому правлению и сделал Египет провинцией Османской империи.

С 1258 по 1453 год Каир оставался самым богатым, самым красивым и самым густонаселенным городом ислама. Ибн-Батута с восторгом описывал его в 1326 году, а Ибн-Халдун, посетивший его в 1383 году, назвал его «метрополией вселенной, садом мира, муравейником человеческого рода, троном королевской власти»; город, украшенный дворцами и замками, монастырями, монастырями и колледжами, освещенный звездами эрудиции; рай, столь щедро поливаемый Нилом, что кажется, что земля здесь предлагает свои плоды людям в качестве даров и приветствий». 30 — на что трудолюбивый феллах мог возразить.

Египетские мечети этой эпохи отражали скорее суровость правительства, чем цвета неба. Здесь не было «иванов» или порталов из глазурованного кирпича и тонированной плитки, как в исламской Азии, а были массивные каменные стены, которые превращали мечеть скорее в крепость, чем в молитвенный дом. Мечеть (1356–63 гг.) султана Хасана была чудом своей эпохи и до сих пор является самым величественным памятником мамлюкского искусства. Историк аль-Макризи считал, что «она превзошла все другие мечети, когда-либо построенные». 31 Но он был патриотом Кайрена. Неясная традиция рассказывает, как султан собрал знаменитых архитекторов из многих стран, попросил их назвать самое высокое здание на земле и велел возвести еще более высокое. Они назвали дворец Хосру I в Ктесифоне, чья сохранившаяся арка возвышается на 105 футов над землей. Воруя камни из разрушающихся пирамид, их рабочие возвели стены новой мечети до 100 футов, добавили карниз еще на тринадцать футов и подняли на одном углу минарет до 280 футов. Мрачная возвышающаяся масса впечатляет, но вряд ли радует западный глаз; кайроты, однако, так гордились ею, что придумали или позаимствовали легенду, в которой султан отрубил правую руку архитектору, чтобы тот никогда не создал такого же шедевра — как будто архитектор проектирует своей рукой. Более привлекательными, несмотря на свое назначение, были погребальные мечети, которые мамлюкские султаны строили за стенами Каира для бальзамирования своих костей. Султан Баркук аль-Захир, начавший жизнь черкесским рабом, закончил ее в немой славе в самой великолепной из этих гробниц.

Величайшим строителем среди мамлюков Бурджи был Каит-бей. Несмотря на то, что его преследовала война с турками, он сумел профинансировать дорогостоящие постройки в Мекке, Медине и Иерусалиме; восстановил в Каире цитадель Саладина и университетскую мечеть Эль-Азхар; построил гостиницу, знаменитую своими арабесками из камня; возвел в столице мечеть с богатым орнаментом; и увенчал свою кончину мемориальной мечетью из гранита и мрамора, чье великолепное убранство, высокий балконный минарет и геометрически вырезанный купол делают ее одной из наименьших побед мусульманского искусства.

При мамлюках процветали все мелкие искусства. Резчики по слоновой кости, кости и дереву изготовили тысячу красивых изделий, от шкатулок для ручек до кафедр, задуманных со вкусом и выполненных с неустанным мастерством и искусностью; например, кафедру из внехрамовой мечети Каит-бея, хранящуюся в Музее Виктории и Альберта. Инкрустация золотом и серебром достигла своего пика во времена этих кровавых династий. А египетская керамика, придумавшая тысячу новинок за свои незапамятные тысячелетия, теперь подарила миру эмалированное стекло: светильники для мечетей, мензурки, вазы., расписанные фигурами или формальным орнаментом из цветной эмали, иногда дополненным золотом. Этими и многими другими способами мусульманские художники, придавая красоте долговечную форму, искупали варварство своих королей.

История начинается после того, как исчезают истоки. Никто не знает, где возникли «турки»; некоторые предполагают, что они были финно-угорским племенем гуннов, и что их название означало шлем, который в одном из турецких диалектов называется дурко. Они сформировали свои языки на основе монгольского и китайского, а позже привнесли персидские или арабские слова; эти «турецкие» диалекты являются единственным средством классификации их носителей как турок. Один из таких кланов получил свое название от своего предводителя Сельджука; он рос от победы к победе, пока его многочисленные потомки в тринадцатом веке не стали править Персией, Ираком, Сирией и Малой Азией. Родственный клан под предводительством Ортогрула бежал в том же веке из Хурасана, чтобы не утонуть в монгольском наводнении. Он нашел военную службу у сельджукского эмира Коньи (Икония) в Малой Азии и получил участок земли для выпаса своих стад.

Когда Ортогрул умер (1288?), его сын Осман или Осман, которому тогда было тридцать лет, был избран его преемником; от него османы или османли получили свое имя. До девятнадцатого века они не называли себя турками; они применяли это название к полуварварским народам Туркестана и Хурасана. В 1290 году, видя, что сельджуки слишком слабы, чтобы помешать ему, Осман стал независимым эмиром небольшого государства на северо-западе Малой Азии; в 1299 году он перенес свою штаб-квартиру на запад, в Ени-Шейр. Он не был великим полководцем, но проявлял терпеливую настойчивость; его армия была невелика, но состояла из людей, которые больше чувствовали себя на коне, чем в пешем строю, и были готовы рисковать жизнью или конечностями ради земли, золота, женщин или власти. Между ними и Марморским морем лежали дремучие византийские города, плохо управляемые и плохо защищаемые. Осман осадил один из таких городов, Брусу; потерпев неудачу, он снова и снова возвращался к этой попытке; в конце концов она сдалась его сыну Орхану, а сам Осман лежал при смерти в Ени-Шейре (1326).

Орхан сделал Брусу, освященную костями его отца, новой столицей османов. «Манифестная судьба», то есть желание и власть, влекла Орхана к Средиземноморью, древнему кругу торговли, богатства и цивилизации. В год падения Бруса он захватил Никомидию, ставшую Измидом, в 1330 году — Никею, ставшую Изником, в 1336 году — Пергам, ставший Бергамой. Эти города, пропитанные историей, были центрами ремесел и торговли; они зависели в плане продовольствия и рынков от окружающих сельскохозяйственных общин, уже захваченных османами; они должны были жить с этим внутренним миром или умереть. Они недолго сопротивлялись; их притесняли византийские правители, и они слышали, что Орхан взимает небольшие налоги и допускает религиозную свободу; к тому же многие из этих ближневосточных христиан были еретиками-несторианами или монофизитами. Вскоре большая часть завоеванной территории приняла мусульманское вероисповедание; так война решает теологические проблемы, перед которыми разум стоит в нерешительном бессилии. Расширив таким образом свои владения, Орхан принял титул султана османов. Византийские императоры заключили с ним мир, наняли его солдат и позволили его сыну Сулейману основать османские крепости на европейской земле. Орхан умер в 1359 году в возрасте семидесяти одного года, прочно запечатлевшись в памяти своего народа.

Его преемники составили династию, которой вряд ли найдется равных в истории по слиянию воинской силы и мастерства, административных способностей, варварской жестокости и культурной преданности письму, науке и искусству. Мурад (Амурат) I был наименее привлекательным из этой линии. Неграмотный, он подписывал свое имя, прижимая чернильные пальцы к документам, по примеру менее выдающихся убийц. Когда его сын Саонджи поднял против него преступно неудачное восстание, Мурад вырвал юноше глаза, отрубил ему голову и заставил отцов мятежников обезглавить своих сыновей.32 Он подготовил почти непобедимую армию, завоевал большую часть Балкан и облегчил их покорность, дав им более эффективное правительство, чем то, которое они знали под христианским господством.

Баязет I унаследовал корону своего отца на Косовом поле (1389). Приведя армию к победе, он приказал казнить своего брата Якуба, который доблестно сражался в тот решающий день. Подобное братоубийство стало обычным последствием османского воцарения по принципу: мятеж против власти настолько разрушителен, что от всех потенциальных претендентов на трон следует избавиться при первой же возможности. Баязет заслужил титул Йылдерима — Громовержца — благодаря быстроте своей военной стратегии, но ему не хватало государственной мудрости своего отца, и он растратил часть своей дикой энергии на сексуальные предприятия. Стефан Лазаревич, вассальный правитель Сербии, предоставил сестру в гарем Баязета; эта леди Деспоина стала его любимой женой, приучила его к вину и роскошным банкетам и, возможно, невольно ослабила его как мужчину. Его гордыня процветала до самого его падения. Унизив европейское рыцарство в Никополе, он отпустил графа Неверского с характерным вызовом, о котором сообщает или улучшает Фруассар:

Джон, я хорошо знаю, что ты великий лорд в своей стране и сын великого лорда. Ты молод и, возможно, понесешь некоторую вину или стыд за то, что это приключение выпало на твою долю во время первого рыцарского поединка; и чтобы оправдать себя от этой вины и восстановить свою честь, ты, возможно, соберешь отряд людей и придешь воевать против меня. Если бы я сомневался или опасался этого, то перед твоим отъездом я заставил бы тебя поклясться твоим законом и верой, что никогда ни ты, ни кто-либо из твоей компании не будет носить оружие… против меня. Но я не заставлю ни тебя, ни кого-либо из твоей компании дать такую клятву или обещание, но я завещаю, чтобы, когда ты вернешься и будешь в твоем распоряжении, ты поднял все силы, какие пожелаешь, и не жалел, но шел против меня; ты найдешь меня всегда готовым принять тебя и твою компанию….. И это, что я говорю, покажи, кому перечислишь, ибо я способен на ратные подвиги и всякий готов завоевать дальше в Христианство».33

Когда Тимур захватил Баязета в Анкаре, он отнесся к нему со всем уважением, несмотря на год оскорбительной переписки, которая велась между ними. Он приказал снять с султана оковы, усадил его рядом с собой, заверил, что его жизнь будет пощажена, и распорядился оборудовать для его свиты три великолепных шатра. Но когда Баязет попытался бежать, его заточили в комнату с зарешеченными окнами, которую легенда превратила в железную клетку. Баязет заболел; Тимур созвал лучших лекарей для его лечения и послал госпожу Деспоину, чтобы она присматривала за ним и утешала. Эти заботы не смогли возродить жизненные силы сломленного султана, и Баязет умер в плену, через год после своего поражения.

Его сын Мухаммед I реорганизовал османское правительство и власть. Хотя он ослепил одного претендента и убил другого, он получил прозвище «Джентльмен» благодаря своим придворным манерам, справедливому правлению и десятилетнему миру, который он позволил христианству. Мурад II имел схожие вкусы и предпочитал поэзию войне; но когда Константинополь подговорил соперника свергнуть его, а Венгрия нарушила свое обещание мира, он показал себя при Варне (1444) таким же хорошим полководцем, как и все остальные. Затем он удалился в Магнезию в Малой Азии, где дважды в неделю устраивал собрания поэтов и пандитов, читал стихи, беседовал о науках и философии. Восстание в Адрианополе заставило его вернуться в Европу; он подавил его и одолел Хуньяди Яноша во второй битве на Косовом поле. Когда он умер (1451), после тридцати лет правления, христианские историки причислили его к величайшим монархам своего времени. Согласно его завещанию, он должен быть похоронен в Брусе в скромной часовне без крыши, «чтобы милость и благословение Божье могли прийти к нему вместе с сиянием солнца и луны и падением дождя и росы на его могилу». 34

Мухаммед II сравнялся со своим отцом в культуре и завоеваниях, политической хватке и продолжительности правления, но не в справедливости и благородстве. Превосходя христианские наставления, он нарушал торжественные договоры и омрачал свои победы излишней резней. Он был по-восточному тонок в переговорах и стратегии. На вопрос, каковы его планы, он отвечал: «Если бы хоть один волос в моей бороде знал, я бы его вырвал». 35 Он говорил на пяти языках, был хорошо начитан в нескольких литературах, преуспел в математике и инженерном деле, культивировал искусства, давал пенсии тридцати османским поэтам и посылал королевские подарки поэтам Персии и Индии. Его великий визирь, Махмуд-паша, поддерживал его как покровителя литературы и искусства; он и его господин поддерживали столько колледжей и благочестивых фондов, что султан получил имя «Отец добрых дел». Мухаммед был также «Сиром победы»; при нем и его пушках пал Константинополь; под пушками его флота Черное море стало турецким водоемом; перед его легионами и дипломатией Балканы рассыпались в рабстве. Но этот неодолимый завоеватель не смог победить самого себя. К пятидесяти годам он изнурял себя всевозможными сексуальными излишествами; афродизиаки не смогли удовлетворить его похоть; в конце концов гарем причислил его к евнухам. Он умер (1481) в возрасте пятидесяти одного года, как раз тогда, когда его армия, казалось, была на грани завоевания Италии для ислама.

В результате борьбы между его сыновьями трон перешел к Баязету II. Новый султан не был склонен к войне, но когда Венеция захватила Кипр и бросила вызов турецкому контролю над восточным Средиземноморьем, он воспрянул духом, обманул своих обманщиков обещанием мира, построил армаду из 270 судов и уничтожил венецианский флот у берегов Греции. Турецкая армия совершила набег на север Италии до Виченцы (1502); Венеция потребовала мира; Баязет дал ей мягкие условия и удалился в поэзию и философию. Его сын Селим сверг его с престола и взошел на него (1512); вскоре, по некоторым данным, от яда, Баязет умер.

История в некоторых аспектах представляет собой чередование контрастных тем: настроения и формы одной эпохи отвергаются следующей, которая устает от традиций и жаждет новизны; классицизм порождает романтизм, который порождает реализм, который порождает импрессионизм; период войны требует десятилетия мира, а затянувшийся мир приглашает к агрессивной войне. Селим I презирал мирную политику своего отца. Энергичный и волевой, равнодушный к удовольствиям и удобствам, любящий погоню и лагерь, он получил прозвище «Мрачный», задушив девять родственников, чтобы предотвратить восстание, и ведя завоевательную войну за войной. Ему не понравилось, что персидский шах Исмаил совершил набег на турецкую границу. Он дал обет, что если Аллах дарует ему победу над персами, то он построит три могущественные мечети — в Иерусалиме, Буде и Риме.36 Разогрев религиозные пристрастия своего народа до предела, он выступил в поход против Исмаила, захватил Тебриз и превратил Северную Месопотамию в османскую провинцию. В 1515 году он направил свою артиллерию и янычар против мамлюков и присоединил Сирию, Аравию и Египет к своим владениям (1517). Он перевез в Константинополь в качестве почетного пленника кайренского «халифа» — скорее, первосвященника ортодоксального магометанства; после этого османские султаны, подобно Генриху VIII, стали хозяевами как церкви, так и государства.

В полном блеске своих сил Селим готовился к завоеванию Родоса и христианства. Когда все приготовления были завершены, он подхватил чуму и умер (1520). Лев X, который дрожал от наступления Селима больше, чем от восстания Лютера, приказал всем христианским церквям петь благодарственную литанию Богу.

Даже Селим Мрачный слагал стихи в рифму и завещал Сулейману Великолепному королевский диван с собранными им стихами, а также империю от Евфрата до Дуная и Нила. Двенадцать султанов и множество принцев, включая принца Джема, которого его брат Баязет II платил христианским королям и папам за содержание в изысканном заточении, входят в число 2200 османских поэтов, прославившихся за последние шесть веков.37 Большинство этих бардов заимствовали формы и идеи, а иногда и язык своих стихов у персов; они продолжали воспевать в бесконечных потоках рифм величие Аллаха, мудрость шаха или султана и трепетную зависть кипарисов, видящих белую стройность ног возлюбленной. Мы на Западе слишком хорошо знакомы с этими прелестями, чтобы восторгаться столь возвышенными образцами; но «ужасные турки», чьи женщины были маняще одеты от носа до пят, были до глубины души взволнованы этими поэтическими откровениями; и поэзия, которая в своем денатурированном переводе оставляет нас равнодушными, могла вдохновить их на благочестие, многоженство и войну.

Из тысячи мертвых бессмертных мы с необученной фантазией выхватываем три имени, до сих пор незнакомых провинциальному Западу. Ахмеди из Сивеса (ум. в 1413 г.), взяв пример с персидского мастера Низами, написал «Искандер-нама», или «Книгу Александра», — огромный эпос в сильном, грубом стиле, в котором излагается не только история завоевания Александром Персии, но и история, религия, наука и философия Ближнего Востока с древнейших времен до Баязета I. Мы не будем приводить цитаты, поскольку английская версия — это такая штука, из которой делают кошмары. Поэзия Ахмада-паши (ум. 1496) так понравилась Мухаммеду II, что султан сделал его визирем; поэт влюбился в хорошенькую пажа из свиты завоевателя; Мухаммед, имея такое же пристрастие, приказал убить поэта; Ахмад прислал своему господину столь плавную лирику, что Мухаммед отдал ему мальчика, но обоих изгнал в Брусу.38 Там Ахмад взял в свой дом более молодого поэта, которому вскоре суждено было превзойти его. Неджати (ум. 1508), настоящее имя которого было Иса (Иисус), написал оду в честь Мухаммеда II и прикрепил ее к тюрбану любимого партнера султана по шахматам. Любопытство Мухаммеда поддалось на уловку; он прочитал свиток, послал за автором и сделал его чиновником королевского дворца. Баязет II поддерживал его в благосклонности и достатке, а Неджати, героически одерживая победу над процветанием, написал в эти два царствования одни из самых восхваляемых стихов в османской литературе.

Однако великими мастерами мусульманской поэзии по-прежнему оставались персы. Двор Хусейна Байкара в Герате так кишел соловьями, что его визирь Мир Али Шир Нава’и жаловался: «Если ты вытянешь ноги, то пнешь в спину поэта»; на что бард отвечал: «И ты тоже, если вытянешь свои». 39 Мир Али Шир (ум. 1501), помимо того, что помогал править Хурасаном, поддерживал литературу и искусство, прославился как миниатюрист и композитор, был еще и крупным поэтом — одновременно Меценатом и Горацием своего времени. Именно его просвещенное покровительство дало помощь и утешение художникам Бихзаду и Шаху Музаффару, музыкантам Кул-Мухаммаду, Шайки На’и, Хусейну Уди и высшему мусульманскому поэту XV века — мулле Нуру’д-дину Абд-эр-Рахману Джами (ум. 1492).

За долгую и насыщенную событиями жизнь Джами успел прославиться как ученый и мистик, а также как поэт. Как суфий он изложил в изящной прозе старую мистическую тему о том, что радостное единение души с Возлюбленным — то есть с Богом — наступает только тогда, когда душа осознает, что самость — это заблуждение, а вещи этого мира — майя преходящих фантомов, тающих в тумане смертности. Большая часть поэзии Джами — это мистика в стихах, приправленная привлекательной чувственностью. В «Саламане ва Абсале» рассказывается красивая история о превосходстве божественной любви над земной. Саламан — сын шаха Юна (т. е. Ионии); рожденный без матери (что гораздо сложнее, чем партеногенез), он воспитывается прекрасной принцессой Абсал, которая влюбляется в него, когда ему исполняется четырнадцать лет. Она покоряет его с помощью косметики:

наследника принца. Он безропотно поддается на эти уговоры, и некоторое время юноша и девушка наслаждаются лирической любовью. Король упрекает юношу за такое увлечение и велит ему готовиться к войне и управлению государством. Вместо этого Саламан сбегает с Абсалом на верблюде, «как сладкие миндалины в одной скорлупе». Достигнув моря, они делают лодку, плывут на ней «за луной» и попадают на зеленеющий остров, богатый благоухающими цветами, пением птиц и плодами, обильно падающими к их ногам. Но и в этом Эдеме совесть укоряет принца мыслями о королевских обязанностях, от которых он уклонился. Он уговаривает Абсала вернуться с ним в Юнь; тот пытается приучить себя к царской власти, но так разрывается между долгом и красотой, что в конце концов, полубезумный, присоединяется к Абсалу в самоубийстве: они сооружают костер и рука об руку прыгают в его пламя. Абсаль погибает, но Саламан выходит из костра несгораемым. Теперь, очистив свою душу, он наследует трон и благоволит к нему… Все это аллегория, объясняет Джами: король — Бог, Саламан — душа человека, Абсал — чувственное наслаждение; счастливый остров — сатанинский Эдем, в котором душа соблазняется от своего божественного предназначения; костер — огонь жизненного опыта, в котором сгорают чувственные желания; трон, которого достигает очищенная душа, — трон Самого Бога. Трудно поверить, что поэт, способный так чутко изобразить женские прелести, всерьез просит нас избегать их, разве что изредка.

С дерзостью, искупленной результатом, Джами осмелился вновь зарифмовать излюбленные темы дюжины поэтов до него: Юсуф у Зулайха и Лайла ва Маджнун. В красноречивом экзордиуме он излагает суфийскую теорию небесной и земной красоты:

В первозданном одиночестве, пока Существование не подавало признаков бытия, а Вселенная скрывалась в отрицании самой себя, Нечто было….. Это была абсолютная красота, являющая Себя только Себе и в Своем собственном свете. Как у прекраснейшей дамы в брачном чертоге тайны, Ее одеяние было чистым от всех пятен несовершенства. Ни в одном зеркале не отражалось Ее лицо, ни один гребень не прошелся по Ее локонам, ни один ветерок не шевельнул ни одного волоска, ни один соловей не прилетел к Ее розе… Но красота не выносит неизвестности; посмотрите на тюльпан на вершине горы, пронзающий скалу своим побегом при первой улыбке весны….. Так Красота Вечная вышла из Священных Мест Тайны, чтобы осветить все горизонты и все души; и один луч, исходящий от Нее, поразил Землю и ее Небеса; и так Она была явлена в зеркале сотворенных вещей….. И все атомы вселенной стали как зеркала, отбрасывающие назад каждый аспект Вечной Славы. Что-то из Ее яркости упало на розу, и соловей обезумел от беспомощной любви. Огонь подхватил ее пыл, и тысячи мотыльков погибли в пламени….. И это Она дала луне Ханаана ту сладостную яркость, которая свела с ума Зулайху.41

С этих небесных высот Джами спускается к описанию прелестей принцессы Зулайхи с пылкими повторениями и подробностями, вплоть до ее «целомудренной крепости и запретного места».

Она видит Иосифа во сне и, как ей кажется, влюбляется в него; но отец выдает ее замуж за Потифара, своего визиря. Затем она видит Иосифа во плоти, выставленного на рынке в качестве раба. Она покупает его, соблазняет, он отвергает ее ухаживания, она растрачивает себя. Визирь умирает, Иосиф сменяет его и женится на Зулейхе; вскоре оба угасают, в конце концов, до смерти. Только любовь к Богу есть истина и жизнь… Это старая история, но кто может уснуть от таких проповедей?

На всем пространстве распространения ислама, от Гранады до Дели и Самарканда, короли и вельможи использовали гениев и рабов, чтобы возводить мечети и мавзолеи, расписывать и обжигать изразцы, ткать и красить шелка и ковры, бить металл, резать дерево и слоновую кость, иллюминировать рукописи жидкими красками и линиями. Ильханы, Тимуриды, Османы, Мамлюки, даже мелкие династии, правившие более слабыми осколками ислама, поддерживали восточную традицию умерять грабежи поэзией, а убийства — искусством. В сельских деревнях и городских дворцах богатство превращалось в красоту, и немногие счастливчики наслаждались близостью вещей, манящих прикосновением или прекрасным зрелищем.

Мечеть по-прежнему оставалась коллективной святыней мусульманского искусства. Там кирпич и черепица составляли лирику минарета; порталы из фаянса расцвечивали пыл солнца; кафедра демонстрировала резные контуры или инкрустированные хитрости своего дерева; великолепие михраба указывало поклоняющимся на Мекку; решетки и люстры предлагали свои металлические лакировки в знак уважения к Аллаху; ковры смягчали плиточный пол и амортизировали колени молящихся; драгоценные шелка окутывали освещенные Кораны. В Тебризе Клавихо восхищался «прекрасными мечетями, украшенными изразцами синего и золотого цвета»;43 а в Исфахане один из визирей Ульджайту установил в Пятничной мечети михраб, в котором прозаическая лепнина стала притягательной для арабесок и надписей. Сам Ульджайту возвел в Султании роскошный мавзолей (1313), планируя перенести в него останки Али и Хусейна, святых основателей шиитской секты; план милостиво провалился, и кости самого хана были помещены в этот внушительный кенотаф. Необъятны и величественны руины мечети в Варамине (1326).

Тимур любил строить и крал архитектурные идеи, а также серебро и золото у жертв своего оружия. Как завоеватель, он отдавал предпочтение массе, символизирующей его империю и его волю; как нувориш, он любил цвет и доводил декорирование до экстравагантности. Очарованный глазурованными голубыми изразцами Герата, он привлек персидских гончаров в Самарканд, чтобы они облицевали сверкающими плитами мечети и дворцы его столицы; вскоре город сиял и переливался прославленной глиной. В Дамаске он заметил луковицеобразный купол, вздымающийся над основанием и затем сужающийся кверху до точки; он приказал своим инженерам снять его план и размеры, прежде чем он упал во время всеобщего пожара; он увенчал Самарканд такими куполами и распространил этот стиль между Индией и Россией, так что теперь он простирается от Тадж-Махала до Красной площади. Вернувшись из Индии, он привез с собой столько художников и ремесленников, что они за три месяца возвели для него гигантскую мечеть — «Церковь царя» — с порталом высотой 100 футов и потолком, поддерживаемым 480 каменными колоннами. Для своей сестры Чучук Бика он построил погребальную мечеть, которая стала архитектурным шедевром его правления.44 Когда он приказал построить мечеть в честь памяти своей главной жены Биби Ханун, он сам руководил строительством, раздавал мясо рабочим на раскопках и монеты усердным ремесленникам и вдохновлял или заставлял всех работать con furia, пока зима не остановила строительство и не охладила его архитектурный огонь.

Его потомки достигли более зрелого искусства. В Мешхеде, на пути из Тегерана в Самарканд, предприимчивая жена Шах-Руха, Гавхар Шад, наняла архитектора Кавам ад-Дина для строительства мечети, носящей ее имя (1418). Это самое великолепное и красочное произведение мусульманской персидской архитектуры.45 Минареты с изысканными «фонарями» охраняют святилище. Четыре величественные арки ведут в центральный двор, каждая из которых облицована фаянсовой плиткой, «равной которой не было ни до, ни после».46 — великолепие не поддающегося времени цвета в сотне форм арабески, геометрических узоров, цветочных мотивов и величественного куфического письма, еще более сияющего под персидским солнцем. Над юго-западным «Портиком святилища» возвышается купол из голубой черепицы, соперничающий с небом, а на портале большими белыми буквами на голубом фоне начертано гордое и благочестивое посвящение королевы:

Ее Высочество, Благородная в величии, Солнце Неба целомудрия и непорочности…. Гавхар Шад — да будет вечным ее величие и да пребудет ее целомудрие!.. из ее частной собственности, и для блага ее будущего государства, и для дня, в который будут судить дела каждого, с усердием к Аллаху и с благодарностью…. построил этот великий Масджид-и-Джами, Священный Дом, в правление Великого Султана, Владыки Правителей, Отца Победы, Шах Руха….. Да сделает Аллах вечным его царство и империю! И да приумножит Он на жителях мира Свою доброту, Свою справедливость и Свою щедрость! 47

Мечеть Гавхар Шад была лишь одной из комплекса зданий, сделавших Мешхед Римом секты шиитов. Здесь поклонники имама Ризы на протяжении тридцати поколений создали архитектурный ансамбль, поражающий своим великолепием: изящные минареты, доминирующие купола, арки, облицованные светящейся плиткой или пластинами из серебра или золота, просторные дворы, чья сине-белая мозаика или фаянс отвечают на приветствие солнца: здесь, в ошеломляющей панораме цвета и формы, персидское искусство использовало всю свою магию, чтобы почтить святого и пробудить в паломнике благочестие.

От Азербайджана до Афганистана тысячи мечетей выросли в наш век из почвы ислама, ибо поэзия веры так же ценна для человека, как плоды земли. Для нас, жителей Запада, заточенных в провинциях разума, эти святыни — лишь пустые названия, и даже почтение к ним с помощью этих беглых поклонов может утомить нас. Что значит для нас то, что Гавхар Шад получила для своих целомудренных костей прекрасный мавзолей в Герате; что Шираз перестроил свой Масджид-и-Джами в XIV веке; что Йезд и Исфахан добавили великолепные михрабы к своим пятничным мечетям? Мы слишком далеки в пространстве, годах и мыслях, чтобы ощутить это величие, а те, кто поклоняется в них, не имеют вкуса к нашим готическим дерзаниям или чувственным образам нашего Ренессанса. И все же даже мы должны быть тронуты, когда, стоя перед руинами Голубой мечети в Тебризе (1437–67), вспоминаем ее некогда прославленную славу голубого фаянса и золотых арабесок; и мы не забываем, что Мухаммед II и Баязет II возвели в Константинополе (1463, 1497) мечети, почти соперничающие с величием Святой Софии. Османы взяли византийские планы, персидские порталы, армянские купола и китайские декоративные темы для создания своих мечетей в Брусе, Никее, Никомедии и Конии. По крайней мере, в архитектуре мусульманское искусство все еще находилось в апогее.

Только одно искусство — Давид перед Голиафом — осмелилось противостоять архитектуре в исламе. Возможно, даже более почитаемыми, чем создатели мечетей, были мастера каллиграфии и терпеливые миниатюристы, которые иллюминировали книги с помощью бесконечно малых расчетов кисти или пера. Писались фрески, но от этого периода не сохранилось ни одной. Писались портреты, и их сохранилось немного. Османы публично повиновались библейскому и кораническому запрету на нарисованные изображения, но Мухаммед II привез из Венеции в Константинополь Джентиле Беллини (1480), чтобы тот сделал его изображение, которое сейчас висит в Лондонской национальной галерее. Существуют копии предполагаемых портретов Тимура. В целом монголы, принявшие ислам, предпочитали традиции китайского искусства табу магометанской веры. Из Китая они принесли в персидское освещение драконов, фениксов, облачные формы, святые нимбы и луноподобные лики, и творчески соединили их с персидскими стилями, отличающимися мягкостью цвета и чистотой линий. Смешивающиеся манеры были тесно связаны между собой. И китайские, и персидские миниатюристы писали для аристократов, возможно, слишком утонченного вкуса, и стремились скорее порадовать воображение и чувство, чем изобразить объективные формы.

Великими центрами исламской иллюминации в эту эпоху были Тебриз, Шираз и Герат. Вероятно, из Тебриза Иль-ханов происходят пятьдесят пять листов «Де Мотте» Шах-наме — Книги царей Фирдоуси, нарисованной разными художниками в XIV веке. Но именно в Герате, при правителях Тимуридах, персидская миниатюрная живопись достигла своего зенита. Шах Рух нанял большой штат художников, а его сын Байсункур Мирза основал академию, посвященную каллиграфии и иллюминации. Из этой гератской школы вышла «Шах-наме» (1429 г.) — чудо сияющего цвета и плавного изящества, которое сейчас так тщательно скрывается и религиозно обрабатывается в библиотеке дворца Гюлистан в Тегеране. Впервые увидеть его — все равно что открыть для себя оды Китса.

Настоящим Китсом озарения — «Рафаэлем Востока» — был Камаль аль-Дим Бихзад. Он познал в жизни и отразил в искусстве ужасы и превратности войны. Он родился в Герате около 1440 года, учился в Тебризе, а затем вернулся в Герат, чтобы писать картины для султана Хусейна ибн-Байкара и его разностороннего визиря Мир Али Шир Нава’и. Когда Герат стал центром походов Узбеков и Сефевидов, Бихзад снова переехал в Тебриз. Он был одним из первых персидских живописцев, подписывавших свои работы, однако остатки его творчества буквально единичны и малочисленны. На двух миниатюрах из Королевской египетской библиотеки в Каире, иллюстрирующих «Бустан» Са’ди, изображены богословы, обсуждающие свои таинства в мечети; на рукописи стоит дата 1489, а колофон гласит: «Нарисовано рабом, грешником, Бихзадом». В галерее Фрир в Вашингтоне хранится картина «Портрет молодого человека», скопированная с Джентиле Беллини и подписанная «Бихзад»; тонкие руки выдают двух художников — портретируемого и портретиста. Менее определенно его миниатюры в копии «Хамзы» Низами из Британского музея и в той же сокровищнице — рукопись «Зафар-нама», или «Книги побед Тимура».

Эти реликвии вряд ли объясняют непревзойденную репутацию Бихзада. Они обнаруживают чуткое восприятие людей и вещей, пылкость и диапазон цвета, живость действия, уловленного в тонкой точности линии; но они едва ли могут сравниться с миниатюрами, написанными для герцога Беррийского почти за столетие до этого. Однако современники Бихзада считали, что он произвел революцию в иллюминации благодаря оригинальным композиционным схемам, ярким пейзажам, тщательно выверенным фигурам, почти прыгающим в жизнь. Персидский историк Хвандамир, которому на момент смерти Бихзада (ок. 1523 г.) было около пятидесяти лет, сказал о нем, возможно, с предубеждением, вызванным дружбой: «Его рисовальное мастерство заставило стереть память обо всех других художниках в мире; его пальцы, наделенные чудесными качествами, стерли изображения всех других художников среди сыновей Адама».48 Мы должны усомниться в том, что это было написано после того, как Леонардо написал «Тайную вечерю», Микеланджело — потолок Сикстинской капеллы, а Рафаэль — станцы Ватикана, и что Хвандамир, вероятно, никогда не слышал их имен.

В эту эпоху искусство гончара упало по сравнению с его мастерством в сельджукских Райе и Кашане. Райя был разрушен землетрясениями и монгольскими набегами, а Кашан посвятил большую часть своих печей изразцам. Однако новые керамические центры возникли в Султании, Йезде, Тебризе, Герате, Исфахане, Ширазе и Самарканде. Мозаичный фаянс стал излюбленным продуктом: небольшие плиты фаянса, окрашенные в один металлический цвет и покрытые глазурью до блеска, требующего только ухода для долговечности. Когда покровители были богаты, персидские строители использовали такой фаянс не только для михрабов и декора, но даже для покрытия больших поверхностей порталов или стен мечетей; впечатляющий пример есть в михрабе из мечети Баба Касин (ок. 1354 г.) в Метрополитен-музее в Нью-Йорке.

Исламские мастера по металлу сохранили свое мастерство. Они делали бронзовые двери и люстры для мечетей от Бохары до Марракеша, хотя ни одна из них не сравнится с «вратами в рай» Гиберти (1401–52) во флорентийском баптистерии. Они ковали лучшие доспехи эпохи — шлемы конической формы для отражения нисходящих ударов, щиты из блестящего железа, инкрустированные серебром или золотом, мечи, инкрустированные золотыми надписями или цветами. Они делали красивые монеты и такие медальоны, как тот, что сохранил пухлый профиль Мухаммеда Завоевателя, и большие медные подсвечники с гравировкой величественного куфического письма или нежных цветочных форм; они отливали и украшали горелки для благовоний, футляры для письма, зеркала, шкатулки, мангалы, фляги, фужеры, тазы, подносы; даже ножницы и компасы были художественно чеканными. Такое же превосходство признавалось за мусульманскими художниками-ремесленниками, которые гранили драгоценные камни, работали с драгоценными металлами, занимались резьбой или инкрустацией по слоновой кости или дереву. Текстильные остатки фрагментарны, но миниатюры того времени изображают огромное разнообразие прекрасных тканей, от тонкого белья Каира до шелковых шатров Самарканда; действительно, именно иллюминаторы разрабатывали сложные, но логичные узоры для парчи, бархата и шелка монголов и тимуридов, и даже для персидских и турецких ковров, которые вскоре стали предметом зависти Европы. В так называемых малых искусствах ислам по-прежнему лидировал.

В науке и философии угасла слава. Религия выиграла свою войну против них, как раз в тот момент, когда она сдавала позиции на подрастающем Западе. Самые высокие почести теперь доставались богословам, дервишам, факирам, святым, а ученые стремились скорее впитать открытия своих предшественников, чем по-новому взглянуть в лицо природе. В Самарканде мусульманская астрономия получила свой последний шанс, когда звездочеты в обсерватории Улег Бега составили (1437) астрономические таблицы, которые пользовались большим уважением в Европе вплоть до XVIII века. Вооружившись таблицами и арабской картой, арабский мореплаватель отправил Васко да Гаму из Африки в Индию в историческое путешествие, которое положило конец экономическому господству ислама.49

В географии мусульмане создали крупную фигуру этого века. Мухаммед Абу Абдаллах ибн-Батута родился в Танжере в 1304 году и в течение двадцати четырех лет странствовал по Даруль-Исламу — магометанскому миру — и вернулся в Марокко, чтобы умереть в Фесе. Его маршрут свидетельствует об огромном распространении вероучения Мухаммеда: он утверждает, что проехал 75 000 миль (больше, чем любой другой человек до эпохи пара), видел Гранаду, Северную Африку, Тимбукту, Египет, Ближний и Средний Восток, Россию, Индию, Цейлон и Китай и посетил каждого мусульманского правителя того времени. В каждом городе он отдавал дань уважения сначала ученым и прорицателям, а только потом — властителям. Мы видим, как в нем отражается наш собственный провинциализм, когда он перечисляет «семь могущественных царей мира», все мусульмане, кроме одного китайца.50 Он описывает не только людей и места, но и фауну, флору, минералы, еду, напитки и цены в разных странах, климат и физиографию, нравы и мораль, религиозные ритуалы и верования. Он благоговейно отзывается об Иисусе и Марии, но с некоторым удовлетворением отмечает, что «каждый паломник, посещающий церковь [Воскресения Христова в Иерусалиме], платит мусульманам пошлину». 51 Когда он вернулся в Фес и рассказал о своих впечатлениях, большинство слушателей сочли его романтиком, но визирь приказал секретарю записать надиктованные Бататой мемуары. Книга была утеряна и почти забыта, пока не была обнаружена во времена современной французской оккупации Алжира.

В период с 1250 по 1350 год самыми плодовитыми авторами «естественной истории» были мусульмане. Мухаммед ад-Дамири из Каира написал 1500-страничную книгу по зоологии. Медицина по-прежнему была семитской специализацией; в исламе было много больниц; врач из Дамаска Ала’аль-дин ибн-аль-Нафис за 270 лет (ок. 1260 г.) до Серветуса объяснил легочную циркуляцию крови;52 А врач из Гранады Ибналь-Хатиб приписывал Черную смерть заражению и советовал вводить карантин для зараженных — в противовес теологии, которая приписывала ее божественному возмездию за грехи человека. Его трактат «О чуме» (ок. 1360 г.) содержал заметную ересь: «Должно быть принципом, что доказательство, взятое из преданий» сподвижников Мухаммеда, «должно подвергаться изменению, если оно явно противоречит свидетельствам органов чувств». 53

Ученые и историки были столь же многочисленны, как и поэты. Они всегда писали на арабском языке, эсперанто ислама; во многих случаях они совмещали учебу и писательство с политической деятельностью и управлением. Абу-ль-Фида из Дамаска принял участие в дюжине военных кампаний, служил ан-Насиру в качестве министра в Каире, вернулся в Сирию в качестве губернатора Хамы, собрал обширную библиотеку и написал несколько книг, которые в свое время стояли во главе своего класса. Его трактат по географии («Таквин аль-Булдан») по объему превосходил все европейские работы подобного рода и времени; в нем было подсчитано, что три четверти земного шара покрыты водой, и отмечалось, что путешественник выигрывает или теряет один день, отправляясь на запад или на восток вокруг света. Его знаменитое «Сокращение истории человеческой расы» — главная мусульманская история, известная Западу.

Но великое имя в историографии XIV века — Абд-эр-Рахман ибн-Халдун. Перед нами человек, достойный даже западного взгляда: умудренный опытом, путешествиями и практической государственной деятельностью, знакомый с искусством и литературой, наукой и философией своей эпохи и охвативший почти все мусульманские ее этапы во всеобщей истории. То, что такой человек родился в Тунисе (1332) и вырос там, говорит о том, что культура Северной Африки не была простым отголоском азиатского ислама, а обладала собственным характером и жизненной силой. «С самого детства, — говорится в автобиографии Ибн-Хальдуна, — я проявлял жажду знаний и с большим рвением посвящал себя школам и их курсам обучения». Черная смерть унесла его родителей и многих учителей, но он продолжал учиться, пока «наконец не обнаружил, что кое-что знаю».54 — характерное заблуждение юности. В двадцать лет он стал секретарем султана в Тунисе, в двадцать четыре — султана в Фесе, а в двадцать пять оказался в тюрьме. Он переехал в Гранаду и был отправлен послом к Петру Жестокому в Севилью. Вернувшись в Африку, он стал главным министром принца Абу Абдаллаха в Буги; но ему пришлось бежать, спасая свою жизнь, когда его хозяин был свергнут и убит. В 1370 году он был отправлен городом Тлемсен в качестве посланника в Гранаду; по дороге он был арестован мавританским принцем, прослужил ему четыре года, а затем удалился в замок близ Орана. Там (1377 г.) он написал «Мукаддама аль-Аламат», буквально «Введение во Вселенную». Нуждаясь в большем количестве книг, чем мог предоставить Оран, он вернулся в Тунис, но нажил там влиятельных врагов и удалился в Каир (1384). Его слава как ученого уже была всемирной; когда он читал лекции в мечети Эль-Азхар, вокруг него толпились студенты, а султан Баркук назначил ему пенсию, «как это было принято у него по отношению к ученым».55 Он был назначен кади малекитом, или королевским судьей; слишком серьезно относился к законам, закрыл кабаре, был осмеян, снят с должности и снова удалился в частную жизнь. Восстановленный в должности главного кади, он сопровождал султана Насир ад-Дина Фараджа в походе против Тимура; египетские войска были разбиты; Ибн-Халдун укрылся в Дамаске; Тимур осадил его; историк, уже пожилой человек, возглавил делегацию, чтобы выпросить у непобедимого татарина снисходительные условия. Как и любой другой автор, он привез с собой рукопись своей истории; он прочитал Тимуру раздел, посвященный Тимуру, и предложил внести поправки; возможно, он переработал страницы по случаю.

План сработал, Тимур освободил его, вскоре он снова стал главным судьей в Каире и умер на своем посту в возрасте семидесяти четырех лет (1406).

В ходе этой суматошной карьеры он написал «Очерк философии Аверроэса», трактаты по логике и математике, «Мукаддама», «Историю берберов» и «Народы Востока». До наших дней дошли только три последних; вместе они составляют «Всеобщую историю». Мукаддама, или Пролегомены, — одно из главных событий в исламской литературе и философии истории, удивительно «современное» произведение для средневекового ума. Ибн-Халдун рассматривает историю как «важную отрасль философии». 56 и широко рассматривает задачу историка:

История имеет своей истинной целью дать нам понять социальное состояние человека, то есть его цивилизацию; открыть нам явления, которые естественным образом сопровождают первобытную жизнь, а затем утонченность нравов… различные превосходства, которые приобретают народы и которые порождают империи и династии; различные занятия, профессии, науки и искусства; и, наконец, все изменения, которые природа вещей может произвести в природе общества».57

Считая себя первым, кто пишет историю в таком ключе, он просит прощения за неизбежные ошибки:

Признаюсь, что из всех людей я менее всего способен преодолеть столь обширное поле….. Я молюсь, чтобы люди умные и образованные доброжелательно изучили мой труд и, обнаружив недостатки, снисходительно исправили их. То, что я предлагаю публике, будет иметь малую ценность в глазах ученых…., но человек всегда должен рассчитывать на любезность своих коллег.58

Он надеется, что его работа поможет в те мрачные дни, которые он предвидит:

Когда мир переживает полный переворот, он, кажется, меняет свою природу, чтобы позволить новое создание и новую организацию. Поэтому сегодня необходим историк, который мог бы описать состояние мира, его стран и народов, указать на изменения в обычаях и верованиях.59

Он посвящает несколько гордых страниц тому, чтобы указать на ошибки некоторых историков. По его мнению, они потеряли себя в простом описании событий и редко поднимались до выяснения причин и следствий. Они принимали басни почти с той же готовностью, что и факты, приводили преувеличенные статистические данные и слишком многое объясняли сверхъестественным воздействием. Что касается его самого, то он предлагает полностью полагаться на естественные факторы при объяснении событий. Он будет оценивать утверждения историков по современному опыту человечества и отвергать любые предполагаемые события, которые сейчас считаются невозможными. Опыт должен судить традицию.60 Его собственный метод в «Мукаддаме» заключается в том, что сначала он рассматривает философию истории, затем профессии, занятия и ремесла, затем историю науки и искусства. В последующих томах он излагает политическую историю различных народов, рассматривая их один за другим, сознательно жертвуя единством времени ради единства места. Истинный предмет истории, говорит Ибн-Халдун, — это цивилизация: как она возникает, как поддерживается, как развивается письмо, науки и искусства и почему она приходит в упадок.61 Империи, как и отдельные люди, имеют свою собственную жизнь и траекторию развития. Они растут, созревают, приходят в упадок.62 Каковы причины этой последовательности?

Основные условия последовательности — географические. Климат оказывает общее, но основное влияние. Холодный север в конечном итоге приводит к тому, что даже у народов южного происхождения белая кожа, светлые волосы, голубые глаза и серьезный нрав; тропики со временем приводят к смуглой коже, черным волосам, «расширению животного духа», легкости ума, веселью, быстрым переносам удовольствия, ведущим к песням и танцам.63 Пища влияет на характер: обильное питание мясом, приправами и зерновыми порождает тяжесть тела и ума, быстрое поддавание голоду или инфекциям; легкое питание, как у жителей пустынь, делает тело подвижным и здоровым, ум ясным и устойчивым к болезням.64 Между народами Земли нет врожденного неравенства потенциальных способностей; их развитие или замедление определяется географическими условиями и может быть изменено изменением этих условий или переселением в другую среду обитания.65

Экономические условия имеют меньшую силу, чем географические. Ибн-Халдун делит все общества на кочевые и оседлые в зависимости от способов добывания пищи и приписывает большинство войн стремлению к лучшему пропитанию. Кочевые племена рано или поздно завоевывают оседлые общины, потому что кочевники вынуждены в силу условий своей жизни сохранять такие боевые качества, как мужество, выносливость и сплоченность. Кочевники могут разрушить цивилизацию, но никогда не создают ее; они впитывают кровь и культуру завоеванных, и арабы-кочевники — не исключение. Поскольку народ никогда не может долго довольствоваться запасами пищи, война естественна. Именно война порождает и обновляет политическую власть. Поэтому монархия — обычная форма правления, которая преобладала на протяжении почти всей истории человечества.66 Фискальная политика правительства может сделать или сломать общество; чрезмерное налогообложение или вмешательство правительства в производство и распределение может подавить стимулы, предприимчивость и конкуренцию и убить гуся, несущего доход.67 С другой стороны, чрезмерная концентрация богатства может разорвать общество на части, способствуя революции.68

В истории существуют моральные силы. Империи держатся на солидарности народа, а она лучше всего обеспечивается через привитие и исповедание одной и той же религии; Ибн-Халдун согласен с римскими папами, инквизицией и протестантскими реформаторами в том, что касается ценности единодушия в вере.

Чтобы победить, нужно опираться на верность группы, одушевленной одним корпоративным духом и целью. Такой союз сердец и воль может быть осуществлен только благодаря божественной силе и религиозной поддержке….. Когда люди отдают свои сердца и страсти желанию мирских благ, они начинают завидовать друг другу и впадают в раздор…. Если же они отвергают мир и его суету ради любви к Богу…., ревность исчезает, раздоры утихают, люди преданно помогают друг другу; их союз делает их сильнее; благое дело быстро прогрессирует и достигает кульминации в создании великой и могущественной империи.69

Религия — это не только помощь в войне, но и благо для порядка в обществе и душевного спокойствия человека. Обеспечить их можно только с помощью религиозной веры, принятой без сомнений. Философы придумывают сотни систем, но ни одна из них не смогла заменить религию в качестве руководства и вдохновения для человеческой жизни. «Поскольку люди никогда не смогут понять мир, лучше принять веру, переданную вдохновенным законодателем, который лучше нас знает, что для нас лучше, и предписал нам, во что мы должны верить и что делать».70 После этой ортодоксальной прелюдии наш философ-историк переходит к натуралистической интерпретации истории.

Каждая империя проходит через последовательные фазы. (1) Победоносное кочевое племя оседает, чтобы насладиться завоеванием местности или государства. «Наименее цивилизованные народы совершают самые обширные завоевания».71 (2) По мере усложнения социальных отношений для поддержания порядка требуется более концентрированная власть; вождь племени становится королем. (3) В этом устоявшемся порядке растет богатство, множатся города, развиваются образование и литература, искусство находит покровителей, наука и философия поднимают голову. Развитая урбанизация и комфортное богатство знаменуют начало упадка. (4) Обогащенное общество предпочитает удовольствия, роскошь и легкость предпринимательству, риску и войне; религия теряет власть над человеческим воображением и верой; мораль портится, растет педерастия; воинские добродетели и занятия приходят в упадок; для защиты общества нанимаются наемники; им не хватает патриотизма или религиозной веры; плохо защищенное богатство приглашает к нападению голодные, кипящие миллионы за границами. (5) Внешнее нападение, или внутренние интриги, или то и другое вместе свергают государство.72 Таков был цикл Рима, Альморавидов и Альмохадов в Испании, ислама в Египте, Сирии, Ираке, Персии; и «так было всегда». 73

Это лишь несколько из тысяч идей, которые делают «Мукаддама» самым выдающимся философским произведением своего века. Ибн-Халдун имеет свои собственные представления почти обо всем, кроме теологии, где он считает неразумным быть оригинальным. Написав крупный философский труд, он объявляет философию опасной и советует своим читателям оставить ее в покое;74 Вероятно, он имел в виду метафизику и теологию, а не философию в ее более широком смысле как попытку взглянуть на человеческие дела в широкой перспективе. Временами он рассуждает как самая простая старуха на рынке; он допускает чудеса, магию, «дурной глаз», оккультные свойства алфавита, гадание по снам, внутренностям или полету птиц.75 Однако он восхищается наукой, признает превосходство греков над мусульманами в этой области и оплакивает упадок научных исследований в исламе.76 Он отвергает алхимию, но признает некоторую веру в астрологию.77

Необходимо сделать и некоторые другие скидки. Хотя Ибн-Хальдун так же широк, как и ислам, он разделяет многие из его ограничений. В трех томах «Мукаддама» он нашел место для семи страниц, посвященных христианству. Он лишь вскользь упоминает Грецию, Рим и средневековую Европу. Когда он написал историю Северной Африки, мусульманского Египта, Ближнего и Среднего Востока, он считает, что изложил «историю всех народов».78 Иногда он повинен в невежестве: он думает, что Аристотель учил с крыльца, а Сократ — из ванны.79 Его фактическое изложение истории далеко не соответствует его теоретическому введению; тома о берберах и Востоке представляют собой унылые записи династических генеалогий, дворцовых интриг и мелких войн. По-видимому, он задумывал эти тома только как политическую историю, а «Мукаддаму» предложил как историю — хотя это скорее общее рассмотрение культуры.

Чтобы вернуть уважение к Ибн-Халдуну, нам достаточно спросить, какой христианский философский труд четырнадцатого века может стоять рядом с «Пролегоменами». Возможно, некоторые древние авторы уже освещали часть того, что он наметил; а среди его собственных людей аль-Масуди (ум. 956 г.) в работе, ныне утраченной, обсуждал влияние религии, экономики, морали и окружающей среды на характер и законы народа, а также причины политического упадка.80 Ибн-Халдун, однако, не без оснований считал, что создал науку социологию. Нигде в литературе до XVIII века мы не можем найти философию истории или систему социологии, сравнимую по силе, масштабу и острому анализу с трудами Ибн-Халдуна. Наш ведущий современный философ истории оценил «Мукаддаму» как «несомненно, величайший труд такого рода, который когда-либо был создан любым умом в любое время и в любом месте».81 С ним могут сравниться «Принципы социологии» Герберта Спенсера (1876–96), но у Спенсера было много помощников. В любом случае мы можем согласиться с выдающимся историком науки, что «самый важный исторический труд Средних веков»82 была «Мукаддама» Ибн-Хальдуна.

Нам, зацикленным на христианстве, трудно осознать, что с восьмого по тринадцатый век ислам превосходил Европу в культурном, политическом и военном отношении. Даже в период своего упадка в шестнадцатом веке он господствовал от Дели и далее до Касабланки, от Адрианополя до Адена, от Туниса до Тимбукту. Посетив Судан в 1353 году, Ибн-Батута обнаружил там достойную цивилизацию под руководством мусульман; а негр-магометанин Абд-эр-Рахман Са’ди позже напишет показательную и умную историю «Тарик-эс-Судсм» (ок. 1650 г.), описывая частные библиотеки в 1600 томов в Тимбукту и массивные мечети, чьи руины свидетельствуют об ушедшей славе.

Династия Марини (1195–1270) сделала Марокко независимым и превратила Фес и Марракеш в крупные города с величественными воротами, внушительными мечетями, учеными библиотеками, колледжами, приютившимися среди тенистых колоннад, и многословными базарами, где можно было купить все за полцены. В XIII веке в Фесе проживало около 125 000 человек, что, вероятно, больше, чем в любом городе Европы, за исключением Константинополя, Рима и Парижа. В мечети Каруин, где располагался старейший в Марокко университет, религия и наука жили в согласии, принимая жаждущих студентов со всего африканского ислама, и на сложных курсах продолжительностью от трех до двенадцати лет готовили учителей, юристов, теологов и государственных деятелей. Эмир Якуб II (р. 1269–86), правивший Марокко из Феса или Марракеша, был одним из самых просвещенных принцев прогрессивного века, справедливым правителем, мудрым филантропом, умерявшим теологию философией, избегавшим фанатизма и поощрявшим дружеские контакты с европейцами. Оба города приняли множество беженцев из Испании, которые привнесли новый стимул в развитие науки, искусства и промышленности. Ибн-Батута, повидавший почти весь огромный ислам, назвал Марокко земным раем.

По пути из Феса в Оран современный путешественник с удивлением обнаруживает в Тлемсене скромные остатки того, что в XIII веке было городом с населением 125 000 душ Три из его некогда шестидесяти четырех мечетей — Джама-эль-Кебир (1136), мечеть Абуль-Хасана (1298) и Эль-Халави (1353) — являются одними из самых прекрасных в магометанском мире; Мраморные колонны, сложные мозаики, блестящие михрабы, аркады, резное дерево и возвышающиеся минареты сохранились, чтобы рассказать об ушедшем и почти забытом великолепии. Здесь династия Абд-эль-Вахидов (1248–1337, 1359–1553) в течение трех столетий поддерживала относительно просвещенное правление, защищая христиан и евреев в религиозной свободе и оказывая покровительство литературе и искусству. После захвата города турками (1553 г.) он утратил свое значение как центр торговли и отошел в тень истории.

Дальше на восток Алжир процветал благодаря сочетанию торговли и пиратства. Этот живописный порт, наполовину спрятанный в полукруглой бухте, выложенной скалами, с ярусами белых домов и дворцов от Средиземного моря до Касбы, был излюбленным пристанищем каперов; еще со времен Помпея корсары этого побережья охотились за беззащитными кораблями. После 1492 года Алжир стал убежищем для мавров, бежавших из Испании; многие из них присоединялись к пиратским командам и с мстительной яростью нападали на христианские суда, которые им удавалось захватить. Становясь все более многочисленными и дерзкими, пираты собирали флоты, не уступающие по силе национальным, и совершали набеги на северные берега Средиземного моря. В ответ Испания предприняла защитные экспедиции, захватив Оран, Алжир и Триполи (1509–10 гг.).

В 1516 году появился колоритный буканьер. Итальянцы называли его Барбароссой за рыжую бороду; на самом деле его звали Хайр эд-Дин Хизр; он был греком с Лесбоса, который пришел вместе со своим братом Хорушем, чтобы присоединиться к пиратской команде. Пока Хайр эд-Дин командовал флотом, Хоруш повел армию против Алжира, изгнал испанский гарнизон, стал губернатором города и погиб в бою (1518). Хайр эд-Дин, унаследовавший власть своего брата, правил энергично и умело. Чтобы упрочить свое положение, он отправился в Константинополь и предложил Селиму I суверенитет над Триполи, Тунисом и Алжиром в обмен на турецкие войска, достаточные для поддержания его собственной власти в качестве вассального правителя этих регионов. Селим согласился, и Сулейман подтвердил это соглашение. В 1533 году Хайр эд-Дин стал героем западного ислама, переправив 70 000 мавров из негостеприимной Испании в Африку. Назначенный первым адмиралом всего турецкого флота, Барбаросса с восемьюдесятью четырьмя кораблями под командованием совершал набеги на город за городом на побережье Сицилии и Италии, захватывая тысячи христиан для продажи в рабство. Высадившись возле Неаполя, он почти сумел захватить в плен Джулию Гонзага Колонну, считавшуюся самой красивой женщиной в Италии. Она спаслась полуодетая, ускакала с одним рыцарем в качестве эскорта и, добравшись до места назначения, приказала убить его по причинам, которые она оставила для предположений.

Но Барбаросса нацелился на менее скоропортящуюся добычу, чем красивая женщина. Высадив своих янычар в Бизерте, он двинулся на Тунис (1534). С 1336 года династия Нефсидов довольно успешно управляла этим городом; под их покровительством процветали искусство и литература; но Мулей Хасан, нынешний принц, своими жестокостями оттолкнул от себя народ. Он бежал при приближении Барбароссы; Тунис был взят бескровно; Тунис был присоединен к Османской империи, а Барбаросса стал хозяином Средиземноморья.

Это был еще один кризис для христианства, ведь неоспоримый турецкий флот мог в любой момент закрепиться за исламом в итальянском сапоге. Как ни странно, Франциск I в это время был союзником турок, а папа Климент VII — союзником Франции. К счастью, Климент умер (25 сентября 1534 года); папа Павел III обещал Карлу V средства для нападения на Барбароссу, а Андреа Дориа предложил полное содействие генуэзского флота. Весной 1535 года Карл собрал в Кальяри, на Сардинии, 400 кораблей и 30 000 солдат. Пересекая Средиземное море, он осадил Ла Голетту, форт, выходящий к Тунисскому заливу. После месячных боев Ла-Голетта пала, и императорская армия двинулась на Тунис. Барбаросса попытался остановить продвижение, но потерпел поражение и бежал. Рабы-христиане в Тунисе разорвали свои цепи и открыли ворота, и Карл без сопротивления вошел в город. На два дня он отдал его на разграбление своим солдатам, которые в противном случае взбунтовались бы; тысячи мусульман были истреблены; искусство веков было разрушено за день или два. Христианские рабы были с радостью освобождены, а оставшееся в живых магометанское население обращено в рабство. Карл восстановил Мулей Хасана в качестве своего вассала, оставил гарнизоны в Бона и Ла Голетте и вернулся в Европу.

Барбаросса бежал в Константинополь и там на средства Сулеймана построил новый флот из 200 кораблей. В июле 1537 года эта сила высадилась в Таранто, и христианство снова оказалось в осаде. Образовалась новая «Священная лига», состоящая из Венеции, папства и империи, которая собрала 200 кораблей у острова Корфу. 27 сентября соперничающие армады у входа в Амбракийский залив вступили в бой почти в тех же водах, где Антоний и Клеопатра встретились с Октавианом при Актиуме. Барбаросса победил и снова стал властвовать на морях. Отплыв на восток, он захватил одно за другим венецианские владения в Эгейском море и Греции и вынудил Венецию заключить сепаратный мир.

Карл пытался привлечь Барбароссу на свою службу подарками и предложением сделать его вассальным королем Северной Африки, но Хайр эд-Дин предпочел исламскую приманку. В октябре 1541 года Карл и Дориа возглавили экспедицию против Алжира; на суше она была разбита армией Барбароссы, а на море — штормом. В ответ Барбаросса опустошил Калабрию и беспрепятственно высадился в Остии, порту Рима. Великая столица содрогнулась в своих святилищах, но Павел III в то время был в хороших отношениях с Франциском, и Барбаросса, якобы из вежливости к своему союзнику, заплатил наличными за все, что взял в Остии, и мирно удалился.1 Он доплыл до Тулона, где его флот был встречен доброжелательными французами; он попросил, чтобы церковные колокола не звонили, пока корабли Аллаха находятся в гавани, так как колокола мешали ему спать, и его просьба была законной. Вместе с французским флотом он взял Ниццу и Вильфранш у императора. Затем, в возрасте семидесяти семи лет, торжествующий корсар с почестями удалился на покой, чтобы умереть в постели в возрасте восьмидесяти лет (1546).

Бона, Ла Голетта и Триполи отошли к исламу, а Османская империя простиралась от Алжира до Багдада. Только одна мусульманская держава осмелилась бросить вызов ее господству в исламе.

Персия, пережившая столько периодов культурного расцвета, теперь вступала в новую эпоху политической активности и художественного творчества. Когда шах Исмаил I основал династию Сефевидов (1502–1736), Персия представляла собой хаос царств: Ирак, Йезд, Самнан, Фирузкух, Диярбекир, Кашан, Хурасан, Кандагар, Балх, Кирман и Азербайджан были независимыми государствами. В череде безжалостных походов Исмаил Азербайджанский завоевал большинство этих княжеств, захватил Герат и Багдад и вновь сделал Тебриз столицей могущественного царства. Народ приветствовал эту родную династию, прославлял единство и могущество, которые она дала его стране, и выразил свой дух в новом всплеске персидского искусства.

Восхождение Исмаила к королевской власти — невероятная история. Ему было три года, когда умер его отец (1490), тринадцать, когда он отправился завоевывать себе трон, и еще тринадцать, когда он сам короновался как шах Персии. Современники описывали его как «храброго, как молодой петух» и «живого, как фавн», крепкого, широкоплечего, с яростными усами и огненно-рыжими волосами; левой рукой он владел могучим мечом, а из лука был еще одним Одиссеем, сбившим семь яблок в ряду из десяти.2 Нам говорят, что он был «приветлив, как девушка», но он убил свою собственную мать (или мачеху), приказал казнить 300 куртизанок в Тебризе и расправился с тысячами врагов.3 Он был настолько популярен, что «имя Бога забыто» в Персии, сказал один итальянский путешественник, «и помнят только имя Исмаила». 4

Религия и дерзость были секретами его успеха. Религия в Персии была шиитской — то есть «партией» Али, зятя Мухаммеда. Шииты не признавали законных халифов, кроме Али и его двенадцати прямых потомков — «имамов», или святых царей; а поскольку религия и государство в исламе не различаются, каждый такой потомок, согласно этой доктрине, имел божественное право управлять и церковью, и государством. Как христиане верили, что Христос вернется и установит свое царство на земле, так и шииты считали, что двенадцатый имам — Мухаммед ибн-Хасан — никогда не умирал, но однажды появится вновь и установит свое благословенное правление на земле. И как протестанты осуждали католиков за то, что те принимают традицию, наряду с Библией, в качестве руководства к правильной вере, так и шииты осуждали суннитов — ортодоксальное магометанское большинство, — которые находили сунну или «путь» праведности не только в Коране, но и в практике Мухаммеда, переданной в традициях его сподвижников и последователей. И как протестанты отказались от молитв святым и закрыли монастыри, так и шииты сбрасывают со счетов суфийских мистиков и закрывают обители дервишей, которые, подобно европейским монастырям в период их расцвета, были центрами гостеприимства и благотворительности. Как протестанты называли свою веру «истинной религией», так и шииты приняли название аль-Ма-минум, «истинно верующие».5 Ни один правоверный шиит не станет есть с суннитом, а если тень христианина пройдет над едой шиита, пища должна быть выброшена как нечистая.6

Исмаил объявил себя потомком седьмого имама, Сафи-аль-Дина («Чистота веры»), от которого и получила свое название новая династия. Провозгласив шиизм национальной и официальной религией Ирана и священным штандартом, под которым он сражался, Исмаил объединил свой народ в благочестивой преданности против мусульман-суннитов, которые теснили Персию — узбеков и афганцев на востоке, арабов, турок и египтян на западе. Его стратегия удалась; несмотря на жестокость, ему поклонялись как святому, а его подданные настолько верили в его божественную силу, что некоторые отказывались надевать доспехи в бою.7

Завоевав такую горячую поддержку, Исмаил почувствовал себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов своим соседям. Узбеки, правившие Трансоксианой, распространили свою власть на Хурасан; Исмаил отнял у них Герат и изгнал их из Персии. Укрепившись на востоке, он повернул на запад против османов. Теперь каждая вера преследовала другую со святой силой. Султан Селим, как нам недостоверно сообщают, убил или заключил в тюрьму 40 000 шиитов в своих владениях, прежде чем отправиться на войну (1514), а шах Исмаил повесил нескольких суннитов, составлявших большинство в Тебризе, и заставил остальных ежедневно произносить молитву, проклиная первых трех халифов как узурпаторов прав Али. Тем не менее в битве при Халдиране персы обнаружили, что шииты беспомощны перед артиллерией и янычарами Селима Мрачного; султан взял Тебриз и подчинил себе всю северную Месопотамию (1516). Но его армия взбунтовалась, он отступил, и Исмаил вернулся в свою столицу со всей славой, которая окутывает короля-воеводу. Письма пришли в упадок во время его суматошного правления, но искусство процветало под его покровительством; он покровительствовал художнику Бихзаду и оценил его в половину стоимости Персии.8 После двадцати четырех лет правления Исмаил умер в возрасте тридцати восьми лет, оставив трон своему десятилетнему сыну (1524).

Шах Тамасп I был неверным трусом, меланхоличным сибаритом, некомпетентным королем, суровым судьей, покровителем и практиком искусства, набожным шиитом и кумиром своего народа. Возможно, у него были какие-то тайные достоинства, которые он скрыл от истории. Постоянный акцент на религии не только мешал, но и укреплял правительство, ведь он санкционировал дюжину войн и сохранил ислам Ближнего и Среднего Востока разделенным с 1508 по 1638 год. Христианство от этого только выиграло, поскольку Сулейман прерывал свои нападения на Запад кампаниями против Персии; «только персы стоят между нами и гибелью», — писал посол Фердинанда в Константинополе.9 В 1533 году великий визирь Ибрагим-паша повел турецкую армию в Азербайджан, брал крепость за крепостью, подкупая персидских генералов, и в конце концов захватил Тебриз и Багдад, не нанеся ни одного удара (1534). Четырнадцать лет спустя, во время перемирия с Фердинандом, Сулейман повел еще одну армию против «плутоватых краснокожих» (турецкое название персов), взял тридцать один город, а затем возобновил свои нападения на христианство. В период с 1525 по 1545 год Карл неоднократно вел переговоры с Персией, предположительно для того, чтобы скоординировать сопротивление христиан и персов Сулейману. Запад ликовал, когда Персия перешла в наступление и захватила Эрзерум; но в 1554 году Сулейман вернулся, опустошил огромные территории Персии и вынудил Тамаспа заключить мир, по которому Багдад и Нижняя Месопотамия навсегда переходили под власть Турции.

Более интересными, чем эти мрачные конфликты, были рискованные путешествия Энтони Дженкинсона в Трансоксиану и Персию в поисках сухопутного торгового пути в Индию и «Катай». В этом вопросе Иван Грозный оказался приветлив: он радушно принял Дженкинсона в Москве, отправил его послом к узбекским правителям в Бохару и согласился разрешить английским товарам беспошлинный ввоз в Россию и проход по Волге и Каспию. Пережив сильную бурю на этом море, Дженкинсон продолжил путь в Персию и достиг Касвина (1561). Там он доставил Тамаспу приветственные письма от далекой царицы, которая казалась персам незначительной правительницей варварского народа. Они были склонны подписать торговый договор, но когда Дженкинсон признал себя христианином, они велели ему удалиться: «Нам не нужна дружба с неверными», — сказали они ему; и когда он покидал шаха, слуга рассыпал очищающий песок, чтобы засыпать следы христиан, которые загрязняли шиитский двор.10

Смерть Тамаспа (1576) завершила самое долгое из всех магометанских царствований, но одно из самых катастрофических. Оно не было отмечено никакой литературой, с любовью хранимой в персидской памяти, если не считать увлекательных мемуаров изгнанного Бабура. Но искусство Сефевидов, хотя его зенит наступит позже, уже в эти два царствования начало изливать произведения того величия, блеска и утонченности, которые на протяжении двадцати двух веков характеризуют продукцию Персии. В Исфахане мавзолей Харун-и-Вилая демонстрировал все тонкости классического персидского дизайна, лучшие цвета и огранку мозаики фаянса; сложный полукупол венчал портал большой Пятничной мечети. В эту эпоху в Ширазе возвышался еще один Масджид-и-Джами, но время поглотило его.

Во многих случаях тонкая работа иллюминаторов и каллиграфов пережила архитектурные памятники и оправдала ту заботу, которая сделала книгу в исламе почти идолом, достойным любовного почитания. Арабы, гордые во всем, были простительно очарованы своим алфавитом, который поддавался линиям изящной грации. Персы, прежде всего, сделали этот шрифт искусством, украсив им михрабы и порталы своих мечетей, металл своего оружия, глину своих гончарных изделий, текстуру своих ковров, а также передав свои Писания и своих поэтов в рукописях, которые многие поколения будут бережно хранить как усладу для глаз и души. Насталик, или наклонный шрифт, процветавший при Тимуридах в Тебризе, Герате и Самарканде, вернулся в Тебриз при Сефевидах, а вместе с ними перешел в Исфахан. Как мечеть объединяла дюжину искусств, так и книга объединяла поэта, каллиграфа, миниатюриста и переплетчика в столь же преданное и благочестивое сотрудничество.

Искусство иллюминирования продолжало процветать в Бохаре, Герате, Ширазе и Тебризе. В Бостонском музее изящных искусств хранится роскошная рукопись «Шах-наме» Фирдоуси, подписанная Арраджи Мухаммадом аль-Кавамом из Шираза (1552 г.); в Кливлендском музее есть еще одна рукопись, иллюминированная Мушидом аль-Киатибом (1538 г.); а в нью-йоркском музее Метрополитен есть один из лучших образцов тебризского иллюминирования и каллиграфии на титульном листе копии (1525 г.) «Хамсу» Низами. Центр магометанской иллюминации переместился в Тебриз, когда Бихзад выбрал его в качестве своей резиденции (ок. 1510 г.). Во время похода на Чалдиран шах Исмаил спрятал Бихзада и каллиграфа Махмуда Нишапури в пещере как самое ценное свое имущество.11 Ученик Бихзада Ака Мирак написал в Тебризе одну из главных миниатюр этого периода — «Хосру и Ширин на троне» (1539), хранящуюся сейчас в Британском музее. Мирак, в свою очередь, обучил этому искусству султана (принца) Мухаммада Нура. Родившись в богатой семье, Мухаммад не обращал внимания на то, что его средства были никчемными; он стал «жемчужиной без цены» при дворе шаха Тамаспа, поскольку превзошел всех своих современников в каллиграфии и иллюминировании, а также в оформлении обложек книг и ковров. В 1539–1543 гг. он переписал и проиллюстрировал «Хамсу» Низами; на великолепной странице в Британском музее изображен король Хосру, сидящий на розовом коне и разглядывающий сквозь листву зеленого, коричневого и золотого цветов Ширин, купающуюся, полуобнаженную, в серебряном бассейне. Еще более яркой по цвету является картина, изображающая Пророка, скачущего по небу на своем крылатом коне Бураке, чтобы посетить рай и ад. Фигуры — воплощенная грация, но намеренно и религиозно лишенная индивидуальных черт; художник был заинтересован в украшении, а не в изображении, и ценил красоту, которая, будучи субъективной, иногда достижима, больше, чем истину, которая, будучи объективной, всегда ускользает. В этих миниатюрах персидская иллюминация достигла вершины своего изящества.

Та же забота и тонкий дизайн были использованы в текстиле и коврах. От этих царствований не сохранилось ни одного текстильного изделия, но миниатюры их изображают. В коврах сефевидские дизайнеры и ремесленники были на высоте. Ковер казался неотъемлемой частью цивилизации в исламе. Мусульмане сидели и ели не на стульях, а на полу или земле, покрытой ковром. Специальный «молитвенный коврик», обычно с религиозными символами и текстом Корана, принимал его поклоны. Ковры предпочитали дарить друзьям, королям или мечетям; так, шах Тамасп послал двадцать больших и множество маленьких ковров из шелка и золота Селиму II при вступлении последнего на пост султана Османской империи (1566). По доминирующей черте дизайна ковры относились к садовому, цветочному, охотничьему, вазовому, пеленальному или медальонному типу; но вокруг этих основных форм располагались извилистые арабески, китайские конфигурации облаков, символы, передающие тайные значения для посвященных, животные, придающие узору жизнь, растения и цветы, придающие ему некий линейный аромат и радостный тон; и через все это сложное целое проходила художественная логика, контрапунктическая гармония линий более замысловатая, чем мадригалы Палестрины, более изящная, чем волосы Годивы.

От первой половины XVI века сохранилось несколько знаменитых персидских ковров. Один из них — ковер-медальон с 30 000 000 узлов из шерсти на шелковой основе (380 на квадратный дюйм); он пролежал несколько веков в мечети в Ардебиле, а теперь разделен между Музеем Виктории и Альберта в Лондоне и Музеем округа в Лос-Анджелесе. В картуше на одном конце — стих из Хафиза, а под ним — гордые слова: «Работа раба….. Максуда из Кашана в 946 году» после хиджры — т. е. в 1539 г. н. э.12 Также в Музее Лос-Анджелеса находится огромный «Коронационный ковер», использовавшийся при коронации Эдуарда VII в 1901 году. Музей Польди-Пеццоли в Милане до того, как вторая мировая война разрушила его здание, считал одним из своих величайших сокровищ охотничий ковер работы Гията ад-Дина Джами из Йезда, Бихзада коврового дизайна. Ковер «Герцог Анхальтский», хранящийся в коллекции Дювина, завоевал мировую известность благодаря золотисто-желтой основе и соблазнительным арабескам малинового, розового и бирюзово-голубого цветов. Этот ковер и эта книга относятся к числу неоспоримых титулов Сефевидской Персии на высокое место в памяти человечества.

Сулейман стал преемником своего отца Селима I в 1520 году в возрасте двадцати шести лет. Он прославился своей храбростью на войне, щедростью в дружбе и эффективным управлением турецкими провинциями. Его утонченные черты лица и любезные манеры сделали его желанным гостем в Константинополе, уставшем от Селима Мрачного. Итальянец, видевший Сулеймана вскоре после его воцарения, описал его как высокого, жилистого и сильного человека, шея слишком длинная, нос слишком изогнутый, борода и усы тонкие, цвет лица бледный и нежный, лик серьезный и спокойный; он больше походил на студента, чем на султана.13 Восемь лет спустя другой итальянец сообщал, что он «смертельно бледен… меланхоличен, сильно увлекается женщинами, либерален, горд, поспешен, но иногда очень мягок». Гислен де Бусбек, посол Габсбургов при Порте, писал о самом упорном враге Габсбургов почти с нежностью:

Он всегда отличался аккуратностью и умеренностью; даже в ранние годы, когда, согласно турецким правилам, грех был бы вениален, его жизнь была безупречна, ибо даже в юности он не баловался вином и не совершал тех противоестественных преступлений, которые распространены среди турок; и те, кто был склонен придавать его поступкам самое неблагоприятное значение, не могли привести против него ничего хуже, чем его чрезмерная преданность своей жене….. Хорошо известно, что с того момента, как он сделал ее своей законной женой, он был ей абсолютно верен, хотя в законах не было ничего, что могло бы помешать ему иметь также любовниц».14

Эта картина достойна внимания, но слишком лестна: Сулейман, несомненно, был величайшим и благороднейшим из османских султанов и по способностям, мудрости и характеру не уступал ни одному правителю своего времени; но время от времени мы видим его виновным в жестокости, ревности и мести. Однако давайте в качестве эксперимента попытаемся беспристрастно взглянуть на его конфликт с христианством.

Военный спор между христианством и исламом длился уже 900 лет. Он начался, когда арабы-мусульмане отняли у Византийской империи Сирию (634 год). Он продолжался год за годом, когда империю завоевали сарацины, а Испанию — мавры. Христианство ответило крестовыми походами, в которых обе стороны прикрывали религиозными фразами и пылом свои экономические цели и политические преступления. Ислам в ответ захватил Константинополь и Балканы. Испания изгнала мавров. Папа за папой призывал к новым крестовым походам против турок; Селим I поклялся построить мечеть в Риме; Франциск I предложил западным державам (1516) полностью уничтожить турецкое государство и разделить его владения между собой как добычу неверных.15 Этот план был сорван из-за раскола Германии в ходе религиозной войны, восстания испанских коммун против Карла V и второй мысли самого Франциска — обратиться за помощью к Сулейману против Карла. Возможно, Сулеймана спас Лютер, ведь лютеранство многим обязано Сулейману.

Каждое правительство стремится расширить свои границы, отчасти для того, чтобы увеличить свои ресурсы и доходы, отчасти для того, чтобы создать дополнительную защитную территорию между своими границами и столицей. Сулейман полагал, что лучшая защита — это нападение. В 1521 году он захватил венгерские крепости Сабач и Белград, а затем, почувствовав себя в безопасности на Западе, направил свои силы против Родоса. Там христиане под командованием рыцарей Святого Иоанна удерживали сильно укрепленную цитадель прямо на пути из Константинополя в Александрию и Сирию; она казалась Сулейману опасным чужеземным бастионом в турецком море, и на самом деле пиратские корабли рыцарей охотились за мусульманской торговлей.16 в одном конце Средиземного моря, как мусульманские пираты Алжира охотились за христианской торговлей в другом. Когда мусульмане попадали в плен во время этих рыцарских набегов, их обычно убивали.17 Суда, перевозившие паломников в Мекку, перехватывались по подозрению во враждебных целях. «При всех обстоятельствах, — говорит христианский историк, — Сулейману не нужно было оправдываться за нападение на Родос»;18 А выдающийся английский историк добавляет: «В интересах общественного порядка остров должен был быть присоединен к турецкому государству». 19

Сулейман атаковал с 300 кораблями и 200 000 человек. Защитники во главе с престарелым Великим магистром Филиппом де Вилье де Л’лле-Адамом сражались с осаждающими 145 дней и в конце концов сдались на почетных условиях: рыцари и их солдаты должны были покинуть остров в безопасности, но в течение десяти дней; оставшееся население должно было получить полную религиозную свободу и на пять лет освобождалось от дани. На Рождество Сулейман попросил встречи с Великим магистром; он выразил ему соболезнования, похвалил его храбрую защиту и вручил ценные подарки, а визирю Ибрагиму султан заметил, что «его очень огорчило то, что он вынужден был заставить этого христианина в преклонном возрасте покинуть свой дом и имущество».20 1 января 1523 года рыцари отплыли на Крит, откуда через восемь лет перебрались на Мальту. Султан запятнал свою победу, предав смерти сына и внуков принца Джема за то, что они стали христианами и могли быть использованы, как и Джем, в качестве претендентов на османский престол.

В начале 1525 года Сулейман получил письмо от Франциска I, находившегося в то время в плену у Карла V, в котором тот просил его напасть на Венгрию и прийти на помощь французскому королю. Султан ответил: «Наш конь оседлан, наш меч подпоясан».21 Однако он уже давно принял решение о вторжении в Венгрию. Он отправился в путь в апреле 1526 года со 100 000 человек и 300 пушками. Папа Климент VII призвал христианских правителей идти на помощь государству, находящемуся под угрозой; Лютер посоветовал протестантским князьям оставаться дома, поскольку турки, очевидно, были божественным визитом, и сопротивляться им означало бы противиться Богу.22 Карл V остался в Испании. Последовавшее за этим поражение венгров при Мохаче стало для христианства не только физическим, но и моральным поражением. Венгрия могла бы оправиться от катастрофы, если бы католики и протестанты, император и папа римский трудились вместе; но лютеранские лидеры радовались турецкой победе, а армия императора разграбила Рим.

В 1529 году Сулейман вернулся и осадил Вену с 200 000 человек; со шпиля собора Святого Стефана граф Николас фон Зальм, которому Фердинанд доверил оборону, мог видеть окружающие равнины и холмы, потемневшие от палаток, солдат и вооружения османов. На этот раз Лютер призвал своих приверженцев присоединиться к сопротивлению, ведь очевидно, что если Вена падет, то Германия станет следующим объектом турецкого нападения. По Европе поползли сообщения о том, что Сулейман поклялся обратить всю Европу в единую истинную веру — ислам.23 Турецкие саперы рыли туннель за туннелем в надежде подорвать стены или устроить взрывы внутри города, но защитники ставили в опасных местах сосуды с водой и следили за движениями, которые могли бы указать на подземные операции. Наступила зима, и длинная линия коммуникаций султана не смогла обеспечить снабжение. 14 октября он призвал к последнему и решительному усилию и пообещал большие награды; дух и плоть не захотели; атака была отбита с большими потерями, и Сулейман с грустью приказал отступить. Это было его первое поражение, но он сохранил половину Венгрии и привез в Константинополь королевскую корону святого Стефана. Он объяснил своим людям, что вернулся без победы, потому что Фердинанд (который благополучно пересидел осаду в Праге) отказался воевать; и пообещал, что вскоре выследит самого Карла, который осмелился называть себя императором, и вырвет у него владычество над Западом.

Запад воспринял его достаточно серьезно. Рим впал в панику; Климент VII, в который раз проявив решительность, обложил налогом даже кардиналов, чтобы собрать средства на укрепление Анконы и других портов, через которые османы могли войти в Италию. В апреле 1532 года Сулейман снова выступил в поход на запад. Его отъезд из столицы представлял собой хорошо срежиссированное зрелище: 120 пушек шли впереди; за ними следовали 8000 янычар, лучших солдат королевства; тысяча верблюдов везли провизию; 2000 элитных всадников охраняли священный штандарт — орла Пророка; тысячи пленных христианских мальчиков, одетых в золотые одежды и красные шапки с плюмажем, с невинной храбростью размахивали копьями; Свита самого султана была людьми огромного роста и красивой наружности; среди них на каштановом коне ехал сам Сулейман, одетый в пунцовый бархат, расшитый золотом, под белым тюрбаном, усыпанным драгоценными камнями; а за ним маршировала армия, насчитывавшая при последнем сборе 200 000 человек. Кто мог противостоять такому великолепию и могуществу? Только стихии и космос.

Чтобы встретить эту лавину, Карл, после долгих уговоров, получил от императорского сейма субсидию на 40 000 пеших и 8000 конных; он и Фердинанд за свой счет выделили еще 30 000 человек, и с этими 78 000, собравшись в Вене, они ожидали осады. Но султан задержался в Гюнсе. Это был небольшой город, хорошо укрепленный, но с гарнизоном всего в 700 человек. В течение трех недель они отбивали все попытки турок прорваться через стены; одиннадцать раз они были пробиты, одиннадцать раз защитники блокировали отверстие металлом, плотью и отчаянием. Наконец Сулейман послал командующему Николаю Юришицу конспиративную бумагу и заложников, приглашая его на конференцию. Тот явился, был с почестями принят великим визирем; его мужество и полководческий талант получили скорбную похвалу; султан вручил ему почетную мантию, гарантировал от дальнейшего нападения и отправил обратно в свою цитадель под красивым эскортом турецких офицеров. Непобедимая лавина, разбитая 700 человек, прошла дальше к Вене.

Но и здесь Сулейман упустил свою добычу. Карл не вышел на бой; он поступил бы глупо, пожертвовав преимуществом своих оборонительных сооружений ради азартной игры в открытом поле. Сулейман решил, что если ему не удалось взять Вену, которую удерживали 20 000 человек, не видя ни императора, ни короля, то вряд ли ему удастся добиться большего против 78 000, вдохновленных молодым монархом, который публично объявил, что будет приветствовать смерть в этом поединке как самый благородный мирской конец, к которому может стремиться христианин. Султан отвернулся, опустошил Штирию и Нижнюю Австрию и взял бродячих пленников, чтобы украсить свое отступление. Его не утешило известие о том, что, пока он бесполезно маршировал взад-вперед по Венгрии, Андреа Дориа прогнал турецкий флот и захватил Патры и Корон на пелопоннесском побережье.

Когда Фердинанд отправил в Константинополь эмиссара с просьбой о мире, Сулейман приветствовал его; он даровал мир «не на семь лет, не на двадцать пять лет, не на сто лет, а на два века, на три века, действительно навсегда — если Фердинанд сам не нарушит его», и он будет относиться к Фердинанду как к сыну.24 Однако он запросил высокую цену: Фердинанд должен прислать ему ключи от города Грау в знак покорности и почтения. Фердинанду и Карлу так хотелось освободиться от оружия против христиан, что они были готовы пойти на уступки туркам. Фердинанд отправил ключи, назвал себя сыном Сулеймана и признал суверенитет Сулеймана над большей частью Венгрии (22 июня 1533 года). Мир с Карлом заключен не был. Сулейман отвоевал Патры и Корон и мечтал овладеть Веной и Тебризом.

Он взял Тебриз и снова повернул на запад (1536). Отбросив теологию, он согласился сотрудничать с Франциском I в очередной кампании против Карла. Он предложил королю самые выгодные условия: мир с Карлом должен быть заключен только при условии, что он отдаст Франции Геную, Милан и Фландрию; французским купцам разрешалось плавать, покупать и продавать по всей Османской империи на равных условиях с турками; французские консулы в этом королевстве должны были иметь гражданскую и уголовную юрисдикцию над всеми французами, а те должны были пользоваться полной религиозной свободой.25 Подписанные таким образом «капитуляции» стали образцом для последующих договоров христианских держав с восточными государствами.

В ответ Карл создал союз империи, Венеции и папства. К нему присоединился Фердинанд, и так продолжалось вечность. Венеция приняла на себя основную тяжесть турецкой атаки, потеряла свои владения в Эгейском море и на далматинском побережье и подписала сепаратный мир (1540). Через год марионетка Сулеймана в Буде умерла, и султан сделал Венгрию османской провинцией. Фердинанд отправил посланника в Турцию с просьбой о мире, а другого — в Персию, призывая шаха напасть на турок. Сулейман двинулся на запад (1543), взял Грау и Штульвейсенбург и присоединил большую часть Венгрии к пашалыку Буды. В 1547 году, будучи занятым Персией, он заключил с Западом пятилетнее перемирие. Обе стороны нарушили его. Папа Павел IV обратился к туркам с призывом напасть на Филиппа II, который был более папским, чем папы.26 Смерть Франциска и Карла оставила Фердинанду больше свободы действий. В Пражском мире (1562) он признал власть Сулеймана в Венгрии и Молдавии, обязался выплачивать ежегодную дань в размере 30 000 дукатов и согласился выплатить 90 000 дукатов в качестве задолженности.

Через два года он последовал за своим братом. Сулейман пережил всех своих главных врагов, а скольких римских пап он не пережил? Он был хозяином Египта, Северной Африки, Малой Азии, Палестины, Сирии, Балкан, Венгрии. Турецкий флот господствовал в Средиземном море, турецкая армия доказала свое превосходство на востоке и западе, турецкое правительство показало себя столь же компетентным в государственном управлении и дипломатии, как и все его соперники. Христиане потеряли Родос, Эгейское море, Венгрию и подписали унизительный мир. Теперь османы были сильнейшей державой в Европе и Африке, если не во всем мире.

Были ли они цивилизованными? Конечно; представление о том, что тюрки были варварами по сравнению с христианами, — самодостаточное заблуждение. Их методы ведения сельского хозяйства и наука были, по крайней мере, не хуже западных. Землю обрабатывали арендаторы феодальных вождей, которые в каждом поколении должны были зарабатывать свои наделы, исправно служа султану в управлении и на войне. За исключением текстиля, керамики и, возможно, оружия и доспехов, в промышленности еще не сложилась фабричная система, как во Флоренции или Фландрии, но турецкие ремесленники славились своими превосходными изделиями, и отсутствие капитализма не оплакивалось ни богатыми, ни бедными. Купцы не достигли в исламе XVI века того политического влияния или социального положения, которое они занимали в Западной Европе. Торговля между турками и турками отличалась относительной честностью, но между турками и христианами не было никаких преград. Зарубежная торговля в основном оставалась за иностранцами. Мусульманские караваны терпеливо двигались по древним и средневековым сухопутным путям в Азию и Африку, даже через Сахару; а караван-сараи, многие из которых были основаны Сулейманом, предлагали купцам и путешественникам места для отдыха в пути. До 1500 года мусульманские суда контролировали морские пути из Константинополя и Александрии через Красное море в Индию и Ост-Индию, где происходил обмен с товарами, перевозимыми китайскими джонками. После открытия Индии для португальских купцов в результате плавания да Гамы и морских побед Альбукерке мусульмане потеряли контроль над Индийским океаном, а Египет, Сирия, Персия и Венеция пришли в общий торговый упадок.

Турок был человеком земли и моря и меньше задумывался о религии, чем большинство других магометан. Тем не менее он тоже почитал мистиков, дервишей, и святых, черпал закон из Корана, а образование — из мечети. Как и иудеи, он избегал нательных изображений в своем поклонении, а на христиан смотрел как на многобожников-идолопоклонников. Церковь и государство были едины: Коран и традиции были основным законом, и те же самые улемы, или ассоциации ученых, которые излагали Священную книгу, также обеспечивали учителей, юристов, судей и правоведов королевства. Именно эти ученые при Мухаммеде II и Сулеймане I составили окончательные правовые кодексы Османской империи.

Во главе улемов стоял муфтий или шейх-уль-ислам, высший судья в стране после султана и великого визиря. Поскольку султаны умирали, а улемы пользовались коллективным постоянством, эти юристы-богословы были правителями повседневной жизни в исламе. Поскольку они интерпретировали настоящее в терминах прошлого права, их влияние было сильно консервативным, и они разделили застой мусульманской цивилизации после смерти Сулеймана. Фатализм — турецкий qismet или жребий — способствовал этому консерватизму: поскольку судьба каждой души предопределена Аллахом, бунтовать против своего жребия было нечестиво и мелко; все вещи, в частности смерть, находятся в руках Аллаха, и их нужно принимать безропотно. Иногда вольнодумец говорил слишком откровенно, и в редких случаях его приговаривали к смерти. Однако обычно улемы допускали большую свободу мысли, и в турецком исламе не было инквизиции.

Христиане и иудеи получили при османах большую свободу вероисповедания, и им было разрешено управлять собой по собственным законам в вопросах, не касающихся мусульман.27 Мухаммед II намеренно поддерживал Греческую православную церковь, поскольку взаимное недоверие греков и римских католиков помогало туркам в борьбе с крестовыми походами. Хотя христиане процветали при султанах, они страдали от серьезных недостатков. Формально они были рабами, но могли покончить с этим статусом, приняв магометанство, и миллионы так и поступили. Те, кто отвергал ислам, исключались из армии, поскольку мусульманские войны якобы были священными войнами за обращение неверных. Такие христиане облагались специальным налогом вместо военной службы; обычно они были фермерами-арендаторами, выплачивая десятую часть своего урожая владельцу земли; и они должны были отдавать одного младенца из каждых десяти на воспитание мусульманам на службе у султана.

Султан, армия и улемы составляли государство. По призыву султана каждый феодальный вождь приходил со своим сбором, чтобы сформировать сипахи, или кавалерию, которая при Сулеймане достигла замечательной цифры в 130 000 человек. Посол Фердинанда позавидовал великолепию их снаряжения: одежда из парчи или шелка алого, ярко-желтого или темно-синего цвета, упряжь, сверкающая золотом, серебром и драгоценностями, на лучших лошадях, которых когда-либо видел Бусбек. Из детей пленных или данников-христиан формировалась элитная пехота, которая воспитывалась для службы султану во дворце, в администрации и прежде всего в армии, где их называли yeni cheri (новые солдаты), что на Западе превратилось в янычар. Мурад I создал этот уникальный корпус (ок. 1360 г.), возможно, чтобы избавить христианское население от потенциально опасной молодежи. Они были немногочисленны — около 20 000 при Сулеймане. Их обучали всем военным навыкам, им запрещалось жениться и заниматься хозяйством, им внушали воинскую гордость и пыл, а также магометанскую веру, и они были столь же храбры на войне, сколь и беспокойно недовольны в мире. За этими превосходными солдатами стояло ополчение численностью около 100 000 человек, которое поддерживали в порядке и духе сипахи и янычары. Любимым оружием по-прежнему оставались лук, стрелы и копье; огнестрельное оружие только входило в обиход; в ближнем бою люди орудовали булавой и коротким мечом. Армия и военная наука Сулеймана были лучшими в мире в то время; ни одна армия не могла сравниться с ним в обращении с артиллерией, в саперном и военно-инженерном деле, в дисциплине и моральном духе, в заботе о здоровье войск, в обеспечении провиантом огромного количества людей на больших расстояниях. Однако средства были слишком хороши, чтобы служить цели; армия стала самоцелью; чтобы поддерживать ее в состоянии и сдерживать, она должна была вести войны; и после Сулеймана армия — прежде всего янычары — стала хозяином султанов.

Призванные в армию и обращенные в христианство сыновья составляли большую часть административного персонала центрального турецкого правительства. Мы должны были ожидать, что султан-мусульманин будет опасаться окружать себя людьми, которые, подобно Скандербегу, могут тосковать по вере своих отцов; напротив, Сулейман предпочитал таких новообращенных, потому что их можно было с детства обучать конкретным функциям управления. Вероятно, бюрократия Османского государства была самой эффективной из всех существовавших в первой половине XVI века,28 Хотя, как известно, она была подвержена взяточничеству. Диван или Диван, подобно кабинету министров в западном правительстве, объединял глав администраций, обычно под председательством великого визиря. Он обладал скорее консультативными, чем законодательными полномочиями, но обычно его рекомендации становились законом на основании кануна или указа султана. Судебная власть была укомплектована кадисами (судьями) и муллами (высшими судьями) из числа улемов. Один французский наблюдатель отметил усердие судов и быстроту проведения судебных процессов и вынесения вердиктов,29 А великий английский историк считал, что «при первых османских правителях отправление правосудия в Турции было лучше, чем в любой европейской стране; магометанские подданные султанов были более организованными, чем большинство христианских общин, а преступления совершались реже».30 Улицы Константинополя охранялись янычарами, и на них «вероятно, было больше убийств, чем в любой другой столице Европы». 31 Регионы, попавшие под власть мусульман, — Родос, Греция, Балканы — предпочитали ее своему прежнему состоянию при рыцарях, византийцах или венецианцах, и даже Венгрия считала, что при Сулеймане ей жилось лучше, чем при Габсбургах.32

Большинство административных учреждений центрального правительства располагалось в серае или императорских кварталах — не дворце, а скоплении зданий, садов и дворов, где жили султан, его сераль, слуги, помощники и 80 000 человек бюрократии. Вход в эту ограду, окружностью в три мили, осуществлялся через одни ворота, богато украшенные и названные французами Возвышенной Портой — термин, который по прихоти речи стал означать само османское правительство. Вторым после султана в этой централизованной организации был великий визирь. Это слово произошло от арабского «вазир» — «носитель бремени». А их у него было немало, ведь он возглавлял Диван, бюрократию, судебную систему, армию и дипломатический корпус. Он курировал внешние отношения, делал важные назначения и играл самые церемониальные роли в самых церемониальных европейских правительствах. Самым тяжелым обязательством было угождать султану во всех этих делах, поскольку визирь обычно был бывшим христианином, формально рабом, и мог быть казнен без суда и следствия по одному слову своего господина. Сулейман доказал свою рассудительность, выбрав визирей, которые во многом способствовали его успеху. Ибрагим-паша (то есть Авраам Губернатор) был греком, которого захватили мусульманские корсары и привезли к Сулейману в качестве перспективного раба. Султан нашел его настолько разносторонне компетентным, что доверял ему все больше и больше власти, платил ему 60 000 дукатов (1 500 000 долларов?) в год, выдал за него замуж сестру, регулярно ел с ним и наслаждался его беседой, музыкальными способностями и знанием языков, литературы и мира. В цветистой манере Востока Сулейман объявил, что «все, что говорит Ибрагим-паша, следует рассматривать как исходящее из моих собственных жемчужных уст». 33 Это была одна из величайших дружб в истории, почти в традициях классической Греции.

Ибрагиму не хватало одной мудрости — скрыть внешней скромностью свою внутреннюю гордость. У него было много поводов для гордости: именно он поднял турецкое правительство до его наивысшей эффективности, именно его дипломатия расколола Запад, заключив союз с Францией, именно он, пока Сулейман шел в Венгрию, умиротворил Малую Азию, Сирию и Египет, исправляя злоупотребления и поступая со всеми справедливо и вежливо. Но и у него были причины быть осмотрительным: он все еще был рабом, и чем выше он поднимал голову, тем тоньше становилась нить, удерживающая над ней королевский меч. Он разгневал армию, запретив ей грабить Тебриз и Багдад и пытаясь предотвратить разграбление Буды. Во время этого грабежа он спас часть библиотеки Матиаса Корвина и три бронзовые статуи Гермеса, Аполлона и Артемиды; их он установил перед своим дворцом в Константинополе, и даже его либеральный хозяин был обеспокоен этим попранием семитской заповеди о запрете на изображение. Сплетни обвиняли его в презрении к Корану. Иногда он устраивал развлечения, превосходящие развлечения Сулеймана по стоимости и великолепию. Члены Дивана обвиняли его в том, что он говорит, будто ведет султана, как прирученного льва на поводке. Рокселана, любимица гарема, возмущалась влиянием Ибрагима и день за днем, с женской настойчивостью, засыпала императорское ухо подозрениями и жалобами. В конце концов султан был убежден. 31 марта 1536 года Ибрагим был найден задушенным в постели, предположительно в результате царского приказа. Это был поступок, по варварству не уступающий сожжению Серветуса или Беркена.

Гораздо более варварским был закон об имперском братоубийстве. Мухаммед II откровенно сформулировал его в своей Книге законов: «Большинство легистов объявило, что те из моих славных детей, которые взойдут на трон, будут иметь право казнить своих братьев, чтобы обеспечить мир во всем мире; они должны действовать соответствующим образом»;34 То есть Завоеватель спокойно приговорил к смерти всех, кроме самых старших из своего королевского рода. Еще одним пороком османской системы было то, что имущество человека, приговоренного к смерти, возвращалось к султану, который, таким образом, был постоянно подстрекаем к тому, чтобы улучшить свои финансы, закрыв глаза на апелляцию; следует добавить, что Сулейман устоял перед этим соблазном. В противовес таким порокам самодержавия мы можем признать в османском правительстве косвенную демократию: путь к любому достоинству, кроме султанства, был открыт для всех мусульман, даже для всех обращенных христиан. Однако успех первых султанов мог бы служить аргументом в пользу аристократической наследственности способностей, поскольку нигде в современном государстве не сохранялся столь высокий средний уровень способностей, как на турецком троне.

Разнообразие османских и христианских укладов наглядно иллюстрировало географические и временные различия моральных кодексов. Полигамия спокойно царила там, где византийское христианство еще недавно требовало формальной моногамии; женщины прятались в сералях или за вуалью там, где когда-то восседали на троне цезарей; Сулейман послушно удовлетворял потребности своего гарема без каких-либо угрызений совести, которые могли бы потревожить или усилить сексуальные эскапады Франциска I, Карла V, Генриха VIII или Александра VI. Турецкая цивилизация, как и цивилизация Древней Греции, держала женщин на втором плане и предоставляла значительную свободу сексуальным отклонениям. Османская гомосексуальность процветала там, где когда-то «греческая дружба» выигрывала сражения и вдохновляла философов.

Коран разрешал туркам иметь четырех жен и несколько наложниц, но лишь меньшинство могло позволить себе такие роскошества. Воюющие османы, часто находясь далеко от своих родных женщин, брали в жены или наложницы, токе таламо, вдов или дочерей покоренных ими христиан. Никаких расовых предрассудков не было: Греческие, сербские, болгарские, албанские, венгерские, немецкие, итальянские, русские, монгольские, персидские, арабские женщины принимались с распростертыми объятиями и становились матерями детей, которых все одинаково принимали как законных и османских. Прелюбодеяние вряд ли было необходимо в таких условиях, а когда оно случалось, то жестоко наказывалось: женщина должна была купить осла и проехать на нем через весь город; мужчину пороли сотней ударов, и он должен был поцеловать и наградить палача, который их наносил. Муж мог добиться развода простым заявлением о своем намерении, а жена могла освободиться только с помощью сложного и сдерживающего судебного процесса.

Сулейман оставался холостяком до своего сорокалетия. После того как жена Баязета I была захвачена в плен и якобы подверглась насилию со стороны Тимура и его татар, османские султаны, чтобы избежать повторения подобного унижения, взяли за правило не жениться и не допускать в свою постель никого, кроме рабов.35 В серале Сулеймана было около 300 наложниц, купленных на рынке или захваченных на войне, и почти все они были христианского происхождения. Ожидая визита султана, они облачались в свои лучшие одежды и становились в ряд, чтобы приветствовать его; он учтиво здоровался со многими, насколько позволяло время, и клал свой платок на плечо той, которая была ему особенно приятна. Вечером, уходя на покой, он попросил, чтобы получательница вернула ему платок. На следующее утро ей дарили платье из золотой ткани и увеличивали ее содержание. Султан мог оставаться в гареме две-три ночи, распространяя свои щедроты; затем он возвращался в свой дворец, чтобы день и ночь жить с мужчинами. Женщины редко появлялись в его дворце и не принимали участия в государственных обедах и церемониях. Тем не менее попасть в сераль считалось большой честью. Любая его обитательница, достигшая двадцати пяти лет и не заработавшая ни одного платка, получала свободу и обычно находила себе мужа из высшего сословия. В случае с Сулейманом это учреждение не привело к физическому вырождению, поскольку в большинстве вопросов он был человеком весьма умеренным.

Социальная жизнь османов была однополой, в ней отсутствовал стимул женских прелестей и смешливой болтовни. Однако манеры были такими же изысканными, как в христианстве, возможно, более изысканными, чем в других странах, кроме Китая, Индии, Италии и Франции. Домашние рабы были многочисленны, но с ними обращались гуманно, многие законы защищали их, а освобождение от наказания было легким.36 Хотя общественная санитария была плохой, личная чистота была обычным делом. Институт общественных бань, который персы, по-видимому, заимствовали из эллинистической Сирии, перешел к туркам. В Константинополе и других крупных городах Османской империи общественные бани были построены из мрамора и привлекательно украшены. Некоторые христианские святые гордились тем, что избегали воды; мусульманин обязан был совершить омовение перед тем, как войти в мечеть или произнести молитву; в исламе чистота действительно соседствует с благочестием. Застольные манеры были не лучше, чем в христианстве; еду ели пальцами с деревянных тарелок, вилок не было. Вино никогда не пили в доме; его много пили в тавернах, но пьянства было меньше, чем в западных странах.37 Кофе вошел в употребление среди мусульман в XIV веке; впервые мы слышим о нем в Абиссинии, откуда он, по-видимому, перешел в Аравию. Нам говорят, что мусульмане изначально использовали его для того, чтобы не уснуть во время религиозных служб.38 До 1592 года мы не находим упоминаний о нем у европейских писателей.39

Физически турки были крепкими и сильными и славились выносливостью. Бусбек с удивлением отмечал, что некоторые турки получали по сотне ударов по подошвам ног или по лодыжкам, «так что иногда на них ломалось несколько палок кизила, не вызывая никакого крика боли». 40 Даже рядовой турок держал себя с достоинством, чему способствовали одеяния, скрывавшие нелепость упитанной формы. Простолюдины носили простую феску, которую нарядные люди закрывали тюрбаном. Представители обоих полов питали страсть к цветам; турецкие сады славились своим разноцветьем; отсюда, очевидно, в Западную Европу попали сирень, тюльпан, мимоза, вишневый лавр и ранункулюс. В турках была эстетическая сторона, которую их войны почти не раскрывали. Христианские путешественники с удивлением рассказывают нам, что за исключением войны они «не жестоки от природы», а «послушны, уступчивы, нежны… любвеобильны» и «в целом добры». 41 Фрэнсис Бэкон жаловался, что они казались добрее к животным, чем к людям.42 Жестокость появлялась, когда безопасность веры оказывалась под угрозой; тогда на волю вырывались самые дикие страсти.

Турецкий кодекс был особенно суров на войне. Ни один враг не имел права на четвертование; женщин и детей щадили, но трудоспособных врагов, даже если они были безоружны и не сопротивлялись, можно было убивать без греха.43 И все же во многих городах, захваченных турками, дела обстояли лучше, чем в турецких городах, захваченных христианами. Когда Ибрагим-паша взял Тебриз и Багдад (1534), он запретил своим солдатам грабить их или причинять вред жителям; когда Сулейман снова взял Тебриз (1548), он тоже оберегал его от грабежей и резни; но когда Карл V взял Тунис (1535), он мог заплатить своей армии, только позволив ей грабить. Турецкие законы, однако, соперничали с христианскими по варварским наказаниям. Ворам отрубали руку, чтобы укоротить их хватку.44

Официальные нравы были такими же, как в христианстве. Турки гордились верностью своему слову и обычно выполняли условия капитуляции, предложенные сдавшимся врагам. Но турецкие казуисты, как и их христианские коллеги, такие как святой Иоанн Капистрано, считали, что никакие обещания не могут связывать верующих против интересов или обязанностей их религии, и что султан может отменять свои собственные договоры, равно как и договоры своих предшественников.45 Христианские путешественники отмечали «честность, чувство справедливости… доброжелательность, порядочность и милосердие» в среднем турке,46 Но практически все турецкие чиновники были открыты для взяточничества; христианский историк добавляет, что большинство турецких чиновников были бывшими христианами,47 но мы должны добавить, что они были воспитаны как мусульмане. В провинциях турецкий паша, подобно римскому проконсулу, спешил сколотить состояние, прежде чем прихоть правителя сменит его; он требовал от своих подданных полную цену, которую заплатил за свое назначение. Продажа должностей была столь же распространена в Константинополе или Каире, как и в Париже или Риме.

Самым слабым звеном османской цивилизации было плохое оснащение для получения и передачи знаний. Народным образованием, как правило, пренебрегали; мало знаний — опасная вещь. Обучение в основном ограничивалось студентами, намеревавшимися изучать педагогику, право или администрацию; в этих областях учебные программы были длительными и суровыми. Мухаммед II и Сулейман нашли время для реорганизации и улучшения медресе, а визири соперничали с султанами в подарках этим колледжам при мечетях. Преподаватели в этих учебных заведениях имели более высокий социальный и финансовый статус, чем их коллеги в латинском христианстве. Их лекции формально были посвящены Корану, но они успевали включать в себя литературу, математику и философию; а их выпускники, хотя и были богаче в теологии, чем в науке, шли в ногу с Западом в области техники и управления.

Лишь небольшое меньшинство населения умело читать, но почти все они, за исключением Сулеймана, писали стихи. Как и японцы, турки устраивали публичные состязания, на которых поэты читали свои произведения; Сулейману доставляло придворное удовольствие председательствовать на таких парнасских играх. В эту эпоху турки чествовали сотню поэтов, но мы, погруженные в свое собственное величие и идиоматизм, не знаем даже их величайшего лирического поэта, Махмуда Абдул-Баки. Его карьера охватывает четыре царствования, и хотя ему было сорок лет, когда умер Сулейман, он прожил еще тридцать четыре года. Он бросил свое раннее ремесло шорника, чтобы жить своими стихами, и, несомненно, страдал бы от нужды, если бы Сулейман не подружил его с синекурами. Добавив похвалу к прибыли, султан написал поэму о совершенстве поэзии Баки. Баки отплатил ему мощным дирджем, оплакивающим смерть Сулеймана. Даже в переводе, который утрачивает достоинства, стремясь сохранить многократные рифмы оригинала, проступает страсть и великолепие поэмы:

Турки были слишком заняты завоеванием могущественных государств, чтобы иметь много времени для тех тонких искусств, которые до этого отличали ислам. Было создано несколько прекрасных турецких миниатюр, отличавшихся характерной простотой замысла и широтой стиля. Репрезентативная живопись была оставлена скандальным христианам, которые в этот век продолжали украшать фресками стены своих церквей и монастырей; так, Мануэль Панселинос, возможно, позаимствовав некоторый стимул у итальянских фресок эпохи Возрождения, расписал церковь Протатона на горе Афон (1535–36) более свободными, смелыми и изящными картинами, чем те, что были в византийские времена. Султаны импортировали художников с Запада и Востока — Джентиле Беллини из Венеции, Шах Кали и Вали Джан, миниатюристы, из еретической Персии. Однако в расписной плитке османы не нуждались в чужой помощи; они использовали ее с ослепительным эффектом. Изник прославился совершенством своего фаянса. Скутари, Бруса и Хереке, расположенные в Малой Азии, специализировались на текстиле; их парча и бархат, украшенные цветочными сюжетами в пунцовых и золотых тонах, произвели впечатление и оказали влияние на венецианских и фламандских дизайнеров. Турецким коврам не хватало поэтического блеска персидских, но их величественные узоры и теплые цвета вызывали восхищение в Европе. Кольбер побудил Людовика XIV приказать французским ткачам скопировать некоторые турецкие дворцовые ковры, но безрезультатно: исламское мастерство оставалось недоступным для западных мастеров.

Турецкое искусство достигло своего расцвета в мечетях Константинополя.* Ни Мешхед с его многолюдным архитектурным великолепием, ни Исфахан времен шаха Аббаса, ни, пожалуй, только Персеполис времен Ксеркса не сравнялись в персидской или мусульманской истории с величием столицы Сулеймана. Здесь трофеи османских побед были разделены с Аллахом в памятниках, выражающих одновременно благочестие и гордость, а также решимость султанов восхищать свой народ не только оружием, но и искусством. Сулейман соперничал в строительстве со своим дедом, Мухаммедом Завоевателем; по его приказу было построено семь мечетей, и одна из них (1556 г.), получившая его имя, превзошла по красоте Святую Софию, даже подражая ее собранию небольших куполов вокруг центрального купола; здесь, однако, минареты, возносящие свои трезвучные молитвы на смелую высоту, служили сверкающим контрапунктом к массивному основанию. Интерьер представляет собой запутанное богатство декора: золотые надписи на мраморе или фаянсе, колонны из порфира, арки из белого или черного мрамора, окна из витражей в трассированном камне, кафедра, вырезанная так, словно ей посвящена целая жизнь; возможно, это слишком роскошно для благоговения, слишком блестяще для молитвы. Албанец Синан спроектировал эту мечеть и еще семьдесят других, и прожил, как нам говорят, до ста десяти лет.

Это Запад назвал Сулеймана «Великолепным»; его собственный народ называл его Кануни, Законодатель, за его вклад в кодификацию османского права. Он был великолепен не внешне, а размерами и оснащением своих армий, размахом своих походов, украшением своих городов, строительством мечетей, дворцов и знаменитого акведука «Сорок арок»; великолепием своего окружения и свиты; конечно же, мощью и размахом своего правления. Его империя простиралась от Багдада до девяноста миль от Вены, до 120 миль от Венеции, королевы Адриатики. За исключением Персии и Италии, все города, прославленные в библейских и классических преданиях, принадлежали ему: Карфаген, Мемфис, Тир, Ниневия, Вавилон, Пальмира, Александрия, Иерусалим, Смирна, Дамаск, Эфес, Никея, Афины и две Фивы. Никогда еще Полумесяц не вмещал в себя столько земель и морей.

Соответствовало ли совершенство его правления его масштабам? Вероятно, нет, но мы должны сказать это о любом просторном царстве, кроме Ахеменидской Персии и Рима при Антонинах. До появления современных средств связи, транспорта и дорог управляемая территория была слишком обширной, чтобы ею можно было хорошо управлять из одного центра. В правительстве царили распущенность и коррупция, но Лютер сказал: «Говорят, что нет лучшего временного правления, чем у турок».49 В вопросах религиозной терпимости Сулейман был смелее и щедрее своих христианских соратников: те считали, что религиозный конформизм необходим для национальной силы; Сулейман же позволял христианам и евреям свободно исповедовать свою религию. «Турки, — писал кардинал Поул, — не принуждают других принимать их веру. Тот, кто не нападает на их религию, может исповедовать среди них какую угодно религию; он в безопасности».50 В ноябре 1561 года, когда в Шотландии, Англии и лютеранской Германии католицизм считался преступлением, а в Италии и Испании — протестантизм, Сулейман приказал освободить пленного христианина, «не желая силой отвращать кого-либо от его религии».51 Он создал в своей империи безопасный дом для евреев, спасавшихся от инквизиции в Испании и Португалии.

Его недостатки более ярко проявились в семейных отношениях, чем в управлении государством. Все сходятся во мнении, что, несмотря на войны, которые он оправдывал как защиту нападением, он был человеком утонченных и добрых чувств, щедрым, гуманным и справедливым.52 Его люди не только восхищались им, но и любили его. Когда в пятницу он отправлялся в мечеть, они соблюдали полную тишину, пока он проходил мимо; он кланялся всем — и христианам, и иудеям, и магометанам — и затем два часа молился в храме. В его случае мы не слышим того пристрастия к гарему, которое подорвало здоровье и силу некоторых последующих султанов. Но мы видим, что он был настолько подвержен любовным страстям, что забывал о благоразумии, справедливости и даже родительской привязанности.

В первые годы правления его любимой любовницей была черкесская рабыня, известная как «Роза весны», отличавшаяся той смуглой и точеной красотой, которая на протяжении веков была характерна для женщин регионов вокруг восточной оконечности Черного моря. Она родила ему сына Мустафу, который вырос красивым, способным и популярным юношей. Сулейман поручал ему важные дела и миссии, готовил к тому, что он не только унаследует трон, но и заслужит его. Но во время любви Хюррем — «Смеющаяся» — русская пленница, которую на Западе называли Рокселаной, отбила султана у черкеса; ее красота, веселье и хитрость очаровывали его до самого конца трагедии. Преодолевая правила своих недавних предшественников, Сулейман сделал Хюррем своей женой (1534) и радовался сыновьям и дочерям, которых она ему подарила. Но по мере того, как он старел, и приближалась перспектива воцарения Мустафы, Хюррем боялась за судьбу своих сыновей, которые могли быть законно убиты новым султаном. Ей удалось выдать свою дочь замуж за Рустема-пашу, который в 1544 году стал великим визирем; через эту жену Рустем стал разделять страх Хюррем перед грядущим могуществом Мустафы.

Тем временем Мустафу отправили управлять Диярбекиром, и он отличился своей доблестью, тактом и щедростью. Хюррем использовала его достоинства, чтобы уничтожить его; она внушила Сулейману, что Мустафа добивается популярности с целью захвата трона. Рустем обвинил юношу в том, что он тайно склоняет янычар на свою сторону. Измученный султан, которому уже исполнилось пятьдесят девять лет, сомневался, сомневался, удивлялся, верил. Он лично отправился в Эрегли, вызвал Мустафу в свой шатер и приказал убить его, как только тот появился (1553). Затем Хуррем и Рустем нашли простой способ склонить султана к тому, чтобы сын Мустафы был убит, дабы юноша не стал мстить. Сын Хюррем Селим стал принцем и наследником, и она умерла довольной (1558). Но брат Селима Баязет, видя, что его судьба — убийство, собрал войско, чтобы бросить вызов Селиму; началась гражданская война; Баязет, потерпев поражение, бежал в Персию (1559); шах Тамасп за 300 000 дукатов от Сулеймана и 100 000 от Селима сдал претендента; Баязет был задушен (1561), а пять его сыновей были преданы смерти за социальную неприкосновенность. Больной султан, как нам рассказывают, благодарил Аллаха за то, что все эти беспокойные отпрыски ушли и что теперь он может жить спокойно.53

Но покой показался ему скучным. Он размышлял над новостями о том, что рыцари, которых он изгнал с Родоса, окрепли на Мальте и соперничают с алжирскими пиратами своими хищными вылазками. Если Мальту удастся сделать мусульманской, размышлял семидесятиоднолетний султан, Средиземноморье станет безопасным для ислама. В апреле 1564 года он отправил флот из 150 кораблей с 20 000 человек, чтобы захватить стратегически важный остров. Рыцари, которыми умело руководил находчивый Жан де ла Валетт, сражались с присущей им отвагой; турки захватили форт Сент-Эльмо, пожертвовав 6000 человек, но больше ничего не взяли; прибытие испанской армии вынудило их снять осаду.

Старый Великолепный не мог закончить свою жизнь на такой кислой ноте. Максимилиан II, сменивший Фердинанда на посту императора, задерживал обещанную отцом дань и нападал на турецкие форпосты в Венгрии. Сулейман решил провести еще одну кампанию и решил возглавить ее сам (1566). Через Софию, Ниссу и Белград он проехал с 200 000 человек. В ночь с 5 на 6 сентября 1566 года, осаждая крепость Сигетвар, он покончил с собой, сидя прямо в своем шатре; подобно Веспасиану, он был слишком горд, чтобы принять смерть лежа. 8 сентября Сигетвар пал, но осада стоила туркам 30 000 жизней, а лето угасало. Было подписано перемирие, и армия унылым маршем вернулась в Константинополь, принеся с собой не победу, а мертвого императора.

Должны ли мы судить и оценивать его? По сравнению со своими аналогами на Западе он кажется временами более цивилизованным, временами более варварским. Из четырех великих правителей первой половины XVI века Франциск, несмотря на его развязное тщеславие и нерешительные гонения, кажется нам наиболее цивилизованным; тем не менее он смотрел на Сулеймана как на своего защитника и союзника, без которого его могли бы уничтожить. Сулейман выиграл свою пожизненную дуэль с Западом; более того, император Максимилиан II в 1568 году возобновил выплату дани Порте. Карл V остановил султана в Вене, но какая христианская армия осмелилась бы подойти к Константинополю? Сулейман стал хозяином Средиземноморья, и некоторое время казалось, что Рим остается христианским благодаря его и Барбароссы терпению. Он управлял своей империей неважно, но гораздо успешнее, чем бедный Карл, боровшийся с княжеской раздробленностью Германии! Он был деспотом по непререкаемому обычаю и согласию своего народа; разве абсолютизм Генриха VIII в Англии или Карла в Испании завоевал такую общественную любовь и доверие? Карл вряд ли мог отдать приказ о казни своего сына по одному лишь подозрению в нелояльности; но Карл в старости мог взывать к крови еретиков, а Генрих мог отправлять жен, католиков и протестантов на каторгу или на костер, не пропуская ни одной трапезы. Религиозная терпимость Сулеймана, хоть и ограниченная, по сравнению с ней выглядит варварством.

Сулейман вел слишком много войн, убил половину своего потомства, убил креативного визиря без предупреждения и суда; ему были свойственны недостатки, присущие бесконтрольной власти. Но, вне всякого сомнения, он был самым великим и умелым правителем своей эпохи.

В своем труде «Flores Historiarum» (1228) Роджер Вендовер рассказал об армянском архиепископе, который в начале XIII века, посетив монастырь Сент-Олбанс, поинтересовался историей о том, что на Ближнем Востоке до сих пор жив еврей, беседовавший с Христом. Архиепископ заверил монахов, что эта история правдива. Его сопровождающий добавил, что архиепископ обедал с этим бессмертным совсем недавно, перед тем как покинуть Армению; что имя этого человека, по латыни, было Картофил; что когда Иисус выходил из трибунала Понтия Пилата, этот Картофил ударил Господа в спину, говоря: «Иди быстрее»; и что Иисус сказал ему: «Я иду, а ты останешься, пока Я приду». Другие армяне, посетившие Сент-Олбанс в 1252 году, повторили эту историю. Народная молва расширила ее, изменила имя странника и рассказала, как каждые сто лет или около того он впадал в тяжелую болезнь и глубокую кому, из которой выходил в юности с еще свежими воспоминаниями о суде, смерти и воскресении Христа. На некоторое время эта история затихла, но вновь появилась в XVI веке, и взволнованные европейцы утверждали, что видели Ахасуэра — так теперь называли «евиге Иуду» или «заблудшего еврея» — в Гамбурге (1547 и 1564), Вене (1599), Любеке (1601), Париже (1644), Ньюкасле (1790), наконец, в Юте (1868). Легенда о бродячем еврее была принята в теряющей веру Европе как обнадеживающее доказательство божественности и воскресения Христа, а также как новое обещание Его второго пришествия. Для нас же этот миф — мрачный символ народа, потерявшего родину в семьдесят первом году христианской эры, скитавшегося восемнадцать веков по четырем континентам и пережившего многократные распятия, прежде чем вновь обрести древнюю обитель в зыбком потоке нашего времени.1

Евреи Рассеяния меньше всего страдали при султанах в Турции и папах во Франции и Италии. Еврейские меньшинства благополучно жили в Константинополе, Салониках, Малой Азии, Сирии, Палестине, Аравии, Египте, Северной Африке и мавританской Испании. Берберы относились к ним с неохотой, а Симон Дюран возглавил процветающее поселение в Алжире. В Александрии еврейская община, по описанию раввина Обадии Бертиноро в 1488 году, жила хорошо, пила слишком много вина, сидела со скрещенными ногами на коврах, как мусульмане, и снимала обувь, прежде чем войти в синагогу или в дом друга.2 Немецкие евреи, нашедшие убежище в Турции, писали своим родственникам восторженные описания счастливых условий, в которых жили евреи.3 В Палестине османский паша разрешил евреям построить синагогу на склоне горы Сион. Некоторые западные евреи совершали паломничество в Палестину, считая удачей умереть в Святой земле, а лучше всего — в Иерусалиме.

Тем не менее центр и изюминка еврейской мысли в эту эпоху находились на неумолимом Западе. Меньше всего им не повезло в просвещенной Италии. В Неаполе они пользовались дружбой короля Роберта Анжуйского. Они процветали в Анконе, Ферраре, Падуе, Венеции, Вероне, Мантуе, Флоренции, Пизе и других ульях эпохи Возрождения. «В Италии много евреев», — сказал Эразм в 1518 году; «в Испании почти нет христиан». 4 Торговля и финансы были в Италии в почете, а евреи, обслуживавшие эти нужды, ценились как стимуляторы экономики. Старое требование, согласно которому евреи должны были носить отличительный знак или одежду, на полуострове обычно игнорировалось; зажиточные евреи одевались так же, как итальянцы их класса. Еврейская молодежь посещала университеты, а все большее число христиан изучало иврит.

Время от времени какой-нибудь святой ненавистник вроде святого Иоанна Капистрано возбуждал своих слушателей, требуя полного исполнения всех канонических запретов «синего закона» против евреев; но хотя Капистрано поддерживали папы Евгений IV и Николай V, эффект от его красноречия в Италии был преходящим. Другой францисканский монах, Бернардино из Фельтре, нападал на евреев так яростно, что городские власти Милана, Феррары и Венеции приказали ему замолчать или уйти в отставку. Когда трехлетний ребенок был найден мертвым возле дома еврея в Тренте (1475), Бернардино заявил, что его убили евреи. Епископ посадил всех евреев Трента в тюрьму, и некоторые из них под пытками заявили, что зарезали мальчика и выпили его кровь в рамках пасхального ритуала Все евреи Трента были сожжены до смерти. Труп «маленького Симона» был забальзамирован и выставлен как святая реликвия; тысячи простых верующих совершали паломничество к новой святыне; а история о предполагаемом злодеянии, распространившаяся через Альпы в Германию, усилила там антисемитские настроения. Венецианский сенат осудил эту историю как благочестивое мошенничество и приказал властям, находящимся под юрисдикцией Венеции, защищать евреев. Два адвоката прибыли из Падуи в Трент, чтобы изучить доказательства; они были почти разорваны на куски населением. Папу Сикста IV призывали канонизировать Симона, но он отказался и запретил почитать его как святого;5 Однако в 1582 году Симон был причислен к лику святых.

В Риме евреи веками пользовались более справедливыми условиями жизни и свободы, чем где бы то ни было в христианстве, отчасти потому, что папы обычно были людьми культуры, отчасти потому, что городом правили и были разделены группировки Орсини и Колонна, слишком занятые борьбой друг с другом, чтобы не проявлять враждебности к другим, и, возможно, потому, что римляне были слишком близки к деловой стороне христианства, чтобы фанатично принимать свою религию. В Риме еще не было гетто; большинство евреев жили в Септусе Гебраикусе на левом берегу Тибра, но им это было не нужно; дворцы римской аристократии возвышались среди еврейских жилищ, а синагоги — рядом с христианскими церквями.6 Некоторое угнетение сохранялось: евреев облагали налогом для поддержки атлетических игр и заставляли посылать представителей для участия в них, полуобнаженных, вопреки еврейским обычаям и вкусам. Сохранялся и расовый антагонизм. Евреев карикатурно изображали на римской сцене и в карнавальных фарсах, но еврейки регулярно представлялись нежными и красивыми; обратите внимание на контраст между Барабасом и Абигайль в «Мальтийском еврее» Марлоу, а также между Шейлоком и Джессикой в «Венецианском купце».

В целом папы были настолько великодушны к евреям, насколько это можно было ожидать от людей, почитавших Христа как Мессию и возмущавшихся еврейской верой в то, что Мессия еще не пришел. Учредив инквизицию, папы освободили необращенных евреев от ее юрисдикции; она могла вызывать таких евреев только за нападки на христианство или за попытки обратить христианина в иудаизм. «Евреи, которые никогда не прекращали исповедовать иудаизм, в целом оставались нетронутыми».7 Церковь, но не государство и не население. Несколько пап издали буллы, направленные на смягчение враждебности народа. Папа Климент VI потрудился в этом направлении и сделал папский Авиньон милосердным убежищем для евреев, бежавших от хищнического правительства Франции.8 Мартин V в 1419 году возвестил католическому миру:

Поскольку евреи созданы по образу и подобию Божьему, и остаток их однажды спасется, и поскольку они просят нашей защиты, мы, следуя стопам наших предшественников, повелеваем, чтобы к ним не приставали в их синагогах; чтобы их законы, права и обычаи не нарушались; чтобы их не крестили насильно, не заставляли соблюдать христианские праздники и носить новые значки, и чтобы им не препятствовали в их деловых отношениях с христианами.9

Евгений IV и Николай, как мы увидим, издавали репрессивные законы; но в остальном, говорит Гретц, «среди властителей Италии папы были наиболее дружелюбны к евреям».10 Некоторые из них — Александр VI, Юлий II, Лев X — игнорируя старые декреты, доверили свою жизнь еврейским врачам. Современные еврейские писатели с благодарностью отмечали безопасность, которой пользовался их народ при папах Медичи,11 А один из них назвал Климента VII «милостивым другом Израиля».12 Один знающий еврейский историк сказал:

Это был расцвет эпохи Возрождения, и череда культурных, отполированных, роскошных, мирски мудрых пап в Риме считала развитие культуры такой же важной частью своей функции, как и продвижение религиозных интересов католической церкви….. Поэтому, начиная с середины пятнадцатого века, они были склонны не замечать неудобных деталей канонического права и проявлять… широкую терпимость к тем, кто не был католиком. Еврейские ростовщики составляли неотъемлемую часть экономического механизма их владений, а как люди с широким кругозором они ценили беседы еврейских врачей и других людей, с которыми они вступали в контакт. Поэтому гонения, разработанные Отцами Церкви и кодифицированные Третьим и Четвертым Латеранскими соборами, были почти полностью проигнорированы ими….. Имея перед глазами такой пример, другие итальянские князья — Медичи из Флоренции, Эстенси из Феррары, Гонзага из Мантуи — действовали примерно так же. Хотя время от времени их беспокоили вспышки насилия или фанатизма — например, когда Савонарола получил контроль над Флоренцией в 1497 году, — евреи смешивались со своими соседями и участвовали в их жизни в такой степени, которая почти не имела аналогов. Они играли заметную роль в некоторых аспектах эпохи Возрождения….. Они отражали его в своей жизни и в литературной деятельности на древнееврейском языке; они внесли важный вклад в философию, музыку и театр; они были знакомыми фигурами при многих итальянских дворах.13

Некоторые некогда известные личности иллюстрируют эти светлые дни в отношениях христиан и евреев. Иммануил бен Соломон Хароми (т. е. Римский) родился в один год с Данте (1265) и стал его другом. Он был настолько человеком эпохи Возрождения, насколько может быть лояльным еврей: врач по профессии, проповедник, библеист, грамматик, ученый, человек богатый и деловой, поэт и «сочинитель фривольных песен, которые очень часто переходили границы приличия».14 В совершенстве владея ивритом, он ввел в этот язык форму сонета; он почти соперничал с итальянцами в беглости и духе, и больше ни один еврейский поэт до Гейне не проявлял такого таланта к сатире, такого блеска и остроумия. Возможно, Иммануил проникся скептицизмом эпохи Аверроя; в одном из его стихотворений выражено отвращение к раю со всеми его добродетельными людьми (он считал добродетельными только некрасивых женщин) и предпочтение аду, где он ожидал найти самых соблазнительных красавиц всех времен. В старости он сочинил слабое подражание Данте — «Тофет мы-Эден» («Рай и рай»); в иудаизме, как и в протестантизме, не было чистилища. Более щедрый, чем Данте, Иммануил, следуя раввинской традиции, допускал в рай всех «праведников из народов мира»;15 Однако он осудил Аристотеля на ад за учение о вечности Вселенной.

Схожий дух легкомысленного юмора придал остроту и живость трудам Калонимоса бен Калонимоса. Неаполитанский король Роберт, посетив Прованс, обратил внимание на молодого ученого с прекрасным именем и взял его с собой в Италию. Поначалу Калонимос был предан науке и философии; он перевел на иврит Аристотеля, Архимеда, Птолемея, Галена, аль-Фараби и Аверроэса и писал в высоком этическом ключе. Но ему было легко усвоить веселые настроения Неаполя. Переехав в Рим, он стал еврейским Горацием, дружелюбно сатирически высмеивая недостатки и слабости христиан, евреев и самого себя. Он скорбел о том, что родился мужчиной; если бы он был женщиной, ему не пришлось бы штудировать Библию и Талмуд или заучивать 613 заповедей Закона. Его Пуримский трактат высмеивал Талмуд, и популярность этой сатиры среди римских евреев говорит о том, что они были не так благочестивы, как их более несчастные собратья в других странах.

Ренессанс возродил изучение не только греческого, но и иврита. Кардинал Эгидио де Витербо пригласил Элия Левита из Германии в Рим (1509); в течение тринадцати лет еврейский ученый жил во дворце кардинала как почетный гость, обучая Эгидио ивриту и получая наставления по греческому языку. Благодаря усилиям Эгидия, Рейхлина и других христианских учеников еврейских учителей, в нескольких итальянских университетах и академиях были созданы кафедры иврита. Элия дель Медиго, преподававший иврит в Падуе, несмотря на свой отказ от обращения, пользовался там столь высоким авторитетом, что когда между студентами-христианами разгорелся ожесточенный спор по поводу одной из проблем стипендии, руководство университета и венецианский сенат назначили дель Медиго третейским судьей, что он и сделал с такой эрудицией и тактом, что все стороны остались довольны. Пико делла Мирандола пригласил его преподавать иврит во Флоренции. Там Илия вошел в гуманистический кружок Медичи, и мы до сих пор можем видеть его среди фигур, нарисованных Беноццо Гоццоли на стенах дворца Медичи. Ученый не поддержал идею Пико найти христианские догмы в Кабале; напротив, он высмеял этот апокалипсис как нагромождение одуряющих нелепостей.

К северу от Альп евреям повезло меньше, чем в Италии. Они были изгнаны из Англии в 1290 году, из Франции в 1306 году, из Фландрии в 1370 году. Франция вернула их в 1315 году при условии передачи королю двух третей всех денег, которые они могли собрать по займам, сделанным до их изгнания;16 Когда королевские доходы от этих операций закончились, евреев снова изгнали (1321). Они вернулись вовремя, чтобы быть обвиненными в Черной смерти, и снова были изгнаны (1349). Их вспомнили (1360 г.), чтобы оказать финансовую помощь и помочь собрать сумму для выкупа захваченного в плен французского короля из Англии. Но в 1394 году израильтянин, принявший христианство, таинственно исчез; евреев обвинили в его убийстве; некоторые замученные евреи признались, что посоветовали новообращенному вернуться в иудаизм; общественное мнение разгорелось, и Карл VI неохотно приказал снова изгнать преследуемую расу.

В Праге существовала значительная община евреев. Некоторые из них ходили на сайт, чтобы послушать проповеди предшественника Гуса — Милича, поскольку тот демонстрировал глубокие знания и понимание Ветхого Завета. Гус изучал иврит, читал еврейские комментарии, цитировал Раши и Маймонида. Табориты, проводившие реформы Гуса, близкие к коммунизму, называли себя Избранным народом и дали названия Эдом, Моав и Амалек немецким провинциям, против которых они вели войну. Однако гуситские армии не гнушались убивать евреев; захватив Прагу (1421), они предложили им не магометанский выбор — обращение в христианство или налогообложение, а более простой — отступничество или смерть.17

Из всех христианских государств Польша уступала только Италии в гостеприимстве по отношению к евреям. В 1098, 1146 и 1196 годах многие евреи мигрировали из Германии в Польшу, чтобы избежать смерти от рук крестоносцев. Они были хорошо приняты и процветали; к 1207 году некоторые из них владели большими поместьями. В 1264 году король Болеслав Благочестивый дал им грамоту о гражданских правах. После Черной смерти в Польшу переселилось еще больше немцев, и правящая аристократия приветствовала их как прогрессивную экономическую закваску в стране, где все еще не было среднего класса. Казимир III Великий (1333–70) подтвердил и расширил права польских евреев, а великий князь Витовст гарантировал эти права евреям Литвы. Но в 1407 году один священник заявил своим прихожанам в Кракове, что евреи убили христианского мальчика и злорадствовали над его кровью; это обвинение спровоцировало массовую резню. Казимир IV возобновил и снова расширил вольности евреев (1447); «мы желаем, — сказал он, — чтобы евреи, которых мы хотим защитить как в наших собственных интересах, так и в интересах королевской казны, чувствовали себя комфортно в наше благодетельное правление».18 Духовенство осуждало короля; архиепископ Олесницкий угрожал ему адским огнем, а Иоанн Капистрано, прибывший в Польшу в качестве папского легата, произносил зажигательные речи на краковском рынке (1453). Когда король потерпел поражение в войне, раздались крики, что он наказан Богом за благосклонность к неверным. Поскольку ему нужна была поддержка духовенства в дальнейшей войне, он отменил свою хартию о еврейских вольностях. В 1463 и 1494 годах произошли погромы. Возможно, чтобы предотвратить подобные нападения, евреям Кракова впоследствии было предписано жить в пригороде, Казимеже.

Там, а также в других польских или литовских центрах, евреи, преодолевая все препятствия, росли в численности и процветании. При Сигизмунде I им были возвращены все свободы, кроме права проживания, а при Сигизмунде II они остались в фаворе. В 1556 году три еврея в городе Сохачеве были обвинены в том, что проткнули освященную Святыню и пустили по ней кровь; они заявили о своей невиновности, но были сожжены на костре по приказу епископа Хелмского. Сигизмунд II осудил это обвинение как «благочестивое мошенничество», призванное доказать евреям и протестантам, что освященный хлеб действительно превратился в тело и кровь Христа. «Я потрясен этим отвратительным злодейством, — сказал король, — и я не настолько лишен здравого смысла, чтобы поверить, что в Христе может быть кровь».19 Но со смертью этого скептически настроенного правителя (1572) эпоха добрых чувств между правительством и евреями Польши закончилась.

Некоторое время евреи мирно жили в средневековой Германии. Они активно действовали вдоль великих торговых речных путей, в вольных городах и портах; даже архиепископы просили императорского разрешения приютить евреев. Золотой буллой (1355) император Карл IV разделил с императорскими курфюрстами привилегию иметь евреев в качестве servi camarae — слуг палаты; то есть курфюрсты были уполномочены принимать евреев в свои владения, защищать их, использовать и мульчировать их. В Германии, как и в Италии, студенты, желающие понять Ветхий Завет из первых рук, изучали иврит; конфликт между Рейхлином и Пфефферкорном стимулировал это изучение, а первое полное издание Талмуда (1520) дало дополнительный импульс.

Кульминацией влияния иудаизма стала Реформация. С богословской точки зрения это был возврат к более простому вероучению и более суровой этике раннего иудейского христианства. Враждебность протестантов к религиозным картинам и статуям, конечно же, была возвращением к семитской антипатии к «нарисованным изображениям»; некоторые протестантские секты соблюдали субботу как субботу; отказ от «мариолатрии» и поклонения святым приближался к строгому монотеизму иудеев; а новые священнослужители, допускавшие секс и брак, скорее напоминали раввинов, чем католических священников. Критики реформаторов обвиняли их в «иудаизации», называли их полуиудеями, «полуевреями»;2 °Cам Карлштадт говорил, что Меланхтон хочет вернуться к Моисею; Кальвин включил иудаизм в число смертных грехов Серветуса, а испанец признал, что изучение иврита повлияло на него, заставив усомниться в тринитарной теологии. Правление Кальвина в Женеве напоминало о господстве священства в древнем Израиле. Цвингли осуждали как иудаиста, потому что он изучал иврит у евреев и основывал многие свои проповеди и комментарии на еврейском тексте Ветхого Завета. Он признавался, что очарован древнееврейским языком:

Святой язык показался мне до невозможности культурным, изящным и достойным. Хотя он беден количеством слов, но их недостаток не ощущается, потому что он использует их так разнообразно. В самом деле, я могу осмелиться сказать, что если представить себе его достоинство и изящество, то ни один другой язык не выражает так много с помощью столь малого количества слов и столь сильных выражений; ни один язык не богат столь многогранными и многозначными…. способами образности. Ни один язык так не восхищает и не оживляет человеческое сердце.21

Лютер не был столь восторжен. «Как я ненавижу людей, — жаловался он, — которые таскают с собой столько языков, как Цвингли; он говорил на греческом и иврите на кафедре в Марбурге». 22 В раздражительности своей дряхлости Лютер нападал на евреев, как будто он никогда ничему у них не учился; ни один человек не является героем для своего должника. В памфлете «О евреях и их лжи» (1542) он выпустил залп аргументов против евреев: что они отказались принять Христа как Бога, что их вековые страдания доказывают ненависть Бога к ним, что они вторглись в христианские земли, что они наглы в своем ростовщическом процветании, что Талмуд одобряет обман, грабежи и убийства христиан, что они отравляют источники и колодцы и убивают христианских детей, чтобы использовать их кровь в еврейских ритуалах. Изучая его стареющий характер, мы видели, как он советовал немцам сжигать дома евреев, закрывать их синагоги и школы, конфисковывать их богатства, призывать их мужчин и женщин на принудительные работы и предоставлять всем евреям выбор между христианством и вырыванием языка. В проповеди, произнесенной незадолго до смерти, он добавил, что еврейские врачи намеренно отравляют христиан.23 Эти высказывания помогли сделать протестантизм, столь обязанный иудаизму, более антисемитским, чем официальный католицизм, хотя и не более, чем католическое население. Они повлияли на курфюрстов Саксонии и Бранденбурга, заставив их изгнать евреев с этих территорий.24 Они задавали тон в Германии на протяжении веков и готовили ее народ к геноцидным холокостам.

Почему христиане и иудеи ненавидели друг друга? Несомненно, одной из основных и постоянных причин был жизненно важный конфликт в религиозных верованиях. Евреи были вечным вызовом фундаментальным догматам христианства.

Эта религиозная вражда привела к расовой сегрегации, сначала добровольной, а затем принудительной, в результате чего в 1516 году было создано первое гетто. Сегрегация подчеркивала различия в одежде, образе жизни, чертах лица, богослужении и речи; эти различия порождали взаимное недоверие и страх; этот страх порождал ненависть. Евреи превратили в славу свое обычное исключение из брака с христианами; их расовая гордость кичилась происхождением от царей, правивших Израилем за тысячу лет до Христа. Они презирали христиан как суеверных многобожников, немного тугодумов, произносящих мягкие лицемерные речи на фоне безжалостных жестокостей, поклоняющихся Князю мира и постоянно ведущих братоубийственные войны. Христиане презирали евреев, считая их чудаковатыми и непритязательными неверными. Томас Мор рассказывал об одной благочестивой даме, которая была потрясена, узнав, что Дева Мария была еврейкой, и призналась, что после этого она не сможет любить Богородицу так же горячо, как раньше.25

Теория Евхаристии стала трагедией для евреев. Христиане должны были верить, что священник превращает облатку из пресного хлеба в тело и кровь Христа; некоторые христиане, например лолларды, сомневались в этом; истории об освященных облатках, кровоточащих при уколе ножом или булавкой, могли укрепить веру; а кто мог совершить столь ужасный поступок, как не еврей? Подобных легенд о кровоточащем Хозяине было множество в позднем средневековье. В некоторых случаях, как, например, в Нойбурге (близ Пассау) в 1338 году и в Брюсселе в 1369 году, обвинения привели к убийству евреев и сожжению их домов. В Брюсселе в соборе святого Гудуле была поставлена часовня в память об истекающем кровью Хозяине 1369 года, и это чудо ежегодно отмечалось праздником, который стал фламандским Кермессом.26 В Нойбурге один клерк признался, что обмакнул неосвященную Святыню в кровь, спрятал ее в церкви и обвинил евреев в том, что они ее закололи.27 Следует добавить, что такие просвещенные церковники, как Николай Кусский, осуждали легенды о нападениях евреев на Святыню как постыдную жестокость.

За религиозной враждой скрывалось экономическое соперничество. В то время как папский запрет на проценты соблюдался христианами, евреи приобрели почти монополию на выдачу денег в христианском мире. Когда христианские банкиры проигнорировали это табу, такие фирмы, как Барди, Питти и Строцци во Флоренции, Вельзеры, Хохштеттеры и Фуггеры в Аугсбурге, бросили вызов этой монополии, и образовался новый очаг раздражения. И христианские, и еврейские банкиры устанавливали высокие процентные ставки, отражавшие риски, связанные с предоставлением денег в условиях нестабильной экономики, которая становилась еще более нестабильной из-за роста цен и обесценивания валюты. Еврейские кредиторы рисковали больше, чем их конкуренты: взыскание долгов христиан перед евреями было неопределенным и опасным; церковные власти могли объявить мораторий на долги, как во время крестовых походов; короли могли — и делали это — обложить евреев конфискационными налогами, или заставить их брать «займы», или изгнать евреев и освободить их должников, или потребовать долю в разрешенных сборах. К северу от Альп почти все сословия, кроме предпринимателей, по-прежнему считали проценты ростовщичеством и осуждали еврейских банкиров, особенно когда те брали у них в долг. Поскольку евреи, как правило, были самыми опытными финансистами, в некоторых странах короли нанимали их для управления финансами государства; вид богатых евреев, занимающих прибыльные должности и собирающих налоги с народа, вызывал народное негодование.

Несмотря на это, некоторые христианские общины приветствовали еврейских банкиров. Франкфурт предложил им особые привилегии при условии, что они будут взимать только 32½ процента, в то время как их ставка для других составляла 43 процента.28 Это кажется шокирующим, но мы слышим о том, что христианские ростовщики взимали до 266 процентов; хольцшухеры из Нюрнберга в 1304 году взимали 220 процентов; христианские ростовщики в Бриндизи — 240 процентов.29 Мы слышим о городах, призывающих вернуть еврейских банкиров, как более снисходительных, чем их христианские коллеги. Равенна в договоре с Венецией оговорила, что еврейские финансисты должны быть направлены к ней для открытия кредитных банков для развития сельского хозяйства и промышленности.30

Национализм добавил еще одну ноту в гимн ненависти. Каждая нация считала, что ей необходимо этническое и религиозное единство, и требовала поглощения или обращения в свою веру евреев. Несколько церковных соборов и некоторые папы были настроены агрессивно враждебно. Вьеннский собор (1311) запретил любые сношения между христианами и евреями. Заморский собор (1313) постановил держать их в строгом подчинении и рабстве. Базельский собор (1431–33 гг.) возобновил канонические постановления, запрещающие христианам общаться с евреями, служить им или использовать их в качестве врачей, и предписал светским властям заключать евреев в отдельные кварталы, заставлять их носить отличительный знак и обеспечивать их присутствие на проповедях, направленных на обращение в веру.31 Папа Евгений IV, враждуя с Базельским собором, не посмел уступать ему в беспокойстве о евреях; он подтвердил ограничения, установленные этим собором, и добавил, что евреи не могут занимать никаких государственных должностей, не могут наследовать имущество христиан, не должны больше строить синагоги и должны оставаться в своих домах, за закрытыми дверями и окнами, на Страстной неделе (мудрое положение против насилия христиан); кроме того, свидетельства евреев против христиан не должны иметь силы в законе. Евгениус жаловался, что некоторые евреи злословили об Иисусе и Марии, и это, вероятно, было правдой;32 Ненависть порождает ненависть. В одной из последующих булл Евгений приказал, чтобы любой итальянский еврей, уличенный в чтении талмудической литературы, подвергался конфискации имущества. Папа Николай V поручил святому Иоанну Капистрано (1447 г.) проследить за тем, чтобы каждый пункт этого репрессивного закона был выполнен, и уполномочил его конфисковать имущество любого еврейского врача, который лечил христианина.33

Несмотря на такие указы, христианская общественность в целом вела себя по отношению к евреям с той добротой, которая присуща почти всем мужчинам, женщинам и животным, когда их цели не пересекаются. Однако в большинстве общин можно было найти меньшинство, которое не прочь проявить жестокость, если это можно сделать безнаказанно. Так, Пастуро, будучи пастухами, направлявшимися в Святую землю, но привлекшими к себе внимание разбойников, проходящих через Францию (1320 г.), решили убивать по пути всех евреев, отказывающихся принять крещение. В Тулузе 500 евреев пытались укрыться в башне; их осадила дикая толпа, которая поставила их перед выбором: крещение или смерть. Губернатор города тщетно пытался спасти их. Не найдя возможности сопротивляться, беглецы поручили самым сильным из них убивать их; таким образом, как нам рассказывают, погибли все, кроме одного, а оставшийся в живых, хотя и предложил принять крещение, был разорван толпой на куски. Таким же образом были уничтожены все евреи из 120 общин на юге Франции и севере Испании, остались лишь некоторые обездоленные остатки.34 В 1321 году по обвинению в отравлении колодцев 120 евреев были сожжены близ Шинона.35 В 1336 году один немецкий фанатик объявил, что получил откровение от Бога, повелевающее ему отомстить за смерть Христа, убивая евреев. Он собрал группу из 5000 крестьян, которые называли себя Армледерами из-за кожаной полосы, надеваемой на руку; они прошли по Эльзасу и Рейнской области, убивая всех евреев, которых могли найти. Мания убийств охватила Баварию, Богемию, Моравию и Австрию (1337). Папа Бенедикт XII тщетно пытался остановить ее, но только в Ратисбоне и Вене евреи были эффективно защищены; в других местах тысячи подвергались пыткам и были убиты.36

Черная смерть стала особой трагедией для евреев христианства. Та же чума убивала монголов, мусульман и евреев в Азии, где никто не думал обвинять евреев; но в Западной Европе население, обезумевшее от опустошения, обвиняло евреев в отравлении колодцев в попытке уничтожить всех христиан. В воспаленном воображении рождались подробности: мол, евреи из Толедо разослали по всем еврейским общинам Европы агентов с коробками яда, сделанного из ящериц, василисков и христианских сердец, с указанием опустить эти концентрации в колодцы и источники. Император Карл IV осудил это обвинение как абсурдное; то же самое сделал и папа Климент VI;37 Многие бургомистры и муниципальные советы высказались в том же духе, что было действительно мало. Среди христиан распространилось ложное убеждение, что евреи редко подвергаются чуме. В некоторых городах — возможно, из-за различий в гигиенических законах или медицинском обслуживании — лихорадка действительно казалась им менее смертельной, чем христианам;38 Но во многих местах — например, в Вене, Ратисбоне, Авиньоне, Риме — евреи страдали одинаково.39 Тем не менее некоторых евреев пытками заставили признаться в том, что они распространяли яд.40 Христиане закрывали свои колодцы и источники и пили дождевую воду или талый снег. Беспощадные погромы вспыхнули во Франции, Испании и Германии. В одном из городов на юге Франции вся еврейская община была брошена в огонь. Были сожжены все евреи в Савойе, все евреи вокруг озера Леман, все в Берне, Фрибурге, Базеле, Нюрнберге, Брюсселе. Климент VI во второй раз осудил ужас и обвинения, объявил евреев невиновными и указал, что чума была столь же сильна там, где не жили евреи, как и везде; он призвал духовенство сдерживать своих прихожан и отлучил от церкви всех, кто убивал или ложно обвинял евреев. В Страсбурге, однако, епископ присоединился к обвинениям и убедил неохотно согласившийся муниципальный совет изгнать всех евреев. Население посчитало эту меру слишком мягкой; оно изгнало совет и создало другой, который приказал арестовать всех евреев в городе. Некоторым удалось бежать в деревню; многие из них были убиты крестьянами. Две тысячи оставшихся в городе евреев были заключены в тюрьму, и им было приказано принять крещение; половина из них подчинилась, остальные отказались и были сожжены (14 февраля 1439 года). Всего в результате этих погромов в христианской Европе было уничтожено около 510 еврейских общин;41 В Сарагоссе, например, только один еврей из пяти уцелел во время гонений Черной смерти.42 По оценкам Леа, в Эрфурте было убито 3000 евреев, в Баварии — 12 000.43 В Вене, по совету раввина Ионы, все евреи собрались в синагоге и покончили с собой; аналогичные массовые самоубийства произошли в Вормсе, Оппенгейме, Кремсе и Франкфурте.44 Паническое бегство привело к тому, что тысячи евреев из Западной Европы устремились в Польшу или Турцию. Трудно найти до нашего времени или во всех записях о дикости деяния более варварские, чем коллективное убийство евреев во время Черной смерти.

Постепенно оставшиеся в живых евреи Германии возвращались в города, которые их разорили, и восстанавливали свои синагоги. Но их еще больше ненавидели за то, что они были обижены. В 1385 году все тридцать шесть городов Швабской лиги посадили своих евреев в тюрьму и освободили их только при условии списания всех долгов; это особенно устроило Нюрнберг, который взял у них в долг 7000 фунтов (700 000 долларов?).45 В 1389 году несколько евреев были убиты по обвинению в осквернении освященной пищи; под тем же предлогом четырнадцать евреев были сожжены в Позене (1399).46 По разным причинам евреи были изгнаны из Кёльна (1424), Шпейера (1435), Страсбурга и Аугсбурга (1439), Вюрцбурга (1453), Эрфурта (1458), Майнца (1470), Нюрнберга (1498), Ульма (1499). Максимилиан I санкционировал их изгнание из Нюрнберга на том основании, что «они стали очень многочисленными и благодаря своим ростовщическим сделкам завладели всем имуществом многих уважаемых граждан, ввергнув их в несчастье и бесчестье».47 В 1446 году все евреи в марке Бранденбург были заключены в тюрьму, а их имущество конфисковано по обвинению, которое епископ Стефан Бранденбургский назвал прикрытием жадности: «Беззаконно поступили те князья, которые, движимые неумеренной жадностью и без справедливого основания, схватили некоторых евреев и бросили их в тюрьму, отказавшись возместить то, чего они их лишили».48 В 1451 году кардинал Николай Кузский, один из самых просвещенных людей пятнадцатого века, ввел обязательное ношение значков для евреев, находящихся под его юрисдикцией. Два года спустя Иоанн Капистрано начал свои миссии в качестве легата папы Николая V в Германии, Богемии, Моравии, Силезии и Польше. Его мощные проповеди обвиняли евреев в убийстве детей и осквернении Святынь, которые папы клеймили как убийственные суеверия. Подстрекаемые этим «бичом евреев», герцоги Баварии изгнали всех евреев из своего герцогства. Епископ Вюрцбургский Годфрид, предоставивший им полные привилегии во Франконии, теперь изгнал их, и в городе за городом евреев арестовывали, а причитающиеся им долги аннулировали. В Бреслау несколько евреев были заключены в тюрьму по требованию Капистрано; он сам руководил пытками, которые вырвали у некоторых из них все, в чем он заставлял их признаться; на основании этих признаний сорок евреев были сожжены на костре (2 июня 1453 года). Остальные евреи были изгнаны, но у них отобрали детей и насильно крестили.49 Капистрано был канонизирован в 1690 году.

Несчастья евреев в Ратисбоне иллюстрируют эпоху. Перешедший в другую веру еврей Ганс Фогель утверждал, что Израиль Бруна, семидесятипятилетний раввин, купил у него христианского ребенка и убил его, чтобы использовать его кровь в еврейском ритуале. Население поверило обвинению и потребовало смертной казни. Городской совет, чтобы спасти старика от толпы, заключил его в тюрьму. Император Фридрих III приказал освободить его. Совет не посмел подчиниться, но арестовал Фогеля, сказал ему, что он должен умереть, и предложил исповедаться в своих грехах. Тот признал, что Бруна невиновен, и раввина освободили. Но в Ратисбон пришло известие, что евреи под пытками признались в убийстве ребенка в Тренте. Вера в обвинение Фогеля снова возросла. Совет приказал арестовать всех ратисбонских евреев и конфисковать все их имущество. Вмешался Фридрих и наложил на город штраф в размере 8000 гульденов. Совет согласился освободить евреев, если они заплатят этот штраф и еще 10 000 гульденов (250 000 долларов?) в качестве залога. Они ответили, что 18 000 гульденов — это больше, чем все оставшееся у них имущество, и они не смогут собрать такую сумму. Их продержали в тюрьме еще два года, а затем отпустили, дав клятву не покидать Ратисбон и не искать мести. Духовенство, однако, ратовало за их изгнание и угрожало отлучением любому торговцу, продававшему товары евреям. К 1500 году в городе осталось всего двадцать четыре семьи, и в 1519 году они были изгнаны.50

Их изгнание из Испании было описано выше, как жизненно важное для истории этой страны. В Португалии их распятие было возобновлено, когда Климент VII, по настоянию Карла V, позволил португальским прелатам учредить инквизицию (1531 г.) с целью принуждения к соблюдению христианских обрядов новообращенных, в основном евреев, которые были крещены против их воли. Был принят суровый кодекс Торквемады, установлены шпионы, следившие за новообращенными на предмет рецидива иудейских религиозных обрядов, тысячи евреев были заключены в тюрьмы. Эмиграция евреев была запрещена, поскольку их экономические функции по-прежнему были необходимы португальской экономике. Чтобы предотвратить бегство, христианам запрещалось покупать имущество у евреев, а сотни евреев были отправлены на костер за попытку покинуть страну. Потрясенный этими процедурами и, возможно, под влиянием еврейских подарков, Климент отменил полномочия португальской инквизиции, приказал освободить ее заключенных и вернуть конфискованное имущество. В его булле от 17 октября 1532 года были изложены гуманные принципы обращения с новообращенными:

Поскольку их силой заставили принять крещение, они не могут считаться членами Церкви; и наказывать их за ересь и рецидив означало нарушать принципы справедливости и равенства. С сыновьями и дочерьми первых марранов дело обстоит иначе: они принадлежат к Церкви как добровольные члены. Но поскольку они были воспитаны своими родственниками в среде иудаизма и постоянно имели этот пример перед глазами, было бы жестоко наказывать их по каноническому закону за отпадение от иудейского образа жизни и верований; их следует удерживать в лоне Церкви посредством мягкого обращения.51

О том, что Климент был искренен, свидетельствует его докладная записка, изданная 26 июля 1534 года, когда он почувствовал приближение смерти; в ней папскому нунцию в Португалии предписывалось поспешить с освобождением заключенных новообращенных.52

Папа Павел III продолжил усилия по оказанию помощи португальским евреям, и 1800 заключенных были освобождены. Но когда Карл V вернулся из своей явно успешной экспедиции в Тунис, он потребовал в качестве награды восстановления инквизиции в Португалии. Павел неохотно согласился (1536), но с условиями, которые, как казалось королю Иоанну III, сводили на нет его согласие: обвиняемый должен быть встречен с обвинителем, а осужденный должен иметь право на апелляцию к папе. Один фанатичный новообращенный помог инквизиторам, вывесив на Лиссабонском соборе вызывающее объявление: «Мессия еще не явился, Иисус не был Мессией, а христианство — ложь».53 Поскольку такое заявление было явно рассчитано на то, чтобы навредить евреям, мы можем с полным основанием подозревать в нем провокатора. Павел назначил комиссию кардиналов для расследования процедур португальской инквизиции. Она сообщила:

Когда псевдохристианина обличают — часто по ложным свидетельствам, — инквизиторы уводят его в мрачное убежище, где ему не позволено видеть ни небо, ни землю и меньше всего разговаривать с друзьями, которые могли бы ему помочь. Они обвиняют его на основании неясных показаний, не сообщая ни времени, ни места, где он совершил преступление, за которое его осудили. Позже ему дают адвоката, который часто, вместо того чтобы защищать его дело, помогает ему на пути к костру. Если несчастный признает себя истинно верующим христианином и решительно отрицает вменяемые ему проступки, его приговаривают к огню и конфискуют имущество. Если он признает себя виновным в таком-то и таком-то поступке, пусть и неумышленно совершенном, с ним поступают аналогичным образом под предлогом того, что он упорно отрицает свои злые намерения. Если же он свободно и полностью признается в том, в чем его обвиняют, его доводят до крайней нужды и обрекают на неизменный мрак темницы. И это они называют отношением к обвиняемому с милосердием, состраданием и христианским милосердием! Даже тот, кому удается доказать свою невиновность, приговаривается к уплате штрафа, чтобы не говорили, что он был арестован без причины. Обвиняемых, содержащихся в тюрьме, пытают всеми орудиями пыток, чтобы они признали выдвинутые против них обвинения. Многие умирают в тюрьме, а те, кого освобождают, вместе со всеми своими родственниками несут на себе клеймо вечной позора».54

Несмотря на политические события и опасность потерять Испанию и Португалию, как Лев потерял Германию, а Климент — Англию, Павел сделал все, что мог, чтобы смягчить инквизицию. Но день за днем террор продолжался, пока португальские евреи не нашли, каким бы отчаянным способом они ни спасались от своих хозяев, и не присоединились к евреям Испании в поисках какого-нибудь уголка христианства или ислама, где они могли бы соблюдать свой закон и при этом получить возможность жить.

Куда они могли отправиться? Сардиния и Сицилия, где евреи жили уже тысячу лет, были включены в эдикт Фердинанда об изгнании вместе с Испанией; к 1493 году последний еврей покинул Палермо. В Неаполе тысячи беглецов были приняты Ферранте I, доминиканскими монахами и местной еврейской общиной, но в 1540 году Карл V издал указ об изгнании всех евреев из Неаполя.

В Генуе уже давно действовал закон, ограничивающий въезд новых евреев. Когда в 1492 году конверсо прибыли из Испании, им не разрешалось оставаться здесь дольше нескольких дней. Генуэзский историк описал их как «трупные, истощенные призраки с запавшими глазами, отличающиеся от мертвецов только тем, что сохраняют способность двигаться «55.55 Многие умирали от голода; женщины рожали мертвых младенцев; некоторые родители продавали своих детей, чтобы оплатить перевозку из Генуи. Небольшое число изгнанников было принято в Ферраре, но их обязали носить желтый значок,56 возможно, в качестве меры предосторожности против распространения болезней.

Венеция долгое время была прибежищем для евреев. Предпринимались попытки изгнать их (1395, 1487), но Сенат защищал их как важных участников торговли и финансов. Значительная часть венецианской экспортной торговли осуществлялась евреями, они активно занимались импортом шерсти и шелка из Испании, пряностей и жемчуга из Индии.57 Долгое время они по собственному выбору занимали квартал, названный в их честь Джудеккой. В 1516 году, после консультаций с ведущими евреями, Сенат постановил, что все евреи, за исключением нескольких специально уполномоченных, должны жить в части города, известной как Гетто, очевидно, по названию существовавшего там литейного завода (getto).58 Сенат приказал всем маррано или обращенным евреям покинуть Венецию; многие христианские конкуренты настаивали на этой мере, некоторые христианские купцы выступали против нее, поскольку это грозило потерей некоторых рынков, особенно в исламе, но Карл V бросил свое влияние на чашу весов, и указ об изгнании был выполнен.59 Вскоре, однако, еврейские купцы вернулись в Венецию; изгнанники из Португалии заменили изгнанных марранов, и португальский язык на некоторое время стал языком венецианских евреев.

Многие иберийские изгнанники были любезно приняты в Риме папой Александром VI и процветали при Юлии II, Льве X, Клименте VII и Павле III. Климент разрешил марранам свободно исповедовать иудаизм, считая, что они не обязаны принимать обязательное крещение.60 В Анконе, адриатическом порту папских земель, где евреи были жизненно важным элементом международной торговли, Климент создал убежище для исповедующих иудаизм и гарантировал их от притеснений. Что касается Павла III, то «ни один папа, — говорит кардинал Садолето, — никогда не оказывал христианам столько почестей, таких привилегий и уступок, сколько Павел оказал евреям. Им не просто помогают, а прямо-таки вооружают льготами и прерогативами». 61 Один епископ жаловался, что маррано, прибывшие в Италию, вскоре вернулись к иудаизму, обрезая своих крещеных детей почти «на глазах у папы и населения». Под давлением подобной критики Павел восстановил инквизицию в Риме (1542 г.), но он «всю свою жизнь принимал сторону марранов».62

Его преемники, охваченные реакцией против легких путей Ренессанса, перешли к политике, направленной на то, чтобы сделать жизнь евреев некомфортной. Старые канонические постановления вновь были приведены в исполнение. Павел IV (1555–59 гг.) обязал каждую синагогу в папских землях вносить десять дукатов (250 долларов?) на содержание Дома катехуменов, где евреи должны были обучаться христианской вере. Он запретил евреям нанимать христианских слуг или медсестер, принимать христиан в качестве медицинских пациентов, продавать христианам что-либо, кроме старой одежды, или вступать с ними в какие-либо недопустимые сношения. Они не должны были пользоваться никаким календарем, кроме христианского. Все синагоги в Риме были разрушены, кроме одной. Ни один еврей не мог владеть недвижимостью; те, у кого она была, должны были продать ее в течение шести месяцев; благодаря этому плану христиане смогли купить еврейскую собственность на 500 000 крон (12 500 000 долларов) за пятую часть ее реальной стоимости.63 Все евреи, оставшиеся в Риме, теперь (1555 г.) были заключены в гетто, где на квадратный километр приходилось 10 000 человек; несколько семей занимали одну комнату; низкая планировка квартала подвергала его периодическому разливу Тибра, превращая район в зачумленное болото.64 Гетто было окружено мрачными стенами, ворота которых закрывались в полночь и открывались на рассвете, за исключением воскресений и христианских праздников, когда они были закрыты весь день. За пределами гетто евреев заставляли носить отличительную одежду: мужчин — желтую шляпу, женщин — желтую вуаль или значок. Подобные гетто были созданы во Флоренции и Сиене, а также, согласно папскому эдикту, в Анконе и Болонье, где они назывались «Инферно». 65 Павел IV издал секретный приказ о том, что все маррано в Анконе должны быть брошены в тюрьмы инквизиции, а их имущество конфисковано. Двадцать четыре мужчины и одна женщина были сожжены заживо как еретики-рецидивисты (1556);66 а двадцать семь евреев были пожизненно отправлены на галеры.67 Для евреев Италии это были ужасные сумерки золотого века.

Горстка еврейских беженцев пробралась во Францию и Англию, несмотря на исключающие законы. Почти вся Германия была закрыта для них. Многие отправились в Антверпен, но лишь немногим разрешили остаться там больше чем на месяц. Диогу Мендеш, португальский маррано, основал в Антверпене ранчо банка, который его семья основала в Лиссабоне. К 1532 году он добился такого успеха, что совет Антверпена арестовал его и еще пятнадцать человек по обвинению в исповедовании иудаизма. Генрих VIII, нанявший Мендеса в качестве финансового агента, вмешался, и тринадцать человек были освобождены после уплаты крупного штрафа — «последнее дело» многих подобных арестов. Другие евреи перебрались в Амстердам, где они процветали после освобождения Голландии от Испании (1589).

Тем беглецам, которые искали убежища в регионах ислама, не контролируемых непосредственно турецким султаном, жилось не лучше, чем в христианстве. Евреи, пытавшиеся высадиться в Оране, Алжире и Бугии, подвергались обстрелу со стороны мавров, и несколько человек были убиты. Им было запрещено входить в города, и они построили импровизированное гетто из хижин, собранных из обрезков пиломатериалов; одна хижина загорелась, и все поселение, включая многих евреев, было уничтожено. Те, кто отправился в Фес, обнаружили, что ворота для них закрыты. Они сели на полях и жили травами и кореньями. Матери убивали своих младенцев, чтобы не дать им умереть от голода; родители продавали своих детей за крохи хлеба; мор уносил сотни детей и взрослых. Пираты совершали набеги на лагерь и похищали детей, чтобы продать их в рабство.68 Убийцы разрывали тела евреев, чтобы найти драгоценности, которые они, как считалось, проглотили.69 После всех этих страданий выжившие, проявляя невероятное мужество и испытывая бесконечные трудности, создали новые еврейские общины в мавританской Северной Африке. В Алжире Симон Дюран II неоднократно рисковал жизнью, чтобы защитить изгнанников и организовать для них хоть какую-то безопасность. В Фесе Якоб Бераб стал самым известным талмудистом своего времени.

При мамлюках и османских султанах испанские беженцы нашли гуманный прием в Каире и вскоре возглавили еврейскую общину. Селим I упразднил старую должность нагида или князя, благодаря которой один раввин назначал всех раввинов и контролировал все еврейские дела в Египте; теперь каждая еврейская община должна была выбирать своего раввина и решать свои внутренние проблемы. Новый раввин Каира, Давид ибн аби-Зимра, испанский иммигрант, покончил с селевкидским методом летоисчисления, которым пользовались евреи Азии и Африки, и убедил их принять (как это сделали евреи Европы в XI веке) календарь, отсчитывающий год от сотворения мира (anno mundi), предварительно установленный как 3761 год до нашей эры.

Куда бы ни приезжали сефарды или иберийские евреи, они приобретали культурное, а зачастую и политическое лидерство над местными евреями. В Салониках они стали и оставались до 1918 года численным большинством населения, так что неиспанским евреям, приезжавшим туда жить, приходилось учить испанский язык. В условиях еврейской гегемонии Салоники на некоторое время стали самым процветающим торговым центром в Восточном Средиземноморье.

Султан Баязет II приветствовал еврейских изгнанников в Турции, ведь они принесли с собой именно те навыки в ремеслах, торговле и медицине, которые были наименее развиты среди турок. Баязет сказал о Фердинанде Католике: «Вы называете Фердинанда мудрым королем, который сделал свою страну бедной и обогатил нашу?»70 Как и все не мусульмане в исламе, евреи облагались поголовным налогом, но это освобождало их от военной службы. Большинство турецких евреев оставались бедными, но многие из них достигли богатства и влияния. Вскоре почти все врачи в Константинополе были евреями. Сулейман так благоволил к своему врачу-еврею, что освободил его и его семью от всех налогов. При Сулеймане евреи стали настолько известными дипломатами, что христианские послы были вынуждены обращаться к ним как к приближенным к султану. Сулейман был потрясен притеснениями анконских евреев при Павле IV и обратился с протестом к Папе (9 марта 1556 г.); он потребовал освободить тех анконских евреев, которые были подданными Турции, и они были освобождены.71 Грасия Мендезия, представительница банкирской семьи Мендес, занимаясь филантропией и терпя оскорбления и обиды в Антверпене, Ферраре и Венеции, наконец обрела покой в Стамбуле.

Святая земля под турецким владычеством вновь обрела народ, который первым сделал ее святой. Поскольку Иерусалим был священным как для христиан и мусульман, так и для евреев, жить в нем разрешалось лишь ограниченному числу иудеев. Но в Цфате, в Верхней Галилее, численность и культурный престиж евреев росли так быстро, что Якоб Бераб попытался основать там Синедрион как правящий конгресс для всего еврейства. Это был смелый замысел, но евреи были слишком разделены по пространству, языку и путям, чтобы допустить такое объединение правления. Тем не менее, в еврейских молитвах по всему исламу и христианству Яхве молил «собрать рассеянных…. с четырех концов земли»; а в Йом Кипур и Пасху евреи повсюду объединялись в надежде, которая поддерживала их во всех трагедиях: «В следующем году мы будем в Иерусалиме».72

Способность евреев восстанавливаться после несчастий — одно из впечатляющих чудес истории, часть той героической стойкости, которую человек в целом проявляет после жизненных катастроф.

Сегрегация не была самым страшным унижением; друг с другом они были счастливее и безопаснее, чем среди враждебной толпы. Бедность они могли переносить, поскольку знали ее веками, и это не было их прерогативой; более того, они скорее гордились своим случайным богатством, чем осознавали свою неизбывную нищету. Самым недобрым из всех порезов, какими бы мотивами они ни руководствовались, был значок или отличительная одежда, которая выделяла их как презираемых и отверженных людей. Великий историк евреев с горечью пишет:

Еврейский значок был приглашением для гамина оскорблять его носителей и поливать их грязью; он предлагал глупым толпам обрушиться на них, издеваться над ними и даже убивать; а высшему классу давал возможность подвергнуть евреев остракизму, разграбить их или изгнать. Хуже этого внешнего бесчестья было влияние значка на самих евреев. Они все больше и больше привыкали к своему позорному положению и теряли всякое чувство самоуважения. Они пренебрегали своим внешним видом….. Они становились все более небрежными в речи, потому что их не принимали в культурные круги, а в своей среде они могли изъясняться на жаргоне. Они утратили вкус и чувство прекрасного и в какой-то степени стали презренными, какими их хотели видеть враги.73

Это преувеличение и слишком общее мнение; многие евреи сохранили свою гордость, некоторые превозносили пышность своей одежды; мы снова и снова слышим о еврейских девушках, славившихся своей красотой; а юдиш, который в XVI веке развивался как жаргон немецкого языка со славянскими и гебраистскими заимствованиями, развивал энергичную и разнообразную литературу уже тогда, когда Гретц писал свою «Историю евреев». Но в любом случае высшим преступлением тех веков была сознательная деградация целого народа, безжалостное убийство души.

Частью и основой этого преступления было исключение евреев почти из всех профессий, кроме торговли и финансов. По причинам, о которых уже говорилось выше,74 а также потому, что церковь требовала десятину с сельскохозяйственной продукции, евреи все больше и больше отстранялись от возделывания земли; в конце концов им было запрещено владеть землей.75 Поскольку их не принимали в гильдии (которые формально были христианскими религиозными организациями), они не могли подняться в мире производства, а их меркантильные операции были ограждены христианскими монополиями. По большому счету, в отношениях с христианами они ограничивались мелкой промышленностью, торговлей и выдачей денег в долг. В некоторых регионах им было запрещено продавать христианам что-либо, кроме подержанных товаров. После тринадцатого века они утратили свое недостойное превосходство в финансовой сфере. Но их текучий капитал, их международные языки, их международные связи через разбросанных родственников позволили им занять высокое место во внешней торговле христианских государств. Роль евреев была настолько значительной, что те страны, которые их исключали, теряли, а те, которые их принимали, выигрывали в объеме международной торговли. Это была одна — не главная — причина, по которой Испания и Португалия пришли в упадок, а Голландия поднялась, и почему Антверпен уступил коммерческое лидерство Амстердаму.

Спасительным утешением было то, что евреями в их внутренних делах могли управлять их собственные законы и обычаи, их собственные раввины и советы синагоги. Как в исламе, так и в еврействе религия, закон и мораль были неразрывно связаны друг с другом; религия считалась неотъемлемой частью жизни. В 1310 году рабби Якоб бен Ашер сформулировал еврейский закон, ритуал и мораль в «Арабаа Турим» («Четыре ряда»); он заменил Мишну Тору (1170) Маймонида кодексом, в котором все законы Талмуда и постановления геонимов были обязательны для всех евреев повсюду. Турим стал общепринятым руководством по раввинскому праву и суждениям до 1565 года.

Бедствия четырнадцатого и пятнадцатого веков нарушили социальную организацию евреев. Раввины, как и священники, страдали от высокой смертности во время Черной смерти. Преследования, изгнания и беглая жизнь почти положили конец еврейскому закону. Евреям-сефардам было трудно принять язык и обычаи еврейских общин, которые предлагали их поглотить; они создавали собственные синагоги, сохраняли свою испанскую или португальскую речь, и во многих городах существовали отдельные общины испанских, португальских, итальянских, греческих или немецких евреев, каждая со своим раввином, обычаями, благотворительными организациями и ревностью.76 В этом кризисе еврейская семья спасла еврейский народ; взаимная преданность родителей и детей, братьев и сестер обеспечивала стабильность и безопасность. Эти столетия беспорядка в еврейских нравах закончились, когда рабби Йосеф Каро издал в Цфате свой Шулчан Арух (Венеция, 1564–65 гг.); в этой Таблице порядка были вновь кодифицированы религия, закон и обычаи евреев. Но поскольку Каро основывал свой кодекс в основном на испанском иудаизме, евреи Германии и Польши чувствовали, что он уделяет слишком мало внимания их собственным традициям и толкованиям Закона; рабби Моисей Иссерлес из Кракова добавил к «Таблице порядка» свою «Мапат ха-Шулчан» («Ткань для стола», 1571), в которой сформулировал аскеназские вариации на преимущественно сефардский кодекс Каро. С этими дополнениями Шулчан Арух до нашего времени оставался Юстинианом и Черным камнем ортодоксальных евреев. Сказать о еврее, что он соблюдает все предписания Шулчан Аруха, было вершиной еврейской похвалы.

Поскольку все формулировки еврейского закона основывались на Талмуде, мы можем — или можем? — представить себе, с каким трепетом евреи следили за превратностями своей второй священной книги. В ее литературной и менее авторитетной части — Хаггаде — есть отрывки, высмеивающие некоторые христианские верования. Новообращенные иудеи прокладывали себе путь к принятию христианства, осуждая эти отрывки и призывая к подавлению всего Талмуда. Несмотря на такие движения, кульминацией которых стало нападение Пфефферкорна на Рейхлина, Лев X разрешил первое издание Талмуда (Венеция, 1520 г.); но Юлий III ознаменовал конец эпохи Возрождения, приказав инквизиции сжечь все копии, которые можно найти в Италии (1553 г.). В еврейские дома вторгались; тысячи экземпляров были конфискованы; в Риме, Болонье, Равенне, Ферраре, Падуе, Венеции и Мантуе были устроены костры из еврейских книг; Милан, однако, отказался подчиниться этому поджигательскому указу.77 Комитеты евреев умоляли Папу отменить указ; он медлил, пока тома горели; но Пий IV постановил, что Талмуд может быть опубликован после прохождения цензуры. После этого евреи сами стали подвергать цензуре свои публикации.78

Зохар, текст иудейского кабализма, дошел до наших дней невредимым, потому что некоторые католические ученые решили, что нашли в нем доказательства божественности Христа. Зохар был написан незадолго до 1295 года как один из ряда мистических трудов, передающих Кабалу или «тайную традицию» евреев, которые укрывались от бедности, преследований и недоумения в созерцании божественной и эзотерической символики чисел, букв, обратного чтения слов, невыразимого Имени Яхве и так далее. Скорбящие евреи собирались в частные группы, чтобы постом, плачем, аскетическими упражнениями и кабалистическими толкованиями получить новое откровение, прежде всего о приходе Мессии, который искупит Израиль от всех его горестей.

Те, кто пытался прочувствовать беспрецедентную глубину расовых страданий, пережитых евреями в XIV, XV и XVI веках, могут понять такие простительные бегства в утешительный мистицизм и неоднократный обман отчаявшихся евреев верой в то, что Мессия действительно пришел. В 1524 году молодой и красивый арабский еврей, называвший себя Давидом Рубени, проехал на белом коне через Рим в Ватикан и представился Клименту VII как брат и посланник еврейского царя, который, по его словам, царствовал в Аравии над древнееврейским племенем Рубен. По словам Давида, у его короля 300 000 воинов, но недостаточно оружия; если Папа и европейские принцы предоставят оружие, племя вытеснит мусульман из Палестины. Климент заинтересовался и отнесся к Давиду со всей учтивостью, приличествующей послу. Евреи Рима были рады такому почету; они снабдили Давида средствами для поддержания высокого дипломатического статуса, и когда ему пришло приглашение от Иоанна III Португальского, он отплыл на корабле с многочисленной свитой и под еврейским флагом.

Иоанну III настолько понравились его предложения, что он приостановил преследование марранов. Евреи Португалии, большинство из которых крестились против своей воли, стали полуистеричными от радости, и многие провозгласили свою веру в то, что Давид — Мессия. Диогу Пиреш, новообращенный еврей, ставший секретарем короля, сделал себе обрезание, чтобы доказать свое иудаизм; он сменил имя на Соломон Молчо, отправился в Турцию и объявил, что Рубени — предтеча Мессии, который сам прибудет в 1540 году. Рубени не претендовал ни на роль Мессии, ни на роль Предтечи; он был провидцем-самозванцем, которому нужны были деньги, корабли и оружие. Бегство Пиреса-Мольчо вызвало подозрения короля Иоанна; он приказал Рубени уехать; Давид уехал, застрял на побережье Испании и был арестован инквизицией. Карл V, очевидно, чтобы угодить Клименту, приказал его освободить. Рубени отправился в Венецию (1530) и предложил сенату вооружить евреев Европы для нападения на турок.

Тем временем Молчо приехал в Анкону, получил паспорт от Папы. проехал через всю Италию и горячо проповедовал иудаизм в Риме. Когда инквизиция попыталась арестовать его как отступника, Климент спас его и благополучно выслал из города. Хотя Молчо уже потерял веру в Рубени, он присоединился к нему в необдуманной миссии в Ратисбон, где они обратились к Карлу с просьбой вооружить марранов против ислама. Карл арестовал их и привез с собой в Мантую. Там Молчо был приговорен к сожжению. В последний момент ему предложили императорское помилование, если он вернется к христианству; он отказался и принял мученическую смерть (1532). Рубени был отправлен в Испанию, заключен в тюрьму инквизицией и умер около 1536 года, по-видимому, от отравления. Разбитые сердцем евреи Европы вернулись в свои гетто, к мистицизму и отчаянию.

Не стоило ожидать, что эпоха Второго рассеяния породит высокую культуру среди евреев; их энергия уходила на грубую задачу выживания. Образование, в котором они преуспели, было нарушено подвижностью и ненадежностью жизни; и в то время как христианская Европа с воодушевлением двигалась к Ренессансу, евреи христианства ушли в гетто и Кабалу. Вторая заповедь запрещала им участвовать в возрождении искусства. Еврейских ученых было много, но в большинстве своем они погрузились в Талмуд. Были такие грамматики, как Профиат Дюран и Авраам де Бальмес, такие переводчики, как Исаак ибн-Пулькар, который перевел на иврит аль-Газзали, и Якоб Мантин, который перевел на латынь Авиценну, Аверроэса, Маймонида и Леви бен Герсона. Элия Левита встревожил ортодоксальных евреев, убедительно доказав (1538), что масоретский текст Ветхого Завета — т. е. текст с примечаниями, гласными и пунктуацией — не старше пятого века нашей эры.

Одиссея Абрабанелей иллюстрирует превратности еврейского интеллекта в XV и XVI веках. Дон Исаак Абрабанель родился в Лиссабоне в 1437 году и служил Аффонсу V Португальскому в качестве министра финансов; но он смешивал свою государственную жизнь с библейскими и историческими исследованиями и превратил свой просторный дом в салон для ученых, ученых и людей дела. После смерти Аффонсу Абрабанель лишился королевской милости и бежал в Испанию (1484). Он был поглощен написанием комментариев к историческим книгам Библии, когда Фердинанд Католик призвал его на службу, и в течение восьми лет Исаак участвовал в управлении финансами Кастилии. Он старался предотвратить катастрофу, постигшую евреев в 1492 году; потерпев неудачу, он присоединился к ним в их тоскливом бегстве. В Неаполе он получил работу в правительстве, но французские захватчики (1495) разграбили его дом, уничтожили его великолепную библиотеку и заставили его бежать на Корфу. Там он написал, как, должно быть, писали многие евреи в в те годы: «Моя жена, мои сыновья и мои книги далеко от меня, и я остался один, чужой в чужой стране».79 Он добрался до Венеции и получил дипломатический пост (1503). Среди этих колебаний судьбы он нашел время написать несколько философских или теологических работ, которые теперь представляли незначительный интерес; но он утвердил принцип, согласно которому события и идеи Писания должны интерпретироваться с точки зрения социальной и политической жизни своего времени. Последние шесть лет жизни он провел в нежданной безопасности и покое.

Его сыновья стали его украшением. Самуил Абрабанель процветал в Салониках, стал министром финансов в Неаполе и заслужил любовь своего народа многочисленными благотворительными акциями. Иуда Леон Абрабанель — Лео Гебрей — стал настолько известным врачом в Генуе и Неаполе, что его стали называть Леон Медиго. Он изучал многие науки, писал стихи и занимался метафизикой. В 1505 году он был назначен врачом Гонсало де Кордовы, но через два года «Великий капитан» рассорился с Фердинандом, и Леон присоединился к отцу в Венеции. Его Dialoghi d’Amore (написаны в 1502 году, опубликованы в 1535-м) нашли широкую аудиторию среди итальянцев эпохи Возрождения, для которых философский анализ любви служил прелюдией или аблигато к амурным победам. Интеллектуальная красота — красота порядка, плана и гармонии — превосходит физическую, утверждают «Диалоги»; высшая красота — это порядок, план и гармония Вселенной, которая является внешним выражением божественной красоты; любовь поднимается по ступеням от восхищения и стремления к физической, интеллектуальной и небесной красоте и достигает кульминации в интеллектуальной любви к Богу — понимании и оценке космического порядка и желании соединиться с Божеством. Возможно, рукопись была известна Кастильоне, который заставил Бембо высказаться в том же духе во II Кортиджано (1528); а напечатанная книга, возможно, проделала путь через столетие, чтобы повлиять на «amor dei intellectualis» Спинозы.80

Этой неземной любви рассеянные португальские евреи предпочли проникновенную прозаическую поэму Уске на португальском языке «Утешение для скорбей Израиля» (Феррара, 1553). В ней изображались чередующиеся триумфы и бедствия еврейского народа, и евреи утешались уверенностью в том, что они по-прежнему остаются избранным Богом народом. Они были наказаны Богом за свои грехи, но они очищаются своими страданиями; и никакое человеческое злодеяние не может обмануть их божественное предназначение к счастью и славе.

Вклад евреев в науку неизбежно уменьшился во время этой затянувшейся вивисекции народа. Не только отсутствие безопасности, бедность и нестабильность препятствовали научным занятиям, но и один из самых уважаемых и влиятельных раввинов, Соломон бен Авраам бен Адрет из Барселоны, в самом начале этого периода (1305) запретил, под страхом отлучения, преподавать науку или философию любому еврею, не достигшему двадцати пяти лет, на том основании, что такое обучение может повредить религиозной вере. Тем не менее Исаак Израильский Младший из Толедо обобщил астрономию своего времени (1320) и уточнил еврейский календарь и хронологию; Иммануил Бонфильс из Тараскона составил ценные астрономические таблицы, а также предвосхитил экспоненциальное и десятичное исчисление; Авраам Крескас из Майорки, «мастер карт и компасов при правительстве Арагона», сделал мапамунди (1377), которая была настолько широко признана лучшей картой мира, что Арагон послал ее в качестве выдающегося подарка Карлу VI Французскому, где она теперь является ценным достоянием Национальной библиотеки. Сын Авраама Иегуда Крескас был первым директором морской обсерватории Генриха Мореплавателя в Сагреше и помогал составлять карты его исследований. Трактат Педро Нуньеса «О сфере» (1537) открыл путь Меркатору и всей современной картографии, а «Коллоквиумы простых и лекарственных растений» Гарсиа д’Орта (1563) ознаменовали эпоху в ботанике и стали основой тропической медицины.

Авраам Закуто был одной из главных фигур в еврейской науке пятнадцатого века. Преподавая в Саламанке (1473–78 гг.), он составил свой Almanach perpetuum, астрономические таблицы которого использовались в качестве навигационных справочников во время путешествий Васко да Гамы, Кабрала, Альбукерке и (после 1496 г.) Колумба. Закуто был среди беженцев из Испании (1492). Он нашел временное убежище в Португалии; с ним консультировался двор при подготовке экспедиции да Гамы в Индию, а корабли были оснащены его усовершенствованной астролябией. Но в 1497 году гонения изгнали его и из Португалии. Долгие годы он скитался в нищете, пока не поселился в Тунисе; там, в старости, он утешал себя написанием истории своего народа. Его ученик Жозеф Вечиньо, врач Иоанна II Португальского, был послан составить карту широт и солнечных склонений вдоль побережья Гвинеи, и составленные таким образом карты оказались бесценными для да Гамы. Вечиньо был одним из членов комиссии, которой Иоанн II передал предложения Колумба по поиску западного пути в Индию (1484), и принял отрицательное решение.81

Еврейские врачи по-прежнему были самыми востребованными в Европе. Преследуемые религиозными осуждениями и официальными ограничениями, рискуя жизнью при лечении видных христиан, они, тем не менее, были любимцами пап и королей. Их вклад в медицинскую науку сейчас не был выдающимся, за исключением вклада д’Орты в тропическую медицину; но Аматус Лузитанус стал примером лучших традиций своей профессии и своего народа. Изгнанный инквизицией из Португалии, латинское имя которой он взял, он жил в Антверпене, Ферраре, Риме и поселился в Анконе (ок. 1549 г.), откуда его часто вызывали для лечения того самого папы Юлия III, который стремился уничтожить Талмуд. До конца жизни он мог дать клятву, что никогда не заботился о вознаграждении, не принимал ценных подарков, подавал бедным безвозмездно, не делал различий в своей практике между христианами, евреями и турками и не позволял трудностям времени или расстояния помешать преданности своему призванию. В его «Curiationum medicinalium centuriae septem» (1563) приведены клинические записи 700 случаев, которые он лечил; эти «Столетия» изучались и хранились врачами по всей Европе. Король Польши пригласил Аматуса стать его личным врачом; Лузитанус предпочел остаться в Анконе, но в 1556 году он был вынужден возобновить свои скитания, когда Павел IV потребовал обращения или заключения в тюрьму всех марранов в Италии.

Мораторий Бен Адрета на науку и философию оказал меньшее влияние на философию, чем на науку, и меньшее во Франции, чем в Испании. Влияние Маймонида все еще было сильно среди евреев, которым удалось выжить на юге Франции. Иосиф Каспи осмелился написать трактаты по логике и этике для наставления своего сына и защищал либеральную философскую традицию, получившую свое классическое изложение в «Морехе Небухим» Маймонида. В результате такого подхода появился крупный еврейский мыслитель Леви бен Герсон, известный в христианском мире как Герсонид. Как и большинство еврейских философов, он зарабатывал на хлеб врачебной практикой и воплотил в жизнь идеал Гиппократа — врача-философа. Он родился в Баньольсе (1288) в семье ученых и почти всю жизнь прожил в Оранже, Перпиньяне и Авиньоне, где спокойно работал под покровительством пап. Не было ни одной науки, которой бы он не занимался, ни одной проблемы в философии, которую бы он оставил без внимания. Он был знатоком Талмуда, внес вклад в математику музыки, писал стихи.

В математике и астрономии он был одним из светил эпохи. Он предвосхитил (1321) метод, сформулированный позднее Мауролико (1575) и Паскалем (1654), — нахождение числа простых перестановок n объектов путем математической индукции. Его трактат по тригонометрии подготовил почву для Региомонтана и был так широко почитаем, что папа Климент VI заказал его перевод на латынь под названием De sinibus, chordis, et arcubus (1342). Он изобрел или существенно усовершенствовал поперечный штатив для измерения высоты звезд; в течение двух столетий он оставался ценным благом для навигации. Он проводил собственные астрономические наблюдения и умело критиковал птолемеевскую систему. Он обсудил, но отверг гелиоцентрическую гипотезу, причем так, что можно предположить, что в его время было довольно много ее приверженцев. Он усовершенствовал камеру-обскуру и использовал ее вместе с перекрестным штативом для более точного определения изменений видимого диаметра Солнца и Луны.

Как наука бен Герсона восходила к арабским математикам и астрономам, так и его философия была основана на критическом изучении комментариев, в которых Аверроэс излагал Аристотеля. В 1319–21 годах Леви составил комментарии к этим комментариям, охватывающие трактаты Аристотеля по логике, физике, астрономии, метеорологии, ботанике, зоологии, психологии и метафизике; к этим исследованиям он, конечно же, добавил неоднократное чтение Маймонида. Его собственная философия и большая часть его науки были воплощены в ивритском труде, озаглавленном, по моде эпохи, Milchamoth Adonai («Битвы Господа», 1317–29). Это произведение занимает второе место после «Морех Небухим» в еврейской средневековой философии и продолжает попытку Маймонида примирить греческую мысль с еврейской верой, что в значительной степени вредит вере. Если учесть аналогичные попытки Аверроэса и Фомы Аквинского согласовать магометанство и христианство с Аристотелем, то можно сказать, что влияние Аристотеля на средневековые теологии положило начало их распаду и переходу от века веры к веку разума. Герсонид пытался смягчить негодование ортодоксов, заявляя о своей готовности отказаться от своих взглядов, если будет доказано, что они противоречат Писанию, — старый схоластический прием. Тем не менее он продолжал пространно рассуждать о Боге, творении, вечности мира, бессмертии души; а когда его выводы противоречили Писанию, он интерпретировал его с таким насилием над текстом, что критики переименовали его книгу в «Битвы против Господа». 82 Мы не должны воспринимать буквально, говорил Левий, такие истории, как история Иисуса Навина, остановившего солнце; эти и подобные им «чудеса», вероятно, были естественными событиями, причины которых были забыты или неизвестны.83 Наконец, он без тени сомнения провозгласил свой рационализм: «Тора не может запретить нам считать истиной то, во что нас побуждает верить наш разум».84

Герсонид выводил существование Бога из того, что атеист Гольбах назвал бы «системой природы»: закон и порядок Вселенной обнаруживают космический Разум. К этому он добавляет телеологический аргумент: большинство вещей в живой природе создано как средство достижения цели, и Провидение дает каждому организму средства для самозащиты, развития и воспроизводства. Мир как космос или порядок был создан во времени, но не из ничего; инертная, бесформенная масса существовала от вечности; творение дало ей жизнь и форму. Между Богом и сотворенными формами находится посредническая сила, которую Герсон, следуя Аристотелю и Аверроэсу, называет nous poietikos, активный или творческий интеллект; эта эманация божественного интеллекта направляет все вещи и становится душой в человеке. Пока душа зависит от ощущений индивида, она смертна; пока она постигает универсалии, воспринимает порядок и единство мира, она становится сознательной частью Активного Интеллекта, который бессмертен.

Философия Бен Герсона была отвергнута евреями как форма аверроизма, рационализма, который в конечном итоге уничтожит религиозную веру. Христианские мыслители изучали его, Спиноза находился под его влиянием; но сердце и разум вдумчивых евреев были более верно выражены Хасдаем бен Авраамом Крескасом, который впитал в себя консерватизм Соломона бен Адрета. Он родился в Барселоне в 1340 году. Крескас пережил период оголтелого антисемитизма. Его арестовали по обвинению в осквернении святыни; вскоре он был освобожден, но его сын, накануне свадьбы, был убит во время резни 1391 года. Гонения укрепили веру Хасдая, ведь только вера в справедливого Бога и возмездное небо могла помочь ему вынести жизнь, столь злую в несправедливости и страданиях. Через семь лет после мученической смерти сына он опубликовал на испанском языке «Трактат», в котором попытался объяснить христианам, почему еврею не следует предлагать принять христианство. Вежливо и умеренно он доказывал, что христианские догматы о грехопадении, Троице, непорочном зачатии, воплощении, искуплении и транссубстанциации содержат непреодолимые противоречия и абсурдные невозможности. Однако, написав свой главный труд «Ор Адонай» («Свет Господень», 1410), он занял позицию, с которой христиане могли бы защищать эти теории: он отказался от разума и призвал его покориться вере. Хотя официально он не был раввином, он разделял мнение раввинов о том, что новые гонения были божественной карой за то, что открытая религия подверглась рационалистическому размыванию. Если он и писал о философии, то не из-за восхищения ею, а чтобы доказать слабость философии и разума и утвердить необходимость веры. Он отвергал попытки Маймонида и Герсона примирить иудаизм с Аристотелем; кто был этот грек, что Бог должен был с ним соглашаться? Он протестовал против аристотелевского представления о том, что высшее качество Бога — это знание; скорее, это любовь; Бог — это абсолютное добро. Крескас признавал, что разум не может согласовать Божье предвидение со свободой человека; поэтому мы должны отвергнуть не свободу, а разум. Мы должны верить в Бога, свободу воли и бессмертие для нашего душевного спокойствия и нравственного здоровья, и нам не нужно притворяться, чтобы доказать эти убеждения с помощью разума. Мы должны выбирать между гордым, слабым разумом, который растворяет веру и порождает отчаяние, и смиренной верой в Слово Божье, благодаря которой только мы можем переносить унижения и несправедливости жизни.

Крескас был последним из блестящей плеяды средневековых еврейских философов. Он не сразу был оценен своим народом, так как его ученик Иосиф Альбо привлек внимание философской аудитории своим более читаемым трудом «Иккарим» («Основные принципы»); он объединил Маймонида и Крескаса в эклектическую систему, более созвучную ортодоксальному иудаизму, который не был готов признать иррациональность веры. После смерти Альбо (1444) евреи отошли от философии, почти от истории, вплоть до Спинозы. Резня, переселения, нищета, ограничения в проживании и занятиях сломили их дух и сократили их численность до самого низкого уровня со времен падения Иерусалима в 70 году н. э.85 Презираемые и отверженные люди находили убежище в скорбных песнопениях и утешительном общении синагоги, надеясь на божественное прощение, земное оправдание и небесное блаженство. Ученые похоронили себя в Талмуде, ограничив свои рассуждения разъяснением спасительного Закона, а некоторые последовали за Кабалой в мистицизм, который сублимировал страдания в небесные иллюзии. Еврейская поэзия перестала петь. Лишь остатки то и дело поднимали голову, бросая вызов буре, или смягчали иронию жизни тоскливым юмором и язвительным остроумием. И только после того, как скромный амстердамский еврей осмелился объединить иудаизм, схоластику и картезианство в возвышенное слияние религии и науки, евреи пробудились от своего долгого и целительного сна, чтобы вновь занять свое место в бескрайнем и вечном мире разума.

В каком-то смысле драма религиозных, политических и военных конфликтов, заполнившая фронт шестнадцатого века, была поверхностной, поскольку происходила лишь по разрешению более глубокой драмы, разыгрывавшейся за историческими сценами или под помпезными подмостками ежедневной и вечной борьбы человека с землей, стихиями, бедностью и смертью. Что такое, в конце концов, буллы и взрывы пап и протестантов, соперничающие нелепости убийственных мифологий, пышность и преемственность, подагра и сифилис императоров и королей по сравнению с неумолимой борьбой за еду, кров, одежду, здоровье, супругов, детей, жизнь?

На протяжении всего этого периода европейские деревни должны были днем и ночью караулить волков, диких кабанов и другие угрозы для своих стад и домов. Стадия охоты сохранилась в земледельческую эпоху: человек должен был убивать или быть убитым, а оружие защиты делало возможной рутину труда. Тысячи насекомых, лесных зверей и воздушных птиц соперничали с крестьянином за плоды его посевной и трудовой деятельности, а таинственные болезни уничтожали его стада. В любой момент дожди могли превратиться в эрозийные потоки или всепоглощающие наводнения, а могли и задержаться, пока все живое не зачахнет; голод всегда был не за горами, а страх перед огнем не покидал разум. Болезни вызывали частые звонки, врачи были далеки, и почти в каждом десятилетии чума могла унести кого-то из членов семьи, дорогих в привязанностях или в осаде земли. Из каждых пяти рожденных детей двое умирали в младенчестве, еще один — не достигнув зрелости.1 По крайней мере раз в поколение вербовщик забирал сына в армию, а армии сжигали деревни и опустошали поля. Из выращенного и собранного урожая десятая часть или даже больше уходила помещику, десятая — церкви. Жизнь на земле была бы слишком тяжела для тела и души, если бы не счастье, выражавшееся в веселье детей, вечерних играх, освобождении от песен, амнезии таверны и полуправдивых, полусомнительных надеждах на другой, более милосердный мир. Так производилась пища, которая кормила баронов в замках, королей при дворах, священников на кафедрах, купцов и ремесленников в городах, врачей, учителей, художников, поэтов, ученых, философов и, наконец, самих рабов земли. Цивилизация паразитирует на человеке с мотыгой.

Сельскохозяйственная наука отметила время; прогресс в производительности произошел главным образом благодаря замене мелких хозяйств крупными. Новые землевладельцы — купцы и капиталисты — привнесли в застойные сельские районы жажду наживы, которая увеличила как производство, так и бедность. Предприимчивые импортеры завезли в Европу новое удобрение, богатое фосфатами и азотом, — гуано или помет, откладываемый птицами у берегов Перу. Растения и кустарники из Азии и Америки были натурализованы на европейской почве; картофель, магнолия, столетник, перец, георгин, настурция….. Табачное растение было привезено из Мексики в Испанию в 1558 году; через год Жан Нико, французский посол в Лиссабоне, отправил несколько семян этого растения Екатерине де Медичи; история вознаградила его, дав его имя яду.

Рыбная промышленность росла по мере увеличения населения, но Реформация нанесла урон торговле сельдью, разрешив мясо по пятницам. Горнодобывающая промышленность быстро развивалась при капиталистической организации. В 1549 году Ньюкасл экспортировал уголь. Фуггеры приумножили добычу на своих шахтах, побуждая труд к большей и более упорядоченной работе и совершенствуя методы обогащения руды. Георг Агрикола проводит нас в шахту XVI века:

Основными видами рабочих являются шахтеры, лопатчики, лебедчики, перевозчики, сортировщики, мойщики и плавильщики….. Двадцать четыре часа дня и ночи разделены на три смены, и каждая смена состоит из семи часов. Три оставшихся часа являются промежуточными между сменами и образуют интервал, в течение которого рабочие входят и выходят из шахт. Первая смена начинается в четвертом часу утра и длится до одиннадцатого часа; вторая начинается в двенадцатом и заканчивается в седьмом; эти две смены являются дневными — утром и днем. Третья смена — ночная, она начинается в восьмом часу вечера и заканчивается в третьем часу утра. Бергмейстер не разрешает навязывать рабочим третью смену, если только этого не требует необходимость. В этом случае…. они бдят у ночных фонарей, а чтобы не заснуть от позднего часа или от усталости, облегчают свой долгий и тяжелый труд пением, которое не является ни совершенно необученным, ни неприятным. В некоторых местах одному шахтеру не разрешается работать две смены подряд, потому что часто случается, что он засыпает в шахте, изнемогая от слишком тяжелого труда….. В других местах ему разрешают это делать, потому что он не может прожить на зарплату за одну смену, особенно если провизия становится все дороже…

Рабочие не работают по субботам, но покупают необходимые для жизни вещи; не работают они обычно и по воскресеньям или в годовые праздники, но в эти дни посвящают смену святым делам. Однако рабочие не отдыхают… если необходимость требует их труда; ведь иногда их заставляет работать поток воды, иногда надвигающееся падение…., и в такие моменты не считается нерелигиозным работать в праздники. Кроме того, все рабочие этого класса сильны и привычны к труду с рождения».2

В 1527 году Георг Агрикола стал городским врачом Иоахимсталя. В этом шахтерском городе он стал между делом минералогом; там и в других местах он с усердием и увлечением изучал историю и операции горного дела и металлургии; после двадцати лет исследований он завершил (1550) работу над «De re metallica», которая является такой же эпохальной классикой в своей области, как и шедевры Коперника и Везалия, появившиеся в том же десятилетии. Он подробно описал инструменты, механизмы и процессы горного дела и плавки, а также привлек художников для иллюстрации. Он первым утверждал, что висмут и сурьма — настоящие первичные металлы; выделил около двадцати видов минералов, не признанных ранее; и первым объяснил образование жил (каналов) руды в пластах горных пород металлическими отложениями, оставленными потоками воды, текущими в землю и под землю.* 3

Горное дело, металлургия и текстильная промышленность получили большинство механических усовершенствований, приписываемых этой эпохе. Самыми первыми железными дорогами были те, по которым шахтеры тянули или толкали тележки с рудой. В 1533 году Иоганн Юрген добавил к прялке, которую до сих пор пряли вручную, протектор, который вращал ее ногой, оставляя руки ткача свободными; вскоре производство удвоилось. Часы стали надежнее, но при этом уменьшились в размерах; их гравировали, чеканили, покрывали эмалью, украшали драгоценными камнями; Генрих VIII носил крошечные часы, которые нужно было заводить только раз в неделю. Однако лучшие часы этого периода ошибались примерно на пятнадцать минут в день.4

Связь и транспорт отставали от торговли и промышленности. Почта постепенно распространилась на частную корреспонденцию в XVI веке. Торговая революция стимулировала совершенствование кораблестроения: более глубокие и тонкие кили способствовали устойчивости и скорости, мачты увеличились с одной до трех, паруса — до пяти или шести.5 Франциск I и Генрих VIII соревновались не только в войне, любви и одежде, но и в судоходстве; у каждого было грандиозное судно, построенное по заказу и прихоти, переполненное надстройками, с вымпелами своей гордости. В Средиземном море корабль начала XVI века мог пройти десять миль в час в хорошую погоду, но более тяжелым судам, предназначенным для Атлантики, везло на 125 миль в день. На суше быстрее всего передвигался почтовый курьер, который проезжал около восьмидесяти пяти миль в день; при этом важные новости обычно доставлялись из Венеции в Париж или Мадрид за десять или одиннадцать дней. Вероятно, никто тогда не оценил, как удобно, когда новости приходят слишком поздно для принятия мер. По суше путешествовали в основном на лошадях; отсюда и тяжелое железное кольцо для привязи, прикрепленное к входной двери дома. Кареты множились, но дороги были слишком мягкими для колесного транспорта; кареты должны были быть оснащены шестью или более лошадьми, чтобы тащить их по неизбежной грязи, и они не могли рассчитывать на преодоление более двадцати миль в день. Литеры, которые несли слуги, все еще использовались состоятельными дамами, но простые люди путешествовали по континенту пешком.

Путешествия были популярны, несмотря на дороги и трактиры. Эразм считал трактиры Франции сносными, главным образом потому, что молодые официантки «хихикают и разыгрывают развратные трюки» и, «когда вы уходите, обнимают вас», и «все это за такую маленькую цену»; но он осуждал немецких трактирщиков как дурно воспитанных, нетерпеливых, усердных и грязных.

Позаботившись о лошади, вы входите в печную комнату, с сапогами, багажом, грязью и всем остальным, потому что это общая комната для всех желающих….. В печной комнате вы снимаете сапоги, надеваете туфли и, если хотите, меняете рубашку….. Там один расчесывает голову, другой… изрыгает чеснок, и… происходит такая же великая путаница языков, как при строительстве Вавилонской башни. На мой взгляд, нет ничего опаснее, чем втягивать в себя столько паров, особенно когда их тела раскрываются от жары… не говоря уже о… пукании, зловонном дыхании… и, без сомнения, у многих испанка, или, как ее еще называют, французская оспа, хотя она присуща всем народам.6

Если в некоторых трактирах дела обстояли действительно так, мы можем простить пару грехов странствующим купцам, которые размещались в них и вместе с ними в процессе связывания деревни с деревней, нации с нацией в постоянно распространяющуюся экономическую паутину. В каждое десятилетие открывался новый торговый путь — сухопутный, как у Канцлера в России, заморский, через тысячу авантюрных плаваний. Шекспировский Шейлок торговал с Англией, Лиссабоном, Триполи, Египтом, Индией и Мексикой.7 Генуя имела торговые колонии в Черном море, Армении, Сирии, Палестине и Испании; она заключила мир с Портой и продавала оружие туркам, воевавшим с христианством. Франция поняла это, заключила с султанами свои собственные договоры и после 1560 года стала доминировать в средиземноморской торговле. Антверпен получал товары отовсюду и отправлял их повсюду.

Чтобы удовлетворить потребности растущей экономики, банкиры совершенствовали свои услуги и технику. По мере того как стоимость войны росла по мере перехода от феодальных повинностей, приносящих свои луки и стрелы, пики и мечи, к массам ополченцев или наемников, оснащенных огнестрельным оружием и артиллерией и оплачиваемых государством, правительства занимали у банкиров беспрецедентные суммы, а проценты, которые они выплачивали или не выплачивали, создавали или разоряли финансовые фирмы. Сбережения населения ссужались под проценты банкирам, которые за счет этого финансировали дорогостоящие предприятия в торговле и промышленности. Векселя заменили громоздкие переводы валюты или товаров. Процентные ставки зависели не столько от жадности кредитора, сколько от надежности заемщика; так, вольные города Германии, контролируемые купцами, которые были готовы платить по счетам, могли брать займы под 5 процентов, но Франциск I платил 10, а Карл V — 20. Ставки снижались по мере стабилизации экономики.

Золото и серебро, добываемое в шахтах Германии, Венгрии, Испании, Мексики и Перу, обеспечивало изобилие и текучесть валюты. Новые запасы драгоценного металла появились как раз вовремя, поскольку товары множились быстрее, чем монеты. Импорт из Азии оплачивался лишь частично экспортом, частично золотом или серебром; поэтому в течение десятилетий до Колумба цены падали, что сдерживало развитие предпринимательства и торговли. После разработки европейских рудников и импорта серебра и золота из Африки и Америки предложение драгоценного металла превысило производство товаров; цены выросли, бизнес ликовал; экономика, основанная на мобильных деньгах, вытеснила старую экономику, основанную на владении землей или контроле над промышленностью со стороны гильдий.

Гильдии приходили в упадок. Они сформировались во времена муниципальной автаркии и протекционизма; они не были организованы ни для привлечения капитала, ни для оптовых закупок из дальних источников, ни для использования фабричных методов и разделения труда, ни для выхода со своей продукцией на дальние рынки. Начиная с XIII века в них развивалась аристократическая исключительность, а условия труда подмастерьев были настолько тяжелыми, что толкали их в объятия капиталистического работодателя. Капиталистом двигал мотив прибыли, но он знал, как собрать сбережения в капитал, как и где купить машины и сырье, запустить шахты, построить фабрики, нанять рабочих, разделить и специализировать труд, открыть и выйти на внешние рынки, финансировать выборы и контролировать правительства. Новые запасы золота и серебра требовали выгодных инвестиций; американское золото стало европейским капиталом. В возникшем капитализме появилась изюминка конкуренции, стимул к предприимчивости, лихорадочный поиск более экономичных способов производства и распределения, что неизбежно оставило позади самодовольство гильдий, ковыляющих по древним канавкам. Новая система превосходила старую не качеством, а количеством продукции, и купцы взывали к количественному производству, чтобы оплатить импорт с Востока промышленным экспортом.

Новое богатство в основном принадлежало купцам, финансистам, промышленникам и их союзникам в правительстве. Некоторые дворяне по-прежнему делали состояния за счет огромных владений с сотнями арендаторов или за счет огораживаний, поставлявших шерсть для текстильной промышленности; но в большинстве своем землевладельческая аристократия оказалась зажата между королями и городами, контролируемыми предпринимателями; она уменьшила свою политическую власть и вынуждена была довольствоваться родословной. Пролетариат разделил с дворянством наказание инфляции. С 1500 по 1600 год цена на пшеницу, из которой бедняки пекли свой хлеб, выросла на 150 процентов в Англии, на 200 процентов во Франции, на 300 процентов в Германии. В 1300 году яйца в Англии стоили 4 д. за десяток; в 1400 году то же количество стоило 5 д., в 1500 году — 7 д., в 1570 году — 42 д.8 Заработная плата росла, но медленнее, поскольку регулировалась государством. В Англии закон (1563 г.) установил годовую зарплату наемного фермера в 12,00 долларов, батрака — 9,50 долларов, «слуги» — 7,25 долларов; если учесть, что покупательная способность этих сумм в 1563 г. была в двадцать пять раз выше, чем в 1954 г., то получается 180,00 долларов в год или около того. Однако следует отметить, что во всех этих случаях к зарплате добавлялись постель и питание. В целом экономические изменения XVI века оставили рабочие классы относительно беднее и политически слабее, чем прежде. Рабочие производили товары, которые экспортировались, чтобы оплатить импортные предметы роскоши, которые украшали и смягчали жизнь немногих.

Война классов приобрела ожесточенность, едва ли известную со времен Спартака в Риме; пусть восстание комунерос в Испании, крестьянская война в Германии, восстание Кета в Англии послужат тому подтверждением. Забастовки были многочисленны, но их подавляла коалиция работодателей и правительства. В 1538 году английская гильдия суконщиков, контролируемая мастерами, постановила, что подмастерье, отказавшийся работать на условиях, установленных работодателем, должен быть заключен в тюрьму за первое нарушение, а за второе — выпорот и заклеймен. Законы о бродяжничестве при Генрихе VIII и Эдуарде VI были настолько жестокими, что мало кто из рабочих осмеливался оставаться без работы. Закон 1547 года гласил, что трудоспособный человек, оставивший работу и бродяжничающий по стране, должен быть заклеймен на груди буквой V и отдан в рабство на два года какому-нибудь жителю окрестностей, чтобы его кормили «хлебом, водой, малым питьем и отбросами мяса»; а если бродяжничество повторялось, преступник должен был быть заклеймен на щеке или лбу буквой S и осужден на рабство на всю жизнь.9 К чести английской нации, эти меры не могли быть приведены в исполнение и вскоре были отменены, но они демонстрируют характер правительств шестнадцатого века. Герцог Георг Саксонский постановил, что заработная плата шахтеров, находящихся под его юрисдикцией, не должна повышаться, что ни один шахтер не должен покидать одно место, чтобы искать работу в другом, и что ни один работодатель не должен нанимать тех, кто разжигал недовольство на другой шахте. Детский труд прямо или косвенно санкционировался законом. В кружевном производстве во Фландрии работали исключительно дети, и закон запрещал заниматься этим ремеслом девочкам старше двенадцати лет.10 Законы против монополий, «углов» и ростовщичества обходили или игнорировали.

Реформация совпала с новой экономикой. Католическая церковь по своему темпераменту была противна «бизнесу»; она осуждала проценты, давала религиозную санкцию гильдиям, освящала бедность и порицала богатство, освобождала работников от труда по святым дням, которых было так много, что в 1550 году в католических странах насчитывалось 115 нерабочих дней в году;11 Возможно, это сыграло свою роль в замедлении темпов индустриализации и обогащения католических земель. Богословы, одобренные церковью, защищали установление законом «справедливых цен» на предметы первой необходимости. Фома Аквинский назвал «греховным любостяжанием» стремление к деньгам сверх своих потребностей и постановил, что любой излишек имущества «по естественному праву должен быть направлен на помощь бедным «12.12 Лютер разделял эти взгляды. Но общее развитие протестантизма бессознательно сотрудничало с капиталистической революцией. Праздники святых были отменены, что привело к росту труда и капитала. Новая религия нашла поддержку у бизнесменов и ответила им любезностью на любезность. Богатство почиталось, бережливость превозносилась, труд поощрялся как добродетель, проценты принимались как законное вознаграждение за риск своими сбережениями.

Это был жестокий век, и его законы соответствовали безжалостной экономике, позорному нищенству, мрачному искусству и теологии, Бог которой отрекся от Христа.

Среди населения, в основном обреченного на нищету здесь и проклятие в будущем, преступность была естественной. Убийства были многочисленны во всех классах. У каждого мужчины был кинжал, и только слабый полагался на закон, чтобы исправить свои ошибки. Преступления на почве страсти были столь же часты в жизни, как и у Шекспира, и любой Отелло, не убивший свою подозреваемую жену, считался меньше, чем мужчина. Путешественники принимали разбойников как должное и передвигались группами. В городах, все еще не освещенных ночью, разбойников было так же много, как и проституток, а дом мужчины должен был быть его замком. В эпоху расцвета Франциска I банда воров, называвшаяся mauvais garçons, грабила Париж при полном солнечном свете. Брантом, как обычно, недостоверно рассказывает, как Карл IX, желая узнать, «как кошельки-стригуны исполняют свои искусства», поручил своей полиции пригласить десять таких артистов на королевский бал; после окончания бала он попросил показать их добычу; деньги, драгоценности и одежда, без лишней скромности приобретенные ими за вечер, составили много тысяч долларов, «над которыми король думал, что умрет от смеха». Он позволил им оставить себе плоды их занятий, но записал их в армию, как лучше мертвых, чем живых.13 Если отнести к преступлениям фальсификацию товаров, сутяжничество, подкуп судов, захват церковной собственности, расширение границ путем завоеваний, то каждый второй человек в Европе был вором; мы можем дать некоторым из них преимущество духовенства и допустить честного ремесленника тут и там. Добавьте немного поджогов, немного изнасилований, немного измен, и мы начнем понимать, с какими проблемами сталкиваются силы порядка и закона.

Они были организованы скорее для наказания, чем для предотвращения преступлений. В некоторых крупных городах, например в Париже, солдаты служили стражами порядка; в городских кварталах были свои надзиратели, в приходах — свои констебли; но в целом города плохо охраняли правопорядок. Государственные деятели, уставшие бороться с природой человека, сочли, что дешевле контролировать преступность, устанавливая жестокие наказания и позволяя публике наблюдать за казнями. Смертной казнью карались десятки преступлений: убийство, измена, ересь, святотатство, колдовство, грабеж, подлог, фальшивомонетничество, контрабанда, поджог, лжесвидетельство, прелюбодеяние, изнасилование (если оно не исцеляется браком), гомосексуальные действия, «скотоложство», фальсификация весов и мер, подделка продуктов, порча имущества ночью, побег из тюрьмы и неудачная попытка самоубийства. Казнь могла осуществляться путем относительно безболезненного отсечения головы, но это обычно было привилегией дам и джентльменов; мелких преступников вешали, еретиков и мужеубийц сжигали, выдающихся убийц приводили в исполнение и четвертовали, а закон Генриха VIII (1531) наказывал отравителей, сварив их заживо,14 как мы, более нежные души, поступаем с моллюсками. Зальцбургский муниципальный ордонанс предписывал: «Фальшивомонетчик должен быть сожжен или сварен до смерти, лжесвидетелю должен быть вырван язык за шею; слуга, который спит с женой, дочерью или сестрой своего хозяина, должен быть обезглавлен или повешен».15 Жюльенна Рабо, убившая своего ребенка после очень болезненных родов, была сожжена в Анжере (1531);16 И там же, если верить Бодену, несколько человек были сожжены заживо за то, что ели мясо в пятницу и отказались покаяться; тех, кто покаялся, просто повесили.17 Обычно труп повешенного оставляли подвешенным в качестве предупреждения для живых, пока вороны не съедали плоть. За мелкие проступки мужчину или женщину могли бичевать, лишить руки, ноги, уха, носа, ослепить на один глаз или на оба, заклеймить раскаленным железом. Еще более мягкие проступки наказывались заключением в тюрьму в условиях, варьировавшихся от любезности до грязи, или колодками, столбом, телегой для бичевания или табуретом. Тюремное заключение за долги было распространено по всей Европе. В целом уголовный кодекс XVI века был более суровым, чем в Средние века, и отражал моральный разлад того времени.

Люди не возмущались этими свирепыми наказаниями. Они с некоторым удовольствием присутствовали на казнях и иногда протягивали руку помощи. Когда Монтекуккули под пытками признался, что отравил или намеревался отравить Франциска, любимого и популярного сына Франциска I, его заживо расчленили, привязав конечности к лошадям, которых затем погнали в четырех направлениях (Лион, 1536); народ, как нам рассказывают, «разрезал его останки на мелкие кусочки, отрубил ему нос, вырвал глаза, сломал челюсти, извалял его голову в грязи и «заставил его умереть тысячу раз перед смертью»».18

К законам против преступности добавились «голубые законы» против развлечений, якобы нарушающих благочестие, или нововведений, слишком резко отступающих от обычая. Поедание рыбы в пятницу, обязательное по общему праву в католических землях, было обязательным по государственному закону в протестантской Англии Эдуарда VI, чтобы поддержать рыбную промышленность и таким образом подготовить людей к морскому делу для военно-морского флота.19 Азартные игры всегда были незаконными и всегда популярными. Франциск I, знавший толк в развлечениях, приказал арестовывать людей, игравших в карты или кости в тавернах или игорных домах (1526), но разрешил учредить государственную лотерею (1539). Пьянство редко наказывалось по закону, но безделье было почти смертным преступлением. Сумбурные законы, призванные сдержать явные траты новых богачей и сохранить сословные различия, регламентировали одежду, украшения, мебель, питание и гостеприимство. «Когда я был мальчиком, — рассказывал Лютер, — все игры были запрещены, так что картёжники, волынщики и актёры не допускались к таинствам; а те, кто играл в игры или присутствовал на представлениях или спектаклях, делали это на исповеди».20 Большинство подобных запретов пережили Реформацию и достигли своего пика в конце XVI века.

Некоторым утешением служило то, что исполнение закона редко было столь суровым. Избежать наказания было легко: любезный, подкупленный или запуганный судья или присяжные позволяли многим негодяям избежать наказания или остаться без гроша в кармане. («Scot» первоначально означало оценку или штраф.) Законы святилища все еще признавались при Генрихе VIII. Однако мягкость в исполнении законов уравновешивалась частым применением пыток для получения признаний или показаний. Вот законы Генриха VIII, хотя они были самыми суровыми в истории Англии,21 опередили свое время; они запрещали пытки, за исключением случаев, когда речь шла о национальной безопасности.22 Задержка в рассмотрении дела обвиняемого также может быть пыткой; испанский кортес, обратившийся к Карлу V, жаловался на то, что люди, обвиненные даже в незначительных правонарушениях, задерживались в тюрьме до десяти лет, прежде чем их судили, и что судебные процессы могли затягиваться на двадцать лет.23

Юристы плодились и размножались по мере упадка священства. Они заполнили судебные органы и высшую бюрократию; они представляли средние классы в национальных собраниях и провинциальных парламентах; даже аристократия и духовенство зависели от них в вопросах гражданского права. Во Франции сформировалось новое дворянство — «мохнатые коты» Рабле. Каноническое право исчезло в протестантских странах, а юриспруденция заменила теологию в качестве pièce de résistance в университетах. Римское право возродилось в латинских странах и захватило Германию в XVI веке. Во Франции наряду с ним выжило местное право, в Англии ему предпочли «общее право», но Кодекс Юстиниана оказал определенное влияние на формирование и поддержание абсолютизма Генриха VIII. Однако при дворе самого Генриха его капеллан Томас Старки составил (ок. 1537 г.) «Диалог», главной темой которого было то, что законы должны диктовать волю короля, а короли должны подлежать избранию и отзыву:

Та страна не может долго быть хорошо управляемой или поддерживать хорошую политику, где всем правит воля того, кто не выбран путем выборов, но приходит к ней по естественной преемственности; ибо редко можно увидеть, что те, кто по преемственности приходит к королевствам и царствам, достойны такой высокой власти… Что может быть противнее природе, чем то, чтобы весь народ управлялся по воле одного князя?… Что может быть более противоречащим разуму, чем весь народ, которым управляет тот, кто обычно лишен всякого разума?… Не человек может сделать мудрым князем того, кто лишен ума от природы….. Но это в силах человека: избрать и выбрать того, кто и мудр, и справедлив, и сделать его князем, а того, кто тиран, низложить».24

Старки умер странной естественной смертью через год после написания «Диалогов», но за 334 года до того, как они появились в печати.

Как вели себя жители латинского христианства? Нас не должны вводить в заблуждение их религиозные признания: они чаще всего были выражением драки, чем благочестия. Те же самые крепкие мужчины, которые могли так яростно верить, могли так же яростно богохульствовать, а девушки, которые в воскресенье смиренно склонялись перед статуями Девы Марии, в течение недели с надеждой раздували щеки, и многие из них соблазнялись, хотя бы в качестве предложения выйти замуж. Девственность приходилось защищать всеми средствами обычаев, морали, закона, религии, отцовского авторитета, педагогики и «пункта чести», и все же она умудрялась теряться. Солдаты, вернувшиеся из походов, где секс и спиртное были их главными утешениями, с трудом привыкали к постоянству и трезвости. Студенты специализировались на венерических болезнях и протестовали против того, что блуд — это всего лишь венерианский грех,25 на который просвещенные законодатели не обращают внимания. Роберт Грин заявил, что в Кембридже он «потратил цветок своей юности среди таких же развратников, как и я сам».26 Женщины-танцовщицы нередко выступали на сцене и в других местах «абсолютно голыми»;27 Это, по-видимому, одна из самых старых новинок в мире. Художники смотрели сквозь пальцы на нормы и правила сексуального поведения,28 а лорды и леди соглашались с художниками. «Среди великих людей, — писал Брантом, — эти правила и предрассудки, касающиеся девственности, не имеют большого значения….. Сколько я знаю девушек Великого мира, которые не донесли свою девственность до брачного ложа!»29 Мы уже отмечали подобные истории, которые милая Маргарита Наваррская, похоже, слышала, не краснея. Книжные прилавки были завалены развратной литературой, за которую жадно платили высокие цены.30 Аретино был так же популярен в Париже, как и в Риме. Рабле, священник, не считал нужным снижать продажи своей эпопеи «Гаргантюан», посыпая ее такими речами, которые заставили бы Аретино бежать в укрытие. Художники находили готовый рынок для эротических картинок, даже для живописных извращений;31 Шедевры такого рода продавались уличными лоточниками, разносчиками писем, бродячими игроками, даже на больших ярмарках.32 Все извращения нашли свое место в этот период,33 как и на аристократических страницах Брантома.34

Проституция процветала, принося доход и престиж; именно в эту эпоху ее практиков стали называть кортицианками-куртизанками, что было женским родом от кортицианки-куртизанки. Некоторые генералы предоставляли проституток для своих армий, чтобы обезопасить других женщин захваченных городов.35 Но по мере того как венерические заболевания разрастались почти до масштабов чумы, правительство за правительством принимало законы против несчастных filles de joie. Лютер, утверждая естественность сексуального желания, стремился сократить проституцию, и по его настоянию многие города лютеранской Германии сделали ее незаконной.36 В 1560 году Мишель де л’Эпиталь, канцлер Франции, возобновил действие законов Людовика IX, направленных против этого зла, и, очевидно, его указ был приведен в исполнение.

Между тем нелепая жажда плоти к плоти породила голод души к душе, а также все нежные вышивки ухаживаний и романтической любви. Украденные взгляды, заготовки, оды и сонеты, слагаемые и мадригалы, надежды на подарки и тайные свидания — все это вылилось в бурлящую кровь. Несколько утонченных духов или игривых женщин приветствовали в Италии и Кастильоне платоническую любовь, благодаря которой дама и ее придворный могли быть страстными друзьями, но при этом тщательно хранить целомудрие. Однако такая сдержанность была не в духе эпохи; мужчины были откровенно чувственны, и женщинам это нравилось. Любовная поэзия изобиловала, но она была прелюдией к обладанию.

Но не к браку. Родители все еще были слишком серьезны, чтобы позволить любви выбирать спутников жизни; брак в их понимании был свадьбой сословий. Эразм, чувствительный к женским чарам, но не к браку, советовал молодым жениться, как того желают старики, и доверять любви, которая будет расти вместе с объединением.37 а не увядать от пресыщения; с ним соглашался и Рабле.38 Несмотря на эти рекомендации, все большее число молодых людей, подобно Жанне д’Альбре, восставали против браков по расчету. Роджер Ашам, воспитатель Елизаветы, скорбел о том, что «наше время настолько далеко от прежней дисциплины и послушания, что теперь не только молодые джентльмены, но даже девушки осмеливаются… выходить замуж, невзирая на отца, мать, Бога, добрый порядок и все остальное».39 Лютер был встревожен, узнав, что сын Меланхтона обручился, не посоветовавшись с отцом, и что молодой судья в Виттенберге признал такую помолвку действительной; это, по мнению реформатора, должно было создать Виттенбергу дурную славу. В университет он написал (22 января 1544 года),

У нас огромное количество молодых людей из всех стран, и раса девушек становится все смелее, и бегут за парнями в их комнаты и покои и везде, где только могут, и предлагают им свою свободную любовь; и я слышал, что многие родители приказали своим сыновьям вернуться домой…., говоря, что мы вешаем жен им на шею….. В следующее воскресенье я произнес сильную проповедь, призывая людей следовать общему пути и порядку, который существовал с начала мира…., а именно: родители должны отдавать своих детей друг другу с благоразумием и доброй волей, без собственного предварительного участия…. Такие договоры — изобретение мерзкого папы, подсказанное ему дьяволом, чтобы уничтожить и разрушить власть родителей, данную и искренне одобренную им Богом.40

Брачные контракты могли заключаться с мальчиками и девочками в возрасте трех лет, но впоследствии эти браки могли быть аннулированы, если не были заключены. Законный возраст для вступления в брак обычно составлял четырнадцать лет для мальчиков и двенадцать для девочек. Сексуальные отношения после обручения и до свадьбы были разрешены. Даже до обручения в Швеции и Уэльсе, как позже в некоторых американских колониях, допускалось «связывание»: влюбленные ложились вместе в постель, но им рекомендовалось держать между собой простыню.41 В протестантских странах брак перестал быть таинством, и к 1580 году гражданский брак стал конкурировать с браком, заключенным духовным лицом. Лютер, Генрих VIII, Эразм и папа Климент VII считали двоеженство допустимым при определенных условиях, особенно в качестве замены развода. Протестантские богословы постепенно перешли к разрешению развода, но сначала только в случае прелюбодеяния. Это преступление, по-видимому, было наиболее распространено во Франции, несмотря на обычай убивать прелюбодейных жен. Незаконные любовные связи были частью нормальной жизни французских женщин хорошего социального положения.42 Треугольные браки Генриха II, Екатерины де Медичи и Дианы де Пуатье были довольно частым явлением — законная жена принимала ситуацию с язвительным изяществом, как это иногда происходит в современной Франции.

За исключением аристократии, женщины были богинями до брака и служанками после. Жены принимали материнство в штыки, радовались многочисленным детям и умудрялись управлять своими менеджерами. Они были крепкими созданиями, привыкшими к тяжелому труду от рассвета до заката. Они шили большую часть одежды для своих семей, а иногда брали работу у капиталистических предпринимателей. Ткацкий станок был неотъемлемой частью домашнего очага; в Англии все незамужние женщины были «пряхами». Женщины французского двора представляли собой другой вид: Франциск I поощрял их украшать себя плотью и платьем, а иногда и поворачивать национальную политику управляемыми ракетами своих чар. Феминистское движение было завезено во Францию из Италии, но быстро сошло на нет, когда женщины поняли, что их власть и положение не зависят от политики и законов. Многие француженки из высшего класса были хорошо образованы; в Париже и других городах уже формировался французский салон, когда богатые и культурные дамы превращали свои дома в места встреч государственных деятелей, поэтов, художников, ученых, прелатов и философов. Другая группа французских женщин — пусть Анна Французская, Анна Бретанская, Клод и Рене — сохраняла спокойную добродетель среди эротической бури. В целом Реформация, будучи тевтонской, способствовала сохранению патриархального взгляда на женщину и семью. Она положила конец ее ренессансному возведению в ранг образца красоты и цивилизатора человека. Она осудила снисходительность церкви к сексуальным извращениям и, после смерти Лютера, подготовила почву для пуританского холода.

Социальная мораль упала с ростом коммерции и временным прекращением благотворительности. Природная нечестность человека нашла новые формы и возможности, когда денежная экономика вытеснила феодальный режим. Новые богачи, владевшие ценными бумагами, а не землей, и редко видевшие людей, от труда которых они получали выгоду, не имели традиций ответственности и щедрости, сопутствовавших земельному богатству.43 Средневековая торговля и промышленность принимали моральные ограничения в виде правил гильдий, муниципалитетов и церкви; новый капитализм отверг эти ограничения и втянул людей в жесткую конкуренцию, отбросившую старые кодексы44.44 На смену благочестивым мошенничествам пришли коммерческие. Памфлетная литература эпохи пестрела обличениями повальной фальсификации продуктов питания и других товаров. Диета Инсбрука (1518 г.) жаловалась, что импортеры «добавляют кирпичную пыль в имбирь и смешивают нездоровую дрянь с перцем».45 Лютер отмечал, что купцы «научились хитрости, помещая такие специи, как перец, имбирь и шафран, в сырые хранилища, чтобы увеличить их вес. Нет ни одного товара, из которого они не извлекали бы выгоду путем ложного измерения, подсчета или взвешивания, или путем производства искусственных цветов….. Их хитрости нет конца».46 Венецианский сенат заклеймил партию английской шерсти как фальсифицированную по весу, марке и размеру.47

Благотворительность в латинских странах по-прежнему осуществлялась со средневековой жизнерадостностью. Знатные семьи тратили значительную часть своих доходов на подарки и милостыню.48 Лион унаследовал от XV века сложную организацию муниципальной благотворительности, на которую горожане жертвовали «с открытой щедростью».49 В Германии и Англии руки были не так открыты. Лютер сделал все возможное, чтобы восстановить благотворительность, прерванную княжеской конфискацией монастырских владений, но признал, что его усилия не увенчались успехом.50 «При папстве, — скорбел он, — люди были милосердны и давали с радостью, но теперь, при Евангелии, никто больше не дает; все обчищают всех остальных….. Никто не даст и пфеннига».51 Латимер дал аналогичный отчет в 1548 году: «Лондон никогда не был так болен, как сейчас….. В прежние времена, когда умирал какой-нибудь богатый человек…., он завещал…. большие суммы на помощь бедным…. Теперь же благотворительность остыла».52 Два итальянских города, сообщил кардинал Поул Лондону, подают больше милостыни, чем вся Англия.53 «По мере распространения истины, — заключил Фрауд, — благотворительность и справедливость в Англии зачахли».54 Вероятно, благотворительность уменьшилась не из-за протестантизма, а из-за коммерции и неверия.

Нищенство разрослось до масштабов социального кризиса. Выселенные арендаторы, безработные подмастерья, демобилизованные солдаты бродили по дорогам или мусорили в трущобах, попрошайничая и грабя, чтобы прожить. В Аугсбурге нищие составляли шестую часть населения, в Гамбурге — пятую, в Лондоне — четвертую.55 «О милосердный Господь!» — взывал реформатор Томас Левер, — «какое количество нищих, немощных, немощных, слепых, хромых, больных… лежат и ползают на грязных улицах!»56 Лютер, чье сердце было столь же добрым, сколь и суровым, был одним из первых, кто понял, что государство должно взять на себя заботу и спасение обездоленных от Церкви. В своем обращении «К христианскому дворянству немецкой нации» (1520) он предложил, чтобы «каждый город сам обеспечивал своих бедных». Во время его отсутствия в Вартбурге его радикальные последователи организовали в Виттенберге общественный фонд, который заботился о сиротах, дарил бедным девушкам имущество, давал стипендии нуждающимся студентам и ссужал деньги обедневшим семьям. В 1523 году Лютер составил «Положение об общем сундуке», в котором призывал горожан и духовенство в каждом районе обложить себя налогом, чтобы собрать фонд, из которого можно было бы выдавать беспроцентные ссуды нуждающимся и нетрудоспособным людям.57 В 1522 году Аугсбург назначил шесть Арменпфлегер — защитников бедных — для надзора за распределением помощи. Их примеру последовал Нюрнберг, затем Страсбург и Бреслау (1523), Ратисбон и Магдебург (1524).

В том же году испанский гуманист Хуан Луис Вивес написал для городского совета Брюгге трактат «Об оказании помощи бедным». Он отмечал распространение бедности на фоне растущего богатства и предупреждал, что крайнее неравенство имущества может породить губительный бунт. «Как позорно, — писал он, — когда отец семейства в своем комфортабельном доме позволяет кому-либо из его членов терпеть позор, будучи неодетым или в лохмотьях, так же недостойно, чтобы городские власти терпели состояние, в котором граждане испытывают голод и бедствия».58 Вивес согласился с тем, что всех, кто способен работать, нужно заставлять работать и никому не позволять попрошайничать. Но поскольку многие действительно не могли работать, для них должно быть создано убежище в богадельнях, больницах и школах, финансируемых муниципалитетом; питание, медицинская помощь и начальное образование должны предоставляться им бесплатно, а для умственно отсталых должно быть создано специальное положение. Ипр объединил идеи Вивеса с немецкими прецедентами и организовал (1525 г.) коммунальный сундук, который объединил все благотворительные пожертвования в один фонд, а все благотворительные раздачи — под одним началом. Карл V попросил копию ипрского плана и рекомендовал его всем городам империи (1531), а Генрих VIII разослал аналогичную директиву по приходам Англии (1536). В католических странах церковь сохранила за собой управление благотворительностью.

Политическая мораль оставалась макиавеллистской. Шпионы воспринимались как нечто само собой разумеющееся; ожидалось, что шпионы Генриха VIII в Риме будут докладывать о самых секретных беседах в Ватикане.59 Взяточничество было традиционным, а после притока американского золота стало еще более пышным. Правительства соревновались в нарушении договоров; турецкий и христианский флоты соперничали друг с другом в пиратстве. С упадком рыцарства нравы войны скатились к полуварварству; города, безуспешно сопротивлявшиеся осаде, разграблялись или сжигались, сдавшихся в плен солдат резали или обращали в рабство до получения выкупа; международное право и вежливость, существовавшие в редких случаях подчинения королей арбитражу папы, исчезли в хаосе националистической экспансии и религиозной вражды. По отношению к нехристианам христиане не признавали никаких моральных ограничений, и турки отвечали им взаимностью. Португальцы захватывали и обращали в рабство африканских негров, а испанские конкистадоры грабили, порабощали и убивали коренных жителей Америки, не ослабляя своего высокого стремления сделать Новый Свет христианским. Жизнь американских индейцев под испанским владычеством была настолько горькой, что тысячи из них покончили жизнь самоубийством.60 Даже в христианском мире в эту эпоху наблюдался поразительный рост числа самоубийств.61 Некоторые гуманисты одобряли самоуничтожение, но Церковь постановила, что оно ведет прямиком в ад, так что успешный искатель попадает со сковороды в огонь.

В целом Реформация, хотя в конечном итоге и улучшила мораль в Европе, временно повредила светской морали. Пиркгеймер и Ганс Сакс, симпатизировавшие Лютеру, скорбели о том, что хаос нерегулируемого поведения последовал за крахом церковной власти.62 Лютер, как обычно, был весьма откровенен в этом вопросе:

Чем больше мы движемся вперед, тем хуже становится мир….. Совершенно очевидно, насколько более жадными, жестокими, нескромными, бесстыдными, злыми стали люди сейчас, чем во времена папства.63…. Мы, немцы, сегодня — посмешище и позор всех народов; нас считают позорными и непонятными свиньями….. Мы воруем, мы лжем…. мы едим и пьем в избытке и предаемся всем порокам.64… Все жалуются, что современная молодежь совершенно беспутная и беспорядочная, и не позволяет себя больше учить….. Женщины и девушки Виттенберга стали оголяться спереди и сзади, и некому их наказать или исправить, а над Словом Божьим насмехаются.65

Андреас Мускулюс, лютеранский проповедник, описывал свое время (1560 год) как невыразимо безнравственное по сравнению с немцами пятнадцатого века,66 и многие протестантские лидеры согласились с ним.67 «Будущее ужасает меня, — стонал Кальвин, — я не смею думать о нем; если Господь не сойдет с небес, варварство поглотит нас».68 Схожие ноты мы слышим из Шотландии69 и Англии. Фрауд, ярый защитник Генриха VIII, подвел справедливый итог:

Движение, начатое Генрихом VIII, судя по его нынешним результатам (1550 год), наконец-то привело страну в руки простых авантюристов. Народ променял суеверие, которое в своих грубейших злоупотреблениях предписывало хоть какую-то тень уважения и послушания, на суеверие, которое сливало послушание с умозрительной верой; и под этим пагубным влиянием исчезали не только высшие добродетели самопожертвования, но и самые обычные обязанности порядочности и нравственности. Частная жизнь была заражена нечистотой, по сравнению с которой разнузданность католического духовенства казалась невинностью. Среди оставшихся незараженными лучших все еще можно было найти на стороне реформаторов.70

Вряд ли можно списать моральный упадок Германии и Англии на развязывание Лютером половых связей или презрение к «добрым делам», или на дурной пример Генриха в сексуальных поблажках и бессердечной жестокости; ведь похожая — в чем-то даже более безудержная — свобода царила в католической Италии при папах эпохи Возрождения и в католической Франции при Франциске I. Вероятно, основной причиной морального ослабления в Западной Европе был рост богатства. Главной вспомогательной причиной стало падение веры не только в католические догмы, но и в сами основы христианского вероучения. «Никому нет дела ни до рая, ни до ада, — оплакивал Андреас Мускулюс, — никто не задумывается ни о Боге, ни о Дьяволе».71 В подобных высказываниях религиозных лидеров мы должны допустить преувеличение реформаторов, разочарованных тем, как мало их теологические поправки улучшили нравственную жизнь. Люди и раньше были не намного лучше, и в последующие века не станут намного лучше, если верить проповедникам. Мы можем обнаружить все грехи шестнадцатого века в нашем собственном веке, а все наши — в их, в соответствии с их средствами.

Тем временем и католицизм, и протестантизм создали и укрепили два направления нравственного возрождения: улучшение поведения священнослужителей через брак или непорочность и акцент на доме как последней цитадели веры и благопристойности. В конечном счете Реформация действительно реформирует, даже до чрезмерности; и придет время, когда мужчины и женщины будут с тайной завистью оглядываться на тот шестнадцатый век, когда их предки были такими злыми и такими свободными.

Тогда, как и сейчас, о людях больше судили по их манерам, чем по их морали; мир охотнее прощал грехи, совершенные с наименьшей вульгарностью и наибольшим изяществом. Здесь, как и во всем, что касается артиллерии и теологии, лидировала Италия. По сравнению с итальянцами люди к северу от Альп, за исключением тонкой верхней корочки во Франции и Англии, были довольно безлюдными; итальянцы называли их варварами, и многие французы, очарованные итальянскими завоеваниями в поле и камере, были с ними согласны. Но варвары стремились к цивилизации. Французские придворные и куртизанки, поэты и отравители следовали итальянским образцам, а англичане мало-помалу отставали. Книга Кастильоне «Придворный» (1528) была переведена на французский язык в 1537 году, на английский — в 1561-м, и в вежливых кругах начались дебаты по поводу определения джентльмена. Руководства по манерам стали бестселлерами; Эразм написал одно из них. Разговор стал искусством во Франции, как позже в таверне «Русалка» в Лондоне; дуэль с репризами перешла через Альпы из Италии примерно в то же время, что и искусство фехтования. Разговор во Франции был более отточенным, чем в Германии; немцы сокрушали человека юмором, французы пробивали его остроумием. Свобода слова была важнейшим средством общения эпохи.

Поскольку поверхность легче сделать презентабельной, чем душу, представители растущих классов в поднимающихся цивилизациях Севера уделяли большое внимание своей одежде. Простолюдины одевались достаточно скромно, как мы видим на картинах Брейгеля: похожие на чашки шляпы, свободные блузы с выпуклыми рукавами, узкие брюки, доходящие до удобных туфель, а центром этой нескладной композиции был гульфик — наглый мешок, иногда ярко украшенный, болтающийся перед мужской промежностью. В Германии состоятельные мужчины облекали свои могучие фигуры в объемные складки ткани, увенчанные широкополыми шляпами, которые лежали на голове как террасные блины; но немецким женщинам было запрещено одеваться иначе, чем как хаусфрауэн или кухарки. В Англии мужчины тоже носили больше нарядов, чем их дамы, пока Елизавета не затмила их своей тысячей платьев. Генрих VIII задал темп в экстравагантности костюма, украсив свои фунты цветами, орнаментами и драгоценными материалами. Герцог Бекингемский на свадьбе принца Артура с Екатериной Арагонской «облачился в платье, сшитое из иголок, — говорит Холиншед, — отороченное соболями и оцененное в 1500 фунтов стерлингов» (150 000 долларов?).71 Свод законов запрещал любому человеку ниже рыцаря подражать портновскому великолепию своих старейшин. Англичанки плотно закрывали свои формы: платья доходили от шеи до пола, рукава до запястья, с отделкой мехом по краям, широкие кушаки с металлическими украшениями и подвеской или четками; в целом они носили меньше украшений, чем мужчины.

При благосклонном Франциске I француженки распахивали лифы, демонстрировали вздымающиеся груди и разрезали платья сзади почти до последнего позвонка.72 Если естественный бюст раздувался недостаточно, под шлейки вставляли искусственный бюст.73 Одежда стягивалась под грудью и пережималась на талии; рукава распускались, потайные шнуры расправляли юбку сзади и по подолу, а туфли на высоких каблуках заставляли шагать легко и непринужденно. Женщинам рангом пониже, чем другие, разрешалось носить шлейф, или хвост, к своему платью, чем знатнее, тем длиннее; если знатность была достаточной, он мог быть длиной в семь ярдов, и за ним следовала служанка или паж, чтобы его поддерживать. В другом стиле женщина закрывала шею фрейлиной или оборкой, жестко поддерживаемой проволокой, а мужчины, находящиеся в официальном настроении, прикрывали себя подобными приспособлениями. Около 1535 года Серветус заметил, что «у женщин Испании есть обычай, который во Франции считался бы варварским, — прокалывать уши и вешать на них золотые кольца, часто украшенные драгоценными камнями»;74 Но к 1550 году серьги носили и дамы Франции, и даже мужчины.75 Ювелирные украшения продолжали оставаться в моде. Французы одевались в шелковые рубашки и бархатные дублеты, подбивали плечи, обтягивали ноги цветными бриджами и защищали свое мужское достоинство брагетом или гульфиком, иногда украшенным лентами или драгоценностями. Вопреки обычаю пятнадцатого века, они носили короткие волосы и длинные бороды. Женские волосы носили в разнообразных конструкциях, не поддающихся описанию; их заплетали, завивали, укладывали в сетку, заполняли переключателями, украшали цветами, драгоценными камнями, благоухали благовониями, красили в соответствии с модой и возвышали над головой в виде башен или пирамид. Парикмахеры теперь были незаменимы для модниц, ведь старение казалось им участью хуже смерти.

Насколько чистыми были тела, скрытые за оборками? В «Введении для молодых девушек» XVI века говорится о женщинах, «которые не заботятся о том, чтобы содержать себя в чистоте, кроме тех частей, которые можно увидеть, оставаясь грязными…. под своим бельем»;76 А циничная пословица гласила, что куртизанки — единственные женщины, которые моют не только лицо и руки.77 Возможно, чистоплотность росла вместе с безнравственностью, поскольку по мере того, как женщины выставляли все больше себя на обозрение или на всеобщее обозрение, чистоплотность расширяла свою область. Частое купание, предпочтительно в ароматизированной воде, стало теперь, особенно во Франции, частью хороших манер. Общественные бани уменьшались по мере того, как множились частные ванные комнаты; в них, однако, обычно не было проточной воды, а использовались чаши и ванны. Паровые бани, пришедшие в Западную Европу с возвращающимися крестоносцами в тринадцатом веке, оставались популярными и в шестнадцатом.

В протестантских странах дом почти заменил церковь как центр религиозного поклонения. Отец служил священником, возглавляя ежедневные молитвы, чтение Библии и псалмов, а мать обучала детей катехизису. В средних классах комфорт сопутствовал благочестию. Именно в эту эпоху стол, соединяясь с топчанами и досками, превратился в единое целое на крепких ножках, скамьи и подушки — в мягкое кресло, а кровать с балдахином, украшенная резьбой, стала символом моральной стабильности и финансового успеха. Мебель, тарелки, андироны и кухонная утварь были сделаны так, чтобы прослужить и даже сверкать на протяжении многих поколений. Оловянные тарелки заменили деревянные, ложки из олова или серебра — деревянные.

Дома были большими, потому что семьи были большими. Женщины рожали почти ежегодно, часто напрасно, поскольку детская смертность была высока. Джон Колет был старшим из двадцати двух детей; к тридцати двум годам все остальные умерли. У Антона Кобергера, нюрнбергского печатника, было двадцать пять детей, и он пережил двенадцать из них. Дюрер был одним из восемнадцати детей, из которых только трое, по-видимому, достигли зрелости.78 Чтобы дополнить семью, в ней были домашние животные, почти столь же многочисленные, как и потомство. Попугаи были привезены из Вест-Индии, а обезьяны из Индии были домашними любимцами.79 Целая литература обучала женщин и детей уходу за собаками и птицами.

Блюда были огромными. Овощи презирались и лишь постепенно завоевывали признание; капуста, морковь, латук, ревень, картофель, лимская фасоль и клубника теперь вошли в обиход. Основной прием пищи, или ужин, происходил в одиннадцать утра; ужин откладывался до семи — чем выше класс, тем позже час. Пиво и вино были основными напитками во время всех приемов пищи, даже завтрака; одним из притязаний Томаса Мора на славу было то, что он пил воду. Около 1550 года испанцы привезли из Мексики шоколад; кофе еще не проник из Аравии в Западную Европу. В 1512 году в доме герцога Нортумберленда разрешалось пить по кварте эля на человека за один прием пищи, даже мальчикам восьми лет; среднее потребление эля в Ковентри шестнадцатого века составляло кварту в день на каждого мужчину, женщину и ребенка.80 Пивоварни Мюнхена были известны уже в XIV веке.81 Пьянство было в почете в Англии до тех пор, пока «Кровавая Мэри» не стала его одобрять; оно оставалось популярным в Германии. Французы пили более стабильно, не будучи такими холодными.

Несмотря на нищету и угнетение, многие блага жизни продолжали существовать. Даже у бедняков были сады. Тюльпан, впервые привезенный в Западную Европу около 1550 года Бусбеком, императорским послом в Константинополе, стал национальной страстью в Голландии. Загородные дома были в моде в Англии и Франции. Сельские жители по-прежнему устраивали сезонные праздники — Майский день, День урожая, Всех святых, Рождество и многие другие; короли сами ходили на майские праздники и увенчивали себя цветами. Увеселения богатых иногда становились захватывающими зрелищами для бедных, как, например, когда Генрих II въехал в Лион в штате в 1548 году; а простолюдины могли на почтительном расстоянии наблюдать за поединками лордов на турнирах — пока этот вид спорта не вышел из моды после смерти короля Дианы. Религиозные процессии становились все более языческими по мере того, как эпоха Генриха VIII переходила в елизаветинскую; а на континенте легкая мораль позволяла обнаженным женщинам на фестивальных представлениях выдавать себя за исторических или мифологических персонажей; Дюрер признался, что был очарован таким представлением в Антверпене в 1521 году.82

А еще были игры. Рабле заполнил целую главу, просто перечисляя их, реальные и воображаемые; а Брейгель изобразил почти сотню из них на одной картине. Медвежья травля, коррида, петушиные бои развлекали население; футбол, боулинг, бокс, борьба упражняли и изгоняли молодых простолюдинов; а в одном только Париже в XVI веке было 250 теннисных кортов для представителей голубых кровей.83 Все классы охотились и играли в азартные игры; некоторые дамы бросали кости, некоторые епископы играли в карты на деньги.84 Муммеры, акробаты и игроки разъезжали по сельской местности и выступали перед лордами и королевскими особами. В домах люди играли в карты, шахматы, нарды и множество других игр.

Из всех развлечений самым любимым были танцы. «После ужина, — рассказывает Рабле, — они все вместе отправлялись в ивовую рощу, где на зеленой траве под звуки веселых флейт и приятных волынок танцевали так галантно, что смотреть на это было сладко и небесно».85 Так и в Англии в майский день сельские жители собирались вокруг нарядно украшенного майского шеста, танцевали свои задорные деревенские танцы, а затем, судя по всему, предавались интимным утехам, напоминающим римский праздник Флоры, богини цветов. При Генрихе VIII майские игры обычно включали танец моррис (то есть мавританский), который пришел от испанских мавров через испанское фанданго с кастаньетами. В Оксфорде и Кембридже студенты танцевали так бурно, что Уильям Уайкхемский был вынужден запретить этот экстаз возле статуй в часовне. Лютер одобрял танцы и особенно любил «квадратный танец, с дружескими поклонами, объятиями и сердечными раскачиваниями партнеров». 86 Танцевал и могила Меланхтона; а в Лейпциге в XVI веке городские власти регулярно устраивали балы, чтобы студенты могли познакомиться с «самыми почтенными и элегантными дочерьми магнатов, сенаторов и горожан» 87.87 Карл VI часто руководил (balait) балетом или танцами при французском дворе; Екатерина де Медичи привезла во Францию итальянских танцовщиц, и там, в последние годы жизни этой несчастной королевы-матери, танцы приобрели новые аристократические формы. «Танцы, — пишет Жан Табуро в одной из старейших книг по одному из древнейших искусств, — практикуются для того, чтобы проверить, здоровы ли влюбленные и подходят ли они друг другу; в конце танца кавалеру разрешается поцеловать свою любовницу, чтобы убедиться, что у нее приятное дыхание. Таким образом… танцы становятся необходимыми для хорошего управления обществом».88 Именно благодаря сопровождению танца музыка развилась из вокальных и хоровых форм в инструментальные композиции, которые сделали ее доминирующим искусством нашего времени.

Популярность музыки в эти века исправляет ту мрачную ноту, которую история склонна придавать им; время от времени, сквозь волнение и горечь религиозной революции, мы слышим, как люди поют. «Мне нет дела до удовольствий еды, игр и любви, — писал пылкий печатник Этьен Доле, — одна лишь музыка… берет меня в плен, держит меня, растворяет в экстазе».1 От чистой ноты девичьего голоса или совершенной флейты до полифонического контрапункта Депре или Палестрины — все народы и сословия искупали музыкой коммерцию и теологию эпохи. Не только все пели; Франческо Ландино жаловался, что все сочиняли.2 Между веселыми или заунывными народными песнями в деревне и торжественными мессами в церкви сотни музыкальных форм давали свою гармонию танцам, балетам, банкетам, ухаживаниям, судам, процессиям, представлениям, пьесам и молитвам. Мир пел.

Ежедневно купцов Антверпена на биржу провожал оркестр. Короли изучали музыку не как женскую или механическую прерогативу, а как знак и источник цивилизации. Альфонсо X Испанский усердно и с любовью собирал песни, посвященные Деве-Кантигас де Санта-Мария. Яков IV Шотландский ухаживал за Маргаритой Тюдор с помощью клавикорда и лютни; Карл VIII Французский брал с собой в походы по Италии королевский хор; Людовик XII пел тенором в придворном хоре; Лев X сочинял французские шансоны;3 Генрих VIII и Франциск I ухаживали и бросали друг другу вызов с соперничающими хорами на Поле Золотой Ткани. Луис Милан описывал Португалию в 1540 году как «настоящее море музыки».4 При дворе Матиаша Корвина в Буде был хор, не уступавший папскому, а при Сигизмунде II в Кракове существовала хорошая музыкальная школа. В юности Лютера Германия бурлила песнями. «У нас здесь в Гейдельберге есть певцы, — писал Александр Агрикола в 1484 году, — чей руководитель сочиняет для восьми или двенадцати голосов».55 В Майнце, Нюрнберге, Аугсбурге и других городах мейстерзингеры продолжали украшать популярные песни и библейские отрывки с пышностью педантизма и драгоценностями контрапункта. Немецкие народные песни были, вероятно, лучшими в Европе. Повсюду музыка служила стимулом для благочестия и приманкой для любви.

Хотя почти вся музыка в эту эпоху была вокальной, сопровождающие ее инструменты были столь же разнообразны, как и в современном оркестре. Это были струнные инструменты: гусли, арфы, цимбалы, шаумы, лютни и виолы; духовые инструменты: флейты, гобои, фаготы, трубы, тромбоны, корнеты и волынки; ударные инструменты: барабаны, колокольчики, хлопушки, цимбалы и кастаньеты; клавишные инструменты: органы, клавикорды, клавесины, спинеты, вирджинали; и многие другие; и у многих из них были восхитительные варианты в зависимости от места и времени. В каждом образованном доме имелся один или несколько музыкальных инструментов, а в некоторых домах были специальные шкафы для их хранения. Часто это были произведения искусства, причудливо вырезанные или причудливой формы, и они передавались как сокровища и воспоминания из поколения в поколение. Некоторые органы были оформлены так же искусно, как фасады готических соборов; так, люди, построившие органы для Себальдускирхе и Лоренцкирхе в Нюрнберге, стали «бессмертными» на целое столетие. Орган был главным, но не единственным инструментом, используемым в церквях; флейты, трубы, барабаны, тромбоны и даже литавры могли добавить свои несочетаемые призывы к поклонению.

Излюбленным аккомпанементом для одного голоса была лютня. Как и все струнные инструменты, она имеет азиатское происхождение. В Испанию она попала вместе с маврами и там, как виуэла, возвысилась до уровня сольного инструмента, для которого была написана самая ранняя из известных чисто инструментальных музыкальных произведений. Обычно ее корпус был сделан из дерева и слоновой кости и имел форму груши; брюшко было пронизано отверстиями в виде розы; она имела шесть, иногда двенадцать пар струн, которые перебирались пальцами; ее гриф был разделен латунными ладами на мерную шкалу, а колки были откинуты назад от грифа. Когда красивая девушка держала лютню на коленях, перебирала струны и добавляла к мелодиям свой голос, Купидон мог пустить стрелу. Однако лютню было трудно держать в тонусе, так как постоянное натяжение струн приводило к деформации рамы, и один остроумный человек сказал про старого лютниста, что шестьдесят из восьмидесяти лет его жизни ушли на настройку инструмента.6

Скрипка отличалась от лютни тем, что ее струны были натянуты на мостик, а игра велась смычком, но принцип был тот же — вибрация натянутых струн по коробке, перфорированной для углубления звука. Скрипки были трех размеров: большая басовая виола да гамба, которую держали между ног, как и ее современную замену — виолончель; маленькая теноровая виола да браччо, которую держали на руке; и скрипка для скрипки. В XVI веке виола да браччо превратилась в скрипку, а в XVIII виола вышла из употребления.

Единственным европейским изобретением в области музыкальных инструментов была клавиатура, с помощью которой по струнам наносились непрямые удары, а не прямые щипковые или смычковые. Старейшая из известных форм, клавикорд, дебютировала в XII веке и дожила до «хорошего темперирования» Иоганна Себастьяна Баха; самый старый сохранившийся образец (1537 год) находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. В XV веке появился более прочный вариант — клавесин; он позволял изменять тембр за счет разницы в давлении; иногда вторая клавиатура расширяла диапазон, а стопы и соединители предлагали новые чудеса звучания. Спинет и вирджинал были итальянскими и английскими вариантами клавесина. Эти клавишные инструменты, как альт и лютня, ценились не только за красоту, но и за тон, и служили изящным элементом декора в богатых домах.

По мере того как инструменты совершенствовались в диапазоне и качестве тембра, а также в сложности управления, для успешной игры на них требовалось все больше тренировок и мастерства; росла аудитория для исполнения на одном или нескольких инструментах без голосов, появились виртуозы для органа и лютни. Конрад Пауманн (ум. 1473), слепой органист из Нюрнберга, путешествовал от двора ко двору, давая сольные концерты, за высокие достижения в которых его посвящали в рыцари. Подобное развитие событий стимулировало сочинение музыки только для инструментов. До XV века почти вся инструментальная музыка, очевидно, предназначалась для сопровождения голосов или танцев, но в том же веке на нескольких картинах изображены музыканты, играющие без видимого пения или танца. Самым старым из сохранившихся произведений для одного только инструмента является Fundamentum organisandi (1452) Конрада Пауманна, который был написан в первую очередь как руководство по игре на органе, но содержал также несколько пьес для сольного исполнения. Применение Оттавиано деи Петруччи подвижного металлического шрифта для печати музыки (1501) снизило стоимость издания инструментальных и других композиций. Музыка, написанная для танцев, поддавалась самостоятельному изложению; отсюда влияние танцевальных форм на инструментальную музыку; сюита из «частей», написанная для череды танцев, привела к появлению симфонии и камерного квартета, части которого иногда сохраняли названия танцев. Лютня, альт, орган и клавесин предпочитались для сольного или оркестрового исполнения. Альберто да Рипа достиг такой славы как лютнист при дворе Франциска I и Генриха II, что после его смерти (1551) поэты Франции слагали дирхемы на его останки.

Песни и танцы народа были тем неиссякаемым источником, из которого нецерковные формы музыки черпали свои истоки, настроения и темы, и даже мессы могли возникнуть из таких частушек, как Adieu mes amours. Шансоны Франции варьировались от лилейных напевов уличных певцов и баллад трубадуров до сложных полифонических песнопений Гийома де Машо и Жоскена Депре.

Машо (ок. 1300–77) был повелителем того ars nova, который Филипп де Витри изложил в 1325 — музыки, использующей двоичные ритмы в дополнение к троичным, санкционированным ars antiqua и церковью. Машо был поэтом, ученым, музыкантом, каноником Реймсского собора, вероятно, также человеком пылким, поскольку он написал несколько амурных стихотворений, теплота которых еще не остыла. Он преуспел в дюжине музыкальных форм — баллады, хороводы, вирели, мотеты, мессы; ему принадлежит самая древняя полифоническая месса, сочиненная одним человеком. Будучи церковником, он участвовал в движении по секуляризации полифонической музыки, уводя ее от ортодоксальных ритмов мотета и высокой мессы к более свободной и гибкой кантилене светской песни.

В те века англичане были музыкальны. Они не соперничали ни с итальянцами в мелодичности (да и кто соперничал?), ни с фламандцами в полифонии, но их песни то и дело касались нежности и деликатности, равных которым нет только в самых глубоких французских шансонах. Английские певцы были прославлены на Констанцском соборе, а Генрих V, герой Азенкура, сочинил мессу, Gloria и Sanctus которой сохранились до наших дней. Композиции Джона Данстейбла (ок. 1370–1453) исполнялись от Шотландии до Рима и сыграли свою роль в формировании стиля фламандской школы.

Как Фландрия в XV веке задавала темп в живописи, так и музыка пережила здесь, в среде процветающих и любящих искусство дворян и мещан, один из самых бурных периодов своего развития. «Сегодня, — писал Йоханнес Вервер около 1490 года, — у нас расцветает, помимо большого числа знаменитых певцов… почти неограниченное количество композиторов», чьи произведения «отличаются приятным звучанием; я никогда не слышу и не смотрю на их сочинения, не радуясь им».77 Современники, вероятно, поставили бы Дюфаи, Окегема и Депреса в один ряд с Яном ван Эйком, Клаусом Слютером и Рогиром ван дер Вейденом в иерархии гениальности и благодеяний. Здесь, во фламандской полифонии, Западная Европа пережила последнюю фазу готического духа в искусстве — религиозная набожность в сочетании со светским весельем, формы твердые в основе и структуре, хрупкие и нежные в развитии и орнаменте. Даже Италия, столь враждебная готике, присоединилась к Западной Европе, признав превосходство фламандской музыки, и стала искать маэстро из Фландрии для епископских хоров и княжеских дворов. Император Максимилиан I, очарованный брюссельской музыкой, создал в Вене хор по фламандскому образцу. Карл V увез фламандских музыкантов в Испанию, эрцгерцог Фердинанд — в Австрию, Кристиан II — в Данию; «источник музыки, — говорил венецианец Кавалло, — находится в Нидерландах».8 Благодаря этому фламандскому превосходству профессиональная музыка избежала сужающегося национализма эпохи.

Гийом Дюфаи был лидером. Он родился в Хайнауте (ок. 1399 г.), учился как мальчик-хорист в соборе Камбрэ, был призван в Рим, чтобы петь в Сикстинской капелле; затем, вернувшись в Камбрэ, он поднял его хор до международной известности; мессы, которые он там сочинил, пелись во всех музыкальных центрах латинского христианства. Те из них, что сохранились, звучат тяжеловесно и медленно для ушей, привыкших к легкой стремительности современной жизни, но, возможно, они хорошо вписываются в величественные соборы или торжественные папские хоры. Более соответствует нашему настроению полифоническая песня с мягкой меланхолией Le jour s’endort — «День клонится ко сну». Мы представляем себе хор в одеяниях, поющий такую песню в готических залах Камбрэ, Ипра, Брюсселя, Брюгге, Гента или Дижона, и понимаем, что архитектура, живопись, костюмы, музыка и манеры того теплого, красочного и помпезного века составляли гармоничное художественное целое, будучи сами вариациями на одну всеобъемлющую тему.

Методы Дюфаи были разработаны и переданы по Европе самым влиятельным музыкальным педагогом, пожалуй, всех времен. Иоганн Окегем, родившийся во Фландрии (ок. 1430), провел большую часть своих лет, занимаясь музыкой и музыкальным образованием, при дворе Франции. Его особой страстью был «канон» — форма фуги, в которой слова и мелодия, исполняемые первым голосом, повторяются через несколько тактов вторым голосом, затем третьим и так далее, в плавном контрапункте, трудоемкая сложность которого бросает вызов певцам и очаровывает композиторов. К нему сбегались со всех римско-католических земель, чтобы научиться и перенять его мастерство. «Через его учеников, — писал один старый историк, — искусство» контрапунктической и «канонической» полифонии «было перенесено во все страны; и он должен считаться — это можно доказать с помощью [стилистической] генеалогии — основателем всех школ от его собственной до нынешнего века»;9 Но поскольку это было написано в 1833 году, Окегем не может нести ответственность за музыку двадцатого века. После его смерти (1495) музыканты Европы написали мотеты в его память, а Эразм — «Плач». Имена даже «бессмертных» написаны на воде.

Его ученики стали музыкальными лидерами следующего поколения. Жоскен Депре, приехавший из Эно в Париж, несколько лет учился у Окегема, а затем служил маэстро ди капелла — «мастером хора капеллы» — во Флоренции, Милане и Ферраре. Для герцога Эрколе I он написал Miserere, которое вскоре зазвучало по всей Западной Европе. После шести лет работы в хоре Сикстинской капеллы он вернулся в Париж (1494), чтобы служить мэтром капеллы Людовика XII. Одним из самых благородных его произведений стало «Восхваление Жана Окегема», дирг по умершему учителю. Некоторое время он следовал за ним, сочиняя мессы и мотеты в каноническом стиле, нагромождая голос на голос в почти математических проблемах последовательности и гармонии. Когда его мастерство было завершено, а превосходство в «художественной музыке» не вызывало сомнений, он устал от техники и стал писать мотеты, гимны и светские песни в более простом гармоническом стиле, в котором музыка следовала за словами и освещала их, а не мучила их прометеевскими канонами или растягиванием слога в песню. Когда учителя и ученика не стало, стало принято называть Окегема Донателло, а Депре — Микеланджело музыкального искусства.

Французский двор культивировал музыку как лучший цветок богатства и власти. На прекрасном гобелене, датированном примерно 1500 годом и хранящемся в парижском Музее Гобеленов, изображены четыре женщины, три вута и лысый монах, сгруппировавшиеся в саду вокруг фонтана; один юноша играет на лютне, девушка — на виоле, степенная дама — на портативном органе. Французские поэты хотели, чтобы их стихи пели; Академия дворца посвятила себя развитию союза между музыкой и поэзией, и даже сейчас одно без другого кажется неполным. Клеман Жаннекен, ученик Депре, преуспел в создании описательных шансонов; его Chant de l’alouette, или «Песня жаворонка» (1521), до сих пор звучит на нескольких континентах.

Испанская музыка отражала благочестие и галантность народа. Оплодотворенное арабскими, итальянскими, провансальскими, французскими и фламандскими влияниями, это искусство варьировалось от меланхоличных монодий морисков до величественных полифонических месс во фламандском стиле. Один из величайших композиторов XVI века, Кристобаль Моралес, довел полифонию до высокого совершенства и передал свое искусство более известному ученику, Томасу Луису де Виктории. Арабское наследие, напротив, создавало только те штрихи, которые подходили для лютни. Луис де Милан и Мигель де Фуэнльяна сочиняли для виуэлы и исполняли на ней песни, которые по диапазону и силе звучания соперничали с немецкими лидерами.

Завоевание Италии фламандскими музыкантами продолжалось вплоть до возвышения Палестрины. Генрих Йсаак, усвоив во Фландрии контрапунктическое искусство, был привезен Лоренцо Медичи во Флоренцию для обучения детей II Магнификата; он пробыл там четырнадцать лет и сочинял музыку к песням Лоренцо. Потревоженный французским вторжением в Италию, он перешел на службу к Максимилиану I в Инсбруке, где участвовал в создании формы для лидры. В 1502 году он вернулся в Италию, получив пенсию от императора и своего бывшего ученика Льва X. Его мессы, мотеты и песни — прежде всего «Choralis Constantinus», пятьдесят восемь четырехчастных настроений для месс в течение всего религиозного года — были причислены к самой высокой музыке эпохи.

Орландо ди Лассо привел фламандскую школу к кульминации и своей триумфальной карьерой проиллюстрировал географический диапазон и растущий социальный статус музыкантов эпохи Возрождения. Будучи мальчиком-хористом в родной провинции Хайнаут, он настолько очаровал слушателей, что его дважды похищали те, кто надеялся извлечь выгоду из его голоса; наконец, в пятнадцать лет (1545?) его родители позволили Фердинанду Гонзаге увезти его в Италию. В возрасте двадцати трех лет он стал хормейстером в церкви Святого Иоанна Латеранского в Риме. В 1555 году он поселился в Антверпене и опубликовал «Первую книгу итальянских мадригалов» — светскую лирику, облаченную во фламандские контрапункты. В том же году он выпустил сборник вильянелл (песен неаполитанского происхождения), французских шансонов и четырех религиозных мотетов; этот сборник хорошо отражает разумное колебание жизни ди Лассо между светскими удовольствиями и мелодичным покаянием. О его окружении в Антверпене мы можем судить по посвящению одного мотета кардиналу Поле, а другого — кардиналу Гранвелю, министру Филиппа II в Нидерландах. Вероятно, именно Гранвель организовал привлечение молодого композитора к руководству герцогским хором в Мюнхене (1556). Орландо полюбил Баварию не меньше, чем Италию, взял жену из одной страны, как и фамилию из другой, и служил баварским герцогам до самой смерти.

Этот счастливый Моцарт XVI века удвоил 626 композиций своего собрата. Он прошел через всю гамму существующих музыкальных форм и в каждой из них завоевал европейскую славу. Он чувствовал себя одинаково комфортно в мадригалах утонченной любви, шансонах амурного легкомыслия и мессах мистического благочестия. В 1563 году он стал капельмейстером. Теперь он сочинил для Альберта V музыкальную обработку семи покаянных псалмов. Герцогу так понравились эти сочинения, что он поручил художникам переписать их на пергамент, украсить миниатюрами и переплести в красный сафьян в два фолианта, которые сегодня являются одним из самых ценных экспонатов государственной библиотеки в любящем искусство Мюнхене.

Вся Европа стремилась заполучить новую звезду. Когда ди Лассо посетил Париж (1571), Карл IX предложил ему 1200 ливров (30 000 долларов?) в год, чтобы он остался; он отказался, но подарил Карлу и Екатерине де Медичи книгу французских шансонов, самых мелодичных, по словам Брантома, которые когда-либо слышал Париж. Одна из песен воспевала любовь французской столицы к справедливости и миру — за год до резни святого Варфоломея. Вернувшись в Мюнхен, ди Лассо посвятил Фуггерам сборник латинских мотетов, итальянских мадригалов, немецких лир и французских шансонов; этот композитор не был романтическим звездочетом, а был человеком, сведущим в мире. В 1574 году он отправился в Рим за счет герцога Альберта, подарил Григорию XIII томик месс и получил орден Золотой шпоры. Даже Бог оценил посвящения Орландо: когда в день Тела Христова (1584) сильная гроза угрожала отменить обычную религиозную процессию по улицам Мюнхена, дождь прекратился и выглянуло солнце, когда хор Орландо исполнил мотет Gustate et videte — «Вкусите и увидите, как милостив Господь»; и каждый год после этого на Тела Христова исполнялась та же музыка, чтобы обеспечить благоприятное небо.

В 1585 году стареющий и раскаивающийся ди Лассо опубликовал пятую книгу мадригалов, в которой применил форму к духовным темам; это одни из самых трогательных его сочинений. Пять лет спустя его разум начал давать сбои; он перестал узнавать свою жену и не говорил почти ни о чем, кроме смерти, Страшного суда и повышения жалованья. Он получил прибавку и умер триумфальным и безумным (1594).

Реформация стала революцией в музыке, а также в теологии, ритуале, этике и искусстве. Католическая литургия была аристократичной, величественной церемонией, укорененной в незыблемых традициях и стоящей откровенно выше народа в языке, облачениях, символах и музыке. В этом духе духовенство определяло себя как Церковь, а народ считало паствой, которую нужно пасти в нравственности и спасении с помощью мифов, легенд, проповедей, драмы и всех видов искусства. В этом духе месса была эзотерическим таинством, чудесным общением священника с Богом, а музыка мессы исполнялась священником и мужским хором, отделенным от богомольцев. Но в эпоху Реформации средние классы заявили о себе: народ стал Церковью, духовенство — его служителями, язык богослужения должен был быть народным, музыка — понятной, а прихожане — играть активную, в конце концов, ведущую роль.

Лютер любил музыку, ценил полифонию и контрапункт и с энтузиазмом писал в 1538 году:

Когда естественная музыка оттачивается и полируется искусством, тогда человек начинает с изумлением видеть великую и совершенную мудрость Божью в Его чудесном музыкальном творчестве, где один голос берет простую партию, а вокруг нее поют три, четыре или пять других голосов, прыгая, пружиня вокруг, чудесно украшая простую партию, как квадратный танец на небесах….. Кто не находит это невыразимым чудом Господним, тот поистине ничтожество и недостоин считаться человеком.10

В то же время он стремился к созданию религиозной музыки, которая бы двигала людьми благодаря слиянию веры и песни. В 1524 году в сотрудничестве с Иоганном Вальтером, капельмейстером курфюрста Фридриха Мудрого, он создал первый протестантский сборник гимнов, который был расширен и улучшен во многих изданиях. Слова были взяты частично из католических гимнов, частично из песен мейстерзингеров, частично из грубого поэтического пера самого Лютера, частично из народных песен, переделанных на религиозные темы; «Дьявол, — говорил Лютер, — не имеет права на все хорошие мелодии».11 Часть музыки была написана Лютером, часть — Вальтером, часть была адаптирована из современных католических произведений. Лютеранские церкви почти столетие продолжали включать полифонические мессы в свой ритуал; но постепенно латынь была заменена на просторечие, роль мессы уменьшилась, пение прихожан расширилось, а песнопения хора отошли от контрапункта к более простой гармонической форме, в которой музыка стремилась следовать за словами и интерпретировать их. Из хоровой музыки, сочиненной Лютером и его помощниками для сопровождения чтения евангельских повествований, возникла благородная протестантская церковная музыка XVIII века, кульминацией которой стали оратории Генделя и мессы, оратории и хоралы Иоганна Себастьяна Баха.

Не все основатели протестантизма были так благосклонны к музыке, как Лютер. Цвингли, хотя сам был музыкантом, полностью исключил музыку из религиозной службы, а Кальвин запретил любую церковную музыку, кроме унисонного пения прихожан. Однако он допускал многоголосное пение в доме; его последователи-гугеноты во Франции черпали силы и мужество в семейном пении гимнов и псалмов, переложенных на музыку для нескольких голосов. Когда Клеман Маро перевел Псалтирь на французский язык, Кальвину так понравился результат, что он одобрил полифонические обработки, сделанные Клодом Гудимелем, а тот факт, что этот протестантский композитор был убит во время Варфоломеевской резни, сделал его Псалтирь вдвойне священной книгой. Спустя столетие после Маро один католический епископ выразил зависть к той роли, которую эти переводы и переложения сыграли во французской Реформации. «Знание этих псалмов наизусть является среди гугенотов признаком общности, к которой они принадлежат; и в городах, где их больше всего, можно услышать, как они звучат из уст ремесленников, а в сельской местности — из уст землепашцев».12 Демократизация религиозной музыки ознаменовала собой земли Реформации, покрыв тьму вероучения освобождающей радостью песни.

Католическая церковь оставалась главным покровителем музыки, как и других искусств. К северу от Альп католическая музыка развивалась по образцу фламандской школы. Эта традиция была подтверждена Йсааком в Австрии и ди Лассо в Баварии. Одно из самых щедрых писем Лютера было адресовано (1530) Людвигу Сенфлю, в котором он хвалил музыку, которую тот сочинял в Мюнхене, и восхвалял тамошних католических герцогов за то, что «они культивируют и почитают музыку».13

Хор Сикстинской капеллы все еще оставался образцом, по которому короли и принцы создавали свои «капеллы» в XIV и XV веках. Даже среди протестантов высшей формой музыкального произведения была месса, а венцом мессы должно было стать пение папского хора. Высшим стремлением певца было попасть в этот хор, который, таким образом, мог включать в себя лучшие мужские голоса Западной Европы. Кастраты, которых тогда называли евнухами, впервые были приняты в Сикстинский хор около 1550 года; вскоре после этого некоторые из них появились при баварском дворе. Кастрации подвергались мальчики, которых убеждали, что их сопрановые голоса станут для них большим преимуществом, чем плодовитость — вульгарная добродетель, на которую обычно не было спроса.

Как любое старое и сложное учреждение, которое может многое потерять от неудачного нововведения, церковь была консервативна, даже больше в ритуале, чем в вероучении. Композиторы, напротив, устали от старых мод, как и во все века, и эксперимент был для них жизнью их искусства. На протяжении всех этих веков Церковь боролась за то, чтобы искусственность ars nova и тонкость фламандского контрапункта не ослабили достоинство и величие Высокой мессы. В 1322 году папа Иоанн XXII издал строгий указ против музыкальных новинок и украшательств, предписав, чтобы музыка Мессы придерживалась унисонного простого пения, григорианского распева, как своей основы, и допускала только такие гармонии, которые были бы понятны богомольцам и углубляли бы, а не отвлекали от благочестия. Этому предписанию подчинялись в течение столетия; затем от него стали уклоняться, заставляя некоторых исполнителей петь басовую партию на октаву выше, чем написано; этот faulx bourdon — ложный бас — стал излюбленной уловкой во Франции. В музыке мессы снова появились сложности. Пять, шесть или восемь частей исполнялись в фугах и контрапунктах, в которых слова литургии наступали друг другу на пятки в профессиональной путанице или тонули в музыкальных расцветках, иногда вставляемых певцами ad libitum. Обычай адаптировать популярные мелодии к мессе привел даже к вторжению нецензурных слов в священный текст. Некоторые мессы стали известны по их светским источникам, например «Месса прощания с любимыми» или «Месса под сенью куста».14 Либеральный Эразм был настолько возмущен искусственностью «художественных месс», что в примечании к своему изданию Нового Завета выразил протест:

В этом вопросе партия реформаторов внутри церкви была согласна с Эразмом. Епископ Вероны Гиберти запретил использовать в церквях своей епархии амурные песни и популярные мелодии, а епископ Модены Мороне запретил всю «фигурную» музыку — то есть музыку, украшенную разработкой мотивов или тем. На Трентском соборе католические реформаторы призвали исключить из церковных служб всю полифоническую музыку и вернуться к монодическому григорианскому распеву. Пристрастие папы Пия IV к мессам Палестрины, возможно, помогло спасти положение католической полифонии.

Джованни Луиджи Палестрина получил свое имя от маленького городка в римской Кампанье, который в древности вошел в историю как Праенеста. В 1537 году, в возрасте одиннадцати лет, он был зачислен в число хористов римской церкви Санта-Мария-Маджоре. Ему не исполнилось и двадцати одного года, когда он был назначен хормейстером в собор своего родного города. Утвердившись на этом посту, он женился (1547) на Лукреции ди Горис, женщине с хорошим, но умеренным достатком. Когда епископом Палестрины стал Юлий III, он привез своего хормейстера в Рим и назначил его руководителем Капеллы Джулии в соборе Святого Петра, которая готовила певцов для Сикстинской капеллы. Новому папе молодой композитор посвятил свою Первую книгу месс (1554), одна из которых представляла собой трехголосное контрапунктическое сопровождение одного голоса в простой песне. Эти мессы понравились Папе настолько, что Палестрина стал членом Сикстинского хора. Положение Джованни как женатого мужчины в этом обычно тонзурированном коллективе казалось нерегулярным и вызывало определенную оппозицию. Палестрина собирался посвятить Папе книгу мадригалов, когда Юлий умер (1555).

Марцелл II прожил всего три недели после своего возведения на папский престол. Его памяти композитор посвятил (1555) свою знаменитую Missa Papae Marcelli, которая не публиковалась и не называлась так до 1567 года. Папа Павел IV, человек непреклонных и пуританских принципов, уволил трех женатых участников из Сикстинского хора, назначив каждому небольшую пенсию. Вскоре Палестрина стал хормейстером в соборе Святого Иоанна Латеранского, но эта должность, хотя и намазывала ему хлеб маслом, не давала покровительства, чтобы покрыть расходы на публикацию музыкальных сочинений. С приходом к власти Пия IV (1559) папская благосклонность вернулась. На Пия произвела впечатление «Импропеция», которую Палестрина написал для службы Страстной пятницы, и с тех пор эта композиция стала постоянной частью ритуала в Сикстинской капелле. Брак Палестрины по-прежнему исключал его из Сикстинского хора, но его статус возрос после назначения (1561) на должность хормейстера в Санта-Мария-Маджоре.

Год спустя вновь собранный Трентский собор занялся проблемой приведения церковной музыки в соответствие с новым духом реформ. Крайнее предложение о полном запрете полифонии было отвергнуто; была принята компромиссная мера, призывавшая церковные власти «исключить из церквей всю музыку, которая…. вводит что-либо нечистое или развратное, дабы дом Божий действительно считался… домом молитвы».* Пий IV назначил комиссию из восьми кардиналов для реализации этого указа в епархии Рима. Приятная история гласит, что комиссия была на грани запрета полифонической музыки, когда один из ее членов, кардинал Карл Борромео, обратился к Палестрине с просьбой сочинить мессу, которая показала бы полное соответствие полифонии и благочестия; что Палестрина написал, а хор исполнил для комиссии три мессы, одна из которых — Missa Papae Marcelli, и что глубокий союз религиозной возвышенности и целомудренного музыкального мастерства в этих мессах спас полифонию от осуждения. Однако Месса папы Марцелла была написана уже десять лет назад, и единственная известная связь Палестрины с этой комиссией — это продление его пенсии.16 Тем не менее мы можем считать, что музыка, которую Палестрина представил в римских хорах, благодаря своей верности словам, отказу от светских мотивов и подчинению музыкального искусства религиозным целям, сыграла определенную роль в том, что комиссия одобрила полифоническую музыку17.17 Дополнительным аргументом в пользу полифонии стало то, что церковные сочинения Палестрины обычно обходились без инструментальных украшений и почти всегда были написаны a cappella — «в стиле капеллы», то есть только для голосов.

В 1571 году Палестрина вновь стал хормейстером Капеллы Джулии и занимал эту должность до самой смерти. Тем временем он сочинял с неудержимой плодовитостью — всего девяносто три мессы, 486 антифонов, офферториев, мотетов и псалмов, а также огромное количество мадригалов. Некоторые из них были на светские темы, но с возрастом Палестрина обратил даже эту форму к религиозным целям. Его «Первая книга духовных мадригалов» (1581) включает некоторые из его самых красивых песнопений. Личные несчастья могли повлиять на его музыку. В 1576 году умер его сын Анджело, оставив на его попечение двух любимых внуков, которые умерли через несколько лет. Другой сын умер около 1579 года, а в 1580 году смерть жены заставила композитора задуматься о монашестве. Однако уже через год он женился снова.

Поразительное обилие и качество произведений Палестрины возвело его в лидеры итальянской, если не всей европейской музыки. Его переложение Песни Соломона на двадцать девять мотетов (1584), «Плач Иеремии» (1588), «Stabat Mater» и «Magnificat» (1590) подтвердили его репутацию и неизменную силу. В 1592 году его итальянские конкуренты преподнесли ему сборник вечерних псалмов, прославив его как «общего отца всех музыкантов». 1 января 1594 года он посвятил великой герцогине Кристине Тосканской Вторую книгу духовных мадригалов, в которой религиозная набожность вновь сочетается с музыкальным мастерством. Через месяц он умер, на шестьдесят девятом году жизни. На его могиле под его именем был высечен заслуженный им титул — Musicae Princeps, Принц Музыки.

Сегодня мы не можем рассчитывать оценить Палестрину по достоинству, если только, находясь в религиозном настроении, не услышим его музыку в соответствующей обстановке, как часть какого-нибудь торжественного ритуала; и даже там ее технические аспекты могут оставить нас скорее изумленными, чем тронутыми. В прямом смысле этого слова надлежащая обстановка никогда не вернется, потому что это была музыка католической Реформации, мрачный тон суровой реакции против чувственного веселья языческого Ренессанса. Это был Микеланджело, сменивший Рафаэля, Павел IV, сменивший Льва X, Лойола, сменивший Бембо, Кальвин, сменивший Лютера. Наши нынешние предпочтения — это преходящая и ошибочная норма; а вкус отдельного человека — особенно если он лишен технической компетентности, мистицизма и чувства греха — это узкая база, на которой можно основывать стандарты суждений в музыке или богословии. Но мы все можем согласиться с тем, что Палестрина довел до конца религиозную полифонию своего времени. Как и большинство высоких художников, он стоял на гребне линии развития чувств и техники; он принял традицию и завершил ее; он принял дисциплину и через нее придал своей музыке структуру, архитектурную устойчивость против ветров перемен. Кто знает, может быть, в каком-то недалеком веке, устав от оркестровых созвучий и оперных романсов, музыка Палестрины вновь обретет глубину чувств, глубокий и спокойный поток гармонии, лучше подходящий для выражения души человека, очищенной от гордыни разума и силы и вновь стоящей со смирением и страхом перед всепоглощающей бесконечностью.

После Гутенберга импульс к самовыражению приобрел дополнительную форму — зуд быть напечатанным. Это было дорогостоящее стремление, поскольку единственным известным в то время авторским правом была «исключительная привилегия», выдаваемая гражданскими или церковными властями на печать определенной книги. Такое право было исключительным, и без него конкурирующие издатели, даже в одной стране, могли «пиратствовать» по своему усмотрению. Если книга хорошо продавалась, издатель обычно выплачивал автору гонорар; но почти единственными изданиями, достаточно прибыльными, чтобы получить такой гонорар, были популярные романы, рассказы о магии и чудесах, а также спорные памфлеты, которые должны были быть оскорбительными, чтобы продаваться. Ученым трудам везло на оплату. Издатели поощряли авторов посвящать такие произведения государственным или церковным деятелям, богатым магнатам или лордам в надежде получить подарок за похвалу.

Печатные и издательские дела обычно объединялись в одну фирму, и человек или семья, занимавшиеся ими, были важным фактором в своем городе и времени. Слава благодаря одной только печати была редкостью. Клод Гарамон из Парижа добился ее, отказавшись от «готического» шрифта, который немецкие печатники переняли из рукописного письма, и разработав (ок. 1540 г.) «римский» шрифт на основе каролонского минускульного шрифта IX века, созданного итальянскими гуманистами и альдинской типографией. Итальянские, французские и английские печатники выбрали этот римский шрифт; немцы придерживались готики до XIX века. Некоторые стили шрифта до сих пор носят имя Гарамонда.

Германия занимала лидирующее положение в мире в области издательского дела. Активные фирмы существовали в Базеле, Страсбурге, Аугсбурге, Нюрнберге, Виттенберге, Кельне, Лейпциге, Франкфурте и Магдебурге. Дважды в год издатели и книготорговцы встречались на Франкфуртской ярмарке, покупали и продавали книги, обменивались идеями. Один франкфуртский печатник выпустил первую газету (1548 г.) — листок, распространявшийся на ярмарке и сообщавший о последних событиях. Антверпен стал издательским центром, когда Кристофер Плантин превратил свою переплетную мастерскую в типографию (1555 г.); два года спустя он отправил 1200 томов на Франкфуртскую ярмарку. Во Франции центром книжной торговли был Лион; благодаря 200 типографиям этот город бросил вызов Парижу как интеллектуальная столица страны.

Этьен Доле, печатник и гуманист, был лионским фанатиком. Родился в Орлеане, учился в Париже, влюбился в Цицерона; «я одобряю только Христа и Талли». Услышав, что в Падуе мысли исключительно свободны, он поспешил туда и обменивался непочтительными эпиграммами со скептически настроенными аверроистами. В Тулузе он стал душой группы вольнодумцев, которые смеялись и над «папистами», и над лютеранами. Изгнанный, он отправился в Лион и прославился стихами и статьями, но во время ссоры убил художника и бежал в Париж, где Маргарита Наваррская добилась его помилования королем. Он подружился и поссорился с Маро и Рабле. Вернувшись в Лион, он основал типографию и специализировался на издании еретических произведений. Инквизиция вызвала его, судила, заключила в тюрьму; он бежал, но был схвачен во время тайного визита к своему сыну. 3 августа 1546 года он был сожжен заживо.

Самыми выдающимися французскими издателями были Этьены — династия, столь же упорная в печатном деле, как Фуггеры в финансовом. Анри Этьен основал свою типографию в Париже около 1500 года; ее продолжили его сыновья Франциск, Роберт и Шарль; им Франция обязана своими лучшими изданиями греческой и латинской классики. Роберт составил Thesaurus linguae latinae (1532), который стал опорой для всех последующих латино-французских словарей. Для Этьенов латынь стала вторым языком, они регулярно говорили на нем в семейной жизни. Франциск I высоко оценил их работу, поддержал Маргариту в защите против Сорбонны и однажды присоединился к кругу ученых, которые собирались в мастерской Робера; известная история рассказывает, как король терпеливо ждал, пока Робер исправлял срочную гранку. Франциск выделил средства, на которые Роберт нанял Гарамонда для разработки и отливки нового шрифта греческого типа, настолько прекрасного, что он стал образцом для большинства последующих печатных работ на греческом языке. Сорбонна не одобряла заигрывания короля с эллинизмом; один профессор предупредил Парламент (1539), что «распространение знаний греческого и иврита приведет к разрушению всей религии»; что касается иврита, сказал один монах, то «хорошо известно, что все, кто изучает иврит, впоследствии становятся евреями». 1 После тридцатилетних преследований со стороны Сорбонны Роберт перевел свою типографию в Женеву (1552); там, в год своей смерти (1559), он обнаружил свои протестантские наклонности, опубликовав издание «Институтов» Кальвина. Его сын Анри Этьен II поддержал репутацию семьи, выпустив в Париже прекрасные издания классиков и составив в пяти томах «Thesaurus linguae graecae» (1572), который до сих пор является самым полным из всех греческих словарей. Он обрушился на Сорбонну, опубликовав «Апологию Геродота» (1566), в которой указал на параллели между христианскими чудесами и невероятными чудесами, о которых рассказывал грек. В свою очередь, он нашел убежище в Женеве, но кальвинистский режим оказался столь же нетерпимым, как и Сорбонна.

Многие издания этой эпохи были образцами типографики, гравюры и переплета. Тяжелые полуметаллические переплеты пятнадцатого века сменились более легкими и дешевыми обложками из кожи, велюма или пергамента. Жан Гролье де Сервьер, казначей Франции в 1534 году, переплел большинство из своих 3000 томов в левантийский сафьян так элегантно, что они считаются одними из самых красивых книг в мире. Частные библиотеки теперь были многочисленны, а публичные открылись во многих городах — Кракове (1517), Гамбурге (1529), Нюрнберге (1538)….. При Франциске I старая королевская библиотека, собранная Карлом VIII, была переведена из Лувра в Фонтенбло и пополнена новыми коллекциями и прекрасными переплетами; эта Королевская библиотека стала после революции Национальной библиотекой. Многие монастырские библиотеки погибли во время Реформации, но многие перешли в частные руки, а то, что в них было ценного, попало в общественные хранилища. Многое теряется в истории, но сохранилось столько ценного, что не хватит и ста жизней.

Естественно, что революция на время нарушила систему образования в Западной Европе, ведь эта система почти полностью служила церкви, а влияние ортодоксального духовенства нельзя было успешно оспорить, не нарушив его контроль над образованием. Лютер осуждал существующие грамматические школы как обучающие ученика «лишь достаточно плохой латыни, чтобы стать священником и читать мессу…. и при этом всю жизнь оставаться нищим невеждой, не способным ни кукарекать, ни нести яйца». 2 Что касается университетов, то они казались ему притонами убийц, храмами Молоха, синагогами разврата; «ничего более адского…. никогда не появлялось на земле… и никогда не появится»; и он пришел к выводу, что они «достойны лишь того, чтобы быть превращенными в пыль». 3 Меланхтон согласился с ним на том основании, что университеты превращают студентов в язычников.4 Мнение Карлштадта, цвиккауских «пророков» и анабаптистов о том, что образование — это бесполезное излишество, опасность для нравственности и препятствие на пути к спасению, было с готовностью принято родителями, которые жалели о затратах на обучение своих детей. Некоторые отцы утверждали, что, поскольку среднее образование в основном направлено на подготовку студентов к священству, а священники сейчас так немодны, нелогично отправлять сыновей в университеты.

Реформаторы рассчитывали, что доходы от церковных владений, присваиваемые государством, будут частично направлены на создание новых школ взамен тех, что исчезали с закрытием монастырей; но «князья и лорды, — жаловался Лютер, — так заняты высокими и важными делами в погребе, на кухне и в спальне, что у них нет времени» на помощь образованию. «В немецких провинциях, — писал он (1524), — школам теперь повсеместно позволяют разоряться».5 К 1530 году он вместе с Меланхтоном сетовал на упадок немецких университетов.6 В Эрфурте число студентов сократилось с 311 в 1520 году до 120 в 1521 году и до 34 в 1524 году; в Ростоке — с 300 в 1517 году до 15 в 1525 году; в Гейдельберге в том же году профессоров было больше, чем студентов; а в 1526 году в Базельском университете училось всего пять человек.7

Лютер и Меланхтон трудились, чтобы исправить нанесенный ущерб. В Послании к бургомистрам (1524) Лютер обратился к светским властям с призывом создавать школы. В 1530 году, намного опередив свое время, он предложил сделать начальное образование обязательным и предоставлять его за государственный счет.8 Университетам, постепенно восстанавливавшимся под эгидой протестантов, он рекомендовал учебную программу, в центре которой была бы Библия, а также преподавание латыни, греческого, иврита, немецкого, права, медицины, истории и «поэтов и ораторов…. языческих или христианских». 9 Меланхтон сделал возрождение образования главной задачей своей жизни. Под его руководством и при его поддержке было открыто множество новых школ; к концу XVI века в Германии их насчитывалось 300. Он составил «План организации школ и университетов» (1527), написал учебники латинской и греческой грамматики, риторики, логики, психологии, этики и теологии, подготовил тысячи учителей для новых учебных заведений. Его страна с благодарностью назвала его Praeceptor Germaniae, Просветитель Германии. Один за другим университеты северной Германии переходили под контроль протестантов: Виттенбергский (1522), Марбургский (1527), Тюбингенский (1535), Лейпцигский (1539), Кёнигсбергский (1544), Йенский (1558). Профессора или студенты, которые (по выражению герцога Ульриха Вюртембергского) выступали против «правильного, истинного, евангелического учения», увольнялись. Кальвинисты были исключены из лютеранских колледжей, а протестантам было запрещено посещать университеты, все еще принадлежавшие католикам. Вообще, после Аугсбургского мира (1555) немецким студентам было запрещено посещать школы иной веры, чем та, которую исповедовал территориальный князь.10

Иоганн Штурм значительно продвинул новое образование, основав гимназию или среднюю школу в Страсбурге (1538) и опубликовав в том же году влиятельный трактат «О правильном открытии школ письма» (De litterarum ludis recte aperiendis). Как и многие другие лидеры мысли в Центральной Европе, Штурм получил образование в Братстве общей жизни. Затем он отправился в Лувен и Париж, где познакомился с Рабле; знаменитое письмо Гаргантюа о воспитании может свидетельствовать о взаимном влиянии. Сделав «мудрое благочестие» главной целью образования, Штурм сделал акцент на изучении греческого и латинского языков и литературы; эта тщательная подготовка по классике перешла в последующие гимназии Германии, чтобы вырастить армию ученых, которые в XIX веке совершали набеги и разгромы на античный мир.

Школы Англии пострадали от религиозного переворота даже больше, чем школы Германии. Соборные, монастырские, гильдейские и канцелярские школы растаяли в пылу атаки на церковные злоупотребления и богатства. Большинство студентов университетов получали образование в этих школах; в 1548 году Оксфорд выпустил только 173 бакалавра искусств, а Кембридж — только 191; в 1547 и 1550 годах Оксфорд вообще не имел таких выпускников.11 Генрих VIII ощутил эту проблему, но нужда в средствах на войну или свадьбы ограничилась тем, что он основал Тринити-колледж в Кембридже (1546) и финансировал профессора Regius в области божественности, иврита, греческого, медицины и права. Частная филантропия в этот период основала колледж Корпус-Кристи, колледж Крайст-Черч, колледж Святого Иоанна и Тринити-колледж в Оксфорде, а также колледж Магдален в Кембридже. Королевская комиссия, посланная Кромвелем в Оксфорд и Кембридж (1535 г.), чтобы присвоить их уставы и пожертвования в пользу короля, поставила под государственный контроль как преподавательский состав, так и учебные программы. Господству схоластики в Англии был положен конец; труды Дунса Скотуса были буквально развеяны по ветру;12 Каноническое право было отложено в сторону, изучение греческого и латинского языков поощрялось, учебная программа была в значительной степени секуляризирована. Но догматизм остался. Закон 1553 года требовал, чтобы все кандидаты на получение ученой степени подписывались под англиканскими статьями религии.

В католической Франции и Фландрии университеты сократились не по количеству средств или студентов, а по энергичности и свободе интеллектуальной жизни. Новые университеты были открыты в Реймсе, Дуэ, Лилле и Безансоне. Лувенский университет соперничал с Парижским по количеству студентов (5 000) и по защите ортодоксии, которую даже папы считали экстремальной. В Парижском университете было много студентов (6 000), но он больше не привлекал иностранных студентов в значительном количестве и не терпел, как в расцвете XIII века, бурного брожения новых идей. На других факультетах доминировал теологический — Сорбонна, — и это название стало почти синонимом университета. Учебный план из теологии и вызубренных классиков казался Монтеню поверхностной рутиной заучивания и соответствия. Рабле не уставал сатирически высмеивать схоластические формальности и логическую гимнастику Сорбонны, трату студенческих лет на дебаты, тщательно отвлеченные от реальной жизни человека. «Я готов потерять свою долю рая, — клялся Клеман Маро, — лишь бы эти великие чудовища — профессора — не погубили мою молодость».13 Вся мощь и авторитет университета были обращены не только против французских протестантов, но и против французских гуманистов.

Франциск I, который пил вино Италии и встречался с церковниками, погруженными в литературу Древней Греции и Рима, сделал все возможное, чтобы защитить французскую ученость от консервативных упреков, исходивших из Сорбонны. Побуждаемый Гийомом Буде, кардиналом Жаном дю Белле и неутомимой Маргаритой, он выделил средства на создание (1529), независимо от университета, школы, посвященной преимущественно гуманитарным наукам. Первоначально были назначены четыре «королевских профессора» — два по греческому языку и два по ивриту; впоследствии были добавлены кафедры латыни, математики, медицины и философии. Обучение было бесплатным.14 Королевский коллеж, позже переименованный в Коллеж де Франс, стал очагом французского гуманизма, домом для свободного, но дисциплинированного ума Франции.

В Испании, хотя и страстно ортодоксальной, были прекрасные университеты — четырнадцать в 1553 году, включая новые основания в Толедо, Сантьяго и Гранаде; Саламанка, с семьюдесятью профессорами и 6778 студентами в 1584 году, могла сравниться с любым другим. Университеты Италии продолжали процветать; в Болонье в 1543 году было пятьдесят семь профессоров на факультете «искусств», тридцать семь — на юридическом, пятнадцать — на медицинском; а Падуя была Меккой для предприимчивых студентов с севера Альп. Польша засвидетельствовала свой золотой век тем, что в Краковском университете одновременно обучалось 15 338 студентов;15 А в Познани гуманистическим занятиям был посвящен Любранский университет, основанный (1519) епископом Иоанном Любранским. В целом, в католических странах университеты пострадали меньше, чем в протестантских, в этот катаклизмический век.

Значение преподавателя недооценивалось, и ему очень мало платили. Профессора Королевского колледжа получали 200 крон в год (5000 долларов?), но это было в высшей степени исключительным явлением. В Саламанке профессора выбирали сами студенты после пробного периода лекций кандидатов-конкурентов. Преподавание велось в основном в форме лекций, иногда оживляемых дебатами. Вместо учебников многим студентам служили тетради; словари были редкостью; лаборатории были практически неизвестны, за исключением алхимиков. Студентов размещали в дешевых и плохо отапливаемых комнатах, они заболевали от нечистой или неполноценной пищи. Многие работали в колледже. Занятия начинались в шесть утра и заканчивались в пять вечера. Дисциплина была строгой, даже почти выпускников могли выпороть. Студенты согревались уличными драками, вином и шлюхами, которых могли себе позволить. Тем или иным способом они добивались образования, в той или иной степени.

Девушки из низших классов оставались неграмотными; многие из среднего класса получали умеренное образование в женских монастырях; у зажиточных молодых женщин были репетиторы. Голландия могла похвастаться несколькими дамами, за которыми можно было ухаживать на латыни, и которые, вероятно, умели спрягать лучше, чем склонять. В Германии жена Пейтингера, сестры и дочери Пиркгеймера славились образованностью; во Франции женщины из окружения Франциска украшали свои флирты цитатами из классики; а в Англии некоторые голубые — дочери Мора, Джейн Грей, «Кровавая Мэри», Елизавета — были образцами эрудиции.

К этой эпохе относятся два знаменитых учителя. Меньшим из них был сэр Томас Элиот, чье сочинение «Бок, названный правителем» (1531) описывает образование, с помощью которого породистые ученики могут быть подготовлены к государственной деятельности. Элиот начал с порицания культурной грубости английской знати; он противопоставил ее образованности, приписываемой государственным мужам в Древней Греции и Риме, и процитировал киника Диогена, который, «увидев человека без образования, сидящего на камне, заметил….. «Вот, где один камень сидит на другом». «16 В семь лет мальчик должен быть отдан под начало тщательно отобранного наставника, который обучит его элементам музыки, живописи и скульптуры. В четырнадцать лет ему должны преподавать космографию, логику и историю, обучать борьбе, охоте, стрельбе из лука, плаванию и теннису, но не футболу, поскольку это плебейство, и «в нем нет ничего, кроме звериной ярости и внешнего насилия». Парень должен изучать классику на всех этапах своего образования: сначала поэтов, потом ораторов, потом историков, потом полководцев, потом философов; к этому Элиот, почти последовательно, добавляет Библию, тем самым перечеркивая план Лютера. Ведь, несмотря на свои протесты, Элиот предпочитает классику Библии. «Господи Боже, какая несравненная сладость слов и материи в трудах Платона и Цицерона, где соединены серьезность и восхищение, превосходная мудрость с божественным красноречием, абсолютная добродетель с невероятным удовольствием», так что «этих книг почти достаточно, чтобы сделать совершенного и превосходного правителя!»17

Хуан Вивес, самый человечный из гуманистов, следовал более широкой цели и более широкому курсу. Родившись в Валенсии в 1492 году, он покинул Испанию в семнадцать лет и больше никогда ее не видел. Он учился в Париже достаточно долго, чтобы полюбить философию и презирать схоластику. В двадцать шесть лет он написал первую современную историю философии — «De initiis, sectis, et laudibus philosophiae». В том же году он бросил вызов университетам, напав на схоластические методы преподавания философии; по его мнению, схема продвижения мысли путем дебатов способствовала лишь бесполезным спорам по несущественным вопросам. Эразм приветствовал книгу, рекомендовал ее Мору и вежливо опасался, что «Vives…. затмит….. Эразма». 18 Возможно, благодаря влиянию Эразма Вивес был назначен профессором гуманитарных наук в Лувене (1519). Побуждаемый Эразмом, он опубликовал издание «Града Божьего» Августина с подробными комментариями; он посвятил его Генриху VIII и получил столь сердечный ответ, что переехал в Англию (1523). Его приветствовали Мор и королева Екатерина, его соотечественница, а Генрих назначил его одним из воспитателей принцессы Марии. Видимо, для ее руководства он написал «О воспитании детей» (De ratione studii puerilis, 1523). Все шло хорошо, пока он не выразил неодобрение просьбе Генриха об аннулировании брака. Генрих лишил его жалованья и посадил под домашний арест на шесть недель. Освободившись, Вивес вернулся в Брюгге (1528) и провел там оставшиеся годы своей жизни.

В тридцать семь лет он все еще оставался идеалистом и посвятил Карлу V эразмианский призыв к созданию международного третейского суда взамен войны («De concordia et discordia in humano genere», 1529). Два года спустя он опубликовал свой главный труд «О передаче знаний» («De tradendis disciplinis»), самый прогрессивный образовательный трактат эпохи Возрождения. Он призывал к образованию, направленному «на удовлетворение жизненных потребностей, на некоторое телесное или умственное совершенствование, на воспитание и увеличение благоговения». 19 Ученик должен приходить в школу «как в святой храм», а его обучение в ней должно подготовить его к тому, чтобы стать достойным и полезным гражданином. Эти занятия должны охватывать всю жизнь и преподаваться в их взаимосвязи, так как они функционируют в жизни. Следует изучать не только книги, но и природу; вещи более поучительны, чем теории. Пусть студент отмечает вены, нервы, кости и другие части тела в их анатомии и действии; пусть он консультируется с фермерами, охотниками, пастухами, садоводами…. и изучает их предания; эти сведения будут полезнее, чем схоластический «лепет, который испортил все отрасли знания во имя логики».20 Классика, в переработанном для молодежи виде, должна оставаться важной частью учебной программы, но современная история и география тоже должны изучаться. Необходимо преподавать как латынь, так и просторечие, и все это прямым методом повседневного использования.

Вивес настолько опередил свое время, что оно потеряло его из виду и позволило ему умереть в нищете. Он до конца оставался католиком.

Отличительной задачей университетов, академий и гуманистов в эпоху Возрождения было собрать, перевести и передать старый мир Греции и Рима молодому миру современной Европы. Задача была грандиозно выполнена, и классическое откровение было завершено.

Два человека остались в памяти как оракулы этого откровения. Гийом Буде, прожив шестьдесят два года в надежде сделать Париж наследником итальянского гуманизма, вступил в свои права, когда Франциск основал Королевский коллеж. Свою взрослую учебу он начал с юриспруденции и почти на десять лет погрузился в «Пандекты» Юстиниана. Чтобы лучше понять эти тексты — латинские по языку, но византийские по содержанию, — он занялся греческим с Иоанном Ласкарисом, да так преданно, что его учитель, уезжая, завещал ему свою драгоценную библиотеку греческих книг. Когда в возрасте сорока одного года Буде опубликовал Annotationes in XXIV libros Pandectarum (1508), Дигесты Юстиниана впервые в ренессансной юриспруденции стали изучаться сами по себе и в своей среде, а не были вытеснены комментариями «глоссаторов». Шесть лет спустя он издал еще один памятник рекогносцировочного исследования, De asse et partibus — на первый взгляд, обсуждение древних монет и мер, но на самом деле исчерпывающее рассмотрение классической литературы в связи с экономической жизнью. Еще более впечатляющими были его «Commentarii linguae graecae» (1529), работа, не совсем упорядоченная, но настолько богатая лексикографической информацией и освещением, что она поставила Буде во главе всех европейских эллинистов. Рабле послал ему письмо с выражением почтения, Эразм сделал ему комплимент, вызвавший ревность. Эразм был человеком мира, для которого ученость была лишь частью жизни; но для Буде ученость и жизнь были единым целым. «Именно филология, — писал он, — так долго была моим спутником, моим соратником, моей госпожой, связанной со мной всеми узами привязанности. Но я был вынужден ослабить узы любви, столь всепоглощающей… что она оказалась губительной для моего здоровья». 21 Он скорбел о том, что ему приходится выкраивать время для еды и сна. В моменты рассеянности он женился и завел одиннадцать детей. На портрете Жана Клуэ (в музее Метрополитен в Нью-Йорке) он изображен в пессимистическом настроении, но Франциск I, видимо, нашел в нем теплоту, поскольку назначил его библиотекарем в Фонтенбло и любил, чтобы старый ученый был рядом с ним, даже во время экскурсий. Во время одной из таких поездок Буде подхватил лихорадку. Он оставил точные указания по поводу бесцеремонных похорон и тихо скончался (1540). Его памятник находится в Коллеж де Франс.

В его время Париж еще не поглотил интеллектуальную жизнь Франции. Гуманизм имел дюжину французских очагов: Бурж, Бордо, Тулуза, Монпелье и, прежде всего, Лион, где любовь и гуманизм, дамы и литература составляли восхитительную смесь. А в Агене, где никто не стал бы искать императора, после смерти Буде на филологической сцене властвовал Юлий Цезарь Скалигер. Родившись, вероятно, в Падуе (1484), он приехал в Аген в возрасте сорока одного года и прожил там до самой смерти (1558). Его боялись все ученые, поскольку он виртуозно владел язвительной латынью. Он прославился тем, что нападал на Эразма за принижение «цицероновцев» — приверженцев точной цицероновской латыни. Он критиковал Рабле, а затем критиковал Доле за критику Рабле. В томе «Упражнений» он рассмотрел «De subtilitate» Жерома Кардана и взялся доказать, что все, что утверждается в этой книге, ложно, а все, что в ней отрицается, истинно. Его «De causis linguae latinae» была первой латинской грамматикой, основанной на научных принципах, а его комментарии к Гиппократу и Аристотелю были замечательны как по своему стилю, так и по вкладу в науку. У Юлия было пятнадцать детей, один из которых стал величайшим ученым следующего поколения. Его «Поэтика», опубликованная через четыре года после его смерти, разделила с работами его сына и влияние итальянцев, последовавших за Екатериной де Медичи во Францию, в повороте французского гуманизма от греческого к латинскому.

Особым даром греческого возрождения стал сделанный Амиотом перевод «Жизни Плутарха». Жак Амио был одним из многочисленных протеже Маргариты; благодаря ей он был назначен на кафедру греческого и латинского языков в Бурже. Его переводы «Дафниса и Хлои» и других греческих любовных историй были вознаграждены, по гениальной странности того времени, богатым аббатством. Обеспеченный таким образом, он много путешествовал по Италии, потакая своим антикварным и филологическим вкусам. Когда он опубликовал «Житие» (1559), в предисловии к книге он красноречиво призвал изучать историю как «сокровищницу человечества», музей, в котором тысячи примеров добродетели и порока, государственной мудрости и упадка сохраняются для обучения человечества; подобно Наполеону, он считал историю лучшим учителем философии, чем сама философия. Тем не менее он перевел также «Моралии» Плутарха. Он получил епископство в Осерре и умер там в зрелости восьмидесяти лет (1593). Его версия «Жития» не всегда была точной, но это было самостоятельное литературное произведение, наделенное естественным и идиоматическим стилем, совершенно не уступающим оригиналу. Его влияние было безграничным. Монтень упивался им и обращался от Франции святого Варфоломея к этой избранной и облагороженной античности; Шекспир взял три пьесы из мужественного перевода Норта, сделанного Амиотом; плутархианский идеал героя послужил образцом для сотни французских драм и революционеров; а «Жизни выдающихся людей» дали нации пантеон знаменитостей, способных возбудить более мужественные добродетели французской души.

Этим термином, столь богатым на подтекст, принято и простительно называть период между воцарением Франциска 1 (1515) и убийством Генриха IV (1610). По сути, этот красочный расцвет французской поэзии и прозы, манер, искусств и одежды был не столько возрождением, сколько созреванием. Благодаря терпеливой стойкости людей и новому росту вновь посеянной земли, французская экономика и дух восстановились после Столетней войны. Людовик XI дал Франции сильное, сосредоточенное, упорядоченное правительство; Людовик XII подарил ей плодотворное десятилетие мира. Свободное, вольное, фантастическое творчество готической эпохи сохранилось, даже в Рабле, который так восхищался классиками, что цитировал почти всех их. Но великое пробуждение было также и возрождением. На французскую литературу и искусство, несомненно, повлияло более близкое знакомство с античной культурой и классическими формами. Эти формы и классический темперамент — преобладание интеллектуального порядка над эмоциональным пылом — сохранялись во французской драматургии, поэзии, живописи, скульптуре и архитектуре на протяжении почти трех столетий. Оплодотворителями нового рождения стали открытие и вторжение французов в Италию, изучение французами римских ромов, юриспруденции и литературы, итальянской литературы и искусства, а также приток во Францию итальянских художников и поэтов. Счастливому исходу способствовали и многие другие факторы: книгопечатание, распространение и перевод классических текстов, покровительство ученым, поэтам и художникам со стороны французских королей, их любовниц, Маргариты Наваррской, церковников и аристократов, а также вдохновение женщин, способных ценить не только свою красоту. Все эти элементы объединились в расцвете Франции.

Франциск I, унаследовавший все это, имел в качестве своей страницы поэта, который послужил переходом от готики к классике, от Вийона к Ренессансу. Клеман Маро вошел в историю как веселый тринадцатилетний мальчишка, забавлявший короля веселыми историями и зажигательными репризами. Несколько лет спустя Франциск с улыбкой вспоминал о приключениях и ссорах юноши со «всеми парижскими дамами», поскольку был согласен с Маро, что они действительно очень очаровательны:

Маро журчал стихами, как бурлящий источник. Они редко были глубокими, но часто тронуты нежными чувствами; это были стихи по случаю, разговорные пьесы, баллады, хороводы, мадригалы, сатиры и эпистолы, напоминающие Горация или Марциала. Он с некоторой досадой отмечал, что женщин (несмотря на то, что он сам утверждал обратное) легче убедить бубнами, чем дифирамбами:

В 1519 году Маро стал камердинером Маргариты и покорно влюбился в нее; сплетничали, что она отвечала на его стоны, но, скорее, она не давала ему ничего, кроме религии. В промежутках между своими любовными похождениями он проникся умеренной симпатией к протестантам. Он последовал за Франциском в Италию, сражался, как Баярд, при Павии, имел честь попасть в плен вместе со своим королем и — за поэта не ждали выкупа — был освобожден. Вернувшись во Францию, он так открыто заявил о своих протестантских идеях, что епископ Шартрский вызвал его к себе и держал в благостном заточении в епископском дворце. Он был освобожден благодаря заступничеству Маргариты, но вскоре был арестован за помощь заключенным в побеге от полиции. Франциск внес за него залог и повез в Байонну, чтобы воспеть прелести своей новой невесты, Элеоноры Португальской. После очередного заключения в тюрьме за поедание бекона в Ленте он последовал за Маргаритой в Кагор и Нерак.

Вскоре дело о плакатах оживило кампанию против французских протестантов. До Маро дошли вести о том, что его комнаты в Париже обыскали и выдали ордер на его арест (1535). Опасаясь, что даже юбки Маргариты не смогут укрыть его, он бежал в Италию, к герцогине Рене в Феррару. Она приняла его так, словно из Мантуи прибыл возрожденный Вергилий; возможно, она знала, что ему нравится связывать свое имя с именем Публия Вергилия Маро. Он больше походил на легкомысленного, влюбленного Овидия или на своего любимого Вийона, чьи стихи он редактировал и чью жизнь пережил. Когда герцог Эрколе II дал понять, что он переполнен протестантами, Клеман отправился в Венецию. До него дошли слухи, что Франциск предложил помилование отрекающимся еретикам; Маро, считая, что парижские дамы стоят мессы, отрекся. Король подарил ему дом и сад, и Клеман старался быть буржуазным джентильомом.

Франсуа Ватабле, преподававший иврит в Королевском колледже, попросил его перевести псалмы на французский язык и изложил их ему слово в слово. Маро переложил тридцать из них в мелодичные стихи и опубликовал их с благоразумным посвящением королю. Они так понравились Франциску, что он подарил специальный экземпляр Карлу V, который на мгновение стал его другом; Карл послал поэту 200 крон (5000 долларов?). Маро перевел еще несколько псалмов и издал их в 1543 году с посвящением своей первой любви, «дамам Франции». Гудимель положил их на музыку, как мы уже видели, и половина Франции стала их петь. Но поскольку Лютеру и Кальвину они тоже понравились, Сорбонна заподозрила их в протестантизме; или, возможно, в испытании успехом Маро забыл о своих ересях. Кампания против него возобновилась. Он бежал в Женеву, но теологический климат там оказался слишком суровым для его здоровья. Он перебрался в Италию и умер в Турине (1544) в возрасте сорока девяти лет, оставив незаконнорожденную дочь на попечение королевы Наваррской.

Уникальный, неисчерпаемый, скептический, уморительный, ученый и непристойный автор «самых увлекательных и самых прибыльных историй, которые когда-либо рассказывали».23 появился на свет в 1495 году, сын преуспевающего нотариуса из Шинона. Его слишком рано отдали во францисканский монастырь; позже он жаловался, что женщины, которые «носят детей девять месяцев под сердцем… не могут вынести их девять лет… и, просто добавив к их платью элл и срезав не знаю сколько волос с их головы, с помощью определенных слов превращают их в птиц» — то есть постригают их в монахи. Мальчик смирился со своей участью, потому что был склонен к учебе, и, вероятно, как и Эразма, его привлекли книги в монастырской библиотеке. Он нашел там еще двух или трех монахов, которые хотели изучать греческий язык и были в восторге от огромного античного мира, который открывала ученость. Франсуа добился таких успехов, что получил похвальное письмо от самого Буде. Казалось, дела идут хорошо, и в 1520 году будущий сомнолог был рукоположен в священники. Но некоторые монахи постарше учуяли ересь в филологии; они обвинили молодых эллинистов в том, что те покупают книги на гонорары, полученные за проповеди, вместо того чтобы отдавать деньги в общую казну. Рабле и еще одного монаха посадили в одиночную камеру и лишили книг, которые были для них половиной жизни. Буде, узнав об этой неприятности, обратился к Франциску I, который приказал восстановить ученых в свободе и привилегиях. Дальнейшие ходатайства принесли папский рескрипт, разрешающий Рабле сменить монашеское подданство и место жительства; он покинул францисканцев и перешел в бенедиктинский дом в Мейлезе (1524). Там епископ, Жоффруа д’Эстиссак, так увлекся им, что договорился с аббатом о том, что Рабле будет позволено отправиться для обучения туда, куда он пожелает. Рабле уехал и забыл вернуться.

После отбора в несколько университетов он поступил в медицинскую школу в Монпелье (1530). Должно быть, у него было какое-то предварительное образование, поскольку в 1531 году он получил степень бакалавра медицины. По неизвестным причинам он не стал получать докторскую степень, а возобновил свои скитания, пока в 1532 году не поселился в Лионе. Как и Серветус, он совмещал медицинскую практику с научными занятиями. Он служил помощником печатника Себастьяна Грифиуса, отредактировал несколько греческих текстов, перевел на латынь «Афоризмы Гиппократа» и охотно влился в гуманистический поток, бурливший тогда в Лионе. 30 ноября 1532 года он отправил копию Иосифа Эразму с письмом, в котором выражались восторги, странные для тридцатисемилетнего человека, но характерные для того восторженного возраста:

Жорж д’Арманьяк…. недавно прислал мне «Историю» Флавия Иосифа…. и попросил… переслать ее вам….. Я охотно воспользовался этой возможностью, о человечнейший из отцов, чтобы доказать тебе благодарностью мое глубокое уважение к тебе и сыновнюю почтительность. Мой отец, сказал я? Я должен называть вас матерью, если вы позволите. Все, что мы знаем о матерях, которые питают плод своего чрева, еще не видя его, еще не зная, каким он будет, которые защищают его, укрывают от непогоды воздуха, — все это вы сделали для меня, для меня, чье лицо было вам неизвестно, а неясное имя не могло произвести на вас впечатления. Вы воспитали меня, вы вскормили меня у целомудренных грудей вашего божественного знания; всем, что я есть, всем, чего я стою, я обязан только вам. Если бы я не опубликовал это вслух, я был бы самым неблагодарным из людей. Еще раз приветствую вас, возлюбленный отец, честь вашей страны, опора букв, непобедимый поборник истины.24

В том же ноябре 1532 года Рабле становится врачом в лионской больнице Hôtel-Dieu, с жалованьем в сорок ливров (1000 долларов?) в год. Но мы не должны думать о нем как о типичном ученом или враче. Действительно, его знания были разнообразны и огромны. Как и Шекспир, он, похоже, обладал профессиональными знаниями в дюжине областей — юриспруденции, медицине, литературе, теологии, кулинарии, истории, ботанике, астрономии, мифологии. Он ссылается на сотню классических легенд, цитирует полсотни классических авторов; иногда он дилетантски демонстрирует свою эрудицию. Он был так занят жизнью, что у него не было времени добиваться скрупулезной точности в своей учености; издания, которые он подготовил, не были образцами тщательной детализации. Быть преданным гуманистом, как Эразм или Буде, было не в его характере; он любил жизнь больше, чем книги. Он предстает перед нами как выдающийся человек, высокий и статный, обладатель обширных знаний, свет и огонь в разговоре.25 Он не был любителем выпить, как ошибочно полагает старая традиция на основании его приветствий любителям выпить и воспевания вина; напротив, за исключением одного маленького ублюдка26 — который прожил так недолго, что это было всего лишь мелким грехом, — он вел вполне достойную жизнь и был почитаем лучшими спиртными напитками своего времени, включая нескольких сановников Церкви. В то же время в нем было много качеств французского крестьянина. Он любил тех, кого встречал в полях и на улицах, наслаждался их шутками и смехом, их небылицами и хвастливой грубостью; и невольно заставил славу Эразма померкнуть перед своей собственной, потому что собрал и связал эти истории, улучшил и расширил их, придал им классический характер, поднял их до уровня конструктивной сатиры и тщательно скрыл их непристойность.

Одна из историй, бытовавшая в то время во многих сельских районах, рассказывала о добром великане по имени Гаргантюа, его пещерном аппетите, подвигах любви и силы; тут и там виднелись холмы и валуны, которые, по местным преданиям, выпали из корзины Гаргантюа, когда он проходил мимо. Такие легенды до сих пор, уже в 1860 году, рассказывают во французских деревушках, которые никогда не слышали о Рабле. Неизвестный писатель, возможно, сам Рабле в качестве tour de rire, записал некоторые из этих басен и напечатал их в Лионе под названием «Великие и неоценимые хроники великого и огромного великана Гаргантюа» (1532). Книга раскупалась так охотно, что у Рабле возникла идея написать продолжение о сыне Гаргантюа. Так, на Лионской ярмарке в октябре 1532 года анонимно появилась книга «Ужасные и ужасающие деяния и доблести самого знаменитого Пантагрюэля» (Horribles et espouvantables faictz et prouesses du très renommé Pantagruel). Это имя уже использовалось в некоторых популярных драмах, но Рабле придал персонажу новое содержание и глубину. Сорбонна и монахи осудили книгу как непристойную, но она хорошо продавалась; Франциску I она понравилась, некоторые священнослужители были в восторге от нее. Только через четырнадцать лет Рабле признал свое авторство; он боялся поставить под угрозу если не свою жизнь, то свою репутацию ученого.

Он был настолько увлечен наукой, что пренебрег своими обязанностями в госпитале и был уволен. Возможно, ему пришлось бы несладко, если бы Жан дю Белле, епископ Парижский и один из основателей Коллеж де Франс, не взял Рабле с собой в качестве врача на миссию в Италию (январь 1534 года). Вернувшись в Лион в апреле, Рабле опубликовал там в октябре La vie très horrifique du grand Gargantua, père de Pantagruel («Очень ужасная жизнь великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля»). Этот второй том, ставший впоследствии первой книгой полного собрания сочинений, содержал столь язвительную сатиру на духовенство, что вызвал очередное осуждение со стороны Сорбонны. Вскоре эти две истории, опубликованные вместе, обошли все издания во Франции, кроме Библии и «Подражания Христу». 27 И снова, как нам рассказывают, король Франциск смеялся и аплодировал.

Но в ночь с 17 на 18 октября 1534 года расклейка оскорбительных протестантских плакатов на парижских зданиях и на дверях самого короля превратила его из защитника гуманистов в гонителя еретиков. Рабле снова скрыл свое авторство, но его подозревали, и у него были все основания опасаться, что Сорбонна, влекомая королем, потребует головы скандального писателя. И снова на помощь ему пришел Жан дю Белле. Теперь уже кардинал, этот гениальный церковник выхватил из лионской берлоги подвергавшегося опасности ученого-врача-порнографа и отвез его в Рим (1535). Там Рабле посчастливилось найти просвещенного папу. Павел III простил ему пренебрежение монашескими и священническими обязанностями и разрешил заниматься медициной. В качестве почетной поправки Рабле исключил из последующих изданий своей теперь уже «двусложной» книги отрывки, наиболее оскорбительные для ортодоксального вкуса; а когда Этьен Доле разыграл его, опубликовав без разрешения издание без исправлений, он вычеркнул его из списка своих друзей. Под покровительством кардинала он снова учился в Монпелье, получил степень доктора медицины, читал там лекции для больших аудиторий, а затем вернулся в Лион, чтобы вернуться к жизни врача и ученого. В июне 1537 года Доле описал, как он проводил урок анатомии, препарируя казненного преступника перед собравшимися студентами.

В дальнейшем нам известны лишь отрывочные сведения о его неспешной карьере. Он был в свите короля во время исторической встречи Франциска I и Карла V в Эгесморте (июль 1538 года). Два года спустя мы находим его в Турине в качестве врача Гийома дю Белле, брата кардинала, а ныне французского посла в Савойе. Примерно в это время шпионы обнаружили в переписке Рабле несколько пунктов, вызвавших бурю в Париже. Он поспешил в столицу, мужественно разобрался в этом деле и был оправдан королем (1541). Несмотря на повторное осуждение «Гаргантюа» и «Пантагрюэля» в Сорбонне, Франциск предоставил измученному автору незначительную должность в правительстве в качестве maître des requêtes (уполномоченного по прошениям) и официальное разрешение на публикацию второй книги «Пантагрюэля», которую Рабле с благодарностью посвятил Маргарите Наваррской. Книга вызвала такой ажиотаж среди богословов, что Рабле счел благоразумным укрыться в Меце, входившем тогда в состав империи. Там он в течение года служил врачом в городской больнице (1546–47). В 1548 году он счел безопасным вернуться в Лион, а в 1549 году — в Париж. Наконец его церковные покровители добились назначения его (1551) приходским священником Мёдона, к юго-западу от столицы, и охочий, стареющий овод вновь принял священническое одеяние. По всей видимости, он передал обязанности своего благочиния подчиненным, а сам ограничился использованием доходов.28 Насколько нам известно, он все еще оставался куратором Мёдона, когда, что несколько аномально, опубликовал четвертую книгу своего труда (1552). Она была посвящена Оде, кардиналу де Шатильону, предположительно с разрешения; очевидно, в то время во Франции были высокопоставленные церковные деятели, обладавшие образованностью и снисходительностью кардиналов эпохи итальянского Возрождения. Тем не менее, книга была осуждена Сорбонной, а ее продажа была запрещена Парламентом. Франциск I и Маргарита были уже мертвы, и Рабле не нашел расположения у мрачного Генриха II. На некоторое время он уехал из Парижа, но вскоре вернулся. Там, после продолжительной болезни, он умер (9 апреля 1553 года). Старая история рассказывает, что когда на смертном одре его спросили, куда он собирается идти, он ответил: Je vais chercher un grand peut-être — «Я иду искать великое возможно». 29 Увы, это легенда.

Пролог к первой книге (первоначально — ко второй) сразу дает понять вкус и запах всего произведения:

Благороднейшие и прославленнейшие пирующие, и вы, трижды драгоценные, покрытые язвами клинки (ибо вам и никому другому я посвящаю свои труды)…. Если бы вы увидели внешность Сократа и оценили его по внешним признакам, вы бы не отдали за него и шелухи лука….. Вы, мои добрые ученики, и некоторые другие веселые глупцы, читая приятные названия некоторых книг нашего изобретения… слишком готовы судить, что в них нет ничего, кроме шуток, насмешек, развратных речей и увеселительной лжи….. Но… прочитав этот трактат, вы найдете… учение более глубокого и абстрактного рассмотрения… как в том, что касается нашей религии, так и в вопросах государственных и экономических….. Некий придурковатый кокскомб говорит [плохое] о моих книгах, но для него это брэн… Веселитесь теперь, мои ребята, веселите свои сердца и с радостью читайте…. Оторвись, Супернакула!

Это знаменитый перевод Уркхарта, который иногда переигрывает оригинал, но в данном случае вполне верен ему, даже с язвительными словечками, которые теперь уже не допускаются в светской речи. В этих двух абзацах мы видим дух и цель Рабле: серьезную сатиру, облеченную в шутовские одежды, а иногда и приправленную нечистотами. На свой страх и риск мы приступаем к чтению, благодаря за то, что печатное слово не пахнет, и надеясь найти алмазы на свалке.

Гаргантюа начинается с бесподобной генеалогии, составленной по форме Писания. Отцом великана был Грангузье, король Утопии; матерью — Гаргамель. Она вынашивала его одиннадцать месяцев, а когда у нее начались боли, их друзья собрались на веселую попойку, утверждая, что природа не терпит пустоты. «Овечье мужество!» — беззлобно говорит жене гордый отец; «Отправь этого мальчика, и мы быстро приступим к работе… сделаем другого». На мгновение она желает ему судьбы Абеляра; он предлагает исполнить это немедленно, но она передумывает. Нерожденный Гаргантюа, обнаружив, что обычный выход материнства перекрыт несвоевременным вяжущим средством, «вошел в полую вену» Гаргамеллы, пробрался через ее диафрагму и шею и «вышел через левое ухо». Как только он родился, он закричал, так громко, что его услышали два округа: À boire! à boire! à boire! — «Пить! пить! пить! пить!». Для его питания было приготовлено 17 913 банок молока, но он рано отдал предпочтение вину.

Когда пришло время дать юному великану образование и сделать его пригодным для наследования трона, он получил в наставники мэтра Жобелена, который сделал из него болвана, набив его память мертвыми фактами и сбив с толку схоластическими доводами. Пойдя на отчаянный шаг, Гаргантюа передал мальчика гуманисту Понократу. Учитель и ученик отправились в Париж, чтобы получить новейшее образование. Гаргантюа ехал на огромной кобыле, чей размашистый хвост срубал на своем пути огромные леса, отчего часть Франции превратилась в равнину. Прибыв в Париж, Гаргантюа остановился на башне Нотр-Дама; ему понравились колокола, и он украл их, чтобы повесить на шею своей лошади. Понократ начал перевоспитание испорченного великана с того, что дал ему огромное чистящее средство, чтобы очистить кишечник и мозг, которые находятся в близком родстве. Очищенный таким образом, Гаргантюа полюбил образование; он начал ревностно тренировать одновременно свое тело, ум и характер; он изучал Библию, классику и искусства; он учился играть на лютне и вирджине и наслаждаться музыкой; он бегал, прыгал, боролся, лазал и плавал; он занимался верховой ездой, поединками и навыками, необходимыми на войне; он охотился, чтобы развить свою храбрость; а чтобы развить свои легкие, он кричал так, что его слышал весь Париж. Он посещал металлургов, каменотесов, ювелиров, алхимиков, ткачей, часовщиков, печатников, красильщиков и, «дав им немного выпить», изучал их ремесла; каждый день он принимал участие в какой-нибудь полезной физической работе; иногда он ходил на лекции, на судебные заседания или на «проповеди евангелических проповедников» (протестантский оттенок).

На фоне всего этого обучения Гаргантюа внезапно был призван обратно в царство своего отца, потому что другой король, Пикрохоль, объявил войну Грангузье. Почему? Рабле заимствует историю из «Жизни Пирра» Плутарха и рассказывает, как генералы Пикрохола хвастались землями, которые они завоюют под его предводительством: Франция, Испания, Португалия, Алжир, Италия, Сицилия, Крит, Кипр, Родос, Греция, Иерусалим….. Пикрохоль ликует и раздувается. Но старый философ спрашивает его: «Каков будет конец стольких трудов и крестов?» «Когда мы вернемся, — отвечает Пикрохоль, — мы сядем, отдохнем и повеселимся». «Но, — предлагает философ, — если по воле случая вы никогда не вернетесь, ведь плавание долгое и опасное, не лучше ли нам отдохнуть сейчас?» «Довольно, — вскричал Пикрошоль, — идите вперед; я ничего не боюсь….. Кто любит меня, иди за мной» (I, xxxiii). Конь Гаргантюа почти выигрывает войну с Пикрохолом, утопив тысячи врагов одним простым движением.

Но настоящим героем войны стал монах Иоанн, который любил сражаться больше, чем молиться, и позволял своему философскому любопытству заходить в самые опасные переулки. «По какой причине, — спрашивает он, — бедра джентльменки всегда свежи и прохладны?» — и хотя он ничего не находит об этой занимательной проблеме у Аристотеля или Плутарха, сам дает ответы, богатые женской эрудицией. Все люди короля любят его, кормят и поят вином до отвала; они предлагают ему снять монашескую мантию, чтобы больше есть, но он боится, что без нее у него не будет такого хорошего аппетита. Все недостатки, которые протестантские реформаторы вменяли в вину монахам, сатирически изображены на примере этого веселого представителя их племени: их праздность, обжорство, гурманство, молитвенное бормотание и враждебность ко всему, кроме узкого круга занятий и идей. «В нашем аббатстве, — говорит монах Джон, — мы никогда не учимся, боясь свинки» (I, xxxix).

Гаргантюа предложил вознаградить монаха за добрые дела, сделав его аббатом уже существующего монастыря, но Джон умолял дать ему средства на основание нового аббатства с правилами, «противоречащими всем другим». Во-первых, в нем не должно быть никаких ограждающих стен; обитатели должны быть вольны покидать его по своему усмотрению. Во-вторых, не должно быть исключений для женщин; однако входить туда должны только те женщины, которые «красивы, хороши собой, приятного нрава» и в возрасте от десяти до пятнадцати лет. В-третьих, принимаются только мужчины в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, и они должны быть красивы, хорошего происхождения и манер; не допускаются нищие, адвокаты, судьи, писцы, ростовщики, золотоискатели или «сопливые лицемеры». В-четвертых, никаких обетов целомудрия, бедности или послушания; члены могут жениться, наслаждаться богатством и быть свободными во всех делах. Аббатство будет называться Theleme, или What You Will, а его единственным правилом станет Fais ce que vous vouldras — «Делай, что хочешь». Ибо «люди свободные, хорошо рожденные, воспитанные и общающиеся в честных компаниях, от природы имеют инстинкт и стимул, побуждающий их к добродетельным поступкам и отвращающий от порока; и этот инстинкт называется честью» (I, lvii). Гаргантюа предоставил средства для этого аристократического анархизма, и аббатство возвысилось в соответствии со спецификациями, которые Рабле дал так подробно, что архитекторы сделали его чертежи. Он предусмотрел для него библиотеку, театр, бассейн, теннисный корт, футбольное поле, часовню, сад, охотничий парк, фруктовые сады, конюшни и 9332 комнаты. Это был американский отель в стране отдыха. Рабле забыл предусмотреть кухню или объяснить, кто будет выполнять рутинную работу в этом раю.

После того как Гаргантюа сменил своего отца на посту царя, он занялся деторождением и педагогикой. В возрасте «четырехсот четырехсот сорока четырех лет» он родил Пантагрюэля в Бадебеке, который умер при родах; тогда Гаргантюа «плакал как корова» по своей жене и «смеялся как теленок» над своим крепким сыном. Пантагрюэль вырос до размеров Бробдингнага. Во время одной из трапез он по неосторожности проглотил человека, которого пришлось извлекать с помощью горной выработки в пищеварительном тракте юного гиганта. Когда Пантагрюэль отправился в Париж для получения высшего образования, Гаргантюа прислал ему письмо, напоминающее о эпохе Возрождения:

САМЫЙ ДОРОГОЙ СЫН:

… Хотя мой покойный отец, счастливой памяти Грангузье, прилагал все усилия, чтобы я приобрел все совершенства и политические знания, и мои труды и занятия полностью соответствовали, да, пожалуй, и превосходили его желание; тем не менее, как ты хорошо понимаешь, время тогда было не столь подходящим и пригодным для обучения, как сейчас… ибо то время было мрачным, омраченным облаками невежества и немного напоминало о беззакониях и бедствиях готов, которые, где бы они ни ступили, уничтожили всю хорошую литературу, которая в мой век божественной благостью была восстановлена в прежнем свете и достоинстве, и то с таким исправлением и увеличением знаний, что теперь меня едва ли можно было бы принять в первый класс маленькой грамматической школы мальчиков……

Теперь умы людей получают всевозможные дисциплины, и возрождаются старые науки, которые в течение многих веков были угасшими; теперь ученые языки восстановлены в их первозданной чистоте — греческий (без которого человеку стыдно считать себя ученым), иврит, арабский, халдейский и латынь. Печатание также вошло в обиход, столь изящное и правильное, что лучшего и представить себе нельзя……

Я намерен… чтобы ты изучил языки в совершенстве…. Пусть не будет истории, которую ты не держал бы наготове в своей памяти…. Из свободных искусств — геометрии, арифметики и музыки — я дал тебе попробовать, когда ты был еще мал… продолжай в них… Что касается астрономии, то изучи все правила ее; однако оставь астрологию……. как не что иное, как простое надувательство и суета. Что касается гражданского права, то я хотел бы, чтобы ты знал его тексты наизусть, а затем соотнес их с философией…

Я хочу, чтобы ты точно изучил произведения природы….. Не переставай самым тщательным образом изучать книги греческих, арабских и латинских врачей, не презирая талмудистов и кабалистов; и частыми анатомиями приобрети совершенное знание микрокосма, который есть человек. И в некоторые часы дня прилагай ум твой к изучению Священного Писания: сначала Нового Завета по-гречески…. затем Ветхого Завета по-еврейски……

Но поскольку, как говорит премудрый Соломон, мудрость не входит в злой ум, а наука без совести — лишь гибель души, то тебе следует служить, любить и бояться Бога., Будь услужлив ко всем ближним твоим и люби их, как самого себя; почитай своих наставников; избегай общения с теми, на кого ты не желаешь походить, и не напрасно принимай милости, которыми Бог одарил тебя. И когда ты увидишь, что достиг всех знаний, которые должны быть приобретены в этой части, вернись ко мне, чтобы я мог увидеть тебя и дать тебе мое благословение, прежде чем я умру…..

Отец твой, Гаргантюа30

Пантагрюэль усердно учился, выучил множество языков и мог бы стать книжным червем, если бы не встретил Панурга. Здесь снова, даже в большей степени, чем в «Монахе Джоне», подчиненный персонаж выделяется ярче своего хозяина, как Санчо Панса иногда затмевает Дона. Рабле не находит полного простора для своего непочтительного юмора и буйной лексики в Гаргантюа или Пантагрюэле; ему нужен этот на четверть негодяй, на четверть адвокат, на четверть Вийон, на четверть философ как средство для сатиры. Он описывает Панурга (что означает «Готовый на все») как худого, как голодная кошка, ходящего осторожно, «словно по яйцам»; галантного, но немного развратного и «подверженного недугу… называемому недостатком денег»; карманника, «развратного плута, мошенника, пьяницу… и очень беспутного человека», но «в остальном самого лучшего и добродетельного человека в мире» (II, xiv, xvi). В уста Панурга Рабле вкладывает свои самые ритуальные выпады. Панург особенно возмущался принятой у парижских дам привычкой застегивать блузки сзади; он подал на женщин в суд и, возможно, проиграл бы, но пригрозил ввести аналогичный обычай с мужскими кюлотами, после чего суд постановил, что женщины должны оставлять спереди скромное, но проходимое отверстие (II, xvii). Разгневанный презиравшей его женщиной, Панург обрызгал ее юбки, пока она стояла на коленях на молитве в церкви, выделениями зудящего животного; когда дама вышла, все 600 014 кобелей Парижа устремились за ней с единодушной и неутомимой преданностью (II, xxi-xxii). Пантагрюэль, сам очень воспитанный принц, обращается к этому плуту, как к средству избавления от философии, и приглашает его в каждую экспедицию.

По мере того как повествование переходит в третью книгу, Панург спорит с собой и другими о том, стоит ли ему жениться. Он перечисляет аргументы «за» и «против» на протяжении ста страниц, некоторые из них искрометны, многие утомительны; но на этих страницах мы встречаем человека, который женился на немой жене, и знаменитого юриста Бридлгуса, который приходит к своим самым здравым суждениям, бросая кости. Пролог к четвертой книге, взяв пример с Лукиана, описывает «консисторию богов» на небесах, где Юпитер жалуется на неземной хаос, царящий на земле, тридцать войн, идущих одновременно, взаимную ненависть народов, разделение теологий, силлогизмы философов. «Что делать с этими Рамусом и Галландом… которые вместе ставят на уши весь Париж?» Приапус советует ему превратить этих двух Пьеров в камни (pierres); здесь Рабле крадет каламбур из Священного Писания.

Вернувшись на Землю, он записывает в четвертой и пятой книгах* длинные гулливеровские путешествия Пантагрюэля, Панурга, монаха Джона и королевского утопического флота, чтобы найти Храм Святой Бутылки и узнать, стоит ли Панургу жениться. После целого ряда приключений, сатирически высмеивая пост, протестантских папоненавистников, фанатичных пап-обольстителей, монахов, торговцев поддельным антиквариатом, юристов («мохнатых котов»), философов-схоластов и историков, экспедиция достигает Храма. Над порталом — греческая надпись: «В вине — истина». В ближайшем фонтане стоит полузатопленная бутылка, из которой доносится голос, булькающий, ТРИНЦ, и жрица Бакбук объясняет, что вино — лучшая философия, и что «не смеяться, а пить…. прохладное, вкусное вино… вот отличительная черта человека». Панург счастлив, что оракул подтвердил то, что он знал все это время. Он решает есть, пить, жениться и мужественно переносить последствия. Он поет непристойные гимнические песнопения, а Вакбук завершает праздник благословением: «Пусть та интеллектуальная сфера, центр которой везде, а окружность нигде, которую мы называем БОГОМ, хранит вас под своей всемогущей защитой» (V, xlii). Так, с типичной смесью лубочности и философии, великий роман подходит к концу.

Какой смысл скрывается за этой бессмыслицей, и есть ли мудрость в этом демиджоне фалернско-приапийского веселья? «Мы, деревенские клоуны, — заставляет Рабле сказать одного из своих ослов, — несколько грубоваты и склонны выбивать слова из колеи» (V, vii). Он любит слова, у него их бесконечный запас, и он изобретает еще тысячи; он черпает их, как Шекспир, из всех профессий и занятий, из всех областей философии, теологии и права. Он составляет списки прилагательных, существительных или глаголов, как будто для удовольствия созерцать их (III, xxxviii); он умножает синонимы в экстазе избыточности; этот плеоназм уже был старым приемом на французской сцене.32 Это часть безграничного и неудержимого юмора Рабле, переполняющего его, по сравнению с которым даже юмор Аристофана или Мольера — скромная струйка. Его грубость — еще одна фаза этого неуправляемого потока. Возможно, часть из них была реакцией против монашеского аскетизма, часть — анатомическим безразличием врача, часть — дерзким вызовом педантичной точности; большая часть — манерой эпохи. Несомненно, Рабле доходит до крайности; после дюжины страниц мочеполовых, выделительных и газообразных подробностей мы устаем и отворачиваемся. Потребовалось бы еще одно поколение классиков, чтобы укротить такое вулканическое изобилие в дисциплинированную форму.

Мы прощаем эти недостатки, потому что стиль Рабле бежит вместе с нами, как и он сам. Это непритязательный, нелитературный стиль, естественный, легкий, плавный, как раз то, что нужно для рассказа длинной истории. Секрет его живости — воображение плюс энергия плюс ясность; он видит тысячу вещей, не замечаемых большинством из нас, подмечает бесчисленные причуды в одежде, поведении и речи, фантастически объединяет их и пускает эти смеси в погоню друг за другом по спортивной странице.

Он заимствует направо и налево, как это было принято, и с шекспировским оправданием, что он улучшает все, что крадет. Он помогает себе сотнями пресловутых фрагментов из «Адагии» Эразма,33 и следует многим указаниям из «Похвалы глупости» или «Бесед». Он усваивает полсотни пунктов из Плутарха за много лет до того, как перевод Амиота открыл эту сокровищницу величия для любого грамотного вора. Он присваивает «небесные рассуждения» Лукиана и рассказ Фоленго о самоуничтожившейся овце; он находит в комедиях своего времени историю о человеке, который сожалел, что вылечил свою жену от бессловесности; он использует сотню предложений из сказок и интерлюдий, дошедших до нас из средневековой Франции. При описании путешествий Пантагрюэля он опирается на повествования, которые вели исследователи Нового Света и Дальнего Востока. И все же, несмотря на все эти заимствования, нет автора более оригинального; только у Шекспира и Сервантеса мы находим столь пышущие жизнью творения воображения, как монах Джон и Панург. Однако сам Рабле — главное творение этой книги, это композиция из Пантагрюэля, монаха Джона, Панурга, Эразма, Везалия и Джонатана Свифта, лепечущих, бурлящих, разбивающих идолов, любящих жизнь.

Поскольку он любил жизнь, он гнобил тех, кто делал ее менее привлекательной. Возможно, он был слишком суров с монахами, которые не могли разделить его гуманистическую набожность. Должно быть, его когтями цапнул один или два адвоката, потому что он мстительно рвет их шерсть. Запомните мои слова, — предупреждает он своих читателей, — «если вы проживете еще шесть олимпиад и возраст двух собак, вы увидите этих юридических котов повелителями всей Европы». Но он обрушивает свой кнут также на судей, схоластов, теологов, историков, путешественников, торговцев индульгенциями и женщин. Во всей книге нет ни одного доброго слова о женщинах; это самое слепое пятно Рабле, возможно, цена, которую он заплатил, будучи монахом, священником и холостяком, за то, что никогда не заслужил нежности.

Партизаны спорили, был ли он католиком, протестантом, вольнодумцем или атеистом. Кальвин считал его атеистом; а «мое собственное убеждение, — заключал его любовник Анатоль Франс, — состоит в том, что он ни во что не верил».34 Временами он писал как самый непочтительный циник, как, например, на языке погонщика овец о наилучшем способе удобрения поля (IV, vii). Он высмеивал пост, индульгенции, инквизиторов, декреталии и с удовольствием объяснял анатомические требования к тому, чтобы стать папой (IV, xlviii). Он, очевидно, не верил в ад (II, xxx). Он повторял доводы протестантов о том, что папство истощает золото народов (IV, liii) и что римские кардиналы ведут жизнь обжорства и лицемерия (IV, lviii-lx). Он сочувствует французским еретикам; Пантагрюэль, по его словам, недолго оставался в Тулузе, потому что там «сжигают заживо своих регентов, как красные селедки», ссылаясь на казнь еретического профессора права (II, v). Но его протестантские симпатии, похоже, ограничивались теми, кто был гуманистом. Он с восхищением следил за Эразмом, но лишь слегка благоволил к Лютеру и с отвращением относился к догматизму и пуританству Кальвина. Он был терпим ко всему, кроме нетерпимости. Как и почти все гуманисты, когда его ставили перед выбором, он предпочитал католицизм с его легендами, нетерпимостью и искусством протестантизму с его предопределением, нетерпимостью и чистотой. Он неоднократно подтверждал свою веру в основы христианства, но, возможно, это было благоразумием человека, который, отстаивая свои взгляды, был готов пойти исключительно на костер. Ему так понравилось его определение Бога, что он (или его продолжатель) повторил его (III, xiii; V, xlvii). Он, по-видимому, принимал бессмертие души (II, viii; IV, xxvii), но в целом предпочитал скатологию эсхатологии. Фарель назвал его отступником за то, что он принял пасторство в Мёдоне,35 Но это было воспринято и дарителем, и получателем как просто способ питания.

Его настоящей верой была природа, и здесь, пожалуй, он был столь же доверчив и легковерен, как и его ортодоксальные соседи. Он верил, что в конечном счете силы природы действуют во благо, и недооценивал ее нейтралитет в отношениях между людьми и блохами. Подобно Руссо и вопреки Лютеру и Кальвину, он верил в природную доброту человека; или, как другие гуманисты, он был уверен, что хорошее образование и благоприятная среда сделают человека хорошим. Как и Монтень, он советовал людям следовать природе и, возможно, с беспечностью смотрел на то, что произойдет с обществом и цивилизацией. Описывая Телемское аббатство, он, казалось бы, проповедует философский анархизм, но это не так; он принимал в него только тех, чье воспитание, образование и чувство чести подходили к испытаниям свободы.

Его последней философией был «пантагрюэлизм». Не следует путать его с полезным сорняком пантагрюэлион, который является всего лишь коноплей и чье последнее достоинство заключается в том, что из него можно делать подходящие галстуки для преступников. Пантагрюэлизм — это жизнь, как Пантагрюэль, — в доброжелательном и терпимом общении с природой и людьми, в благодарном наслаждении всеми благами жизни и в радостном принятии неизбежных превратностей и конца. Однажды Рабле определил пантагрюэлизм как une certaine gaieté d’esprit confite de mépris des choses fortuites — «определенное веселье духа, сохраняемое в презрении к случайностям жизни» (IV, Пролог). В нем сочетались стоик Зенон, киник Диоген и Эпикур: спокойно переносить все естественные события, без обиды смотреть на все природные импульсы и действия и наслаждаться любым разумным удовольствием без пуританских запретов и теологических угрызений совести. Пантагрюэль «все принимал в штыки и каждое действие истолковывал в наилучшем смысле; он не огорчался и не беспокоился…., поскольку все блага, которые содержит земля… не имеют такой ценности, как то, что мы должны ради них тревожить или расстраивать наши чувства, беспокоить или озадачивать наши чувства или дух» (III, ii). Не стоит преувеличивать эпикурейский элемент в этой философии; литании Рабле в адрес вина были скорее словесными, чем алкогольными; они не вполне соответствуют описанию современника как человека с «безмятежным, милостивым и открытым лицом»;36 Вино, которое он прославлял, было вином жизни. И этот притворный повелитель дипсофилии вложил в уста Гаргантюа фразу, которая в десяти словах выражает вызов нашего времени: «Наука без совести — лишь гибель души» (II, viii).

Франция ценила Рабле больше, чем любого другого из своих гигантов пера, за исключением Монтеня, Мольера и Вольтера. В свой век Этьен Паскье назвал его величайшим писателем эпохи. В семнадцатом веке, когда нравы стали жестче под кружевами и перуками, а классическая форма стала буквально de rigueur, он несколько потерял авторитет в памяти нации; но даже тогда Мольер, Расин и Лафонтен, по собственному признанию, находились под его влиянием; Фонтенель, Ла Брюйер и мадам де Севинье любили его, а Паскаль присвоил себе его определение Бога. Вольтер начал с того, что презирал его грубость, а закончил тем, что стал его почитателем. По мере того как менялся французский язык, Рабле стал почти непонятен французским читателям в XIX веке; и, возможно, сейчас он более популярен в англоязычном мире, чем во Франции. Ведь в 1653 и 1693 годах сэр Томас Уркхарт опубликовал перевод Первой и Третьей книг на мужественный английский язык, столь же пылкий, как и оригинал; Питер де Мотто завершил версию в 1708 году; и благодаря труду этих людей «Гаргантюа и Пантагрюэль» стал английской классикой. Свифт воровал из нее, как будто по праву священнослужителя, а Стерн, должно быть, нашел в ней закваску для своего остроумия. Это одна из тех книг, которые принадлежат к литературе не одной страны, а всего мира.

Тем временем во Францию хлынул настоящий поток поэзии. Мы знаем около 200 французских поэтов времен правления Франциска и его сыновей; и это не были бесплодные плакальщики в безмолвной пустыне; это были воины в литературной битве — форма против содержания, Ронсар против Рабле, — которая определила характер французской литературы до самой революции,

Их вдохновлял сложный экстаз. Они жаждали соперничать с греками и римлянами в чистоте стиля и совершенстве формы, а с итальянскими сонетистами — в изяществе речи и образности; тем не менее они решили писать не на латыни, как ученые, которые наставляли и возбуждали их, а на родном французском языке; и в то же время они предлагали смягчить и утончить этот все еще грубый язык, обучая его словам, фразам, конструкциям и идеям, разумно взятым из классики. Эпизодическая бесформенность романа Рабле делала его, по их мнению, грубым сосудом из глины, наспех выточенным вручную, некрашеным и неглазурованным. Они добавили бы к его земной жизненной силе дисциплину тщательно продуманной формы и рационально контролируемого чувства.

Крестовый поход классики начался в Лионе самого Рабле. Морис Сев потратил часть своей жизни на то, чтобы найти, как он думал, могилу Лауры Петрарки, затем сочинил 446 строф к своей собственной желанной Дели; и в меланхоличной деликатности своих стихов он расчистил путь для Ронсара. Его самой способной соперницей в Лионе была женщина, Луиза Лабе, которая в полном вооружении сражалась, как другая Жанна, в Перпиньяне, а затем охладела к браку с канатчиком, который по-галльски добродушно подмигивал ее вспомогательным любовникам. Она читала по-гречески, по-латыни, по-итальянски и по-испански, очаровательно играла на лютне, содержала салон для своих соперниц и любовников и написала несколько самых ранних и прекрасных сонетов на французском языке. О ее славе можно судить по ее похоронам (1566), которые, по словам летописца, «были триумфом». Ее пронесли по городу с непокрытым лицом, а голову увенчали цветочным венком. Смерть не могла ничего сделать, чтобы изуродовать ее, и жители Лиона покрыли ее могилу цветами и слезами».37 Через этих лионских поэтов петраркианский стиль и настроение дошли до Парижа и вошли в «Плеяду».

Само слово — отголосок классики, ведь в Александрии третьего века до Рождества Христова плеяда из семи поэтов была названа по созвездию, которое ознаменовало семь мифологических дочерей Атласа и Плейоны. Ронсар, ярчайшая звезда французской Плеяды, редко использовал этот термин, и его образцами были Анакреон и Гораций, а не александрийские Феокрит и Каллимах. В 1548 году в трактире в Турени он познакомился с Иоахимом дю Белле и вместе с ним сговорился сделать французскую поэзию классической. Они привлекли к своему предприятию еще четырех молодых поэтов — Антуана де Баифа, Реми Белло, Этьена Жоделя и Понтуса де Тиара; к ним присоединился также ученый Жан Дорат, чьи лекции по греческой литературе в Коллеж де Франс и Коллеж де Кокере воспламенили их энтузиазмом к лирическим певцам Древней Греции. Они назвали себя «Бригадой» и поклялись спасти французскую музу от грубых рук Жана де Мена и Рабле, а также от вольных мер Вийона и Маро. Они отворачивались от буйного языка и приватной мудрости Гаргантюа и Пантагрюэля; они не находили классической сдержанности в этих беспорядочных глаголах и прилагательных, в этих копрофилических экстазах, не чувствовали красоты формы в женщине, природе или искусстве. Враждебно настроенный критик, увидев их семерых, окрестил их La Pléiade. Их победа превратила это слово в знамя славы.

В 1549 году Дю Белле провозгласил лингвистическую программу Бригады в «Защите и иллюстрации французского языка». Под защитой он подразумевал, что французский язык сможет выразить все то, что произносили классические языки; под иллюстрацией он подразумевал, что французский язык может приобрести новый блеск, может стать ярче и отполированнее, отбросив грубую речь распространенной французской прозы, баллады, хороводы, вирши французской поэзии, очистившись и обогатившись за счет импорта классических терминов и изучения классических форм, как у Анакреона, Феокрита, Вергилия, Горация и Петрарки. Ведь для Плеяды Петрарка уже был классиком, а сонет — самой совершенной из всех литературных форм.

Пьер де Ронсар воплотил в своих стихах идеалы, которые Дю Белле озвучил в великолепной прозе. Он происходил из недавно возвысившейся семьи; его отец был метрдотелем Франциска I, и некоторое время Пьер жил при блестящем дворе. Он последовательно был пажом дофина Франциска, затем Мадлен, вышедшей замуж за Якова V Шотландского, затем экюйером или оруженосцем будущего Генриха II. Он предвкушал военные подвиги, но в шестнадцать лет начал глохнуть. Он отбросил меч и взялся за перо. Случайно он познакомился с Вергилием и увидел в нем совершенство форм и речи, еще неизвестное во Франции. Дорат перевел его с латыни на греческий, научил читать Анакреона, Эсхила, Пиндара, Аристофана. «О учитель!» — вскричал юноша, — «почему вы так долго скрывали от меня эти богатства?» 38 В двадцать четыре года он познакомился с Дю Беллеем. С тех пор он посвящал свое время песням, женщинам и вину.

Его «Оды» (1550) завершили лирическое восстание. Они откровенно подражали Горацию, но ввели оду во французскую поэзию и стояли на собственных ногах в чистоте языка, элегантности фразы, точности формы. Двумя годами позже, в 183 сонетах «Любви», он взял за образец Петрарку и достиг изящества и утонченности, никогда не превзойденных во французской поэзии. Он писал для того, чтобы его пели, и многие его стихи были положены на музыку при его жизни, некоторые — такими известными композиторами, как Жаннекен и Гудимель. Он предлагал женщинам, за которыми ухаживал, старое приглашение играть, пока красота сияет, но даже в этой древней теме он вносил оригинальные нотки, как, например, когда предупреждал одну благоразумную девушку, что она когда-нибудь пожалеет о том, что упустила возможность быть соблазненной столь известным бардом:

Возвышенность стиля как нельзя лучше подходила ко двору Екатерины Медичи, которая привезла во Францию итальянскую свиту с Петраркой в книгах. Новый поэт — плохо слышащий, но с гордой осанкой, с мужественной фигурой, золотыми волосами и бородой, с лицом Праксителя Гермеса — стал фаворитом Екатерины, Генриха II, Марии Стюарт, даже Елизаветы Английской, которая, будучи его семнадцатилетней кузиной, прислала ему бриллиантовый перстень. Греко-римская мифология Плеяды приветствовалась; когда поэты говорили об Олимпе, двор признавал комплимент;39 Генрих стал Юпитером, Екатерина — Юноной, Диана — Дианой, а скульптура Гужона подтвердила это сравнение.

После смерти Генриха Карл IX продолжил дружить с Ронсаром, но не совсем удачно, так как молодой монарх хотел, чтобы эпос о Франции сравнялся с «Энеидой». «Я могу дать смерть, — писал королевский простак, — но вы можете дать бессмертие». 40 Ронсар начал «Франсиаду», но обнаружил, что его муза слишком мало дышит для столь долгого пробега; вскоре он отказался от притворства и вернулся к лирике и любви. Он мирно дожил до преклонных лет, защищенный от шума мира, безопасно консервативный в политике и религии, почитаемый молодыми менестрелями и уважаемый всеми, кроме смерти. Она пришла в 1585 году. Он был похоронен в Туре, но Париж устроил ему олимпийские похороны, на которых все знатные люди столицы промаршировали, чтобы услышать, как епископ произносит погребальную песнь.

Поэты, называвшие его принцем, выпустили множество томов стихов, нежных, но мертвых. Большинство из них, как и их хозяин, были язычниками, которые вольно или невольно исповедовали католическую ортодоксию и презирали моралистов-гугенотов. Как бы ни были бедны эти поэты по карману, они были аристократами по гордости, иногда по крови, и писали для круга, у которого хватало досуга, чтобы наслаждаться формой. В ответ Рабле высмеивал их педантизм, подневольное подражание греческим и римским метрам, фразам и эпитетам, тонкие отголоски античных тем, петрарковские затеи и причитания. В этом конфликте между натурализмом и классицизмом решалась судьба французской литературы. Поэты и трагические драматурги Франции выберут прямой и узкий путь совершенной структуры и чеканного изящества; прозаики будут стремиться понравиться только силой содержания. Поэтому французская поэзия до революции не поддается переводу; ваза формы не может быть разбита, а затем переделана по чужому образцу. Во Франции XIX века эти два потока встретились, полуправда слилась, содержание поженилось с формой, и французская проза стала верховной.

Не как наводнение, а как река, текущая через множество выходов к морю, влияние Италии прошло через Францию и достигло Англии. Ученость одного поколения вдохновляла литературу следующего; божественное откровение Древней Греции и Рима стало Библией эпохи Возрождения. В 1486 году пьесы Плавта были поставлены в Италии, а вскоре после этого — при соперничающих дворах Франциска I и Генриха VIII. В 1508 году «Каландра» Биббиены положила начало народной классической комедии в Италии; в 1552 году «Пленница Клеопатра» Жоделя положила начало народной классической трагедии во Франции; в 1553 году Николас Удалл создал первую английскую комедию в классической форме. Ральф Ройстер Дойстер, по словам одного критика, «пахнул Плавтом»;41 Так оно и было; но пахло и Англией, и тем крепким юмором, который Шекспир подавал простакам в елизаветинских театрах.

Итальянское влияние ярче всего проявилось в поэзии эпохи правления Тюдоров. Средневековый стиль сохранился в таких милых балладах, как «Нотбраун Мэйд» (1521); но когда поэты, греющиеся под солнцем молодого Генриха VIII, взялись за стихи, их идеалом и образцом стал Петрарка и его «Канцоньере». Всего за год до воцарения Елизаветы Ричард Тоттел, лондонский печатник, опубликовал «Мисцеллию», в которой стихи двух знатных придворных демонстрировали триумф Петрарки над Чосером, классической формы над средневековой пышностью. Сэр Томас Уайетт, будучи дипломатом на службе у короля, совершил множество поездок во Францию и Италию и привез с собой несколько итальянцев, чтобы те помогли ему цивилизовать своих друзей. Как хороший кортиджано эпохи Возрождения, он обжег пальцы в любовном огне: по преданию, он был одним из ранних любовников Анны Болейн, и его ненадолго посадили в тюрьму, когда ее отправили в Тауэр.42 Тем временем он перевел сонеты Петрарки и первым сжал английский стих в эту компактную форму.

Когда Уайетт умер от лихорадки в возрасте тридцати девяти лет (1542 год), лиру из его рук взял другой романтик при дворе Генриха, Генри Говард, граф Суррей. Суррей воспевал красоты весны, упрекал неохотно идущих вперед девиц и клялся в вечной верности каждой по очереди. Он предавался ночным излишествам в Лондоне, отсидел в тюрьме за вызов на дуэль, был вызван в суд за поедание мяса в Великий пост, разбил несколько окон своим игривым арбалетом, снова был арестован, снова освобожден и доблестно сражался за Англию во Франции. Вернувшись, он слишком громко высказал мысль о том, чтобы стать королем Англии. Его приговорили к повешению, влечению и четвертованию, но отпустили с обезглавливанием (1547).

Поэзия была случайным украшением этой напряженной жизни. Суррей перевел несколько книг «Энеиды», ввел в английскую литературу чистый стих и придал сонету форму, которую впоследствии использовал Шекспир. Возможно, предвидя, что пути излишней славы могут привести к краху, он обратился к римскому поэту с тоскливой идиллией о деревенской рутине и покое:

Разум Германии в столетие, последовавшее за тезисами Лютера, был потерян в столетних дебатах, подготовивших Тридцатилетнюю войну. После 1530 года почти прекратилось издание античной классики; в целом книг стало выходить меньше, их заменил поток противоречивых памфлетов. Томас Мурнер, францисканский монах с кислотным пером, бичевал всех цепью брошюр о плутах и болванах — «Гильдия плутов», «Собрание дураков»… все это распространялось из «Нарреншифа» Бранта.* Многие из дураков, которых бил плетьми Мурнер, были церковниками, и поначалу его принимали за лютеранина; но потом он прославил Лютера как «дикую ищейку, бессмысленного, глупого, богохульного отступника». 43 Генрих VIII прислал ему 100 фунтов стерлингов.

Себастьян Франк был из более чистого металла. Реформация застала его священником в Аугсбурге; он приветствовал ее как смелое и необходимое восстание и стал лютеранским священником (1525). Через три года он женился на Оттили Бехам, братья которой были анабаптистами; он проникся симпатией к этой гонимой секте, осудил нетерпимость лютеран, был изгнан из Страсбурга и зарабатывал на жизнь варкой мыла в Ульме. Он высмеивал установление религиозной ортодоксии немецкими герцогами, отмечая, что «если один князь умирает, а его преемник приносит другое вероучение, то оно сразу становится Словом Божьим».44 «Безумное рвение владеет сегодня всеми людьми, чтобы мы верили…., что Бог принадлежит только нам, что нет ни неба, ни веры, ни духа, ни Христа, кроме как в нашей секте». Его собственная вера была универсалистским теизмом, который не закрывал никаких дверей. «Мое сердце не чуждо никому. У меня есть братья среди турок, папистов, евреев и всех народов». 45 Он стремился к «свободному, несектантскому… христианству, не связанному ни с чем внешним», даже с Библией.46 Потрясенный столь неподобающими его веку настроениями, Ульм в свою очередь изгнал его. Он нашел работу печатника в Базеле и умер там в честной нищете (1542).

Немецкая поэзия и драма были настолько погружены в теологию, что перестали быть искусством и стали оружием войны. В этой борьбе любой жаргон, грубость и непристойность считались законными; за исключением народных песен и гимнов, поэзия исчезла под обстрелом отравленных рифм. Пышно поставленные религиозные драмы XV века вышли из обихода, и на смену им пришли популярные фарсы, высмеивающие Лютера или римских пап.

Время от времени человек поднимался над яростью, чтобы увидеть жизнь целиком. Если бы Ганс Сакс послушался нюрнбергских судей, он так и остался бы сапожником; когда же он, не заручившись городской грамотой, опубликовал рифмованную историю Вавилонской башни, они конфисковали книгу, заверили его, что поэзия явно не его стезя, и велели держаться до последнего.47 И все же у Ганса были некоторые права, ведь он прошел через обычные этапы, чтобы стать мейстерзингером, и аномалия, когда он был сапожником и поэтом, исчезает, когда мы отмечаем, что гильдия ткачей и сапожников, к которой он принадлежал, регулярно занималась хоровой песней и давала публичные концерты три раза в год. Для этой гильдии и при любой другой возможности Сакс писал песни и пьесы так же усердно, как если бы он забивал гвозди.

Мы должны думать о нем не как о великом поэте, а как о здравом и жизнерадостном голосе в век ненависти. Его главный интерес — простые люди, а не гении; его пьесы почти всегда о таких людях; и даже Бог в этих драмах — благожелательный простолюдин, который говорит как какой-нибудь соседский пастор. В то время как большинство писателей наполняли свои страницы горечью, пошлостью или грубостью, Ганс изображал и возвеличивал добродетели привязанности, долга, благочестия, супружеской верности, родительской и сыновней любви. Его первые опубликованные стихи (1516) предлагали «способствовать прославлению и славе Бога» и «помочь своим собратьям в покаянной жизни»;48 И этот религиозный дух согревал его сочинения до самого конца. Он переложил половину Библии в рифму, используя в качестве текста перевод Лютера. Он приветствовал Лютера как «соловья из Виттенберга», который очистит религию и восстановит нравственность.

Теперь Сакс стал бардом Реформации, сатирически высмеивая недостатки католиков с догматическим упорством. Он писал пьесы о плутоватых монахах и прослеживал происхождение их рода от дьявола; выпускал бурлески и фарсы, в которых, например, показывал, как священник соблазняет девушку или совершает мессу в пьяном виде; в 1558 году он опубликовал «Историю в рифмах о папессе Джоанне» — басню, которую большинство протестантских проповедников приняли за историю. Но Ганс сатирически отозвался и о лютеранах, осудив их жизнь как скандально противоречащую их вероучению: «Своим плотоядием, своими криками, своими издевательствами над священниками, своими ссорами, насмешками, оскорблениями и прочим неподобающим поведением вы, лютеране, привели Евангелие в великое презрение».50 Он присоединился к сотне других, оплакивая коммерцию и безнравственность эпохи.

В целом, если отбросить идеализацию Вагнера, Ганс Сакс может служить образцом грубоватого, но добродушного немца, которых, по крайней мере на юге, было большинство. Мы представляем его счастливым и мелодичным в течение сорока лет в его доме и его поэзии. Когда его первая жена умерла (1560), он женился в шестьдесят восемь лет на двадцатисемилетней красавице и пережил даже это испытание. Есть что сказать об эпохе и городе, в которых сапожник мог стать гуманистом, поэтом и музыкантом, приобрести и использовать большую библиотеку, изучить греческую литературу и философию, написать 6000 стихотворений и жить в разумном здравии и счастье, чтобы умереть в возрасте восьмидесяти двух лет.

Это было оживленное время в литературе Португалии. Волнующий стимул географических исследований, растущее богатство расширяющейся торговли, влияние Италии, гуманистов из Коимбры и Лиссабона, покровительство культурного двора — все это объединилось в эффлоресценцию, которая вскоре достигнет кульминации в «Лузиадах» (1572) Камоэна. В это время шла борьба между «старой школой» (Eschola Velha —) Жиль Висенте, которая лелеяла родные темы и формы, и «людьми пятнадцатого (нашего шестнадцатого) века» (Os Quinhentistas), которые следовали за Са де Мирандой в увлечении итальянскими и классическими модами и стилями. В течение тридцати четырех лет (1502–36) Жил Висенте, «португальский Шекспир», господствовал в театре со своими простыми autos, или актами; двор улыбался ему и ожидал, что он отметит каждое королевское событие пьесой; а когда король ссорился с папой, Жилу было позволено сатириковать папство с такой свободой, что Алеандр, увидев одну из пьес Висенте в Брюсселе, «подумал, что я в середине Саксонии, слушаю Лютера».51 Плодовитый драматург писал то на испанском, то на португальском, то на обоих, с вкраплениями итальянского и французского, церковной латыни и крестьянского сленга. Часто действие пьесы прерывалось, как у Шекспира, лирикой, которая проникала в сердца людей. Как и Шекспир, Гил был не только актером, но и драматургом; он был и режиссером, и постановщиком декораций. Кроме того, он был одним из лучших ювелиров эпохи.

В 1524 году Франсиско Са де Миранда вернулся из шестилетнего пребывания в Италии и привез с собой классическую лихорадку Ренессанса. Как Ронсар и Плеяда во Франции, как Спенсер и Сидни в Англии, он предлагал возвысить национальную литературу, моделируя ее сюжеты, метры и стиль по классическим образцам; как Иоахим дю Белле, он включил Петрарку в число классиков и представил сонет своим соотечественникам; как Жодель, он написал первую классическую трагедию на родном языке (1550); и он уже написал (1527) первую португальскую прозаическую комедию в классической форме. Его друг Бернардим Рибейру писал буколические стихи в стиле Вергилия и трагедии в манере Тассо: он произвел такой фурор своей страстью к одной из придворных дам, что был изгнан; его простили, вернули королевскую благосклонность, и он умер безумным (1552).

Школа ярких историков записывала триумфы исследователей. Каспар Корреа отправился в Индию, стал одним из секретарей Албукерке, разоблачал коррупцию среди чиновников и был убит в Малакке в 1565 году. На фоне этой активной жизни он написал в восьми томах так называемое «краткое изложение» португальского завоевания Индии (Lendas da India), полное красок той экспансивной эпохи. Фернао Лопеш де Кастаньеда полжизни путешествовал по Востоку и двадцать лет трудился над своей «Историей завоевания Индии португальцами» (Historia do descobrimento e conquista da India pelos Portuguezes). Жоао де Баррос в течение сорока лет занимал несколько административных должностей в Индийском доме в Лиссабоне и посрамил своих предшественников, не скопив никакого состояния. Он имел доступ ко всем архивам и собрал их в историю, которую назвал просто «Азия», но которая получила название «Десятилетия», поскольку три из четырех ее огромных томов охватывают периоды примерно по десять лет каждый. По порядку, точности и ясности она может сравниться с любым современным историческим сочинением, за исключением работ Макиавелли и Гвиччардини. Гордая нация отвергла бы все исключения и присвоила бы Баррошу титул «португальского Ливия».

Кастильский язык стал теперь литературным языком Испании. Галисийский, валенсийский, каталонский, андалузский диалекты сохранились в речи народа, а галисийский стал португальским; но использование кастильского в качестве языка государства и церкви при Фердинанде, Изабелле и Сименесе придало этому диалекту непреодолимый престиж, и с их времен до наших дней его мужественная звучность несет в себе литературу Испании. Увлечение языком проявилось у некоторых писателей этой эпохи. Антонио де Гевара подал пример лингвистических изысков и риторических изысков, а перевод его «Диалога принцев» (Reloj de principes, 1529) лордом Бернерсом помог сформировать эвфуизм «Эвфуса» Джона Лайли и глупую игру слов в ранних комедиях Шекспира.

Испанская литература воспевала религию, любовь и войну. Страсть к рыцарским романам достигла такого накала, что в 1555 году кортесы рекомендовали запретить их законом; такой указ действительно был издан в Испанской Америке; если бы он был введен в действие в Испании, мы могли бы не увидеть Дон Кихота. Одним из романов, пощаженных викарием при очистке рыцарской библиотеки, была «Влюбленная Диана» (1542) Хорхе де Монтемайора; она подражала «Аркадии» (1504) испано-итальянского поэта Санназаро, а сама была имитирована «Аркадией» сэра Филипа Сидни (1590). Роман Монтемайора в прозе и поэзии — один из тысячи примеров итальянского влияния на испанскую литературу; здесь снова завоеванные покоряли завоевателей. Хуан Боскан перевел «Кортильяно» Кастильоне в прозу, вполне достойную оригинала, и принял предложение венецианского поэта Навагеро популяризировать в Испании форму сонета.

Его друг Гарсиласо де ла Вега почти сразу довел эту форму до совершенства в кастильском языке. Как и многие другие испанские писатели этого периода, он происходил из высокого рода; его отец был послом Фердинанда и Изабеллы в Риме. Гарсиласо родился в Толедо в 1503 году и рано посвятил себя оружию. В 1532 году он отличился при отступлении турок из Вены; в 1535 году он был дважды тяжело ранен при осаде Туниса; несколько месяцев спустя он участвовал в тщетной кампании Карла V в Провансе. Во Фрежюсе он вызвался возглавить атаку на мешающий замок; он первым взобрался на стену; он получил удар по голове, от которого умер через несколько дней в возрасте тридцати трех лет. Один из тридцати семи сонетов, которые он завещал своему другу Боскану, затронул ноту, которая эхом отзывается в каждой войне:

Он не мог видеть, но тысячи книг с любовью вспоминали о нем. Историки записали его смерть в число главных событий того времени. Его стихи были напечатаны в удобных томиках, которые носили в карманах испанские солдаты в дюжине стран. Испанские лютнисты положили его стихи на музыку в виде мадригалов для виуэлы, а драматурги превратили эклоги в пьесы.

Испанская драма не замечала времени и не могла знать, что вскоре ей предстоит соперничать с елизаветинской. Одноактные комедии, фарсовые сатиры или эпизоды из популярных романов исполнялись бродячими игроками на публичной площади или во дворе трактира, иногда в княжеской резиденции или при королевском дворе. Лопе де Руэда, сменивший Хиля Висенте на посту главного поставщика автомобилей для таких трупп, прославился и дал нам слово — бобос, клоуны.

Историки были нарасхват. Гонсало Фернандес де Овьедо был назначен Карлом V историографом Нового Света и не слишком преуспел, написав объемную и плохо упорядоченную «Общую и естественную историю Западных Индий» (1535). За сорок лет проживания в Испанской Америке он разбогател на добыче золота, и его возмутила «Бревизимская реляция о разрушении Индий» (1539 f.), в которой Бартоломе де лас Касас разоблачал безжалостную эксплуатацию рабского труда туземцев на американских рудниках. Лас Касас отплыл вместе с Колумбом в 1502 году, стал епископом Чиапы в Мексике и почти всю свою жизнь отдал делу индейцев. В своих записках, адресованных испанскому правительству, он описывал, как быстро умирали туземцы от тяжелых условий труда, навязанных им поселенцами. Индейцы были приучены теплым климатом и простым питанием к случайному труду; они не добывали золото, а довольствовались тем, что извлекали его с поверхности земли или из русел мелких ручьев, и использовали только как украшение. Лас Касас подсчитал, что за тридцать восемь лет коренное население «Индий» сократилось с 12 000 000 (несомненно, слишком большое предположение) до 14 000.53 Доминиканские и иезуитские миссионеры вместе с Лас Касасом протестовали против рабства индейцев,54 а Изабелла неоднократно осуждала его.55 Фердинанд и Ксименес предписывали полугуманные условия для привлечения индейцев к труду,56 но пока эти сеньоры были поглощены европейской политикой, их инструкции по обращению с туземцами в основном игнорировались.

Небольшие дебаты касались завоевания Мексики. Франсиско Лопес де Гомара дал очень кортесовский отчет об этом изнасиловании; Берналь Диас дель Кастильо, протестуя, написал (1568 f.) свою «Историю истинного завоевания Новой Испании», которая, воздавая должную хвалу Кортесу, осуждает его за то, что он присвоил себе все почести и прибыли от завоевания, оставив немного для таких храбрых воинов, как Берналь. Это увлекательная книга, полная жажды действия, радости победы и искреннего изумления перед богатством и великолепием ацтекской Мексики. «Когда я смотрел на окружающие меня пейзажи, я думал про себя, что это сад мира». И затем он добавляет: «Все разрушено».57

Самая зрелая испанская история и самый знаменитый испанский роман этого периода приписываются одному и тому же человеку. Диего Уртадо де Мендоса родился в Гранаде примерно через одиннадцать лет после ее завоевания Фердинандом; его отец снискал лавры при осаде, а после падения города стал его губернатором. Получив образование в Саламанке, Болонье и Падуе, Мендоса приобрел широкую культуру в латинском, греческом и арабском языках, в философии и праве; он собирал классические тексты с усердием принца эпохи Возрождения, и когда Сулейман Великолепный попросил его назвать награду за некоторые добрые услуги, оказанные им Порте, он попросил лишь несколько греческих рукописей. Он занял высокое положение на дипломатической службе Карла V в Венеции, Риме и на Тридентском соборе. Павел III упрекнул его в том, что он передал Папе Римскому какое-то резкое послание Карла, но он ответил со всей гордостью испанского вельможи: «Я кавалерист, мой отец был им до меня, и как таковой мой долг — выполнять приказы моего королевского господина, не опасаясь вашего святейшества, пока я соблюдаю должное почтение к наместнику Христа. Я являюсь министром короля Испании…. в безопасности, как его представитель, даже от недовольства вашего святейшества».58

Последние исследования ставят под сомнение авторство Мендосы в создании первого в европейской литературе пикарескного романа «Жизнь и приключения Ласарильо де Тормеса». Хотя роман был напечатан только в 1553 году, он, вероятно, был написан за много лет до этого. То, что отпрыск семьи, менее знатной, чем королевская, сделал своим героем вора, было бы удивительно; еще более удивительно, что человек, изначально предназначавшийся для священничества, включил в свою историю такую острую сатиру на духовенство, что инквизиция запретила дальнейшее печатание книги, пока из нее не были удалены все оскорбления.59 Лазарильо* это бродяга, который, будучи поводырем слепого нищего, осваивает хитрости мелкого воровства и поднимается до высших преступлений, будучи слугой священника, монаха, капеллана, судебного пристава, продавца индульгенций. Даже на житейски мудрого молодого вора производят впечатление некоторые чудеса, которые устраивает торговец индульгенциями для продвижения своих товаров. «Должен признаться, что я, как и многие другие, был обманут в то время и считал своего хозяина чудом святости». 60 Это захватывающее повествование положило начало gusto picaresco, или «стилю плута», в художественной литературе; оно вызвало бесчисленные подражания, кульминацией которых стал самый знаменитый из пикаресковых романов, «Жиль Биас» (1715–35) Алена Лесажа.

Изгнанный со двора Филиппа II за то, что во время спора выхватил меч, Мендоса удалился в Гранаду, сочинил случайные стихи, слишком вольные, чтобы их напечатали при его жизни, и поведал о восстании мавров в 1568–70 годах в «Истории Гранадской войны», столь беспристрастной и справедливой по отношению к маврам, что и она не нашла издателя и увидела свет только в 1610 году, да и то лишь частично. Мендоса взял за образец Саллюста, соперничал с ним, украл пару тем у Тацита, но в целом это была первая испанская работа, которая вышла за рамки простой хроники или пропаганды и стала фактической историей, истолкованной с философским пониманием и представленной с литературным искусством. Мендоса умер в 1575 году в возрасте семидесяти двух лет. Он был одной из самых цельных личностей того времени, которое было богато цельными людьми.

Всегда, на этих торопливых страницах, совесть бежит наперегонки со временем и предупреждает торопливое перо, что, подобно спешащему путешественнику, оно лишь царапает поверхность. Сколько издателей, учителей, ученых, меценатов, поэтов, романтиков и безрассудных бунтарей трудились в течение полувека, чтобы создать литературу, которая здесь так узко ограничена, столько шедевров не названо, народы проигнорированы, некогда бессмертные гении обойдены одной строчкой! Ничего не поделаешь. Чернила иссякают; и пока они существуют, должно быть достаточно, чтобы из их царапин и брызг сложилась некая туманная картина мужчин и женщин, отдыхающих на время от теологии и войны, любящих формы красоты, а также миражи истины и силы, и строящих, вырезающих, пока мысль не найдет искусство, чтобы облечься в него, пока мудрость и музыка не сольются воедино, пока не возникнет литература, чтобы дать возможность нации говорить, чтобы эпоха влила свой дух в форму, созданную с такой любовью, что само время будет лелеять ее и пронесет через тысячу катастроф как реликвию расы.

АРТ должна была пострадать от Реформации хотя бы потому, что протестантизм верил в Десять заповедей. Разве не сказал Господь Бог: «Не делай себе никакого изображения и никакого подобия того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли»? (Исход 20:4) Как после этого всеобъемлющего запрета стало возможным репрезентативное искусство? Евреи подчинились и прошли мимо искусства. Мусульмане почти подчинились, их искусство было декоративным, в основном абстрактным, часто изображающим вещи, редко людей и никогда Бога. Протестантизм, заново открыв Ветхий Завет, пошел по семитской линии. Католицизм, чье греко-римское наследие затмило его иудейское происхождение, все больше и больше игнорировал вето: Готическая скульптура создавала святых и богов в камне, итальянская живопись изображала библейские сюжеты, а эпоха Возрождения совсем забыла о Второй заповеди в буйстве репрезентативного искусства. Возможно, тот старый интердикт был призван запретить изображение в магических целях, и у покровителей искусства в Италии эпохи Возрождения хватило здравого смысла отменить примитивное и теперь уже бессмысленное табу.

Церковь, величайший покровитель всех людей, использовала искусство для формирования безбуквенных догм и легенд веры. Церковному государственному деятелю, считавшему, что мифы жизненно важны для нравственности, такое использование искусства казалось разумным. Но когда мифы, например о чистилище, стали использоваться для финансирования экстравагантностей и злоупотреблений церкви, реформаторы простительно восстали против живописи и скульптуры, которые прививали эти мифы. В этом вопросе Лютер был умерен, даже если ему пришлось пересмотреть Заповеди. «Я не считаю, что Евангелие должно уничтожить все искусства, как полагают некоторые суеверные люди. Напротив, я хотел бы, чтобы все искусства…. служили Тому, Кто их создал и дал нам. Закон Моисея запрещал только изображение Бога».1 В 1526 году он призвал своих приверженцев «напасть на… идолопоклонников римского антихриста с помощью живописи».2 Даже Кальвин, чьи последователи были самыми ярыми иконоборцами, давал ограниченное одобрение изображениям. «Я не настолько щепетилен, чтобы утверждать, что не следует терпеть никаких изображений… но, видя, что искусство рисования и вырезания…. исходит от Бога, я требую, чтобы занятия искусством были чистыми и законными. Поэтому люди не должны рисовать и вырезать ничего, кроме того, что можно увидеть глазом».3 Реформаторы, менее человечные, чем Лютер, менее осторожные, чем Кальвин, предпочитали полностью объявить религиозную живопись и скульптуру вне закона и очистить свои церкви от всех украшений; «истина» изгоняла красоту как неверную. В Англии, Шотландии, Швейцарии и северной Германии разрушения были массовыми и беспорядочными; во Франции гугеноты переплавляли реликварии, святыни и другие сосуды, найденные в церквях, попавших в их руки. Мы должны были бы пережить пыл людей, рисковавших жизнью ради реформы религии, прежде чем смогли бы понять гневную страсть, которая в моменты победы уничтожала изображения, способствовавшие их порабощению. Разрушение было жестоким и варварским, но вину за него должно разделить учреждение, которое веками препятствовало своей собственной реформе.

Готическое искусство закончилось в этот период, но Реформация была лишь одной из причин его гибели. Реакция против средневековой церкви принесла с собой отвращение к стилям архитектуры и орнамента, долгое время ассоциировавшимся с ней. И все же готика умирала еще до выступления Лютера. Она не удалась как в католической Франции, так и в мятежных Германии и Англии; она была поглощена собственной вычурностью. И Ренессанс, так же как и Реформация, стал роковым для готики. Ведь Ренессанс пришел из Италии, которая никогда не любила готику и, даже приняв ее, пародировала; а Ренессанс распространился в основном среди образованных людей, чей вежливый скептицизм не мог понять восторженную веру времен крестовых походов и готики. По мере развития Реформации сама церковь, нашедшая в готической архитектуре свое высшее художественное выражение, слишком обеднела из-за потери Британии, Германии и Скандинавии и ущемления ее доходов католическими королями, чтобы финансировать искусство так же щедро, как раньше, или определять вкус и стиль. День за днем секуляризирующийся, языческий Ренессанс утверждал свои классические пристрастия над священными традициями средневековой веры и формы. Люди нечестиво потянулись через благочестивые и страшные века, чтобы вновь ухватиться за приземленные, любящие удовольствия страсти античности. Готике была объявлена война как искусству варваров, разрушивших императорский Рим. Покоренные римляне ожили, отстроили свои храмы, эксгумировали статуи своих богов и приказали сначала Италии, а затем Франции и Англии возобновить искусство, воплотившее в себе славу Греции и величие Рима. Ренессанс победил готику, а во Франции — Реформацию.

Во французской церковной архитектуре готика успешно боролась за передышку. Некоторые старые соборы добавляли новые элементы, обязательно готические; так, Сен-Пьер в Кане завершил свой знаменитый хор; Бове построил южный трансепт; и готика сделала почти последнее усилие, когда Жан Васт поднял над трансептом шпиль высотой 500 футов (1553). Когда в 1573 году, в День Вознесения, эта возвышающаяся дерзость рухнула на разрушенный хор, катастрофа символизировала конец самого благородного стиля в истории архитектуры.

В этот период меньшее готическое великолепие возвысилось в Понтуазе, Кутансе и десятке других городов Франции. В Париже, где каждый взгляд обнаруживает какое-нибудь чудо из верующего прошлого, появились две прекрасные готические церкви: Сент-Этьен-дю-Мон (1492–1626) и Сент-Эсташ (1532–1654). Но в них появились черты Ренессанса: в Сент-Этьенне — великолепный каменный экран, перекрывающий хор; в Сент-Эсташе — составные пилястры и квазикоринфские капители.

Замена церковной готики светской архитектурой Ренессанса отражала вкус Франциска I и гуманистический акцент на земных удовольствиях, а не на небесных надеждах. Экономическая выгода, аристократическое покровительство, языческий гедонизм, питавшие огонь искусства в Италии эпохи Возрождения, теперь питали преданность архитекторов, живописцев, скульпторов, гончаров и ювелиров во Франции. Итальянские художники были привлечены, чтобы соединить свое мастерство и декоративные мотивы с сохранившимися готическими формами. Не только в Париже, но и в Фонтенбло, Мулене, Туре, Бурже, Анжере, Лионе, Дижоне, Авиньоне и Экс-ан-Провансе блеск итальянского дизайна, реализм фламандской живописи, вкус и бисексуальное изящество французской аристократии объединились, чтобы создать во Франции искусство, которое бросило вызов итальянскому превосходству и унаследовало его.

Во главе движения стоял король, который любил искусство беззаветно и вместе с тем сдержанно. Легкомысленный, улыбчивый дух Франциска I вписал себя в архитектуру царствования. Osez! — говорил он своим художникам — «Смелее!».4 — и позволял им экспериментировать так, как не позволяла даже Италия. Он признал силу фламандцев в портретной живописи, оставил Жана Клуэ своим придворным художником, заказал портреты себя и своей свиты Йоосу ван Клеве. Но во всех искусствах изысканности и украшения его вдохновляла Италия. После победы при Мариньяно (1515) он посетил Милан, Павию, Болонью и другие итальянские города и с завистью изучал их архитектуру, живопись и мелкие искусства. Челлини цитирует его слова: «Я хорошо помню, как осматривал все лучшие работы, выполненные величайшими мастерами, во всей Италии»;5 Вероятно, преувеличение принадлежит пылкому Челлини. Вазари в десятке случаев отмечает покупку Франциском I произведений итальянского искусства через агентов в Риме, Флоренции, Венеции, Милане. Благодаря этим усилиям «Мона Лиза» Леонардо, «Леда» Микеланджело, «Венера с Купидоном» Бронзино, «Магдалина» Тициана и тысячи ваз, медалей, рисунков, статуэток, картин и гобеленов пересекли Альпы, чтобы закончить свое путешествие в Лувре.

Восторженный монарх, будь его воля, ввез бы всех лучших художников Италии. Деньги должны были быть щедрыми и заманчивыми. «Я задушу тебя золотом», — пообещал он Челлини. Бенвенуто приехал и пробыл здесь с перерывами (1541–45) достаточно долго, чтобы утвердить французское ювелирное дело в традициях изысканного дизайна и техники. Доменико Бернабеи «Боккадоро» приехал во Францию при Карле VIII; Франциск нанял его для разработки проекта нового отеля де Виль для Парижа (1532); прошло почти столетие, прежде чем он был закончен; Коммуна 1871 года сожгла его; он был перестроен по плану Боккадоро. Леонардо приехал в преклонном возрасте (1516); весь мир французского искусства и родословной поклонялся ему, но мы не знаем ни одной его работы во Франции. Андреа дель Сарто приехал (1518) и вскоре скрылся. Джованни Баттиста «II Россо» был переманен из Флоренции (1530) и оставался во Франции до своего самоубийства. Джулио Романо получил срочные приглашения, но был очарован Мантуей; однако он прислал своего самого блестящего помощника, Франческо Приматиччо (1532). Приехали Франческо Пеллегрино, Джакомо да Виньола, Никколо делл’Аббате, Себастьяно Серлио и, возможно, еще дюжина других. В то же время французских художников поощряли ехать в Италию и изучать дворцы Флоренции, Феррары и Милана, а также новый собор Святого Петра в Риме. Со времен завоевания Древнего Рима греческим искусством и мыслью не было такого обильного переливания культурной крови.

Туземные и фламандские художники возмущались итальянским соблазном, и в течение полувека (1498–1545) история французской архитектуры была королевской битвой между готическим стилем, прочно укоренившимся в почве, и итальянскими модами, просочившимися во Францию вслед за завоевателями. Эта борьба воплотилась в камне в замках Луары. Там готика все еще одерживала верх, и галльские мастера-мастера доминировали в проектировании: феодальный замок в защитном рву, с крепостными башнями, возвышающимися по углам в величественной вертикали; просторные многоугольные окна, чтобы приглашать солнце, и покатые крыши, чтобы сбрасывать снег, и мансардные окна, выглядывающие с крыш, как монокли. Но итальянским захватчикам было позволено опустить остроконечную арку обратно в более древнюю округлую форму, расположить фасады в виде ярусов прямоугольных окон, подкрепленных пилястрами и увенчанных фронтонами, и украсить интерьеры классическими колоннами, капителями, фризами, молдингами, кругляшами, арабесками и скульптурными роговыми изображениями растений, цветов, животных, фруктов, императорских бюстов и мифических божеств. Теоретически эти два стиля, готический и классический, были несочетаемы; их слияние в гармоничную красоту, достигнутое французской дискриминацией и вкусом, позволило Франции стать Элладой современного мира.

Строительная лихорадка — так назвал ее один удивительный генерал — «maladie de batir».6 — теперь охватила Францию, или Франциска. К старому замку в Блуа он пристроил (1515–19) для королевы Клод северное крыло, архитектором которого был француз Жак Сурдо, но стиль которого был вполне ренессансным. Посчитав неудобным строить лестницу внутри пристройки, Сурдо спроектировал одно из архитектурных синопсисов эпохи — внешнюю винтовую лестницу, поднимающуюся в восьмиугольной башне по трем ступеням к элегантной галерее, выступающей из крыши, каждая ступень которой богато украшена скульптурным балконом.

После смерти обремененной заботами королевы Франциск обратил свой архитектурный пыл на Шамбор — в трех милях к югу от Луары, в десяти к северо-востоку от Блуа. Там герцоги Орлеанские построили охотничий домик; Франциск заменил его (1526–44) преимущественно готическим замком, таким огромным, с 440 комнатами и конюшнями на 1200 лошадей, что на его строительство в течение двенадцати лет потребовалось 1800 рабочих. Французские дизайнеры сделали северный фасад восхитительным, но запутанным лабиринтом башен, «фонарей», пинаклей и скульптурных украшений, а интерьер выделили винтовой лестницей, уникальной по своему великолепию — двойной проход разделял подъем и спуск. Франциск любил Шамбор как счастливое место для охоты; здесь любил собираться его двор со всеми его атрибутами, и здесь он провел последние годы своей жизни. Большая часть внутреннего убранства была уничтожена революционерами в 1793 году в качестве запоздалой мести за королевскую экстравагантность. Другой дворец Франциска — Мадридский замок в Булонском лесу — был украшен майоликовым фасадом работы Джироламо делла Роббиа и полностью разрушен во время революции.

Экстравагантность была присуща не только королю. Многие его помощники обзавелись дворцами, которые до сих пор кажутся импортом из какого-то сказочного царства. Один из самых совершенных — Азе-ле-Ридо, на острове в Индре; Жиль Бертело, построивший его (1521), не зря был казначеем Франции. Томас Буайе, генеральный сборщик налогов в Нормандии, построил Шенонсо (1513 г.); Жан Коттеро, министр финансов, перестроил замок Ментенон; Гийом де Монморанси возвел роскошный дворец в Шантильи (1530 г.) — еще одна жертва революции. Его сын Анн де Монморанси, констебль Франции, возвел замок Экуэн (1531–40 гг.) близ Сен-Дени. Замок Вилландри был восстановлен Жаном ле Бретоном, государственным секретарем; Уссе был достроен Шарлем д’Эспине. Добавьте к этому дворцы Валансея, Семблансея в Туре, Эсковиля в Кане, Бернуи в Тулузе, Лаллемона в Бурже, Бур-терольда в Руане и сотню других — все продукты этого безрассудного правления, и мы сможем судить о процветании владык и бедности народа.

Чувствуя нехватку жилья, Франциск решил перестроить замок, который Людовик VII и Людовик IX возвели в Фонтенбло, поскольку это, по словам Челлини, было то место в его королевстве, которое король любил больше всего». Донжон и часовня были восстановлены, остальное снесено, а на месте замка Жиль де Бретон и Пьер Шамбиг возвели в стиле ренессанса скопление дворцов, соединенных изящной галереей Франсуа Премьера. Внешний вид здания не был привлекательным; возможно, король, подобно флорентийским князьям-купцам, считал, что вычурный фасад, расположенный так близко к городу, может привлечь дурной глаз жителей. Он сохранил свое эстетическое чутье для интерьера; там он опирался на итальянцев, воспитанных в декоративных традициях Рафаэля и Джулио Романо.

В течение десяти лет (1531–41) II Россо — так его прозвали за румяное лицо — работал над украшением галереи Франциска I. Вазари описывает художника, которому тогда было тридцать семь лет, как человека «с прекрасной внешностью, серьезной и любезной речью, искусного музыканта, искушенного философа» и «превосходного архитектора», а также скульптора и живописца;7 Такими были безраздельные люди той экспансивной эпохи. Россо разделил стены на пятнадцать панелей, каждая из которых была украшена в стиле Высокого Возрождения: основа из резного и инкрустированного орехового плинтуса; фреска со сценами из классической мифологии или истории; богатое окружение лепных украшений из статуй, раковин, оружия, медальонов, фигур животных или людей, гирлянд из фруктов или цветов; потолок из дерева с глубокими кессонами завершал эффект теплого цвета, чувственной красоты и беспечного восторга. Все это пришлось по вкусу королю. Он подарил Россо дом в Париже и пенсию в 1400 ливров (35 000 долларов?) в год. Художник, по словам Вазари, «жил как лорд, со своими слугами и лошадьми, давая банкеты для своих друзей». 8 Он собрал у себя полдюжины итальянских и несколько французских живописцев и скульпторов, которые составили основу и ядро «Школы Фонтенбло». На пике успеха и великолепия его итальянский нрав положил конец его карьере. Он обвинил одного из своих помощников, Франческо Пеллегрино, в том, что тот ограбил его; Пеллегрино, после долгих пыток, был признан невиновным; Россо, испытывая стыд и раскаяние, проглотил яд и умер в муках в возрасте сорока шести лет (1541).

Франциск оплакивал его, но в лице Приматиччо он уже нашел художника, способного продолжить дело Россо в том же стиле сладострастного воображения. Приматиччо был красивым молодым человеком двадцати семи лет, когда он приехал во Францию в 1532 году. Король вскоре признал его разносторонние способности архитектора, скульптора и живописца; он дал ему штат помощников, хорошее жалованье, а позже и доходы аббатства; так пожертвования верующих были превращены в искусство, которое, возможно, потрясло бы монахов. Приматиччо создал эскизы для королевских гобеленов, вырезал искусный дымоход для комнаты королевы Элеоноры в Фонтенбло и отплатил герцогине д’Этамп за ее покровительство и защиту, украсив ее комнату в замке картинами и лепными статуями. Картины неоднократно погибали от реставраций, но статуи сохранились в своем великолепии; одна лепная дама, воздевающая руки к карнизу, входит в число самых прекрасных фигур французского искусства. Как мог король, обожающий такое скромное бесстыдство, принять суровый кальвинизм вместо церкви, которая терпимо улыбалась этим очаровательным обнаженным девушкам?

Уход королевского сатира и воцарение сурового Генриха II не повредили статусу Приматиччо и не приглушили его стиль. Теперь (1551–56), при содействии Филибера Делорма и Никколо дельи Аббате, он спроектировал, расписал, вырезал и иным образом украсил галерею Генриха II в Фонтенбло. Здесь картины тоже разрушены, но изящество женских статуй манит, а торцевая стена представляет собой величественное великолепие классических элементов. Еще прекраснее, как нам говорят (ведь она была разрушена в 1738 году), была Галерея Улисса, которую Приматиччо и его компания украсили 161 сюжетом из Одиссеи.

Замок Фонтенбло ознаменовал триумф классического стиля во Франции. Франциск заполнил его залы скульптурами и предметами искусства, купленными для него в Италии и усиливающими классический посыл своим совершенством. Тем временем Себастьяно Серлио, некоторое время работавший в Фонтенбло, опубликовал свою «Opere di architettura» (1548), проповедующую витрувианский классицизм своего учителя Бальдассаре Петруцци; она была сразу же переведена на французский язык Жаном Мартеном, который также перевел Витрувия (1547). Из школы Фонтенбло французские художники, обучавшиеся у Россо или Приматиччо, распространили классические нормы и идеалы по Франции; они оставались господствующими там в течение столетий, вместе с соответствующими классическими литературными формами, открытыми Плеядой. Вдохновленные Серлио и Витрувием, французские художники, такие как Жак А. дю Серсо, Жан Буллан и Делорм, отправились в Италию, чтобы изучить остатки римской архитектуры, и, вернувшись, написали трактаты, формулирующие классические идеи. Подобно Ронсару и Дю Белле, они осуждали средневековые стили как варварские и стремились преобразовать материю в форму. Благодаря этим людям, их работам и книгам архитектор стал художником, отличным от мастера-каменщика и занимающим высокое место в социальной шкале. Итальянские художники больше не были нужны во французском строительстве, потому что Франция теперь отправилась за архитектурным вдохновением не в Италию, а в сам Древний Рим, и осуществила великолепный синтез классических ордеров с традициями и климатом Франции.

В этой атмосфере мысли и искусства формировалось самое благородное гражданское здание Франции. Если сегодня посмотреть на Лувр с левого берега Сены, или постоять в его величественных дворах, или день за днем бродить по этой сокровищнице мира, дух замирает от благоговения перед необъятностью памятника. Если бы при всеобщем опустошении можно было спасти только одно здание, мы бы выбрали это. Филипп Август возвел его первую форму около 1191 года как крепость-замок для защиты Парижа от вторжения по Сене. Карл V добавил два новых крыла (1357), внешнюю лестницу, которая, возможно, напоминает драгоценный камень в Блуа. Посчитав это средневековое строение, наполовину дворец, наполовину тюрьму, неподходящим для проживания и развлечений, Франциск снес его и поручил Пьеру Леско (1546) возвести на его месте замок, подобающий французскому королю эпохи Возрождения. Когда через год Франциск умер, Генрих II приказал продолжить строительство.

Леско был дворянином и священником, сеньором де Кланьи, аббатом Клермона, каноником Нотр-Дам, художником, скульптором, архитектором. Именно он спроектировал чердак церкви Сен-Жермен-л’Осерруа (разрушена в 1745 году) и дворец, который сейчас является отелем Карнавале. В обоих случаях он привлек к помощи своего друга Жана Гужона для создания декоративной скульптуры, а когда работа над новым Лувром немного продвинулась, он попросил Гужона приехать и украсить его. В 1548 году Леско возвел западное крыло дворцов, которые теперь окружают Корре, или Квадратный двор Лувра. Стиль итальянского Возрождения диктовал фасад от земли до крыши — исключительно, как сказал бы Рабле: три яруса прямоугольных окон, ярусы разделены мраморными карнизами, окна — классическими колоннами; три портика, поддерживаемые элегантными классическими колоннами; только покатая крыша была французской, и там лепнина тоже была классической. Общий вид был бы слишком суров, если бы Гужон не вставил статуи в ниши портиков, не вырезал изысканные рельефы на фронтонах и под карнизами, а также не увенчал центральный выступ эмблемой Генриха и Дианы. В крыле Леско Гужон построил Зал Кариатид — четыре величественные женщины, поддерживающие галерею для музыкантов; и снова Гужон украсил свод большой лестницы, ведущей в королевские покои, где спали короли Франции от Генриха IV до Людовика XIV. Работы над Лувром продолжались при Карле IX, Генрихе IV, Людовике XIII и XIV, Наполеоне I и III, всегда верные стилю, заданному Леско и Гужоном, и до сегодняшнего дня раскинувшееся здание представляет собой конгломерат 350 лет цивилизации, превратившей труд народа в великолепие искусства. Был бы Лувр возможен, если бы аристократия была справедливой?

Для Генриха II и Дианы де Пуатье Филибер Делорм создал архитектурные эдемы. В юности Филиберт изучал и измерял остатки классического Рима; он любил их, но, вернувшись во Францию, объявил, что отныне французская архитектура должна быть французской. Его дух классического идолопоклонства и французского патриотизма как раз и был программой Плеяды. Он спроектировал подковообразную лестницу в Дворе приемов в Фонтенбло, камин и кессонный потолок в Галерее Генриха II. Для Дианы он построил в Анете (1548–53) настоящий город дворцов и формальных садов; Челлини поместил на фронтоне свою Нимфу из Фонтенбло, а Гужон превзошел флорентийца своей группой Дианы с оленем. Большая часть этого дорогостоящего рая была разрушена; во дворе парижской Школы изящных искусств сохранились невыразительные ворота. Для той же триумфальной хозяйки Делорм достроил Шенонсо — небольшой подарок от очарованного короля; именно Филипп придумал расширить дворец за Шер. Когда Екатерина де Медичи отобрала замок у Дианы, Делорм продолжал трудиться в нем, пока шедевр не был завершен. На некоторое время его слишком математический стиль перестал нравиться, и он ушел на покой, чтобы написать энциклопедический «Трактат об архитектуре». В преклонном возрасте он был вновь призван к работе Екатериной и спроектировал для нее новый дворец Тюильри (1564–70), который был разрушен Коммуной 1871 года. От всех своих покровителей он получал богатые вознаграждения. Он стал священником и занимал несколько плодотворных постов. Он умер (1570) каноником Нотр-Дама и в своем завещании обеспечил двух незаконнорожденных детей.9

Жан Буллан завершил блестящее трио архитекторов, украшавших Францию во времена правления мужа и сыновей Екатерины. В тридцать лет в Экуэне он прославился, спроектировав для Анны де Монморанси замок, совершенно совершенный в своих классических линиях. В шестидесятилетнем возрасте он сменил Делорма на строительстве Тюильри и продолжал работать до самой смерти — de jour en jour en apprenant mourant, как он говорил — «изо дня в день, учась умирать».

Сейчас модно сожалеть об импорте итальянских стилей во французское строительство и предполагать, что родная готика, оставшись без этого влияния, могла бы превратиться в гражданскую архитектуру, более подходящую для французского изящества, чем относительно строгие линии классических ордеров. Но готика умирала от старости, возможно, от старческого маразма и фламбированных старых кружев; она исчерпала себя. Греческий акцент на сдержанности, простоте, стабильности и четких структурных линиях хорошо подходил для того, чтобы умерить французскую пылкость до дисциплинированной зрелости. Некоторая средневековая причудливость была принесена в жертву, но и она уже отжила свой век и кажется живописной именно потому, что умерла. По мере того как французская архитектура эпохи Возрождения вырабатывала свой национальный характер, сочетая мансардные окна и покатые крыши с колоннами, капителями и фронтонами, она на три столетия дала Франции стиль зданий, которому завидовала Западная Европа; и теперь, когда он тоже уходит в прошлое, мы понимаем, что он был прекрасен.

Тысячи художников-ремесленников украшали французскую жизнь в этот яркий век Франсуа Премьера и Анри Дё. Деревообработчики украшали резьбой хоровые кассы Бове, Амьена, Ауша и Бру, осмеливались украшать готические постройки ренессансной игрой фавнов, сивилл, вакханок, сатиров, даже, время от времени, Венеры, Купидона, Ганимеда. Или они делали — для нашей безумной погони — столы, стулья, рамы, придиры, подставки и шкафы, украшая их, возможно, множеством орнаментов, а иногда инкрустируя металлом, слоновой костью или драгоценными камнями. Мастера по металлу, достигшие теперь вершины своего мастерства, прославляли утварь и оружие дамаскировкой или гравировкой, создавали решетки — поэмы в железной ажурности — для капелл, святилищ, садов и гробниц или делали такие петли, как на западных дверях Нотр-Дама, столь прекрасные, что благочестие приписывало их ангельским рукам. Челлини, у которого после удовлетворения собственных потребностей оставалось мало похвал для других, признавался, что в изготовлении церковных тарелок или таких домашних тарелок, какие Жан Дюре гравировал для Генриха II, французские ювелиры «достигли такой степени совершенства, какой больше нигде не встретишь».10 Витражи в капелле Маргариты Австрийской в Бру, в Сент-Этьенне в Бове или в Сент-Этьенн-дю-Мон в Париже возвещали о еще не ушедшей славе. В Фонтенбло Франциск основал фабрику, на которой гобелены ткались одним куском, а не делались, как раньше, отдельными секциями, а затем сшивались вместе; золотые и серебряные нити пышно смешивались с крашеным шелком и шерстью. После 1530 года узоры и сюжеты французских гобеленов перестали быть готическими и рыцарскими, а стали повторять итальянские образцы и темы эпохи Возрождения.

В керамике майолики Лиона, фаянса юга Франции, эмали Лиможа преобладали ренессансные мотивы. Леонард Лимузен и другие расписывали блестящей плавкой эмалью изящные формы растений и животных, богов и людей на медных тазах, вазах, фужерах, чашках, солонках и другой скромной утвари, возведенной в ранг произведений искусства. Франциск и здесь взял верх, назначил Леонарда главой королевской мануфактуры эмалей в Лиможе и увенчал его титулом камердинера короля. Леонард специализировался на написании портретов в эмали на медных пластинах; прекрасный образец, изображающий самого Франциска, хранится в музее Метрополитен в Нью-Йорке; многие другие находятся в галерее Аполлона в Лувре, тихо свидетельствуя о золотом дне.

Портрет был полностью развитым искусством во Франции до прихода итальянцев. Кто из итальянцев во Франции мог бы превзойти портрет Гийома де Монморанси, написанный анонимным мастером около 1520 года и хранящийся сейчас в Лионском музее? Voilà un homme! — это не живописный комплимент, это человек. Россо, Приматиччо, дель’Аббате и другие представители школы Фонтенбло привезли во Францию то, чему научились у Рафаэля, Перино дель Вага, Джованни да Удине или Джулио Романо, украсив пилястры, карнизы, потолки… «гротесками» или игривыми фигурами херувимов, детей, спиралями, арабесками и растениями. Неназванный представитель этой школы написал Диану де Пуатье, которая сейчас находится в музее Вустера, штат Массачусетс, — сидящую за своим туалетом, одетую в диадему. После 1545 года многие фламандские художники, включая Брейгеля Старшего, приехали во Францию, чтобы изучить работы в Фонтенбло. Но их собственный стиль был слишком глубоко укоренен, чтобы поддаться итальянскому влиянию; реалистическая сила их портретов возобладала над женственным изяществом наследников Рафаэля.

Одна фламандская семья во Франции почти представляла собой самостоятельную школу. Жан (Жан, Жаннет, Жане) Клуэ был приписан ко двору Франциска в Туре и Париже; весь мир знает портрет короля, написанный им около 1525 года и хранящийся сейчас в Лувре: гордый, тщеславный, счастливый королевский род перед самым падением. Сын Жана, Франсуа Клуэ, сменил его на посту придворного художника и запечатлел сановников четырех царствований мелом или маслом. Его Генрих II превосходит Франциска I его отца: мы поражены, видя пропасть между галантным и мрачным сыном; мы можем понять, как этот человек мог санкционировать chambre ardente для преследования ереси, хотя мы не видим в почти боргианском лице ни намека на его неизменную преданность Диане. Некоторое время Корнель де Лион, работавший в конкурирующем ателье, бросал вызов Клуэ в таких портретах, как портрет Марешаля Бонниве, любовника Маргариты. Но ни один современник во Франции не смог сравниться с галереей портретов, которые Франсуа Клуэ сделал для Екатерины Медичи, Франциска II, Марии Шотландской, Елизаветы Валуа, Филиппа II, Маргариты, будущей жены Генриха IV, и Карла IX в юности — слишком прекрасного, чтобы предсказать испуганному королю резню. Фламандский реализм и правдивость в этих портретах сменяются французской деликатностью, точностью и живостью; тон приглушен, линия точна и уверенна, элементы сложного характера уловлены и объединены; только Англия Гольбейна могла наслаждаться таким колоритным историком.

Скульптура была служанкой архитектуры, и все же именно скульпторы делали архитектуру блестящей. Теперь, действительно, французская скульптура изливала шедевры, не уступающие тем, что Микеланджело и другие вырезали из Каррары. Были смоделированы гробницы властителей: Людовика XII и Анны Бретанской работы Джованни ди Джусто Бетти (Сен-Дени); двух кардиналов Амбуазских работы Ролана Леру и Жана Гужона (Руан); и Луи де Брезе, мужа Дианы, в том же соборе, неопределенного авторства. Руанские гробницы кажутся слишком богато украшенными, чтобы соответствовать смертности, но кардиналы почти ожили в образе неидеализированных сильных администраторов, для которых религия была одним из аспектов государственного управления. Франциск I, его жена Клод и дочь Шарлотта были похоронены в Сен-Дени в усыпальнице в стиле ренессанс по проекту Делорма с великолепными скульптурами Пьера Бонтемпса. Рядом находится небольшое шедевр Бонтемпса — погребальная урна для сердца короля. Французские скульпторы больше не нуждались в итальянской опеке, чтобы унаследовать классическое искусство Рима.

Жан Гужон унаследовал, по крайней мере, классическое изящество. Впервые мы слышим о нем в 1540 году, когда он упоминается как «каменотес и каменщик» в Руане. Там он вырезал колонны, поддерживающие орган в церкви Сен-Маклу, и вырезал статуи для гробниц кардиналов и, возможно, для гробницы Брезе. Он украсил палисадник в церкви Сен-Жермен-л’Осерруа скульптурами, частично сохранившимися в Лувре и напоминающими эллинистические рельефы ритмичным изяществом линий. Характерное для Гужона качество женской грации достигло совершенства в «Нимфах», которые он создал для «Фонтана невинных» по проекту Леско (1547); Бернини считал эти фигуры самыми красивыми произведениями искусства в Париже. Мы уже отмечали «Диану и оленя» Гужона в Анете и его скульптуры в Лувре. Его языческие божества и идеализация женской формы означают для Франции триумф Ренессанса над Реформацией, классики над готикой, женщины над ее средневековыми противниками. Однако традиция описывает Гужона как гугенота. Около 1542 года в качестве наказания за посещение лютеранской проповеди он был приговорен пройти по улицам Парижа в рубашке и стать свидетелем сожжения протестантского проповедника.11 Ближе к 1562 году он уехал из Франции в Италию. Он умер в Болонье до 1568 года, в безвестности, едва ли заслуженной человеком, который привел к кульминации искусство Возрождения во Франции.

За исключением Брейгеля и гобеленов, это был период застоя в искусстве Лоуленда. Живопись колебалась между подражанием итальянцам — изысканная техника, богатый колорит, классическая мифология, обнаженные женщины и римские архитектурные фоны — и собственным стремлением к реалистичному изображению выдающихся людей и обычных вещей. Покровительство исходило не только от двора, церкви и аристократии, но все чаще от богатых купцов, которые предлагали свои крепкие формы и полные щеки для восхищения потомков и любили видеть отражение в живописи бытовых сцен и сельских пейзажей своей реальной жизни. Чувство юмора, иногда гротескного, пришло на смену возвышенному настроению итальянских мастеров. Микеланджело критиковал то, что казалось ему недостатком дискриминации и благородства во фламандском искусстве: «Во Фландрии рисуют только для того, чтобы обмануть внешний взгляд, вещи, которые радуют вас… трава полей, тени деревьев, мосты и реки…. и маленькие предметы тут и там…. без тщательного отбора и отбраковки».12 Для Микеланджело искусство было отбором значимых вещей для иллюстрации благородства, а не беспорядочным отображением действительности; его торжественная натура, заключенная в неподъемные сапоги и мизантропическую замкнутость, была невосприимчива к великолепию зеленых полей и ласке очага.

Со своей стороны, мы делаем благодарный поклон Иоахиму Патиниру, хотя бы за леонардовский пейзаж в его «Святом Иерониме»; Йоосу ван Клеве за прекрасный портрет Элеоноры Португальской; Бернарту ван Орли за его Святое семейство в Прадо, гобелены и витражи в брюссельской церкви Св. Гудуле; Лукасу ван Лейдену за то, что в свои тридцать девять лет он собрал столько великолепных гравюр и ксилографий; Яну ван Скорелю за Магдалину, лелеющую вазу с миро, из которой она омывала ноги Христа; Антонису Мору за его сильные портреты Алвы, кардинала Гранвелла, Филиппа II, Марии Тюдор и, не в последнюю очередь, его самого.

Обратите внимание, что ремесло живописца в Нидерландах передавалось по наследству. Йос ван Клив передал часть своего мастерства сыну Корнелису, который написал несколько прекрасных портретов, прежде чем сошел с ума. Ян Массис, унаследовав мастерскую своего отца Квентина, писал по преимуществу обнаженных Юдифь, Сюзанну и старцев; его сын Квентин Массис II продолжил это ремесло, а его брат Корнелис увез свое искусство в Англию и написал Генриха VIII в преклонном возрасте, раздувшегося и отвратительного. Питер Пурбус и его сын Франс писали в Брюгге портреты и патиссоны, а сын Франса Франс Пурбус II — портреты в Париже и Мантуе. А еще были Питер «Дролл» Брейгель, его жена-художница, его теща-художница, его сыновья Питер «Ад» Брейгель и Ян «Бархат» Брейгель, его внуки-художники, его правнуки-художники……

Питер Брейгель Старший, чья слава относится к неизбывной моде нашего времени, возможно, получил свое имя от одной из двух деревень Брейгеля в Брабанте; одна из них находилась недалеко от Хертогенбоса, где родился Иероним Босх, и в церквях которого Питер мог видеть несколько картин человека, повлиявшего на его творчество не больше, чем сама природа. В двадцать пять лет (ок. 1545 г.) он переехал в Антверпен и поступил в ученики к Питеру Коеке, чьи пейзажные ксилографии, возможно, помогли сформировать у молодого художника интерес к полям, лесам, водам и небу. У этого младшего Питера родилась дочь Мария, которую Брейгель в детстве носил на руках и которую позже сделал своей женой. В 1552 году он последовал обычаю своего ремесла и отправился учиться живописи в Италию. Он вернулся в Антверпен с этюдником, испещренным итальянскими пейзажами, но без видимого итальянского влияния на свою технику; до конца он практически игнорировал тонкую моделировку, кьяроскуро и колоратуру южных мастеров. Вернувшись в Антверпен, он жил с экономкой-наложницей, на которой обещал жениться, когда она перестанет лгать; он записывал ее ложь зарубками на палочке; не имея палочки для собственных грехов, он отказался от нее, когда зарубки переполнились. В возрасте сорока лет (1563) он женился на Марии Коеке, которой было уже семнадцать, и повиновался ее призыву переехать в Брюссель. Ему оставалось всего шесть лет жизни.

Хотя за его картины его прозвали «крестьянином Брейгелем», он был культурным человеком, читал Гомера, Вергилия, Горация, Овидия, Рабле, возможно, Эразма.13 Карел Мандер, голландский Вазари, описывал его как «спокойного и уравновешенного, мало говорящего, но забавного в компании, с удовольствием наводящего ужас на людей…. рассказами о призраках и баньши»;14 Отсюда, возможно, и другой его прозвище, «Тролль Брейгель». Его чувство юмора склонялось к сатире, но он умерял его сочувствием. На современной гравюре он изображен сильно заросшим бородой, с лицом, на котором запечатлены черты серьезного раздумья.15 Временами он вслед за Босхом воспринимал жизнь как беспечную спешку большинства душ в ад. В «Дулле Грит» он изобразил ад так же отвратительно и путано, как и сам Босх; а в «Триумфе смерти» он представлял смерть не как естественный сон измученных форм, а как жуткое отсечение конечностей и жизни — скелеты, на которые нападают короли, кардиналы, рыцари и крестьяне со стрелами, топорами, камнями и косами — преступники, обезглавленные, повешенные или привязанные к колесу — черепа и трупы, едущие в телеге; вот еще один вариант этого: «Пляска смерти», промелькнувшая в искусстве этого мрачного века.

Религиозные картины Брейгеля продолжают серьезное настроение. В них нет ни величия, ни легкого изящества итальянских картин; они просто переосмысливают библейский сюжет в терминах фламандского климата, физиономий и одежды. В них редко проявляется религиозное чувство; большинство из них — оправдание для рисования толпы. Даже лица на них не выражают никаких чувств; люди, которые толкаются друг с другом, чтобы увидеть, как Христос несет свой крест, кажется, не обращают внимания на Его страдания, а лишь стремятся получить хороший вид. Некоторые картины представляют собой библейские притчи, как, например, «Сеятель»; другие, вслед за Босхом, берут за основу притчи. В «Слепых, ведущих слепых» показана череда тупоглазых крестьян, жестоко уродливых, следующих друг за другом в канаву; а «Нидерландские пословицы» иллюстрируют на одной огромной картине около сотни старых пил, включая некоторые из них с раблезианским ароматом.

Основной интерес Брейгеля вызывали крестьянские толпы, а также пейзажи, освещающие своей безразличной благотворностью или злотворностью тщетную, простительную деятельность людей. Возможно, он считал, что в толпе безопасно; там не нужно индивидуализировать лица или моделировать плоть. Он отказывался изображать людей, позирующих для искусства или истории; он предпочитал показывать мужчин, женщин и детей, идущих, бегущих, прыгающих, танцующих, играющих в игры, во всем многообразии оживления и естественности жизни. Он вспоминал сцены своего детства и с удовольствием созерцал, присоединялся к веселью и пиршествам, музыке и спариванию крестьян. Несколько раз они с другом переодевались в крестьян, посещали деревенские ярмарки и свадьбы и, притворяясь родственниками, приносили подарки жениху и невесте.16 Несомненно, во время таких вылазок Питер брал с собой этюдник, ведь среди сохранившихся рисунков много деревенских фигур и событий. У него не было ни вкуса, ни заказов от аристократов, которых так выгодно изображали Мор и Тициан; он рисовал только простых людей, и даже его собаки были дворняжками, которых можно было встретить в любом городском переулке или сельской хижине. Он знал горькую сторону крестьянской жизни и иногда представлял ее как многоликую путаницу дураков. Но он любил рисовать игры деревенских детей, танцы их старших, буйство их свадеб. В «Земле Кокейна» крестьяне, измученные трудом, любовью или выпивкой, растянулись на траве, мечтая об Утопии. Именно крестьянин, кажется, говорит Брейгель, знает, как играть и спать, а также как работать, спариваться и умирать.

Против смерти он видел только одно утешение: она — неотъемлемая часть той Природы, которую он принял во всех ее формах красоты и ужаса, роста, упадка и обновления. Пейзаж искупает человека; нелепость части прощается величием целого. До этого — за исключением Альтдорфера — пейзажи писались как фон и придаток к человеческим фигурам и событиям: Брейгель сделал сам пейзаж картиной, а людей на нем — просто происшествиями. В «Падении Икара» небо, океан, горы и солнце поглотили все внимание художника и участников картины; Икар на двух незаметных ногах нелепо погружается в море; а в «Буре» человек едва заметен, потерян и беспомощен в войне и силе стихий.

Искусство и философия Брейгеля достигают кульминации в пяти картинах, оставшихся от серии, которая должна была иллюстрировать настроения года. В «Жатве пшеницы» схематично изображены срезание и укладка снопов, работники обедают или дремлют под видимым зноем и неподвижностью летнего воздуха. В «Сенокосе» девушки и юноши несут осенние плоды полей в корзинах на головах, фермер точит косу, крепкие женщины сгребают сено, мужчины укладывают его на верхушку повозки, лошади в перерывах между работой лакомятся едой. Возвращение стада предвещает зиму — небо темнеет, скот возвращается в свои стойла. Лучшая из серий — «Охотники на снегу»: крыши и земля белы; дома в удивительной перспективе раскинулись по равнинам и холмам; мужчины катаются на коньках, играют в хоккей, падают на лед; охотники с собаками отправляются за едой; деревья голые, но птицы в ветвях обещают весну. Мрачный день — это зима, которая хмурится на прощание. В этих картинах Брейгель достиг своего пика и создал прецедент для снежных пейзажей будущего искусства Лоуленда.

Только художник или знаток может судить об этих картинах по их художественному качеству и технике. Брейгель, кажется, доволен тем, что придает своим фигурам два измерения, не утруждает себя смешением тени с их сущностью; он позволяет нашему воображению, если оно должно, добавить третье измерение к двум. Его слишком интересуют толпы, чтобы заботиться об отдельных людях; почти все его крестьяне похожи друг на друга, нескладные куски плоти. Он не претендует на роль реалиста, разве что в грубой форме. Он помещает в одну картину так много людей или эпизодов, что единство кажется принесенным в жертву; но он улавливает бессознательное единство деревни, толпы, волны жизни.

Что он хочет сказать? Шутит ли он, смеясь над человеком как над гротескной «редькой с вилкой», а над жизнью — как над глупым шагом к разложению? Он наслаждался буйным размахом крестьянской пляски, сочувствовал их труду и со снисходительным юмором смотрел на их пьяный сон. Но от Босха он так и не оправился. Подобно тому не святому Иерониму, он получал сардоническое удовольствие от изображения горькой стороны человеческой комедии — калек и преступников, побежденных и непристойных, неумолимой победы смерти. Кажется, он искал уродливых крестьян; он карикатурно изображает их, никогда не позволяет им улыбаться или смеяться; если он и придает их грубым лицам какое-либо выражение, то это выражение тупого безразличия, чувствительности, выбитой ударами жизни.17 Его поражало и задевало равнодушие, с которым счастливцы переносят страдания несчастных, поспешность и облегчение, с которыми живые забывают мертвых. Его угнетала огромная перспектива природы — та необъятность неба, под которым все человеческие события кажутся утонувшими в ничтожестве, а добродетель и порок, рост и упадок, благородство и бесчестье — потерянными в огромной и беспорядочной тщете, а человек — поглощенным пейзажем мира.

Мы не знаем, была ли это настоящая философия Брейгеля или просто игривость его искусства. Мы также не знаем, почему он так рано отказался от борьбы, умерев в сорок девять лет (1569); возможно, больше лет смягчили бы его гнев. Он завещал жене двусмысленную картину «Веселый путь на виселицу» — мастерскую композицию в свежей зелени и далеких голубых тонах: крестьяне танцуют у деревенской виселицы, а на ней сидит сорока, эмблема болтливого языка.

Во время Реформации немецкая церковная архитектура находилась в подполье. Ни одна новая церковь не была возведена в ранг искусства и благочестия; многие церкви остались недостроенными; многие были снесены, а из их камней сложили княжеские замки. Протестантские церкви посвятили себя суровой простоте, а католические, как бы наперекор, устремились к чрезмерной декоративности, в то время как Ренессанс перешел в барокко.

Гражданская и дворцовая архитектура пришла на смену соборам, когда герцоги сменили епископов, а государство поглотило церковь. Некоторые живописные гражданские сооружения этого периода стали жертвами Второй мировой войны: Альтхаус в Брунсвике, Дом гильдии мясников в Хильдесхайме, Ратхаус или ратуша в Нимегене в стиле ренессанс. Самой претенциозной архитектурой этой и следующей эпохи стали огромные замки для территориальных князей: Дрезденский замок, который обошелся народу в 100 000 флоринов (2 500 000 долларов?); дворец герцога Кристофера в Штутгарте, настолько роскошный по обстановке и мебели, что городские магистраты предупредили герцога, что роскошь его двора скандально контрастирует с бедностью его народа; и огромный Гейдельбергский замок, начатый в XIII веке, перестроенный в стиле Ренессанса в 1556–63 годах и частично разрушенный во время Второй мировой войны.

Художественные ремесла сохранили свое превосходство на службе у князей, дворян, купцов и финансистов. Кабинетные мастера, резчики по дереву, резчики по слоновой кости, граверы, миниатюристы, текстильщики, железообработчики, гончары, золотых дел мастера, оружейники, ювелиры — все они владели старыми средневековыми навыками, хотя и были склонны жертвовать вкусом и формой в пользу сложности орнамента. Многие художники рисовали эскизы для гравюр на дереве так же тщательно, как если бы они делали портреты королей; а такие гравёры, как Ганс Лютцебургер из Базеля, работали с преданностью Дюрера. Ювелиры Нюрнберга, Мюнхена и Вены были на высоте; Венцель Ямницер мог бы бросить вызов Челлини. Около 1547 года немецкие художники начали расписывать стекло эмалевыми красками; таким образом, сосуды и окна приобретали грубый, но богатый рисунок, и преуспевающий буржуа мог вписать свое изображение в оконные стекла своего дома.

Немецкие скульпторы продолжали отдавать предпочтение металлическим статуям и рельефам. Сыновья Петера Визе продолжили его ремесло: Петер Младший отлил бронзовую доску Орфея и Эвридики; Ганс спроектировал красивый фонтан Аполлона для двора ратуши Нюрнберга; Паулю обычно приписывают симпатичную фигуру из дерева, известную как Нюрнбергская мадонна. Петер Флотнер из Нюрнберга отлил превосходные рельефы Зависти, Справедливости, Сатурна и Музы танца. Один из самых восхитительных предметов в Лувре — бюст Отто Генриха, графа Палатина, работы Иоахима Дешлера, шесть с половиной дюймов в высоту и почти столько же в ширину, с лицом, сформированным годами приятного аппетита; это немецкий юмор в самом широком его проявлении.

Слава немецкого искусства по-прежнему принадлежала живописи. Гольбейн сравнялся с Дюрером, Кранах следовал за ними по пятам, а Бальдунг Гриен, Альтдорфер и Амбергер составили достойную вторую линию. Ганс Бальдунг Гриен прославился алтарной картиной для собора Фрайбург-им-Брайсгау; но более привлекательна «Мадонна с попугаем» — красавица-тевтонка с золотыми волосами и попугаем, клюющим ее щеки. Кристофер Амбергер написал несколько элегантных портретов; в Лилльском музее есть его Карл V, искренний, умный, зарождающийся фанатик; в Чикагском институте искусств есть «Мужской портрет» — тонко выточенное, нежное лицо. Альбрехт Альтдорфер выделяется в этой небольшой группе богатством своих пейзажей. В его «Святом Георгии» рыцарь и дракон почти не видны в окружении толпящихся деревьев; даже «Битва при Арбеле» теряет воюющих в изобилии башен, гор, вод, облаков и солнца. Эти картины, а также «Отдых во время бегства в Египет» — одни из первых настоящих пейзажей в современной живописи.

Лукас Кранах Старший получил свое имя от родного города Кронах в Верхней Франконии. Мы почти ничего не знаем о нем до его назначения в возрасте тридцати двух лет придворным художником курфюрста Фридриха Мудрого в Виттенберге (1504). Он сохранял свою должность при саксонском дворе, там или в Веймаре, в течение почти пятидесяти лет. Он познакомился с Лютером, понравился ему, изображал его снова и снова и иллюстрировал некоторые труды реформатора карикатурами на римских пап; впрочем, он делал портреты и таких знатных католиков, как герцог Альва и архиепископ Альбрехт Майнцский. У него была хорошая деловая голова, он превратил свою студию в фабрику портретов и религиозных картин, продавал книги и лекарства на стороне, стал бургомистром Виттенберга в 1565 году и умер, пресыщенный деньгами и годами.

Итальянское влияние к этому времени достигло Виттенберга. Оно проявляется в изяществе религиозных картин Кранаха, более заметно в его мифологиях и наиболее заметно в его обнаженной натуре. Теперь, как и в Италии, языческий пантеон конкурирует с Марией, Христом и святыми, но немецкий юмор оживляет традицию, высмеивая благополучно умерших богов. На «Суде Париса» Кранаха троянский соблазнитель засыпает, а дрожащие красавицы ждут, когда он проснется и будет судить. На картине «Венера и Купидон» богиня любви изображена в своей обычной наготе, за исключением огромной шляпы — как будто Кранах лукаво намекает, что желание настолько сформировано обычаем, что его можно заглушить ненужным аксессуаром. Тем не менее, Венера оказалась популярной, и Кранах, с его помощью, выпустил ее в дюжине форм, чтобы она блистала во Франкфурте, Ленинграде, галерее Боргезе, музее Метрополитен….. Во Франкфурте она откровенно прячет свои прелести за дюжиной нитей; они же служат для берлинской Лукреции, которая весело готовится отвоевать свою честь с обнаженной гирей. Эта же дама позировала для «Нимфы весны» (Нью-Йорк), лежа на ложе из зеленых листьев у бассейна. В Женевском музее она становится Юдифью, уже не обнаженной, а одетой для убийства, держащей меч над отрубленной головой Олоферна, который шутливо подмигивает над своим несчастьем. Наконец, вновь обнаженная дама становится Евой в венской «Парадизе», в «Адаме и Еве» в Дрездене, в «Еве и змее» в Чикаго, где к ее партии присоединяется красавец олень и дает ей имя. Почти все эти обнаженные фигуры обладают каким-то качеством, которое спасает их от эротизма — озорной юмор, теплота цвета, итальянская тонкость линий или непатриотичная стройность женских фигур; здесь была предпринята смелая попытка уменьшить Frau.

Портреты, вышедшие из-под руки Кранаха или его помощников, интереснее, чем его стереотипные обнаженные натуры, а некоторые из них соперничают с портретами Гольбейна. Анна Куспиниан — это реализм, сдобренный деликатностью, роскошные одежды и шляпа-шар; муж, Иоганн Куспиниан, сел за еще более тонкий портрет — весь идеализм молодого гуманиста отражается в задумчивых глазах и символизируется в книге, которую он с любовью сжимает в руках. Сотня высокопоставленных лиц была запечатлена красками или мелом в этом популярном ателье, но ни один из них не заслуживает такого выживания, как ребенок, принц Саксонский (Вашингтон), вся невинность, нежность и золотые кудри. На другой стороне жизни — портрет доктора Иоганнеса Шёнера, ужасный по чертам, благородный по артистизму. То тут, то там в работах Кранаха встречаются великолепные животные, все породистые, а олени настолько естественны, что, по словам одного из друзей, «собаки лаяли, когда видели их».18

Кранах мог бы стать великим, если бы не добился успеха так быстро и хорошо. Множество покровителей разделили его гений; он не успевал отдавать всего себя какому-то одному делу. Неизбежно, когда ему исполнился восемьдесят один год, он устал и ослабел; рисунок, некогда такой же прекрасный, как у Дюрера, стал небрежным, детали были упущены, одни и те же лица, обнаженные фигуры и деревья повторялись до безжизненности. В конце концов мы вынуждены согласиться с суждением стареющего Дюрера о раннем Кранахе: Лукас мог изобразить черты лица, но не душу.19

В 1550 году, когда ему было семьдесят восемь лет, он написал свой собственный портрет: крепкий советник и купец, а не художник и гравер, с мощной квадратной головой, величественной белой бородой, широким носом, глазами, полными гордости и характера. Через три года он отдал свою плоть времени. После себя он оставил трех сыновей, все художники: Джон Лукас, Ганс и Лукас Младший, чей «Спящий Геркулес» передал тему от Рабле к Свифту, показав великана, мирно игнорирующего дротики, которыми окружающие его пигмеи едва протыкают его эктодерму. Возможно, Лукас Старший так же спокойно игнорировал уколы тех, кто осуждал его за буржуазные идеалы и бессовестную поспешность; и под надгробием с двусмысленным комплиментом Celerrimus pictor — самый быстрый художник — он спит спокойно.

Вместе с ним ушла великая эпоха немецкой живописи. Основной причиной упадка, скорее всего, была интенсивность религиозных споров, а не протестантское отречение от религиозных образов. Возможно, моральный упадок огрубил немецкую живопись после 1520 года; обнаженная натура стала играть ведущую роль, и даже в библейских картинах художники обращались к таким темам, как Сюзанна и старцы, жена Потифара, соблазняющая Иосифа, или Вирсавия в своей ванне. На два столетия после смерти Кранаха немецкое искусство отступило на задворки теологии и войны.

Правление Генриха VIII началось с готического шедевра в часовне Генриха VII, а завершилось ренессансной архитектурой королевских дворцов; смена стилей метко отражала завоевание церкви государством. Нападение правительства на епископов, монастыри и церковные доходы положило конец английской церковной архитектуре почти на сто лет.

Генрих VII, предвидя свою смерть, выделил 140 000 фунтов стерлингов (14 000 000 долларов?) на строительство в Вестминстерском аббатстве Дамской капеллы, в которой должна была находиться его гробница. Это шедевр не строительства, а декорирования, от самого кенотафа до замысловатого каменного каркаса веерного свода, который был назван «самым замечательным произведением каменной кладки, когда-либо созданным рукой человека». 20 Поскольку капелла имеет готический план и ренессансное украшение, мы имеем здесь начало Тюдоровского или Флоридского стиля. Генрих VIII, будучи молодым гуманистом, был легко склонен к классическим архитектурным формам. Он и Вулси привезли в Англию несколько итальянских художников. Одному из них, Пьетро Торриджано, было поручено разработать проект отцовской гробницы. На саркофаг из белого мрамора и черного камня флорентийский скульптор нанес пышное украшение из резьбы и позолоченной бронзы: пухлые путти, цветочные венки воздушного изящества, рельефы Девы Марии и различных святых, ангелы, сидящие на вершине гробницы и простирающие в пространство красивые ноги, и, над всем этим, лежащие фигуры Генриха VII и его королевы Елизаветы. Это была такая скульптура, какой Англия еще не видела, и в Англии ее никогда не превзошли. Здесь, по словам Фрэнсиса Бэкона, скупой король, который жалел пенни, чтобы тратить фунты, «мертвый живет богаче, чем живой в любом из своих дворцов».21

Генрих VIII был не тем человеком, который позволил бы кому-то быть похороненным роскошнее, чем он сам. В 1518 году он согласился заплатить Торриджано 2000 фунтов стерлингов за гробницу, которая «на четвертую часть больше», чем гробница его отца.22 Она так и не была закончена, поскольку художник, как и король, отличался королевским нравом; Торриджано в раздражении покинул Англию (1519), а когда вернулся, больше не работал над второй гробницей. Вместо этого он создал для капеллы Генриха VII главный алтарь, ризницу и балдахин, которые люди Кромвеля разрушили в 1643 году. В 1521 году Торриджано уехал в Испанию.

Смертельная комедия возобновилась в 1524 году, когда Вулси поручил другому флорентийцу, Бенедетто да Ровеццано, построить для него гробницу в часовне Святого Георгия в Виндзоре, «дизайн которой, — писал лорд Герберт из Чербери, — был настолько великолепен, что намного превосходил дизайн Генриха VII». 23 Когда кардинал пал, он умолял короля позволить ему сохранить хотя бы чучело для более скромной гробницы в Йорке; Генрих отказался и конфисковал все как вместилище для себя; он велел художникам заменить фигуру Вулси своей собственной; но религия и брак отвлекли его, и погребальный памятник так и не был завершен. Карл I пожелал быть похороненным в нем, но враждебный парламент продавал убранство по частям, пока не остался только саркофаг из черного мрамора, который в конце концов (1810) послужил частью усыпальницы Нельсона в соборе Святого Павла.

Помимо этих трудов, а также великолепных деревянных ширм и стойл, витражей и сводов часовни Королевского колледжа в Кембридже, запоминающаяся архитектура этого века была посвящена прославлению загородных домов аристократии в сказочные дворцы, возвышающиеся среди полей и лесов Англии. Архитекторами были англичане, но для оформления привлекли дюжину итальянцев. Внушительный широкий фасад в смешанной готике и ренессансе, ворота с башенкой, ведущие во двор, просторный зал для многолюдных празднеств, массивная лестница, обычно из резного дерева, комнаты, украшенные фресками или гобеленами и освещенные решетчатыми окнами или ирисами, а вокруг зданий — сад, олений парк и, за его пределами, охотничьи угодья — все это было скептическим лесом рая для английского дворянина.

Самым известным из этих тюдоровских поместий был Хэмптон-Корт, построенный Вулси (1515) для себя и завещанный в ужасе своему королю (1525). Не один архитектор, а целая коалиция английских мастеров-строителей создала его в основном в перпендикулярной готике и по средневековому плану, со рвом, башнями и зубчатыми стенами; Джованни да Майано добавил ренессансный штрих в терракотовых кругляшах на фасаде. Герцог Вюртембергский, посетивший Англию в 1592 году, назвал Хэмптон-Корт самым великолепным дворцом в мире.24 Не менее роскошными были Саттон Плейс в Суррее, построенный (1521–27 гг.) для сэра Ричарда Уэстона, и дворец Ноунсуч, начатый в 1538 году для Генриха VIII в имперском масштабе. «Он пригласил сюда, — говорится в старом описании, — самых превосходных мастеров, архитекторов, скульпторов и статуй разных наций, итальянцев, французов, голландцев и коренных англичан; и они представили изумительный пример своего искусства в украшении дворца и как внутри, так и снаружи украсили его статуями, которые здесь дословно повторяют древние работы Рима, а в других местах превосходят их по совершенству». 25 Двести тридцать человек постоянно работали над этим дворцом, который должен был затмить Шамбор и Фонтенбло Франциска I. Редко когда английские короли были так богаты, а английский народ так беден. Генрих умер, так и не достроив Нонезух. Елизавета сделала его своей любимой резиденцией; Карл II подарил его своей любовнице леди Каслмейн (1670), которая приказала снести его и продала части, как единственный способ превратить пассив в актив.

Как бесполезны слова перед произведением искусства! Каждое искусство успешно сопротивляется переводу на любой другой носитель; у него есть свое неотъемлемое качество, которое должно говорить само за себя или не говорить вовсе. История может лишь зафиксировать мастеров и шедевры, но не передать их. Молча сидеть перед картиной Гольбейна, изображающей его жену и детей, лучше, чем писать биографию. Однако….

Его родителям повезло больше, чем его времени. Его отец был одним из ведущих художников Аугсбурга. От него Ганс научился элементам искусства, а от Ганса Бургкмайра — итальянскому изяществу и лепке. В 1512 году он написал четыре алтарные панели, которые сейчас находятся в Аугсбургской галерее — достаточно скромные, но удивительно хорошие для пятнадцатилетнего юноши. Два года спустя он и его брат Амброз, тоже художник, отправились в Базель. Возможно, отец слишком настаивал на своем собственном, все еще готическом стиле; возможно, в Аугсбурге не было достаточно образованных людей, чтобы содержать больше нескольких художников; в любом случае, молодость и гений редко любят дом. В Базеле ребята узнали, что свобода — это испытание. Ганс иллюстрировал различные тома, в том числе «Похвалу глупости» Эразма; он выполнил несколько грубых малярных работ, сделал вывеску для школьного учителя и украсил столешницу живыми эпизодами из истории о святом Никто — удобном ничтожестве, которого обвиняли во всех безымянных проступках, но который никогда не говорил ни слова в свою защиту. Благодаря мастерству, проявленному в этой работе, Ганс получил выгодный заказ — написать портреты бургомистра Якоба Мейера и его жены (1517). Слава об этих портретах распространилась; Якоб Гертенштейн вызвал Гольбейна в Люцерн, и там Ганс расписал фресками фасад и стены дома своего покровителя, а также написал портрет Бенедикта Гертенштейна, который сейчас хранится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. Из Люцерна он, возможно, перебрался в Италию; в его работах отныне прослеживается итальянское влияние в анатомической точности, архитектурных фонах и управлении светом. Вернувшись в Базель в возрасте двадцати двух лет, он открыл собственную мастерскую и женился на вдове (1519). В том же году умер его брат, а в 1524 году — их отец.

Немецкий реализм смешался с романской архитектурой и классическим орнаментом в религиозных картинах, которые теперь создавал Гольбейн. Поражает реализм, напоминающий Мантенью, в картине «Христос во гробе»: тело из костей и кожи, глаза ужасно открыты, волосы растрепаны, рот раскрыт в последней попытке вздохнуть; кажется, что смерть безвозвратна, и неудивительно, что Достоевский говорил, что эта картина может разрушить религиозную веру человека.26 Примерно в это же время Гольбейн написал фрески для зала Большого совета в Базеле. Советники остались довольны, и один из них заказал ему алтарный образ для карфуцианского монастыря. Эти «Страсти Христовы» пострадали во время иконоборческих бунтов 1529 года, но две ставни удалось спасти, и они были подарены собору во Фрайбурге-им-Брайсгау. Они во многом заимствованы у Бальдунга Гриена, но имеют свою собственную силу в удивительной игре света, исходящего от Младенца. В 1522 году городской клерк Базеля заказал еще один алтарный образ; для этой безмятежно прекрасной Мадонны, хранящейся сейчас в Кунстмузее Золотурна, Гольбейн использовал в качестве моделей свою жену и сына — жену, тогда еще не тронутую трагедией женщину скромного сложения. Вероятно, недалеко от этого времени27 он создал свой религиозный шедевр «Богородица с младенцем и семья бургомистра Мейера» — великолепный по композиции, линиям и цвету, насыщенный чувствами; мы лучше понимаем молитву бургомистра к Мадонне, когда узнаем, что во время написания этой картины два сына, изображенные у его ног, и одна из двух жен, стоящих на коленях справа, были мертвы.

Но гонорары за такие религиозные картины были невелики в сравнении с тем, сколько труда и заботы они требовали. Портреты были более прибыльным делом, к тому же нужно было содержать растущую семью. В 1519 году Хольбайн написал молодого ученого Бонифация Амербаха — благородное лицо, в котором идеализм сохранил проницательный взгляд на мир. Около 1522 года он написал великого печатника Фробена — человека целеустремленного, беспокойного, творчески измотанного жизнью. Через Фробена Гольбейн познакомился с Эразмом, и в 1523 году он написал два из своих многочисленных портретов опечаленного гуманиста. На портрете в три четверти (в коллекции графа Раднора в Солсбери) художник, теперь уже в полном расцвете сил, уловил душу человека, который прожил слишком долго; болезнь и Лютер углубили морщины на лице, меланхолию в глазах. Профиль в Базельском кунсткамерном музее изображает его более спокойным и живым; нос выдвигается на битву, как меч гладиатора; возможно, рукопись под пером — это черновик «De libero arbitrio» (1524), с которым он вступал в борьбу с Лютером. Вероятно, в 1524 году Гольбейн снова написал Эразма, на лучшем из всех портретов, который висит в Лувре; видя это глубокое и наказанное лицо, вспоминаешь проницательное замечание Нисара, что Эразм был одним из тех, чья слава заключалась в том, что он много понимал и мало утверждал — «чья слава заключалась в том, что он много понимал и мало утверждал». 28

Около 1523 года Гольбейн изобразил себя, которому сейчас двадцать шесть лет, внешне благополучным, но холодный взгляд наводит на мысль о некой боевой обиде на жизненные препоны. Традиция порочит его умеренным пристрастием к выпивке и женщинам и представляет его несчастным с женой. По-видимому, он разделял некоторые лютеранские взгляды; его гравюры «Пляска смерти» (ок. 1525) сатирически изображают духовенство — в те времена даже духовенство делало это. В этой серии Смерть преследует всех мужчин, женщин и представителей разных сословий — Адама, Еву, императора, дворянина, врача, монаха, священника, папу, миллионера, астролога, герцогиню, шута, игрока, вора — и все это на пути к Страшному суду; это такая же мощная работа, как и все работы Дюрера в этой технике. Кроме этого шедевра рисунка и «Мейерской мадонны», Гольбейн лишен видимой набожности. Возможно, он впитал в себя скептицизм Эразма и базельских гуманистов.29 Его больше интересовала анатомия, чем религия.

Реформация, хотя он, предположительно, благоволил к ней, разрушила его рынок в Базеле. Больше религиозных картин у него не просили. Платежи за картины для зала совета были приостановлены. Богачи, напуганные Крестьянской войной, уединились и стали скупыми, и это время показалось им неподходящим для написания портретов. «Здесь искусства замирают», — писал Эразм из Базеля в 1526 году.30 Он дал Гольбейну рекомендательные письма к друзьям в Антверпене и Лондоне, и Гольбейн, оставив семью дома, отправился на поиски удачи на север. Он посетил Квентина Массиса, и, несомненно, они обменялись записками об Эразме. Из Антверпена он переправился в Англию. Письмо Эразма заверило его в радушном приеме Томаса Мора, который предоставил ему место в своем доме в Челси; там он написал (1526) портрет Мора, который сейчас находится в галерее Фрика в Нью-Йорке. Для историка напряженные и полусонные глаза предвещают преданность и стойкость мученика, а для художника — удивление в мехе и складках рукава. В 1527 году Гольбейн написал картину «Томас Мор и его семья» — старейшее из известных групповых изображений в светском искусстве Заальпийского полуострова.

В конце 1528 года Гольбейн, заработав несколько фунтов и шиллингов, вернулся в Базель, подарил Эразму копию «Мора и его семьи» и вернулся к жене. Теперь он написал одну из своих величайших, самых честных картин, показывая свою собственную семью с реализмом, не терпящим наказания. Каждое из трех лиц печально: девочка смирилась, почти безнадежна; мальчик жалобно смотрит на мать; она смотрит на них с горем и привязанностью, глубоко отраженными в ее глазах, — горем жены, потерявшей любовь мужа, привязанностью матери, чьи дети — ее единственная связь с жизнью. Через три года после написания этого мастерского самоописания Гольбейн снова покинул свою семью.

Во время пребывания в Базеле он написал еще один портрет Фробена и сделал еще шесть портретов Эразма, не таких глубоких, как в 1523–24 годах. Городской совет возобновил его заказ на фрески в своих покоях, но, уступив торжествующим иконоборцам, осудил все религиозные картины и постановил, что «Бог проклял всех, кто их создает». 31 Заказы посыпались, и в 1532 году Гольбейн вернулся в Англию.

Там он писал портреты так обильно, что большинство фигур, доминировавших на английской сцене в те бурные годы, до сих пор живы благодаря волшебству руки Гольбейна. В библиотеке королевы в Виндзоре хранятся восемьдесят семь набросков углем или мелом, некоторые для карикатур, большинство — для портретов; очевидно, художнику требовалось всего одна или две сессии для своих подданных, а затем он писал их по этим наброскам. Ганзейские купцы в Лондоне обращались к его искусству, но не вдохновлялись его лучшими работами. Для Ганзейской гильдии он написал две фрески, сохранившиеся только в копиях или рисунках: одна представляет собой «Триумф бедности», другая — «Триумф богатства»; обе — чудеса индивидуального характера, живого движения и целостного дизайна, и иллюстрируют девиз гильдии: «Золото — отец радости и сын заботы; тот, кому его не хватает, печален, тот, кто его имеет, беспокоен». 32

Томас Кромвель, которому предстояло стать примером этой поговорки, отдал свое жесткое лицо и мягкий каркас кисти Хольбейна в 1534 году. Через него художник получил доступ к самым высоким фигурам при дворе. Он написал картину «Французские послы», причем одного из них, Шарля де Солье, он изобразил с особым успехом, раскрыв человека под одеяниями и знаками отличия. Четверо других — сэр Генри Гилфорд (управляющий королевским хозяйством), сэр Николас Кэрью (королевский конюх короля), Роберт Чеземан (королевский сокольничий короля) и доктор Джон Чемберс (врач короля) — предполагают толстую кожу, которая одна могла безопасно жить рядом с отваренным королем, и Хольбайн стал одним из них около 1537 года в качестве официального придворного художника. Он получил собственную мастерскую во дворце Уайтхолл, жил в комфорте, имел любовниц и бастардов, как и все остальные, и одевался в цвета и шелка.33 Ему поручали украшать комнаты, разрабатывать дизайн церемониальных одежд, переплетов книг, оружия, посуды, печатей, королевских пуговиц и пряжек, а также драгоценных камней, которые Генрих дарил своим женам. В 1538 году король отправил его в Брюссель, чтобы он написал принцессу Кристину Датскую; она оказалась весьма очаровательной, и Генрих с радостью получил бы ее, но вместо нее она выбрала герцога Франциска Лотарингского; возможно, она предпочла висеть в галерее, а не умереть в квартале. Хольбайн воспользовался возможностью ненадолго посетить Базель; он оформил аннуитет в сорок гульденов (1000 долларов?) для своей жены и поспешил вернуться в Лондон. Вскоре после этого он получил заказ на написание Анны Клевской; Гольбейн почти предвосхитил результат в печальных глазах портрета, который сейчас находится в Лувре.

Для самого короля он написал несколько больших картин, почти все они утрачены. Одна из них сохранилась в Зале парикмахеров в Лондоне: «Генрих VIII дарует хартию об учреждении Компании парикмахеров»; Генрих доминирует в сцене в своей государственной мантии. Художник создал привлекательные портреты третьей жены Генриха, Джейн Сеймур, и пятой жены, Кэтрин Говард. Когда Генрих сам садился или вставал перед Хольбейном, художник принимал вызов и создавал портреты, превосходящие в его собственном творчестве только луврские и базельские картины Эразма. На портрете 1536 года монарх изображен по-тевтонски напыщенным и дородным. Генриху он понравился, и он поручил Гольбейну написать королевскую семью в виде фрески во дворце Уайтхолл; фреска была уничтожена пожаром в 1698 году, но копия, сделанная в 1667 году для Карла II, демонстрирует мастерский дизайн: слева вверху Генрих VII, набожный и скромный; внизу его сын, клеймящий символы власти и раскинувший ноги, как колосс; справа его мать и третья жена; а в центре мраморный памятник, на латыни воспевающий добродетели королей. Фигура Генриха VIII была проработана с таким реализмом, что возникла легенда о том, что люди, входящие в комнату, принимали портрет за живого короля. В 1540 году Гольбейн написал еще более внушительного Генриха VIII в свадебном платье. Наконец (1542) он показал Генриха в упадке духа и тела. Немезида здесь работала не спеша, удлиняя месть богов от чистой или внезапной смерти до длительного и бесславного разложения.

Две прекрасные картины украшают королевскую галерею: на одной принц Эдуард в возрасте двух лет, весь из себя невинный; на другой — Эдуард в возрасте шести лет (в музее Метрополитен). Второй портрет — просто восхитительное зрелище. Мы можем судить об искусстве Гольбейна, когда видим, как он в течение года или двух бесстрастно изображает тучную гордость отца, а затем с таким таинственным мастерством улавливает бесхитростную доброту сына.

В сорок пять лет (1542) художник снова изобразил себя, причем с той же объективностью, с которой он изобразил короля: подозрительный, драчливый парень с небрежно уложенными седеющими волосами и бородой; и еще раз (1543) в круге, где он изображен в более мягком настроении. В том же году в Лондон пришла чума и выбрала его одной из своих жертв.

В техническом плане он был одним из лучших живописцев. Он скрупулезно видел и так изображал; каждая линия, цвет или отношение, каждая случайность или вариация света, которые могли бы раскрыть значение, были пойманы и запечатлены на бумаге, льне, дереве или стене. Какая точность в линии, какая глубина, плавность и теплота в цвете, какое мастерство в упорядочивании деталей в единую композицию! Но во многих портретах, где объектом был не предмет, а гонорар, нам не хватает сочувствия, способного видеть и чувствовать тайную душу человека; мы находим его в луврском и базельском Эразме, а также в изображении его семьи. Нам не хватает, за исключением «Мадонны Мейера», идеализма, который облагораживал реализм в «Поклонении Агнцу» Ван Эйков. Его безразличие к религии не позволило ему достичь величия Грюневальда и отделило его от Дюрера, который всегда был одной ногой в Средневековье. Гольбейн не был ни Ренессансом, как Тициан, ни Реформацией, как Кранах; он был немецко-голландско-фламандско-английским фактом и практическим смыслом. Возможно, его успех предотвратил эффективное проникновение итальянских живописных принципов и тонкости в Англию. После него пуританство одержало победу над елизаветинской страстью, и английская живопись томилась до прихода Хогарта. В это же время слава ушла из немецкой живописи. Поток варварства должен был пройти через Центральную Европу, прежде чем чувство прекрасного вновь обрело там голос.

Несмотря на Эль Греко и Веласкеса, Сервантеса и Кальдерона, в Испании так и не наступил Ренессанс в богатом итальянском понимании. Ее богатство дало новые украшения ее христианской культуре, обеспечило плодотворное вознаграждение местному гению в литературе и искусстве, но оно не вылилось в захватывающее возрождение, как в Италии и Франции, той языческой цивилизации, которая украшала средиземноморский мир до и после Христа, и которая породила Сенеку, Лукана, Марциала, Квинтилиана, Траяна и Адриана на земле самой Испании. Воспоминания о той классической эпохе были сильно отягощены долгой борьбой испанского христианства с маврами; все славные воспоминания были связаны с этой затянувшейся победой, а вера, которая ее завоевала, стала неотделима от гордых воспоминаний. В то время как в других странах Европы государство унижало Церковь, в Испании церковная организация крепла с каждым поколением; она бросала вызов папству и игнорировала его, даже когда испанцы правили Ватиканом; она пережила благочестивый абсолютизм Фердинанда, Карла V и Филиппа II, а затем доминировала во всех сферах испанской жизни. Церковь в Испании была почти единственным покровителем искусств; поэтому она задавала мелодии, называла темы и сделала искусство, как и философию, служанкой теологии. Испанская инквизиция назначала инспекторов, которые запрещали наготу, нескромность, язычество или ересь в искусстве, определяли манеру обращения со священными предметами в скульптуре и живописи и направляли испанское искусство на передачу и утверждение веры.

И все же итальянское влияние проникало в Испанию. Приход испанцев к папству, завоевание Неаполя и Милана испанскими королями, походы испанских армий и миссии испанских государственных и церковных деятелей в Италии, оживленная торговля между испанскими и итальянскими портами, визиты испанских художников, таких как Формент и Берругеты, в Италию, итальянских художников, таких как Торриджано и Леоне Леони, в Испанию — все эти факторы повлияли на испанское искусство в методах, орнаменте и стиле, едва ли в духе или теме, больше в живописи, чем в скульптуре, и в архитектуре меньше всего.

Соборы доминируют над ландшафтом и городами, а вера — над жизнью. Путешествие по Испании — это паломничество от одного к другому из этих могучих фанз. Их потрясающая необъятность, богатство внутреннего убранства, полумрак нефов, самоотверженная каменная кладка монастырей подчеркивают простоту и бедность живописных черепичных жилищ, которые ютятся внизу, взирая на них как на обещание лучшего мира. Готический стиль все еще господствовал в гигантских соборах, возвышавшихся над Саламанкой (1513) и Сеговией (1522); но в Гранаде Диего де Силоэ, архитектор, сын готического скульптора, оформил интерьер собора классическими колоннами и капителями, а готический план увенчал классическим куполом (1525). Стиль итальянского Возрождения полностью вытеснил готику во дворце Карла V в Гранаде. Карл упрекнул епископа Кордовы за то, что тот испортил великую мечеть, построив внутри ее 850 колонн христианскую церковь;34 Но он согрешил почти столь же тяжко, когда снес несколько залов и дворов Альгамбры, чтобы освободить место для сооружения, чья суровая масса и унылая симметрия могли бы пройти без оскорблений среди родственных зданий в Риме, но оказались поразительно не гармоничными с хрупкой элегантностью и ярким разнообразием мавританской цитадели.

Своеобразная мавританская способность к архитектурному декорированию проявилась в стиле «платереск», характерном в основном для гражданской архитектуры этого царствования. Он получил свое название из-за сходства со сложным и тонким орнаментом, который серебряник (platero) или золотых дел мастер наносил на тарелки и другие предметы своего искусства. Он увенчивал и обрамлял порталы и окна извилистыми арабесками из камня, рифлил, закручивал по спирали или расцветал колонны с мавританской фантазией, пронизывал решетки и балюстрады мраморной листвой и вышивкой. Этим платереско отмечены капелла Обиспо в Мадриде, церковь Санто-Томас в Авиле, хор собора в Кордове, и он без стеснения украсил Аюнтамьенто или Ратушу в Севилье (1526 f.). Португалия переняла этот стиль в портале, украшенном орнаментом, и колоннах, украшенных резьбой, в великолепном монастыре Санта-Мария в Белеме (1517 f.). Карл V перевез стиль в Низины и Германию, где он расцвел на ратушах Антверпена и Лейдена и в замке Гейдельберга. Филипп II счел платереск слишком вычурным для своего вкуса, и под его неодобрительным взглядом он рано умер.

Испанская скульптура охотнее, чем архитектура, поддалась нахлынувшему итальянскому потоку. Пьетро Торриджано, сломав нос Микеланджело во Флоренции и отрезав бороду Генриху VIII в Лондоне, поселился в Севилье (1521) и вылепил в терракоте неуклюжего святого Иеронима, которого Гойя ошибочно посчитал высшим произведением современной скульптуры.35 Почувствовав, что ему плохо заплатили за статую Девы Марии, Торриджано разбил ее на куски, был арестован инквизицией и умер в ее тюрьмах.36 Дамиан Формент, вернувшийся в Арагон из Италии, нес дух Возрождения на своем резце и в своем хвастовстве; он называл себя «соперником Фидия и Праксителя» и был принят по собственной оценке. Церковные власти разрешили ему вырезать изображения себя и своей жены на основании репродукции, которую он сделал для аббатства Монте-Арагон. Для церкви Нуэстра Сеньора дель Пилар в Сарагосе он вырезал из алебастра просторный ретабло с барельефом, сочетающий готику с элементами Ренессанса, живопись со скульптурой, цвет с формой. Другой ретабле, в соборе Уэски, Формент посвятил последние тринадцать лет своей жизни (1520–33).

Как Педро Берругете доминировал в испанской живописи за полвека до Карла V, так и его сын стал ведущим испанским скульптором этой эпохи. Алонсо учился искусству цвета у своего отца, затем отправился в Италию и работал с Рафаэлем в живописи, с Браманте и Микеланджело в скульптуре. Вернувшись в Испанию (1520), он привез с собой склонность Микеланджело к фигурам, застывшим в напряженных эмоциях или жестоких взглядах. Карл назначил его придворным скульптором и художником. В Вальядолиде он шесть лет работал, вырезая из дерева алтарную ширму размером сорок два на тридцать футов для церкви Сан-Бенито-эль-Реаль; сохранились только фрагменты, в основном Сан-Себастьян, ярко раскрашенный, с кровью, льющейся из ран. В 1535 году он вместе со своим главным соперником, Фелипе де Боргоньей, вырезал хоровые кабинки в соборе Толедо; и здесь микеланджеловская манера коснулась его руки, предвещая барокко в Испании. Когда ему было около восьмидесяти, ему поручили возвести в госпитале Святого Иоанна в Толедо памятник его основателю, кардиналу Хуану де Тавера; он взял в помощники своего сына Алонсо, создал одно из шедевров испанской скульптуры и умер в попытке на семьдесят пятом году жизни (1561).

Испанская живопись, все еще находившаяся под опекой Италии и Фландрии, при Карле V не создала ни одного выдающегося мастера. Император благоволил к иностранным художникам, привозил Антониса Мора для написания портретов испанских знатных особ, а для себя заявил, что не позволит писать себя никому, кроме великого Тициана. Единственным испанским художником этой эпохи, чья слава перешагнула Пиренеи, был Луис де Моралес. Первые пятьдесят лет его жизни прошли в бедности и безвестности Бадахоса, он писал картины для церквей и капелл в провинции Эстремадура. Ему было пятьдесят четыре года, когда Филипп II велел ему приехать и писать картины в Эскориале (1564). Он предстал в роскошном одеянии, которое король счел неподобающим для художника, но Филипп смягчился, узнав, что Луис потратил сбережения всей своей жизни, чтобы одеться подобающим образом для аудиенции у его величества. Картина Моралеса «Христос, несущий крест» не пришлась по вкусу королю, и он вернулся в Бадахос, в нищету. Несколько его картин можно увидеть в Испаноязычном обществе в Нью-Йорке, все они прекрасны; но лучший образец его работы — Богородица с младенцем в Прадо — слишком напоминает Рафаэля. Филипп, проезжая через Бадахос в 1581 году, выделил художнику запоздалую пенсию, которая позволила ему — теперь уже инвалиду из-за паралича и слабых глаз — регулярно питаться в течение пяти оставшихся ему лет жизни.

Ремесленники Испании часто были художниками только по имени. Испанские кружева и кожа занимали ведущие позиции в Европе. Художники по дереву тоже были непревзойденными; Теофиль Готье считал, что готическое искусство никогда не приближалось к совершенству, как в хоровых кабинках собора Толедо. Металлисты создавали произведения искусства из ширм для святилищ, оконных решеток, балконных перил, дверных петель и даже гвоздей. Золотых дел мастера и серебряных дел мастера превращали драгоценные металлы, поступавшие из Америки, в украшения для принцев и сосуды для церкви; знамениты были кустодии, которые они делали из филигранного серебра или золота, чтобы держать освященную Святыню. Жил Висенте, не удовлетворившись тем, что стал ведущим драматическим актером Португалии и Испании в этот период, выполнил монстранцию для демонстрации Святыни прихожанам, которая была названа «шедевром ювелирной работы в Португалии».37 А Франсишку де Олланда, португалец, несмотря на свое имя, с блеском продолжил умирающее искусство иллюминации.

В целом эти неполные полвека были отмечены заслугами в области искусства, несмотря на поглощение и разрушение сил в религиозной революции. Мастера архитектуры, скульптуры и живописи вряд ли могли сравниться с гигантами, потрясшими всю Европу теологией; религия была мелодией того времени, а искусство могло лишь аккомпанировать. Но II Россо, Приматиччо, Леско, Делорм, Гужон и Клуэ во Франции, Берругеты в Испании, Брейгель во Фландрии, Кранах в Германии, Гольбейн повсюду — вот достойный список художников для столь взволнованной и краткой эпохи. Искусство — это порядок, но все было в хаосе — не только религия, но и мораль, социальный порядок, само искусство. Готика вела проигрышную борьбу с классическими формами, и художник, вырванный из собственного прошлого, вынужден был экспериментировать с пробными вариантами, которые не могли дать ему величия стабильности, застывшей в уверенном времени. В условиях всеобщей турбулентности вера тоже колебалась и перестала давать четкие императивы искусству; религиозные образы подвергались нападкам и разрушались; священные темы, вдохновлявшие творца и созерцателя прекрасного, теряли свою силу возбуждать либо гений, либо восхищение, либо благочестие. А в науке величайшая революция свергала Землю с ее теологического трона и теряла в бесконечной пустоте тот маленький шар, божественное посещение которого сформировало средневековый разум и породило средневековое искусство. Когда же снова наступит стабильность?

Примечательно, что этот век, столь поглощенный богословием и ученостью, породил двух людей, занимающих самое высокое положение в истории науки, — Коперника и Везалия; любопытно, что книги, в которых содержалась их жизненная сила, появились в одном annus mirabilis, 1543 году. Некоторые условия благоприятствовали науке. Открытие Америки и освоение Азии, потребности промышленности и расширение торговли привели к появлению знаний, которые часто противоречили традиционным представлениям и стимулировали новые мысли. Переводы с греческого и арабского, печать «Кониса» Аполлония (1537) и греческого текста Архимеда (1544) стимулировали математику и физику. Но многие путешественники были лжецами или небрежными; печать распространяла глупости шире, чем знания; а научные инструменты, хотя и были многочисленны, были почти примитивными. Микроскоп, телескоп, термометр, барометр, микрометр, микрохронометр были еще в будущем. Ренессанс был увлечен литературой и стилем, вежливо интересовался философией, почти равнодушен к науке. Папы эпохи Возрождения не были враждебны науке; Лев X и Климент VII с открытым сердцем выслушали идеи Коперника, а Павел III без трепета принял посвящение потрясшей мир «Книги революций» Коперника. Но реакция при Павле IV, развитие инквизиции в Италии и догматические постановления Трентского собора сделали научные исследования все более трудными и опасными после 1555 года.

Протестантизм не мог благоволить к науке, поскольку основывался на непогрешимой Библии. Лютер отвергал астрономию Копнерника, потому что в Библии говорится о том, что Иисус Навин повелел солнцу, а не земле, стоять на месте. Меланхтон был склонен к наукам; он изучал математику, физику, астрономию и медицину, читал лекции по истории математики в древности; но его широкий дух был подавлен волевым характером его учителя и преобладанием суженного лютеранства после смерти Лютера. Кальвин мало интересовался наукой, а Нокс — вообще не интересовался.

Отрицательная среда оккультизма продолжала окружать, запутывать, а иногда, как в случае с Карданом и Парацельсом, угрожать здравому смыслу начинающего ученого. Герметические предания из Египта, мистическое пифагорейство и неоплатонизм из Греции, кабала из иудаизма — все это смущало тысячи пытливых умов. Легенды и чудеса заполонили историографию, а путешественники рассказывали об огнедышащих драконах и лазающих по канату факирах. Почти любое необычное событие в общественной или частной жизни истолковывалось как задуманное Богом или Сатаной для предупреждения или назидания, искушения или гибели человека. Многие верили, что кометы и метеоры — это огненные шары, запущенные разгневанным божеством.1 Дешевая литература поступала в каждый грамотный дом с заверениями, что низкие металлы можно превратить в золото; и (говорится в одном из современных отчетов) «все портные, сапожники, слуги и служанки, которые слышат и читают об этих вещах, отдают все монеты, которые они могут выделить… бродячим и мошенническим» практикам подобных искусств.2 На суде в Англии в 1549 году Уильям Уайчерли, фокусник, заявил, что на острове насчитывается 500 таких, как он.3 Бродячие студенты в Германии продавали магические средства защиты от ведьм и дьяволов. Чары и талисманы, гарантированно отводящие мушкетные шары, были популярны среди солдат.4 Сама месса часто использовалась как талисман, приносящий дождь, солнечный свет или победу в войне. Молитвы о дожде были обычным делом, и иногда они казались слишком успешными; в таких случаях звонили в церковные колокола, чтобы предупредить небеса о необходимости остановиться.5 В 1526–31 годах монахи Труа официально отлучили от церкви гусениц, поражавших посевы, но добавили, что интердикт будет действовать только на землях, крестьяне которых платили церковную десятину.6

Возможно, больше событий было приписано сатане, чем Богу. «Не проходит и года, — сетовал один протестантский писатель в 1563 году, — чтобы из многих княжеств, городов и деревень не приходили самые ужасные известия о бесстыдных и страшных способах, которыми князь ада телесными явлениями и всевозможными формами пытается погасить новый и сияющий свет святого Евангелия».7 Лютер присоединился к общему мнению, приписывая большинство болезней демонам, вселяющимся в тело, что, в конце концов, не так уж и не похоже на нашу современную теорию. Многие верили, что болезни вызываются дурным глазом или другими магическими средствами и что их можно вылечить с помощью волшебных снадобий — что опять-таки не слишком далеко от нашей сегодняшней практики. Большинство лекарств назначалось в соответствии с положением планет, поэтому студенты-медики изучали астрологию.

Астрология граничила с наукой, предполагая наличие законов во Вселенной и оперируя в основном экспериментами. Вера в то, что движения и положения звезд определяют человеческие события, не была столь распространенной, как раньше; тем не менее в XVI веке в Париже насчитывалось 30 000 астрологов,8 Все они были готовы составить гороскоп за монету. Альманахи астрологических предсказаний были бестселлерами; Рабле пародировал их в «Пантагрюэлевских прогнозах мастера Алькофрибаса». Лютер и Сорбонна согласились с ним, и осудили астрологию во всех ее проявлениях. Церковь официально не одобряла астрологические предсказания, считая их детерминизмом и подчинением церкви звездам; однако Павел III, один из величайших умов эпохи, «не созывал ни одного важного заседания консистории, — рассказывал посол при папском дворе, — и не отправлялся в путешествие, не выбрав дни и не понаблюдав за созвездиями».9 Франциск I, Екатерина де Медичи, Карл IX, Юлий II, Лев X и Адриан VI обращались к астрологам.10 Меланхтон изменил дату рождения Лютера, чтобы составить для него более благоприятный гороскоп,11 и умолял его не путешествовать в новолуние.12

Один из астрологов этого периода до сих пор популярен. Нострадамус, по-французски Мишель де Нотрдам. Он исповедовал себя врачом и астрономом и был принят Екатериной де Медичи в качестве полуофициального астролога; она построила для него обсерваторию в Ле-Алле. В 1564 году он предсказал Карлу IX девяносто лет жизни,13 который умер десять лет спустя в возрасте двадцати четырех лет. После своей смерти (1566) он оставил книгу пророчеств, настолько мудрую и двусмысленную, что ту или иную строчку можно было применить практически к любому событию последующей истории.

Поскольку христиане XVI века верили в возможность получения сверхъестественных способностей от демонов, а страх перед ними был укоренившимся в их воспитании, они считали себя обязанными сжигать ведьм. Лютер и Кальвин поддержали папу Иннокентия VIII в призыве преследовать ведьм. «Я бы не испытывал сострадания к этим ведьмам, — говорил Лютер, — я бы сжег их всех».14 Четыре были сожжены в Виттенберге 29 июня 1540 года; тридцать четыре — в Женеве в 1545 году.15 Реформаторы, конечно же, имели библейское обоснование для этих костров, а зависимость протестантов от Писания придала новую актуальность Исходу 22:18. Католическая практика экзорцизма поощряла веру в колдовство, предполагая власть дьяволов, поселившихся в людях. Лютер утверждал, что его лейпцигский оппонент, Иоганнес Экк, заключил договор с сатаной, а Иоганнес Кохлеус отвечал, что Лютер был побочным продуктом связи сатаны с Маргаритой Лютер.16

Обвинения в колдовстве иногда использовались для того, чтобы избавиться от личных врагов. Обвиняемый мог выбирать между длительными пытками, чтобы добиться признания, и смертью в результате признания; в Европе XVI века применение пыток было систематизировано «с хладнокровной свирепостью, неизвестной… языческим народам».17 Многие жертвы, по-видимому, верили в свою вину — в то, что они имели сношения, иногда сексуальные, с дьяволами18.18 Некоторые из обвиняемых покончили с собой; один французский судья отметил пятнадцать таких случаев в течение года.19 Светские судьи часто превосходили церковных в энтузиазме этих преследований. Законы Генриха VIII (1541 г.) карали смертью любое из нескольких действий, приписываемых ведьмам,20 Но испанская инквизиция клеймила рассказы и признания о колдовстве как заблуждения слабых умов и предостерегала своих агентов (1538) игнорировать народные требования сжигать ведьм.21

В защиту ведьм раздавалось меньше голосов, чем в защиту еретиков, да и сами еретики верили в ведьм. Но в 1563 году Иоганн Виер, врач из Клевса, выпустил трактат De praestigiis daemonum («О демонических обманах»), в котором робко осмелился смягчить манию. Он не ставил под сомнение существование демонов, но предполагал, что ведьмы были невинными жертвами демонической одержимости и были обмануты дьяволом, заставившим их поверить в те нелепости, которые они исповедовали. Женщины и люди, страдающие от телесных или душевных болезней, по его мнению, были особенно подвержены одержимости демонами. Он пришел к выводу, что колдовство — это не преступление, а болезнь, и обратился к принцам Европы с призывом остановить казни этих беспомощных женщин. Спустя несколько лет Виер заменил собой свое время, написав подробное описание ада, его лидеров, организации и функционирования.

В истории о Фаусте заговорил дух эпохи. Впервые мы слышим о Георге Фаусте в 1507 году, в письме Иоганна Тритемиуса, который называет его конным банком, а затем в 1513 году, когда Мутианус Руфус дает ему не более мягкое название. Филипп Бегарди, врач из Вормса, писал в 1539 году: «В последние годы один замечательный человек путешествует почти по всем провинциям, княжествам и королевствам…. и хвастается своим большим мастерством не только в медицине, но и в хиромантии, физиогномике, гадании по кристаллам и других родственных искусствах… и не отрицает, что его называют Фаустом». 22 — то есть благосклонным или удачливым. По словам Меланхтона, исторический Фауст умер в 1539 году от того, что дьявол свернул ему шею. Четыре года спустя легенда о Фаусте в союзе с дьяволом появилась в проповедях Иоганна Гаста, протестантского пастора из Базеля. Два старых представления объединились, чтобы превратить исторического шарлатана в фигуру легенды, драмы и искусства: что человек может получить магические способности, заключив договор с сатаной, и что светская образованность — это наглое самомнение, которое может привести человека в ад. На одном из этапов легенда должна была быть карикатурой католиков на Лютера; в более глубоком представлении она выражала религиозное отречение от «профанного» знания в противовес смиренному принятию Библии как само по себе достаточной эрудиции и истины. Гете отверг это отречение и позволил жажде знаний очиститься за счет их применения для общего блага.

Легенда о Фаусте воплотилась в горькой жизни Генриха Корнелия Агриппы. Родившись в хорошей семье в Кельне (1487), он попал в Париж, где связался с мистиками или шарлатанами, претендовавшими на эзотерическую мудрость. Жаждущий знаний и славы, он занялся алхимией, изучил Кабалу и убедился, что существует мир просветления, недостижимый обычным восприятием или рассуждениями. Он отправил Тритемию рукопись De occulta philosophia с личным письмом:

Тритемий ответил добрым советом:

То ли из-за осторожности, то ли из-за отсутствия издателя, Агриппа двадцать лет воздерживался от выпуска своей книги в печать. Император Максимилиан призвал его на войну в Италию; он хорошо показал себя на поле боя, но воспользовался случаем, чтобы прочитать лекции по Платону в Пизанском университете и получить степени по праву и медицине в Павии. Он был назначен городским адвокатом в Меце (1518), но вскоре лишился этой должности, вмешавшись в судебное преследование молодой женщины, обвиненной в колдовстве; он добился ее освобождения от инквизиции, но затем счел разумным сменить место жительства (1519). В течение двух лет он служил Луизе Савойской в качестве врача; однако он вступил в такое количество споров, что она прекратила выплачивать ему жалованье. Вместе со второй женой и детьми он переехал в Антверпен, стал историографом и придворным библиотекарем регентши Маргариты Австрийской и смог регулярно питаться. Теперь он написал свой самый важный труд, De incertitudine et vanitate scientiarum; он опубликовал его в 1530 году, а затем, как ни странно, выпустил свою юношескую De occulta philosophia с предисловием, в котором отказался от дальнейшей веры в мистическую абракадабру, о которой там подробно говорилось. Эти две книги вместе оскорбили весь познанный мир.

Оккультная философия утверждала, что как человеческая душа пронизывает и управляет телом, так и spiritus mundi пронизывает и управляет вселенной; что этот великий резервуар душевных сил может быть задействован разумом, очищенным нравственно и терпеливо наставляемым на магических путях. Укрепленный таким образом, разум может открыть скрытые качества предметов, чисел, букв, слов, проникнуть в тайны звезд и овладеть силами земли и демонами воздуха. Книга широко распространялась, а ее многочисленные посмертные издания породили легенды о договоре Агриппы с дьяволом, который сопровождал его в облике собаки,25 и позволял ему летать над земным шаром и спать на луне.26

Превратности жизни ослабили претензии Агриппы на сверхчувственный опыт; он узнал, что никакая магия или алхимия не может прокормить его семью или уберечь от тюрьмы за долги. В гневном разочаровании он отвернулся от стремления к знаниям и в возрасте тридцати девяти лет написал «О неопределенности и тщете наук», самую скептическую книгу шестнадцатого века до Монтеня. «Я хорошо понимаю, — гласит его экзордиум, — какую кровавую битву мне предстоит вести….. Прежде всего, поднимут шум паршивые (педикулезные) грамматики, а также… злобные поэты, историки, продающие пустяки, крикливые ораторы, упрямые логики…. роковые астрологи…. чудовищные маги…. спорные философы….». Все знания неопределенны, все науки тщетны, а «ничего не знать — самая счастливая жизнь». Именно знание разрушило счастье Адама и Евы; именно признание Сократа в своем невежестве принесло ему удовлетворение и славу. «Все науки — это только постановления и мнения людей, столь же вредные, сколь и полезные, столь же вредные, сколь и полезные, столь же плохие, сколь и хорошие, ни в одной части не совершенные, но сомнительные, полные ошибок и разногласий». 27

Агриппа начинает свое опустошение с алфавита и порицает его за обескураживающие несоответствия в произношении. Он смеется над грамматиками, чьи исключения более многочисленны, чем их правила, и которых постоянно перевешивает народ. Поэты — безумцы; никто «в здравом уме» не может писать стихи. Большая часть истории — это басня, но не «небылица», как ошибочно назвал бы ее Вольтер, а постоянно меняющаяся басня, которую каждый историк и каждое поколение преобразуют заново. Ораторское искусство — это совращение разума красноречием в заблуждение. Оккультизм — фикция; его собственная книга об этом, предупреждает Агриппа, была «ложной, или, если хотите, лживой»; если раньше он и занимался астрологией, магией, гаданием, алхимией и другими подобными «штучками», то в основном благодаря настойчивым просьбам покровителей, требующих эзотерических знаний и способных заплатить. Кабала — это «не что иное, как пагубное суеверие». Что касается философов, то само по себе разнообразие их мнений ставит их вне суда; мы можем оставить их опровергать друг друга. Пока философия пытается вывести мораль из разума, она заторможена иррациональной противоположностью нравов по месту и времени, «из чего следует, что то, что в одно время было пороком, в другое время считается добродетелью, и то, что в одном месте добродетель, в другом — порок». Искусства и профессии так же, как и науки, осквернены ложью и тщеславием. Каждый суд — это «школа развращенных обычаев и прибежище отвратительного нечестия». Торговля — это предательство. Казначеи — воры; их руки липкие от птичьей извести, их пальцы заканчиваются крючками. Война — это убийство многих ради забавы немногих. Медицина — это «определенное искусство человекоубийства», и часто «во враче и лекарстве больше опасности, чем в самой болезни».

Что из всего этого следует? Если наука — это преходящее мнение, а философия — тщетные рассуждения умственных личинок о природе бесконечного, то чем должен жить человек? Только Словом Божьим, явленным в Библии. Это звучит по-евангельски, и действительно, среди сомнений Агриппы есть несколько утверждений реформы. Он отвергает временную власть пап и даже их духовную власть, когда она противоречит Писанию. Он осуждает инквизицию, убеждающую людей не с помощью разума и Писания, а с помощью «огня и пидорасов». Он желает, чтобы Церковь меньше тратила на соборы и больше на благотворительность. Но он идет дальше реформаторов, когда признает, что авторы Ветхого и Нового Заветов были склонны к ошибкам. Только Христос всегда прав и истинен; только Ему мы должны доверять; в Нем — последнее прибежище ума и души.

Агриппа наслаждался фурором, вызванным его буйством, но расплачивался за это удовольствие все оставшиеся годы. Карл V потребовал, чтобы он отказался от своей критики церкви. Когда он отказался, его жалованье было урезано. Заключенный в тюрьму за долги, он возложил ответственность на императора, который задерживал выплаты своему придворному историографу. Кардинал Кампеджио и епископ Льежа добились его освобождения, но Карл изгнал его с императорской территории (1531). Агриппа переехал в Лион, где, согласно неопределенной традиции, снова был заключен в тюрьму за долги. Освободившись, он перебрался в Гренобль; там, в возрасте сорока восьми лет, он и умер. Вероятно, он участвовал в формировании скептицизма Монтеня, но его единственная популярная книга была посвящена оккультизму, от которого он отрекся. Оккультная мысль и практика процветали до конца века.

Математические достижения, которые сейчас кажутся тривиальными, отточили инструменты вычислений в эту эпоху. В «Arithmetica integra» Михаэля Штифеля (1544) появились знаки плюс и минус, а в «Whetstone of Wit» Роберта Рекорда (1557) впервые был напечатан знак равенства. Некогда знаменитая арифметика Адама Ризе убедила Германию перейти от счета с помощью счетчиков к письменным вычислениям. Иоганн Вернер опубликовал (1522) первый современный трактат о конических сечениях; а Георг Ретик, помимо того, что служил акушеркой Копернику, продолжил работу Региомонтана в тригонометрии.

Астрономия имела в своем распоряжении лучшие расчеты, чем инструменты. На основе этих расчетов некоторые астрологи предсказали второй потоп на 11 февраля 1524 года, когда Юпитер и Сатурн соединятся в Рыбах; после этого Тулуза построила ковчег-убежище, а осторожные семьи запаслись едой на вершинах гор.28 Большинство астрономических инструментов были средневекового происхождения: небесная и земная сферы, посох Иакова, астролябия, армиллярная сфера, квадранты, цилиндры, часы, компасы и некоторые другие приборы, но не было телескопа и фотографии. С помощью этого оборудования Коперник переместил Землю.

Миколай Коперник, как его называет Польша, Никлас Коппернигк, как его называет Германия, Николай Коперник, как его называют ученые, родился в 1473 году в Торне (Торуне) на Висле в Западной Пруссии, которая за семь лет до этого была уступлена Тевтонскими рыцарями Польше; он был пруссаком в пространстве, поляком во времени. Его мать происходила из зажиточной прусской семьи; отец был родом из Кракова, поселился в Торне и занимался торговлей медью. Когда отец умер (1483), опеку над детьми взял брат матери, Лукас Ватцельроде, князь-епископ Эрмландский. В восемнадцать лет Николаус был отправлен в Краковский университет для подготовки к священству. Ему не понравилась схоластика, подавлявшая там гуманизм, и он уговорил своего дядю позволить ему учиться в Италии. Дядя назначил его каноником собора во Фрауенбурге в польской Восточной Пруссии и дал ему отпуск на три года.*

В Болонском университете (1497–1500) Коперник изучал математику, физику и астрономию. Один из его учителей, Доменико де Новара, некогда ученик Региомонтана, критиковал систему Птолемея как абсурдно сложную и познакомил своих студентов с древнегреческими астрономами, которые ставили под сомнение неподвижность и центральное положение Земли. Пифагореец Филолай в пятом веке до нашей эры считал, что Земля и другие планеты движутся вокруг Гестии, центрального огня, невидимого для нас, потому что все известные части Земли от него отвернуты. Цицерон цитирует Гикета Сиракузского, также жившего в пятом веке до нашей эры, который считал, что солнце, луна и звезды неподвижны, а их видимое движение обусловлено осевым вращением Земли. Архимед и Плутарх сообщали, что Аристарх Самосский (310–230 гг. до н. э.) высказал предположение о вращении Земли вокруг Солнца, был обвинен в нечестии и отказался от своего предположения. Согласно Плутарху, Селевк из Вавилонии возродил эту идею во втором веке до нашей эры. Эта гелиоцентрическая точка зрения могла бы восторжествовать в античности, если бы во втором веке нашей эры Клавдий Птолемей Александрийский не изложил геоцентрическую теорию с такой силой и ученостью, что едва ли кто-либо после этого осмелился бы ее оспорить. Сам Птолемей постановил, что в поисках объяснения явлений наука должна принимать самую простую из возможных гипотез, согласующуюся с принятыми наблюдениями. Однако Птолемей, как и Гиппарх до него, чтобы объяснить кажущееся движение планет, был вынужден в соответствии с геоцентрической теорией принять умопомрачительную сложность эпициклов и эксцентриков, † Можно ли найти более простую гипотезу? Николь Оресме (1330–82) и Николай Кузский (1401–64) возобновили предложение о земном движении; Леонардо да Винчи (1452–1519) недавно написал: «Солнце не движется…. Земля не находится ни в центре круга Солнца, ни в центре Вселенной».30

Коперник считал, что гелиоцентрическая теория может «спасти явления» — объяснить наблюдаемые явления — более компактно, чем птолемеевская. В 1500 году, будучи уже двадцатисемилетним, он отправился в Рим, предположительно на юбилей, и прочитал там лекции, в которых, как сообщает традиция, он предварительно обосновал движение Земли. Тем временем срок его отпуска истек, и он вернулся к своим обязанностям каноника во Фрауенбурге. Но геоцентрическая математика смутила его молитвы. Он попросил разрешения возобновить обучение в Италии, предложив теперь заняться медициной и каноническим правом — что, по мнению его начальства, было более актуально, чем астрономия. Не успел закончиться пятнадцатый век, как он снова оказался в Италии. Он получил степень юриста в Ферраре (1503 г.), не стал заниматься медициной и снова примирился с Фрауэнбургом. Вскоре его дядя, вероятно, чтобы дать ему время для дальнейшей учебы, назначил его секретарем и врачом (1506); и в течение шести лет Коперник жил в епископском замке в Гейльсберге. Там он разработал основные математические принципы своей теории и сформулировал ее в рукописи.

Когда любезный епископ умер, Коперник вновь занял свое место во Фрауенбурге. Он продолжал заниматься медициной, бесплатно леча бедняков.31 Он представлял кафедральный собор в дипломатических миссиях и подготовил для польского короля Сигизмунда I план реформирования прусской валюты. В одном из многочисленных эссе о финансах он изложил то, что позже стало известно как закон Грешема: «Плохие деньги…. вытесняют старые, лучшие деньги».32 — т. е. когда правительство выпускает дебетовую монету, хорошие монеты накапливаются или вывозятся и исчезают из обращения, плохие монеты предлагаются в качестве налогов, а королю «платят его собственной монетой». Но среди этих разнообразных забот Коперник продолжал свои астрономические исследования. Его географическое положение было неудачным: Фрауенбург находился недалеко от Балтики, и половину времени его окутывали туманы и облака. Он завидовал Клавдию Птолемею, для которого «небо было более веселым, где Нил не дышит туманами, как наша Висла. Природа лишила нас этого комфорта, этого спокойного воздуха»;33 Неудивительно, что Коперник почти поклонялся солнцу. Его астрономические наблюдения не были ни многочисленными, ни точными, но они и не были жизненно важны для его целей. Он использовал по большей части астрономические данные, переданные Птолемеем, и пытался доказать, что все полученные наблюдения лучше всего согласуются с гелиоцентрической точкой зрения.

Около 1514 года он обобщил свои выводы в «Маленьком комментарии» (Nicolai Copernici de hypothesibus motuum coelestium a se constitutis commentariolus). Книга не была напечатана при его жизни, но он разослал несколько рукописных копий в качестве «пробных шаров». Он излагал свои выводы с такой простотой, как будто они не были величайшей революцией в истории христианства:

1. Не существует единого центра всех небесных кругов или сфер.

2. Центр Земли — это не центр Вселенной, а только центр гравитации и лунной сферы.

3. Все сферы [планеты] вращаются вокруг солнца как своей средней точки, и поэтому солнце является центром Вселенной.

4. Отношение расстояния Земли от Солнца к высоте небосвода настолько меньше, чем отношение радиуса Земли к ее расстоянию от Солнца, что расстояние от Земли до Солнца незаметно по сравнению с высотой небосвода.

5. Все движения, возникающие на небосводе, происходят не от движения небосвода, а от движения Земли. Земля вместе с прилегающими к ней элементами совершает полный оборот вокруг своих неподвижных полюсов в ежедневном движении, в то время как небосвод и высшие небеса остаются неизменными.

6. То, что кажется нам движениями солнца, происходит не от его движения, а от движения земли и нашей сферы, с помощью которой [движения] мы вращаемся вокруг солнца, как и любая другая планета…..

7. Кажущееся ретроградное и прямое движение планет обусловлено не их движением, а движением Земли. Поэтому одного движения Земли достаточно для объяснения стольких кажущихся неравенств в небесах.34

Немногочисленные астрономы, видевшие «Комментариолус», не обратили на него особого внимания. Папа Лев X, проинформированный о теории, проявил непредвзятый интерес и попросил кардинала написать Копернику письмо с просьбой продемонстрировать его тезисы; на некоторое время гипотеза завоевала значительную благосклонность при просвещенном папском дворе.35 Лютер в 1530 году отверг эту теорию: «Люди внимают зазнавшемуся астрологу, который пытается показать, что вращается земля, а не небо и твердь, солнце и луна….. Этот глупец хочет перевернуть всю схему астрономии; но Священное Писание говорит нам, что Иисус Навин повелел солнцу стоять на месте, а не земле». 36 Кальвин ответил Копернику строкой из Псалма XCIII, I: «Мир также стабилизирован, чтобы его нельзя было сдвинуть с места», — и спросил: «Кто осмелится поставить авторитет Коперника выше авторитета Святого Духа?»37 Коперник был настолько обескуражен реакцией на «Commentariolus», что когда в 1530 году он закончил свой главный труд, то решил воздержаться от его публикации. Он спокойно продолжал выполнять свои обязанности, немного занимался политикой, а в шестидесятилетнем возрасте был обвинен в том, что у него есть любовница.38

В эту покорную старость в 1539 году ворвался молодой энтузиаст-математик Георг Ретик. Ему было двадцать пять лет, он был протестантом, протеже Меланхтона и профессором в Виттенберге. Он читал «Комментариолус», был убежден в его истинности, жаждал помочь старому астроному, который вдали, в туманном балтийском форпосте цивилизации, так терпеливо ждал, когда другие вместе с ним увидят невидимое вращение и оборот Земли. Юноша влюбился в Коперника, называл его «лучшим и величайшим из людей» и был глубоко впечатлен его преданностью науке. В течение десяти недель Ретик изучал большую рукопись. Он настоял на ее публикации. Коперник отказался, но согласился, чтобы Ретик опубликовал упрощенный анализ первых четырех книг. Так в 1540 году в Данциге молодой ученый выпустил «Narratio prima de libris revolutionum» — «Первое изложение книг об оборотах небесных тел». С надеждой он послал копию Меланхтону. Любезный теолог не был убежден. Когда Ретик вернулся в Виттенберг (в начале 1540 года) и в своем классе похвалил гипотезу Коперника, ему «приказали», по его словам, читать вместо этого лекции по «Сфаэре» Иоганна де Сакробоско.39 16 октября 1541 года Меланхтон писал другу: «Некоторые считают выдающимся достижением создание такой безумной вещи, как этот прусский астроном, который двигает землю и фиксирует солнце. Воистину, мудрые правители должны усмирять необузданность людских умов».40

Летом 1540 года Ретик вернулся во Фрауенбург и оставался там до сентября 1541 года. Он неоднократно умолял своего хозяина передать миру его собственный текст. Когда к призыву присоединились два видных священнослужителя, Коперник, возможно, почувствовав, что теперь он одной ногой в могиле, уступил. Он внес последние дополнения в рукопись и позволил Ретикусу отправить ее в типографию в Нюрнберге, который взял на себя все финансовые расходы и риски (1542). Поскольку Ретик уже покинул Виттенберг и стал преподавать в Лейпциге, он поручил своему другу Андреасу Осиандеру, лютеранскому священнику в Нюрнберге, провести книгу через печать.

Осиандр уже писал Копернику (20 октября 1541 года), предлагая представить новую точку зрения как гипотезу, а не как доказанную истину, а в письме к Ретикусу от того же дня указал, что таким образом «аристотелики и теологи легко успокоят себя».41 Сам Коперник неоднократно называл свои теории гипотезами, причем не только в «Комментариях», но и в своем основном тексте;42 В то же время в «Посвящении» утверждалось, что он подкрепляет свои взгляды «самыми прозрачными доказательствами». Мы не знаем, как он ответил Осиандру. В любом случае Осиандр, не добавляя своего имени, предисловил книгу следующим образом:

К читателю, по поводу гипотез данной работы.

Многие ученые, учитывая уже широко распространенную репутацию этих новых гипотез, несомненно, будут сильно шокированы теориями этой книги….. Однако…. гипотезы мастера не обязательно верны, они даже не должны быть вероятными. Вполне достаточно, если они приводят к вычислениям, которые согласуются с астрономическими наблюдениями….. Астроном охотнее всего будет следовать тем гипотезам, которые легче всего понять. Философ, возможно, потребует большей вероятности; но ни один из них не сможет открыть ничего определенного… если только это не стало известно ему благодаря божественным откровениям. Поэтому давайте согласимся, чтобы следующие новые гипотезы заняли свое место рядом со старыми, которые не стали более вероятными. Более того, они действительно восхитительны и просты для восприятия, и, кроме того, мы найдем здесь великое сокровище самых ученых наблюдений. В остальном пусть никто не ждет от астрономии определенности в отношении гипотез. Она не может дать такой уверенности. Тот, кто принимает за истину все, что выработано для других целей, оставит эту науку, вероятно, более невежественной, чем когда он пришел к ней…..43

Это предисловие часто осуждалось как наглая интерполяция.44 Коперник мог возмутиться, ведь старик, прожив со своей теорией тридцать лет, ощутил ее как часть своей жизни и крови и как описание реальных фактов Вселенной. Но предисловие Осиандера было благоразумным и справедливым; оно ослабило естественное сопротивление многих умов тревожной и революционной идее и до сих пор служит хорошим напоминанием о том, что наши описания Вселенной — это ошибочные высказывания капель воды о море, и, скорее всего, они будут отвергнуты или исправлены в свою очередь.

Наконец, весной 1543 года книга вышла под названием «Nicolai Copernici revolutionum liber primus» («Первая книга революций»); позже она стала известна под названием «De revolutionibus orbium coelestium» («Об оборотах небесных сфер»). Одна из первых копий попала к Копернику 24 мая 1543 года. Он находился на смертном одре. Он прочитал титульный лист, улыбнулся и в тот же час умер.

Посвящение папе Павлу III само по себе было попыткой обезоружить сопротивление теории, которая, как хорошо знал Коперник, вопиюще противоречила букве Писания. Он начал с благочестивых заверений: «Я по-прежнему считаю, что мы должны избегать теорий, совершенно чуждых ортодоксии». Он долго не решался на публикацию, размышляя, «не лучше ли последовать примеру пифагорейцев…., которые привыкли передавать секреты философии не письменно, а устно, и только своим родственникам и друзьям». Но ученые церковники — Николай Шонберг, кардинал Капуи, и Тидеман Гизе, епископ Кульмский, — настоятельно рекомендовали ему опубликовать свои открытия. (Он признал свой долг перед греческими астрономами, но по недосмотру опустил Аристарха. Он считал, что астрономы нуждались в лучшей теории, чем птолемеевская, поскольку теперь они находили множество трудностей в геоцентрической точке зрения и не могли точно рассчитать на ее основе продолжительность года. И он обратился к Папе, как к человеку, «выдающемуся… в любви ко всякой учености и даже к математике», с просьбой защитить его от «укусов клеветников», которые, не имея достаточных математических знаний, «присвоят себе право выносить суждения об этих вещах» или будут «нападать на эту мою теорию из-за какого-то отрывка из Писания….».45

Изложение начинается с постулатов: во-первых, что Вселенная шарообразна; во-вторых, что Земля шарообразна, поскольку материя, предоставленная самой себе, тяготеет к центру и поэтому принимает шарообразную форму; в-третьих, что движения небесных тел — равномерные круговые движения или состоят из таких движений, поскольку круг — «самая совершенная форма», и «рассудок с ужасом содрогается» от предположения, что небесные движения не являются равномерными. (Разум в мышлении был бы невозможен, если бы не было разума в поведении объектов мышления).

Коперник отмечает относительность движения: «Всякое изменение положения, которое мы видим, объясняется движением либо наблюдателя, либо того, на что смотрят, либо изменением положения обоих, если они различны. Ибо когда вещи движутся одинаково относительно одних и тех же вещей, то не возникает никакого движения между наблюдаемым объектом и наблюдателем». 46 Таким образом, кажущееся суточное вращение планет вокруг Земли можно объяснить как обусловленное суточным вращением Земли вокруг своей оси; а кажущееся годовое движение Солнца вокруг Земли можно объяснить, если предположить, что Земля ежегодно движется вокруг Солнца.

Коперник предвидит возражения. Птолемей утверждал, что облака и поверхностные объекты вращающейся Земли улетят и останутся позади. Коперник отвечает, что это возражение было бы еще более обоснованным против вращения больших планет вокруг Земли, поскольку их огромные расстояния предполагают огромные орбиты и огромные скорости. Птолемей также утверждал, что предмет, оттолкнувшийся от вращающейся Земли, не упадет обратно в исходную точку. Коперник отвечает, что такие объекты, как и облака, являются «частями Земли» и движутся вместе с ней. На возражение, что годовое вращение Земли вокруг Солнца должно проявляться в движении «неподвижных» звезд (звезд вне нашей планетарной системы), наблюдаемых на противоположных концах земной орбиты, Коперник отвечает, что такое движение есть, но из-за огромного расстояния между звездами («твердь») оно незаметно для нас. (В настоящее время наблюдается умеренная степень такого движения).

Он излагает свою систему в одном компактном абзаце:

Первой и самой главной является сфера неподвижных звезд, содержащая в себе саму себя и все вещи, по этой самой причине неподвижная….. Из движущихся тел [планет] первым идет Сатурн, который завершает свой круг за тридцать лет. За ним Юпитер, совершающий двенадцатилетний оборот. Затем Марс, который вращается раз в два года. Четвертым по порядку идет годовой цикл, в котором… содержится Земля с лунной орбитой в виде эпицикла. На пятом месте Венера, которая совершает оборот за девять месяцев. Шестое место занимает Меркурий, обращающийся за восемьдесят дней. В центре всех обитает Солнце… Не без основания одни называют его светильником вселенной, другие — ее разумом, третьи — ее правителем… справедливо, поскольку солнце, восседая на царском троне, управляет окружным семейством звезд….. Таким образом, при таком упорядоченном расположении мы обнаруживаем удивительную симметрию во вселенной и определенное отношение гармонии в движении и величине шаров, которое невозможно получить никаким другим способом.* 47

Как правило, прогресс в человеческой теории несет с собой множество остатков вытесненной теории. Коперник основывал свои концепции на наблюдениях, переданных Птолемеем, и сохранил большую часть птолемеевского небесного механизма сфер, эпициклов и эксцентриков; отказ от них ждал Кеплера. Самым эксцентричным из всех был расчет Коперника, согласно которому Солнце находилось не совсем в центре земной орбиты. Центр Вселенной, по его расчетам, находился «на расстоянии трех солнечных диаметров от Солнца», а центры планетарных орбит также находились вне Солнца и вовсе не совпадали. Коперник перенес с Земли на Солнце две идеи, которые сейчас отвергаются: что Солнце является приблизительным центром Вселенной и что оно находится в состоянии покоя. Он считал, что Земля обладает не только осевым вращением и орбитальным оборотом, но и третьим движением, которое, по его мнению, необходимо для объяснения наклона земной оси и прецессии равноденствий.

Поэтому мы не должны улыбаться, оглядываясь назад, тем, кто так долго принимал систему Коперника. От них требовалось не только установить, что Земля вращается и несется в пространстве с ужасающей скоростью, вопреки прямым свидетельствам органов чувств, но и принять математический лабиринт, лишь немногим менее запутанный, чем птолемеевский. Только после того, как Кеплер, Галилей и Ньютон разработают механизм новой теории с большей простотой и точностью, она будет явно превосходить старую; и даже тогда мы должны будем сказать о солнце то же, что Галилей мог сказать о земле — ppur si muove. Тем временем Тихо Браге отверг гелиоцентрическую гипотезу на том основании, что Коперник не дал убедительного ответа на возражения Птолемея. Более удивительным, чем такое неприятие, является относительная быстрота, с которой новая система была принята такими астрономами, как Ретик, Осиандр, Джон Филд, Томас Диггес и Эразм Рейнгольд, чьи «Прутенические таблицы» (1551) небесных движений были в значительной степени основаны на Копернике. Католическая церковь не возражала против новой теории, пока она представляла собой гипотезу; но инквизиция нанесла беспощадный ответный удар, когда Джордано Бруно принял гипотезу за истину и сделал очевидными ее последствия для религии. В 1616 году Конгрегация Индекса запретила читать De Revolutionibus «до исправления»; в 1620 году разрешила католикам читать издания, из которых были удалены девять предложений, представлявших теорию как факт. Книга исчезла из пересмотренного Индекса 1758 года, но запрет был отменен только в 1828 году.

Геоцентрическая теория достаточно хорошо вписывалась в теологию, которая предполагала, что все вещи были созданы для использования человеком. Но теперь люди чувствовали себя выброшенными на второстепенную планету, чья история была сведена к «простому местному элементу в новостях Вселенной». 48 Что может означать «небо», когда «верх» и «низ» потеряли всякий смысл, когда каждый из них превращается в другой за полдня? «Нет более опасной атаки на христианство, — писал Иероним Вольф Тиху Браге в 1575 году, — чем бесконечный размер и глубина небес» — хотя Коперник не учил о бесконечности Вселенной. Когда люди остановились, чтобы поразмыслить над последствиями новой системы, они, должно быть, удивились предположению, что Творец этого огромного и упорядоченного космоса послал Своего Сына умереть на этой маленькой планете. Вся прекрасная поэзия христианства, казалось, «улетучивалась» (по выражению Гете) от прикосновения польского священнослужителя. Гелиоцентрическая астрономия заставила людей переосмыслить Бога в менее провинциальных, менее антропоморфных терминах; она бросила теологии самый сильный вызов в истории религии. Поэтому революция Коперника была гораздо глубже Реформации; из-за нее различия между католическими и протестантскими догмами казались тривиальными; она указывала за пределы Реформации на Просвещение, от Эразма и Лютера до Вольтера, и даже за пределы Вольтера на пессимистический агностицизм XIX века, который добавит дарвиновскую катастрофу к коперниканской. У таких людей была только одна защита: лишь небольшое меньшинство в любом поколении осознавало последствия их мысли. Солнце «взойдет» и «зайдет», когда Коперник будет забыт.

В 1581 году епископ Кромер поставил памятник Копернику у внутренней стены Фрауенбургского собора, рядом с могилой каноника. В 1746 году памятник был снят, чтобы поставить статую епископа Шембека. Кем он был? Кто знает?

Исследование Земли происходило быстрее, чем составление небесных карт, и оказало почти такое же разрушительное влияние на религию и философию. Меньше всего продвинулась вперед геология, поскольку библейская теория сотворения мира была поставлена под сомнение верой в ее божественное авторство. «Если в отношении сотворения, описанного в Бытие, возникнет неверное мнение, — говорил итало-английский реформатор Питер Мартир Вермигли, — все обетования Христа окажутся ничем, и вся жизнь нашей религии будет потеряна».49 Помимо разрозненных предположений Леонардо, наиболее значительную работу в области геологии в первой половине XVI века проделал Георг Агрикола. Обратите внимание на этот отрывок из книги «De ortu et causis subterraneorum» (Базель, 1546) о происхождении гор:

Холмы и горы порождаются двумя силами, одна из которых — сила воды, другая — сила ветра; к ним следует добавить огонь в недрах земли….. Ибо потоки прежде всего вымывают мягкую землю, затем уносят более твердую, а потом скатывают камни, и таким образом за несколько лет они вырывают равнины или склоны….. В результате такой выемки на большую глубину в течение многих веков возникают огромные возвышенности….. Ручьи… и реки приводят к тому же результату своим стремительным течением и омыванием; по этой причине их часто можно увидеть текущими либо между очень высокими горами, которые они создали, либо рядом с берегом, который их окаймляет….. Ветер создает холмы и горы двумя способами: либо… он яростно двигает и перемешивает песок, либо, будучи загнанным в потаенные глубины земли, он пытается вырваться наружу.50

Книга Агриколы «De natura fossilium» (1546) стала первым систематическим трактатом по минералогии; его «De re metallica» включала первую систематическую стратиграфию и, как мы уже видели, дала первое объяснение рудных месторождений.

Этнография породила два крупных труда: Cosmographia universalis (1544) Себастьяна Мюнстера и Descriptio Africae (1550) «Льва Африканского». Аль-Хасан ибн-Мухаммед аль-Ваззан был мавром из Гранады; он путешествовал по Африке и на юг до Судана с жадностью Ибн-Батуты; он был захвачен христианскими пиратами и отправлен в Рим в качестве подарка Льву X, который, впечатленный его учеными способностями, освободил его и назначил ему пенсию. В ответ он принял христианство и имя Льва. В течение следующих тридцати лет он писал свою книгу, сначала на арабском, затем на итальянском. Прежде чем она вышла из печати, он вернулся в Тунис; там он и умер в 1552 году, очевидно, в вере своих отцов.51

Это был захватывающий век для географии. Сообщения, поступавшие от миссионеров, конкистадоров, мореплавателей, путешественников, значительно пополняли знания Европы о земном шаре. Испанцы, завоевавшие в этот период Мексику, Калифорнию, Центральную Америку и Перу, были прежде всего авантюристами, уставшими от нищеты и рутины дома и с радостью встретившими опасности далеких и чужих земель. В тяготах своего безрассудного предприятия они забыли о цивилизованных ограничениях, откровенно приняли мораль превосходящего оружия и совершили акт континентального грабежа, предательства и убийства, простительный только потому, что здесь и там — если заинтересованная сторона может судить — конечный результат был выигрышем для цивилизации. И все же мало сомнений в том, что завоеванные в то время были более цивилизованными, чем их фактические завоеватели. Вспомните культуру майя, найденную в Юкатане Эрнандесом де Кордовой (1517), империю ацтеков Монтесума, завоеванную Эрнандо Кортесом (1521), социалистическую цивилизацию инков, уничтоженную во время завоевания Перу Франсиско Писарро (1526–32). Мы не можем знать, в какие формы, благородные или неблагородные, превратились бы эти цивилизации, если бы у них было оружие для самозащиты.

Географические открытия продолжались. Себастьян Кабот под испанским флагом исследовал Аргентину, Уругвай и Парагвай. Де Сото пересек Флориду и страны Персидского залива, добравшись до Оклахомы. Педро де Альварадо открыл Техасскую империю, а Франсиско де Коронадо двинулся через Аризону и Оклахому в Канзас. Рудники Потоси в Боливии начали отправлять серебро в Испанию (1545 г.). Год за годом карта Нового Света покрывалась золотом, серебром и кровью. Англичане и французы отстали от великого набега, потому что те части Северной Америки, которые оставили им испанцы и португальцы, были бедны драгоценными металлами и нехожены лесами. Джон Рут проплыл вдоль побережья Ньюфаундленда и Мэна. Джованни да Верразано был послан Франциском I, чтобы найти северо-западный проход в Азию; он высадился в Северной Каролине, вошел в гавань Нью-Йорка (в память о нем установлена статуя на Батарее) и, обогнув мыс Код, добрался до Мэна. Жак Картье под флагом Франции проплыл по реке Святого Лаврентия до Монреаля и закрепил французские права на Канаду.

Самым впечатляющим приключением второго поколения трансокеанских исследований стало огибание земного шара. Фернао де Магальяэш был португальцем, принимавшим активное участие во многих португальских плаваниях и экспедициях, но, попав в немилость к своему правительству, перешел на службу Испании. В 1518 году он уговорил Карла I (V) профинансировать экспедицию, которая должна была найти юго-западный проход в Азию. Молодой король был еще небогат, и пять кораблей, выделенных Магеллану, были настолько потрепаны погодой, что один капитан объявил их непригодными для плавания. Самый большой из них весил 120 тонн, самый маленький — семьдесят пять. Опытных моряков не хотели брать на службу; экипажи пришлось формировать в основном из прибрежного сброда. 20 сентября 1519 года флот отплыл из Гвадалквивира в Сан-Лукар. Преимущество этого плавания заключалось в том, что из лета Северной Атлантики оно попало в лето Южной Атлантики; но в марте 1520 года наступила зима, и корабли встали на якорь, а их экипажи провели пять изнурительных месяцев в Патагонии. Гигантские туземцы, в среднем более шести футов ростом, относились к сравнительно невысоким испанцам со снисходительным дружелюбием; тем не менее тяготы были столь бесконечны, что три из пяти экипажей взбунтовались, и Магеллану пришлось начать войну против собственных людей, чтобы заставить их продолжать предприятие. Одно судно ушло и вернулось в Испанию, другое было разбито о рифы. В августе 1520 года плавание возобновилось, и каждый залив с нетерпением рассматривался как возможное устье трансконтинентального водного пути. 28 ноября поиски увенчались успехом; уменьшенный флот вошел в проливы, носящие имя Магеллана. Тридцать восемь дней ушло на 320-мильный переход из моря в море.

Затем начался тоскливый переход через казавшийся бесконечным Тихий океан. За девяносто восемь дней были замечены лишь два небольших острова. Запасы провизии были на исходе, а экипажи страдали от цинги. 6 марта 1521 года они причалили к Гуаму, но туземцы оказались настолько враждебны, что Магеллан поплыл дальше. 6 апреля они достигли Филиппин, а 7-го высадились на острове Себу. Там Магеллан, чтобы обеспечить себя припасами, согласился поддерживать местного правителя в борьбе с соседними врагами. Он принял участие в экспедиции на остров Мактан и был убит в бою 27 апреля 1521 года. Он не обогнул земной шар, но стал первым, кто осуществил мечту Колумба — достигнуть Азии, проплыв на запад.52

Экипажи кораблей настолько уменьшились из-за смерти, что на них могло находиться только два судна. Один из них повернул обратно через Тихий океан, вероятно, в поисках американского золота. Осталась только «Виктория». Хуан Себастьян дель Кано принял командование и повел маленькое судно весом в восемьдесят пять тонн через Острова пряностей, Индийский океан, вокруг мыса Доброй Надежды и к западному побережью Африки. Изголодавшись по припасам, команда поставила судно на якорь у одного из островов Зеленого Мыса, но на них напали португальцы, и половину из них посадили в тюрьму. Оставшимся двадцати двум удалось спастись, и 8 сентября 1522 года «Виктория» приплыла в Севилью, где из 280 человек, отправившихся из Испании почти три года назад, осталось только восемнадцать (остальные были малайцами). В судовом журнале дата была записана как 7 сентября; кардинал Гаспаро Контарини объяснил это расхождение тем, что направление плавания было западным. Это предприятие было одним из самых смелых в истории и одним из самых плодотворных для географии.

Географам оставалось догнать исследователей. Джамбаттиста Рамузио, итальянский Хаклюйт, облегчил эту задачу, собирая в течение тридцати лет отчеты, привезенные домой мореплавателями и другими путешественниками; он перевел и отредактировал их, и они были опубликованы в трех томах (1550–59), через тринадцать лет после его смерти. Прогресс, достигнутый географами за десятилетие, становится заметным при сравнении глобуса 1520 года, хранящегося в Немецком национальном музее в Нюрнберге, на котором изображены Вест-Индия, но нет американского континента, а через узкий океан можно попасть в Азию, с тремя картами, составленными (1527–29 гг.) Диогу Рибейру, на которых с большой точностью показаны побережья Европы, Африки и южной Азии, восточное побережье Северной и Южной Америки от Ньюфаундленда до Магелланова пролива и западное побережье от Перу до Мексики. Вероятно, с Рибейро была скопирована прекрасная «Карта Рамузио» (Венеция, 1534 г.) Северной и Южной Америки, хранящаяся в Нью-Йоркской публичной библиотеке. В той же альма-матер хранится ранняя и ошибочная карта Герхадуса Меркатора (1538 г.), на которой Северная и Южная Америка впервые были так названы. («Проекция Меркатора» относится к 1569 г.) Питер Апиан (1524 г.) усовершенствовал науку, попытавшись свести географические расстояния к точным измерениям.

Последствия этих исследований ощущались во всех сферах европейской жизни. В результате путешествий 1420–1560 годов площадь земного шара увеличилась почти в четыре раза. Новые виды фауны и флоры, драгоценные камни и минералы, продукты питания и лекарства пополнили ботанику, зоологию, геологию, меню и фармакопею Европы. Люди удивлялись, как представителям всех новых видов нашлось место в Ноевом ковчеге. Литература преобразилась: старые рыцарские сказания уступили место историям о путешествиях и приключениях в дальних странах; поиски золота заменили поиски Святого Грааля в бессознательном символизме современного настроения. Величайшая коммерческая революция в истории (до появления самолета) открыла Атлантику и другие океаны для европейской торговли и оставила Средиземноморье в коммерческом, а вскоре, следовательно, и в культурном застое; Ренессанс переместился из Италии в атлантические государства. Европа, обладая лучшими кораблями и пушками, более выносливым, жадным и авантюрным населением, завоевывала — иногда колонизировала — одну за другой вновь открытые земли. Туземное население было вынуждено заниматься беспрестанным и тяжелым трудом, производя товары для Европы; рабство стало устоявшимся институтом. Почти самый маленький континент стал самым богатым; началась европеизация земного шара, которая так резко изменилась в наше время. Разум западного человека был мощно стимулирован расстоянием, необъятностью и разнообразием новых земель. Отчасти скептицизм Монтеня коренится в очаровании экзотическими путями и верованиями. Обычаи и нравы обретали географическую относительность, которая подтачивала старые догмы и уверенность. Само христианство пришлось рассматривать в новой перспективе, как религию незначительного континента в мире соперничающих верований. Как гуманизм открыл мир до Христа, а Коперник — астрономическую незначительность Земли, так и исследования и последовавшая за ними торговля открыли огромные пространства за пределами христианства и без его учета. Авторитет Аристотеля и других греков был подорван, когда выяснилось, как мало они знали о нашей планете. Ренессансное идолопоклонство перед греками пошло на спад, и человек, преисполненный ренессансной гордости за свои новые открытия, приготовился забыть о своих уменьшенных астрономических размерах в процессе расширения своих знаний и торговли. Современная наука и философия поднялись и взялись за эпохальную задачу переосмысления мира.

Биологические науки, которые почти не продвинулись вперед со времен греков, теперь ожили. Ботаника пыталась освободиться от фармации и встать на собственные ноги; ей это удалось, но неизбежно ее хозяевами оставались медики. Отто Брунфельс, городской врач из Берна, начал движение с его Herbarum vivae icones (1530–3 6) — «живые картины растений»; его текст был во многом заимствован из Теофраста, Диоскорида и других предшественников, но он также описывал местные растения Германии, а его 135 гравюр на дереве были образцами точности. Эвриций Кордус, городской врач Бремена, основал первый ботанический сад (1530) к северу от Альп, попытался дать независимый обзор зарождающейся науки в своем «Ботанилогиконе» (1534), а затем вернулся к своей медицине в «Liber de urinis». Его сын Валериус Кордус безрассудно бродил в поисках растений, встретил свою смерть в поисках в возрасте двадцати девяти лет (1544), но оставил для посмертной публикации свою Historia plantarum, в которой ярко и точно описал 500 новых видов. Леонард Фукс, профессор медицины в Тюбингене, изучал ботанику сначала для фармацевтики, а затем ради нее самой и ради удовольствия. Его «Historia stirpium» (1542) была типичной научной преданностью; в 343 главах он проанализировал 343 рода и проиллюстрировал их 515 гравюрами, каждая из которых занимала целую страницу формата фолио. Он подготовил еще более обширную работу с 1500 рисунками, но ни один печатник не взял на себя расходы по ее публикации. Род Fuchsia является его живым памятником.

Возможно, самой важной идеей, внесенной в биологию в этот период, была демонстрация Пьером Белоном в его «Истории…. ойзо» (1555) удивительного соответствия костей человека и птиц. Но величайшей фигурой в «естественной науке» этого века был Конрад Геснер, чьи труды и знания охватывали столь широкое поле, что Кювье назвал его Плинием, а Кювье мог бы назвать его Аристотелем Германии. Он родился в бедной семье в Цюрихе (1516 г.), но проявил такие способности и трудолюбие, что город вместе с частными меценатами финансировал его высшее образование в Страсбурге, Бурже, Париже и Базеле. Он сделал или собрал 1500 рисунков для иллюстрации своей «Истории растений» (Historia plantarum), но эта работа оказалась настолько дорогой для печати, что вышла из рукописи только в 1751 году; ее блестящая классификация родов растений по их репродуктивным структурам увидела свет слишком поздно, чтобы помочь Линнею. При жизни он опубликовал четыре тома (1551–58) и оставил пятый — гигантскую «Историю животных» (Historia animalium), в которой каждый вид животных перечислялся под его латинским названием и описывались его внешний вид, происхождение, среда обитания, привычки, болезни, умственные и эмоциональные качества, медицинское и бытовое применение, место в литературе; классификация была алфавитной, а не научной, но ее энциклопедическое накопление знаний позволило биологии обрести форму. Недостаточно насытившись этими трудами, Геснер начал работу над двадцати однотомной «Универсальной библиотекой» (Bibliotheca universalis), в которой он задался целью составить каталог всех известных греческих, латинских и древнееврейских сочинений; он закончил двадцать томов и получил титул отца библиографии. В отступлении под названием «Митридат» (1555) он попытался классифицировать 130 языков мира. Его «Descriptio Montis Pilati» (1541), по-видимому, было первым опубликованным исследованием гор как форм красоты; Швейцария теперь знала, что она майестическая. Все эти были выполнены в период с 1541 по 1565 год. В этом году умер Конрад Геснер, воплощение духа исследования.

Между тем работа Хуана Вивеса «De anima et vita» (1538) практически создала современную эмпирическую психологию. Как бы желая избежать скептицизма, который два века спустя выразит Юм по поводу существования «ума», дополняющего умственные операции, Вивес советовал студентам не спрашивать, что такое ум или душа, поскольку (по его мнению) мы никогда этого не узнаем; мы должны интересоваться только тем, что делает ум; психология должна перестать быть теоретической метафизикой и превратиться в науку, основанную на конкретных и накопленных наблюдениях. Здесь Вивес на столетие опередил Фрэнсиса Бэкона, сделавшего акцент на индукции. Он подробно изучил ассоциацию идей, работу и совершенствование памяти, процесс познания, роль чувств и эмоций. В его книге мы видим, как психология, как и многие другие науки до нее, мучительно выходит из чрева своей общей матери — философии.

В 1543 году Андреас Везалий опубликовал работу, которую сэр Уильям Озир назвал величайшим медицинским трудом из когда-либо написанных.53 Его отец, Андреас Вессель, был преуспевающим аптекарем в Брюсселе; его дед был врачом Марии Бургундской, а затем ее мужа Максимилиана I; его прадед был городским врачом в Брюсселе; его прапрадед, врач, написал комментарий к «Кануну» Авиценны — вот социальная наследственность, превосходящая наследственность Баха. Подверженный ей с рождения, Везалий вскоре воспылал страстью к препарированию. «Ни одно животное не было от него в безопасности. Собаки и кошки, мыши, крысы и кроты подвергались его тщательному препарированию».54 Но он не пренебрегал и другими занятиями. В двадцать два года он читал лекции на латыни и охотно читал по-гречески. В Париже (1533–36 гг.) он изучал анатомию под руководством Жака Дюбуа, который дал многим мышцам и кровеносным сосудам те названия, которые они носят сегодня. Долгое время, как и его учителя, он принимал Галена как Библию; он никогда не терял к нему уважения, но гораздо больше уважал авторитет наблюдения и препарирования. Вместе со своими товарищами он совершал множество походов в чертоги, где были собраны кости, эксгумированные на Кладбище невинных; там они настолько хорошо ознакомились с частями человеческого скелета, что, по его словам, «мы, даже с завязанными глазами, осмеливались иногда заключать пари с нашими товарищами, и в течение получаса нам не могли предложить ни одной кости… которую мы не могли бы определить на ощупь «55.55 Часто на занятиях Дюбуа смелый молодой анатом вытеснял «хирургов-парикмахеров», которым профессор-врач обычно поручал препарирование, и сам искусно обнажал части, имеющие отношение к лекции.56

Когда его государь Карл V вторгся во Францию (1536), Везалий удалился в Лувен. Из-за нехватки трупов он вместе со своей подругой Джеммой Фризиус (позже прославившейся как математик) выловил один из воздуха. Его рассказ свидетельствует о его страсти:

Во время прогулки в поисках костей в том месте, где на загородных шоссе… принято класть казненных, я наткнулся на высушенный труп… Кости были полностью обнажены, их удерживали вместе одни лишь связки…. С помощью Джеммы я взобрался на кол и оторвал бедренную кость… Лопатки вместе с руками и кистями последовали….. После того как я тайно и последовательно доставил ноги и руки домой… Я позволил себе не выходить вечером из города, чтобы получить грудную клетку, которая была крепко привязана цепью. Я горел столь сильным желанием….. На следующий день я перевез кости домой по частям через другие ворота города.57

Бургомистр понял, в чем дело, и впоследствии давал уроки анатомии, когда удавалось освободить труп; «и он сам, — говорит Везалий, — регулярно присутствовал, когда я преподавал анатомию».58

Человек с таким «горячим желанием» не мог сохранять хладнокровие. Он вступил в жаркий спор с преподавателем о методах венерологии, покинул Лувен (1537) и отправился вниз по Рейну и через Альпы в Италию. Он был уже настолько опытен, что в конце того же года получил степень доктора медицины в Падуе cum ultima diminutione — «с максимальным уменьшением» платы за обучение; ведь чем выше положение студента, тем меньше плата за его обучение. Уже на следующий день (6 декабря 1537 года) венецианский сенат назначил его профессором хирургии и анатомии в Падуанском университете. Ему было двадцать три года.

В течение последующих шести лет он преподавал в Падуе, Болонье и Пизе, выполнив сотни вскрытий своими руками и выпустив несколько небольших работ. Под его руководством Ян Стефан ван Калкар, ученик Тициана, нарисовал шесть табличек, которые были опубликованы (1538) как Tabulae anatomicae sex. Годом позже Везалий в письме «Венесекция» поддержал Пьера Бриссо из Парижа в вопросе о методах кровопускания. В ходе аргументации он раскрыл некоторые результаты своих вскрытий венозной системы, и эти наблюдения способствовали открытию циркуляции крови. В 1541–42 годах он вместе с другими учеными подготовил новое издание греческого текста Галена. Его поразили галеновские ошибки, которые опроверг бы простейший анализ человека: нижняя челюсть состоит из двух частей, грудина — из семи отдельных костей, печень — из нескольких долей. Только если предположить, что Гален препарировал животных, а не людей, эти ошибки можно было объяснить и простить. Везалий чувствовал, что пришло время пересмотреть науку анатомии человека с точки зрения его препарирования. Он подготовил свой шедевр.

Когда в 1543 году Иоганн Опоринус напечатал в Базеле «De humani corporis fabrica» («О строении человеческого тела»), большой фолиант в 663 страницы, читателя, должно быть, сразу же поразила титульная страница — гравюра, достойная Дюрера, на которой Везалий демонстрирует анатомию раскрытой руки, а полсотни студентов смотрят на это. А затем иллюстрации: 277 ксилографий беспрецедентной анатомической точности и высокого технического совершенства, выполненных в основном Ван Калкаром, с научно неактуальными и художественно привлекательными пейзажами за фигурами — скелет, например, за читальным столом. Эти рельефы были настолько прекрасны, что некоторые считают, что они были созданы в мастерской Тициана, возможно, под его руководством; к этому следует добавить, что Везалий нарисовал некоторые из них своей собственной рукой. Он внимательно следил за блоками во время их путешествия на мулах через Альпы из Венеции в Базель. После завершения печати блоки были тщательно сохранены; позже их покупали, обменивали и теряли; в 1893 году они были найдены в библиотеке Мюнхенского университета; во время Второй мировой войны они были уничтожены бомбардировками.

Что должно было вызвать большее удивление, чем эти рисунки, так это то, что текст — триумф типографского дела, но также и научная революция — был написан юношей двадцати девяти лет. Это была революция, потому что она положила конец господству Галена в анатомии, пересмотрела всю науку с точки зрения препарирования и таким образом заложила физическую основу современной медицины, которая начинается с этой книги. Здесь впервые были описаны истинный ход вен и анатомия сердца; здесь было сделано эпохальное заявление о том, что самое тщательное препарирование не выявило ни одной из тех пор, через которые, как предполагал Гален, кровь проходит из одного желудочка сердца в другой; так был подготовлен путь для Серветуса, Коломбо и Гарвея. Галена исправляли снова и снова — в отношении печени, желчных протоков, верхних челюстей, матки. Везалий тоже допускал ошибки, даже наблюдательные, и не смог совершить великий скачок от анатомии сердца к циркуляции крови. Но здесь были точные описания десятков органов, никогда ранее не описанных так хорошо, и каждая часть тела была открыта для науки уверенной и виртуозной рукой.

Он страдал от недостатков своих качеств. Гордость, которая поддерживала его на протяжении многих лет минутной учебы, заставляла его быстро обижаться, медленно признавать достижения своих предшественников и чувствительность своих соперников. Он был так влюблен в «эту истинную Библию… человеческое тело и природу человека».59 что задел пальцы многих богословов. Он с сарказмом отзывался о церковниках, которых, казалось, больше всего привлекали в его аудитории, когда нужно было изучать и показывать половые органы.60 У него было много врагов; и хотя Геснер и Фаллопио приветствовали его работу, большинство профессоров старшего поколения, включая его бывшего учителя Дюбуа, осуждали его как наглого выскочку и старательно выискивали недостатки в его книге. Дюбуа объяснял, что Гален не ошибался, но что человеческое тело изменилось со времен Галена; так, он считал, что прямые бедренные кости, которые, как все видели, не были изогнуты в соответствии с описанием Галена, были результатом узких брюк европейцев эпохи Возрождения.61

Разочарованный отношением этих людей, Везалий сжег огромный том «Аннотаций» и пересказ десяти книг «Китаб аль-Мансури» аль-Рази — энциклопедии медицины.62 В 1544 году он покинул Италию, чтобы стать вторым врачом в штате Карла V, которому он предусмотрительно посвятил «Фабрику». В том же году умер его отец, оставив ему значительное состояние. Он женился и построил красивый дом в Брюсселе. В 1555 году вышло второе издание «Фабрики» с дополненным и исправленным текстом. В нем было показано, что искусственное дыхание может поддерживать жизнь животного, несмотря на разрез грудной клетки, и что остановившееся сердце иногда можно оживить с помощью мехов. После этого Везалий не внес никакого вклада в анатомию. Он погрузился в заботу о своих императорских и более мелких пациентах, а также в практику и изучение хирургии. Когда Карл отрекся от престола, Везалий стал вторым врачом Филиппа II. В июле 1559 года король отправил его на помощь Амбруазу Паре в попытке спасти раненого Генриха II; Везалий применил клинические тесты, которые не показали возможности выздоровления. Позже в том же году он и его семья сопровождали Филиппа в Испанию.

Тем временем другие продвигали анатомию. Джамбаттиста Кано заметил венозные клапаны (1547); Серветус объяснил легочную циркуляцию крови (1553); Реальдо Коломбо сделал то же открытие (1558) и доказал его экспериментально на живом сердце; но прошло еще семьдесят лет до эпохального описания Гарвеем хода крови от сердца к легким, от сердца к артериям, от вен к сердцу. Арабский врач Ибн аль-Нафис предвосхитил Серветуса в 1285 году,63 и традиция его доктрины, возможно, дошла до Испании времен юности Серветуса.

Везалию предстояло еще несколько приключений. Местные врачи при испанском дворе считали за честь игнорировать его диагнозы. Когда Дон Карлос, единственный сын Филиппа, получил сотрясение мозга в результате падения (1562), Везалий посоветовал сделать трепанацию. Совет был отвергнут, и юноша приблизился к смерти. К ране прикладывали мощи и чары, благочестивые люди пороли себя, чтобы убедить небеса в чудесном исцелении, но безрезультатно. Наконец Везалий настоял на том, чтобы вскрыть череп; это было сделано, и оттуда вытекло большое количество гноя. Принц вскоре поправился, а через восемь дней после операции Филипп II принял участие в торжественной процессии, воздавая благодарность Богу.64

Два года спустя Везалий покинул Испанию по причинам, которые до сих пор вызывают споры. Амбруаз Паре рассказал об анатоме, который обрушил на свою голову большую часть Испании, вскрыв тело женщины, якобы умершей от «удушения матки»; при очередном ударе ножа хирурга, по словам Паре, женщина внезапно ожила, «что вызвало такое восхищение и ужас в сердцах всех ее друзей… что они посчитали врача, прежде пользовавшегося доброй славой и известностью, позорным и отвратительным»;65 Родственники не всегда ценят такие неожиданные выздоровления. «Поэтому, — продолжал гугенотский хирург, — он решил, что для него нет лучшего выхода, если он хочет жить в безопасности, чем покинуть страну». Юбер Ланге, другой гугенот, рассказал похожую историю (ок. 1579 г.), назвал врача Везалием и утверждал, что Везалий, препарируя живого человека, попал под суд инквизиции, которого он избежал, пообещав совершить покаянное паломничество в Палестину. Ни один современный источник не упоминает об этом инциденте, а католические историки отвергают его как басню.66 Возможно, Везалий просто устал от Испании.

Он вернулся в Италию, отплыл из Венеции (апрель 1564 года) и, по-видимому, достиг Иерусалима. На обратном пути он потерпел кораблекрушение и умер от облучения, вдали от друзей, на острове Занте у западного побережья Греции (15 октября 1564 года). Ему было пятьдесят лет. В том же году умер Микеланджело и родился Шекспир. Великолепие, в течение столетия блиставшее в Италии, уходило на север.

Несмотря на успехи анатомии, наука и искусство медицины все еще оставались подчинены греческим и арабским авторитетам. Доказательства органов чувств едва ли могли противостоять словам Галена или Авиценны; даже Везалий, когда его расчленения опровергли Галена, сказал: «Я едва мог поверить своим глазам». Издания или переводы Галена или Гиппократа, распространяя старые знания, препятствовали новым экспериментам — точно так же, как попытки Петрарки и Ронсара написать вергилиевские эпосы отвлекали и ранили их природный гений. Когда Линакр основал то, что позже было названо Королевским врачебным колледжем (1518), его основными текстами были переводы Галена.

На терапию благотворно повлияли новые лекарства, привезенные в Европу — цинхона, ипекакуана и ревень из Америки, имбирь и бензоин с Суматры, гвоздика с Молуккских островов, алоэ из китайского Кочина, камфора и киноварь из Китая; кроме того, развитие получило использование местных растений. Валерий Кордус составил первую немецкую фармакопею (1546). Лечение сифилиса настойками гваякового дерева из Вест-Индии было настолько популярным, что Фуггеры сделали еще одно состояние, получив от своего должника, Иарла V, монополию на его продажу в своих владениях.

Нищета и нечистоплотность масс приводили к тому, что болезни всегда опережали лечение. Открытые кучи мусора и навоза отравляли воздух, а иногда и засоряли улицы. В Париже существовала система канализационных труб, которые Генрих II предложил спустить в Сену; муниципальные власти отговорили его, объяснив, что эта река — единственная питьевая вода, которой располагает половина населения.67 Канализационные комиссии были созданы в Англии в 1532 году, но к 1844 году существовало только два английских города, где мусор из трущоб вывозился за государственный счет.

Эпидемии были менее жестокими, чем в Средние века, но их хватало — наряду с высокой смертностью после родов и младенцев — для того, чтобы население оставалось почти неподвижным. В период с 1500 по 1568 год чума неоднократно прокатывалась по Германии и Франции. Лихорадка тифа распространялась в Англии в 1422, 1577 и 1586 годах благодаря миграции вшей. «Потливая болезнь» — вероятно, разновидность гриппа — опустошала Англию в 1528, 1529, 1551, 1578 годах; Германию в 1543–45 годах; Францию в 1550–51 годах; Гамбург и Ахен, как нам рассказывают, потеряли от нее по тысяче душ в течение нескольких дней.68 Грипп приписывали небесным влияниям — отсюда и его название. Бубонная чума вновь появилась в Германии в 1562 году, унеся 9000 из 40 000 жителей Нюрнберга69 — Хотя мы можем подозревать, что все статистические данные о чуме преувеличены. Более яркой стороной картины является угасание проказы и таких психических расстройств, как танец святого Витта.

Медицинская практика развивалась медленнее, чем медицинские знания. Шарлатаны по-прежнему были нарасхват; несмотря на некоторые ограничительные законы, можно было легко заниматься медициной без диплома. Большинство младенцев появлялись на свет с помощью акушерок. Специализация еще только зарождалась. Стоматология не была отделена от медицины или хирургии; хирурги-цирюльники удаляли зубы и заменяли их заменителями из слоновой кости. Почти все врачи — Везалий был одним из исключений — оставили хирургию хирургам-парикмахерам, которых, однако, не следует считать цирюльниками; многие из них были людьми образованными и умелыми.

Амбруаз Паре начинал как ученик цирюльника и дослужился до должности хирурга королей. Он родился в 1517 году в Бур-Эрсенте в штате Мэн, добрался до Парижа и открыл свою цирюльню на площади Сен-Мишель. Во время войны 1536 года он служил полковым хирургом. При лечении солдат он принял господствующую теорию о том, что огнестрельные раны ядовиты, и (как и Везалий) придерживался существующей практики прижигания их кипящим маслом бузины, которое превращало боль в агонию. Однажды ночью масло закончилось, и за неимением его Паре перевязал раны мазью из яичного желтка, аттара роз и скипидара. На следующий день он написал:

Прошлой ночью я с трудом заснул, потому что постоянно думал о раненых, чьи раны мне не удалось прижечь. Я ожидал, что на следующее утро найду их всех мертвыми. С этой мыслью я поднялся пораньше, чтобы навестить их. К своему удивлению, я обнаружил, что у тех, кого я обработал мазью, раны почти не болели, воспаления не было…. и ночь прошла спокойно. Другие же, чьи раны были обработаны кипящим маслом бузины, находились в высокой температуре, а их раны были воспалены…. и остро болели. Поэтому я решил, что больше не буду прижигать несчастных таким жестоким способом.70

Паре не получил достаточного образования, и только в 1545 году он опубликовал свое небольшое руководство, ставшее классикой медицины, по лечению ран (Méthode de traicter les plaies). Во время войны 1552 года он доказал, что перевязка артерии предпочтительнее прижигания для остановки кровотечения при ампутации. Попав в плен к врагу, он добился своего освобождения благодаря успешным операциям. По возвращении в Париж он был назначен главным хирургом в Коллеж Сен-Ком, к ужасу Сорбонны, где профессор, не знающий латыни, казался биологическим чудовищем. Тем не менее он стал хирургом Генриха II, затем Франциска II, затем Карла IX; и хотя он был исповедующим гугенотом, по королевскому приказу его пощадили во время резни святого Варфоломея. Его «Два труда по хирургии» (1573) мало что добавили к теории и много к практике хирургии. Он изобрел новые инструменты, ввел протезы, популяризировал использование фермента при грыже, усовершенствовал подалический вариант родов, впервые произвел экзартикуляцию локтевого сустава, описал отравление монооксидом и указал на мух как переносчиков болезней. В анналах медицины известен его отказ от поздравлений по поводу успеха в трудном случае: Je le pansay, Dieu le guarit»! Лечил его, Бог его вылечил». Он умер в 1590 году в возрасте семидесяти трех лет. Он значительно повысил статус и компетентность хирургов и обеспечил Франции лидерство в хирургии, которое она сохраняла в течение нескольких столетий.

В каждом поколении появляются люди, которые, возмущаясь осторожным консерватизмом медицинской профессии, претендуют на удивительные исцеления гетеродоксальными средствами, осуждают профессию как жестоко отсталую, какое-то время творят чудеса, а затем теряют себя в тумане отчаянной экстравагантности и изоляции. Хорошо, что такие слепни появляются время от времени, чтобы держать медицинскую мысль в тонусе, и хорошо, что медицина должна контролировать поспешные инновации в обращении с человеческой жизнью. Здесь, как в политике и философии, радикальная молодость и консервативный возраст неохотно сотрудничают в том балансе вариаций и наследственности, который заложен природой для развития.

Филипп Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм называл себя Aureolus, что означало карат его блеска, а Парацельс, вероятно, латинизацию имени Гогенгейм.71 Его отец, Вильгельм Бомбаст фон Гогенгейм, был незаконнорожденным сыном вспыльчивого швабского дворянина. Оставленный на произвол судьбы, Вильгельм занимался врачебной практикой среди бедных жителей деревни близ Айнзидельна в Швейцарии и женился на Эльзе Охснер, дочери трактирщика и помощнице медсестры, у которой вскоре после этого развилось маниакально-депрессивное состояние. Такое двойственное происхождение могло склонить Филиппа к нестабильности, а также к обиде на то, что окружающая среда недостаточно развила его способности. Родившись в 1493 году, он рос среди пациентов своего отца и, возможно, в излишнем знакомстве с трактирами, чья распущенная жизнь всегда оставалась ему по вкусу. Сомнительная история утверждает, что мальчик был растерзан диким кабаном или пьяными солдатами. Известно, что в его взрослой жизни не было ни одной женщины. Когда ему было девять лет, его мать утопилась. Вероятно, по этой причине отец и сын переехали в Виллах в Тироле. Там, по преданию, Вильгельм преподавал в шахтерской школе и занимался алхимией. Конечно, неподалеку находились шахты и плавильный завод, и вполне вероятно, что там Филипп научился некоторым знаниям в области химии, с помощью которых ему предстояло совершить революцию в терапии.

В четырнадцать лет он отправился учиться в Гейдельберг. Неугомонность его натуры проявилась в том, что он быстро переходил из одного университета в другой — Фрайбург, Ингольштадт, Кельн, Тюбинген, Вена, Эрфурт, наконец (1513–15) Феррара — хотя такие схоластические странствия были частым явлением в Средние века. В 1515 году, не получив ученой степени, Филипп — теперь уже Парацельс — поступил на службу в качестве хирурга-парикмахера в армию Карла I Испанского. Закончив кампанию, он вернулся к свободной жизни. Если верить ему, он занимался медициной в Гранаде, Лиссабоне, Англии, Дании, Пруссии, Польше, Литве, Венгрии «и других землях».72 Он был в Зальцбурге во время крестьянской войны 1525 года, лечил их раны и сочувствовал их целям. Он придерживался социалистических взглядов; осуждал деньги, проценты, купцов, выступал за коммунизм в земле и торговле и равное вознаграждение для всех.73 В своей первой книге «Архидокса» («Арка мудрости», 1524) он отвергал теологию и превозносил научный эксперимент.74 Арестованный после провала крестьянского восстания, он был спасен от виселицы свидетельством того, что никогда не брал в руки оружия; однако его изгнали из Зальцбурга, и он поспешно покинул город.

В 1527 году он находился в Страсбурге, занимался хирургической практикой и читал лекции хирургам-парикмахерам. Его доктрина представляла собой путаницу смысла и бессмыслицы, магии и медицины — хотя одному Богу известно, как будущее опишет наши нынешние уверенности. Он то отвергал астрологию, то принимал ее; он не стал бы делать клизму, если бы луна находилась в неправильной фазе. Он смеялся над жезлом для гадания, но утверждал, что превращал металлы в золото.75 Движимый, как и молодой Агриппа, жаждой знаний, он с тревогой искал «философский камень», то есть некую универсальную формулу, которая объяснила бы вселенную. Он доверчиво писал о гномах, асбестовых саламандрах и «сигнатурах» — лечении больных органов препаратами, напоминающими их по цвету или форме. Он не гнушался использовать магические заклинания и амулеты в качестве лекарств76 — Возможно, в качестве суггестивной медицины.

Но тот же самый человек, пропитанный заблуждениями своего времени, смело выступал за применение химии в медицине. Иногда он говорил как материалист: «Человек происходит из материи, а материя — это вся Вселенная».77 Человек для Вселенной — как микрокосм для макрокосма; оба они состоят из одних и тех же элементов — в основном, солей, серы и ртути; а безжизненные на первый взгляд металлы и минералы обладают инстинктом жизни.78 Химиотерапия — это использование макрокосма для лечения микрокосма. Человек — это химическое соединение; болезнь — это дисгармония не галеновских «гуморов», а химических составляющих организма; вот первая современная теория метаболизма. В целом терапия того времени полагалась на растительный и животный мир; Парацельс, глубоко погруженный в алхимию, подчеркивал лечебные возможности неорганических веществ. Он сделал ртуть, свинец, серу, железо, мышьяк, медный купорос и сульфат калия частью фармакопеи; он распространил использование химических настоек и экстрактов; он был первым, кто сделал «настойку опия», которую мы называем лауданумом. Он поощрял использование минеральных ванн и объяснял их разнообразные свойства и эффекты.

Он отметил профессиональные и географические факторы заболеваний, изучил фиброидный фтизис у шахтеров и впервые связал кретинизм с эндемическим зобом. Он расширил представления об эпилепсии и связал паралич и нарушения речи с травмами головы. В то время как подагра и артрит считались естественными и неизлечимыми последствиями старения, Парацельс утверждал, что они поддаются лечению, если диагностировать их как следствие кислот, образующихся из остатков пищи, слишком долго задерживающихся в толстой кишке. «Все болезни можно проследить до коагуляции непереваренной материи в кишечнике».79 Эти кислоты кишечного гниения он называл «тартаром», потому что их отложения в суставах, мышцах, почках и мочевом пузыре «жгут как ад, а Тартар — это ад».80 «Врачи хвастаются своим знанием анатомии, — говорил он, — но они не видят зубного камня, прилипшего к их зубам»;81 и слово «прилипает». Он предлагал предотвратить образование таких отложений в организме с помощью здорового питания, тонизирующих средств и улучшенной элиминации; он пытался «смягчить» отложения с помощью лаврового масла и смол; а в крайних случаях он выступал за хирургическое вмешательство, чтобы позволить отложениям выйти или быть удаленными. Он утверждал, что вылечил множество случаев подагры с помощью этих методов, и некоторые врачи в наше время считают, что излечились, следуя диагнозу Парацельса.

Весть об исцелениях, совершенных Парацельсом в Страсбурге, достигла Базеля. Там знаменитый печатник Фробен страдал от острой боли в правой ноге. Врачи советовали ампутацию. Фробен пригласил Парацельса приехать в Базель и продиагностировать его. Парацельс приехал и излечил больного без применения ножа. Эразм, живший в то время с Фробеном и множеством болезней, проконсультировался с Парацельсом, который прописал ему лекарства — мы не знаем, с каким успехом. В любом случае эти знаменитые пациенты принесли молодому врачу новую славу, а странное стечение обстоятельств приблизило его к желанной университетской профессуре.

В это время протестанты составляли большинство в городском совете Базеля. На возражения Эразма и католического меньшинства они уволили доктора Вонекера, городского врача, на том основании, что он «произносил свежие слова против Реформации».82 и назначили на его место Парацельса. Совет и Парацельс полагали, что это назначение влечет за собой право преподавать в университете; но факультет осудил это назначение и, зная слабость Парацельса в анатомии, предложил устроить публичный экзамен на его пригодность. Он уклонился от экзамена, начал практиковать как городской врач и читал публичные лекции в частном зале без санкции университета (1527). Он собирал студентов по характерному приглашению:

Теофраст Бомбаст Гогенгеймский, доктор медицины и профессор, приветствует студентов-медиков. Из всех дисциплин только медицина… признана священным искусством. Однако сегодня лишь немногие врачи практикуют ее с успехом, и поэтому настало время вернуть ей прежнее достоинство, очистить ее от закваски варваров и их заблуждений. Мы сделаем это, не строго придерживаясь правил древних, а исключительно изучая природу и используя опыт, накопленный нами за долгие годы практики. Кто не знает, что большинство современных врачей терпят неудачу, потому что рабски следуют предписаниям Авиценны, Галена и Гиппократа?…. Это может привести к великолепным титулам, но не делает настоящего врача. Врачу нужно не красноречие, не знание языка и книг… а глубокое знание природы и ее произведений…..

Благодаря либеральному пособию, предоставленному господами из Базеля, я буду ежедневно в течение двух часов объяснять написанные мною учебники по хирургии и патологии в качестве введения в мои методы лечения. Я не составляю их из выдержек Гиппократа или Галена. В неустанном труде я создал их заново на основе опыта, высшего учителя всего сущего. Если я хочу что-то доказать, то делаю это не путем цитирования авторитетов, а путем эксперимента и рассуждений на его основе. Поэтому, если, дорогой читатель, вы почувствуете желание проникнуть в эти божественные тайны, если в течение короткого промежутка времени вы захотите проникнуть в глубины медицины, то приходите ко мне в Базель….. Базель, 5 июня 1527 года.83

На курс записались тридцать студентов. На открытии Парацельс появился в привычной профессорской мантии, но тут же отбросил ее и предстал в грубом одеянии и кожаном фартуке алхимика. Лекции по медицине он читал на латыни, подготовленной его секретарем Опоринусом (который позже напечатал «Фабрику» Везалия); по хирургии он говорил на немецком. Это стало еще одним потрясением для ортодоксальных врачей, но вряд ли таким же, как когда Парацельс предложил, чтобы «ни один аптекарь не действовал в сговоре с любым врачом».84 Словно в знак своего презрения к традиционной медицине, он весело бросил в костер, разожженный студентами в честь Дня святого Иоанна (24 июня 1527 года), недавний медицинский текст, вероятно, «Сумму Якобия». «Я бросил в костер святого Иоанна, — сказал он, — «Сумму книг», чтобы все несчастья поднялись в воздух вместе с дымом». Таким образом, царство медицины было очищено».85 Люди сравнивали этот жест с тем, как Лютер сжег папскую буллу.

Жизнь Парацельса в Базеле была столь же гетеродоксальной, как и его лекции. «Два года, которые я провел в его обществе, — рассказывал Опорин, — он проводил в пьянстве и обжорстве, днем и ночью….. Он был расточителен, так что иногда у него не оставалось ни гроша….. Каждый месяц он шил себе новое пальто, а старое отдавал первому встречному; но обычно оно было таким грязным, что я никогда не хотел себе такого». 86 Генрих Буллингер дал похожую картину Парацельса, как сильно пьющего и «чрезвычайно грязного, нечистого человека». 87 Однако Опорин свидетельствовал о замечательных исцелениях, которые проводил его учитель: «При лечении язв он почти творил чудеса в случаях, от которых другие отказывались». 88

Профессия отвергла его как безграмотного шарлатана, безрассудного эмпирика, неспособного к препарированию и не знающего анатомии. Он выступал против препарирования на том основании, что органы можно понять только в их соединении и нормальном функционировании в живом организме. Он отвечал на презрение врачей самым живым биллингсгейтом. Он смеялся над их варварскими рецептами, шелковыми рубашками, перстнями на пальцах, гладкими перчатками и надменной походкой; он призывал их выйти из кабинетов в химическую лабораторию, надеть фартуки, испачкать руки в элементах и, склонившись над печами, познать тайны природы путем эксперимента и пота своих бровей. Отсутствие ученой степени он компенсировал такими титулами, как «Принц философии и медицины», «Доктор обоих лекарств» (то есть врач и хирург) и «Пропагандист философии»; и он замазывал раны своего тщеславия уверенностью в своих притязаниях. «Все последуют за мной, — писал он, — и монархия медицины будет моей….. Все университеты и все старые писатели, вместе взятые, менее талантливы, чем мой а…»89 Отвергнутый другими, он взял своим девизом: Alterius non sit qui suus esse potest — «Пусть не принадлежит другому тот, кто может быть своим». 90 История отвергла его хвастовство, сделав его фамилию Бомбаст общим существительным.

То ли в сговоре с преподавателями университета, то ли в результате стихийного бунта студентов против догматичного учителя анонимный базельский остроумец сочинил и выставил на всеобщее обозрение пасквиль на собачьей латыни, якобы написанный самим Галеном из Аида против своего опровергателя, которого он называл Какофрастом-говоруном. В ней высмеивалась мистическая терминология Парацельса, его называли сумасшедшим и предлагали повеситься. Не найдя виновного, Парацельс обратился к городскому совету с просьбой допросить студентов по одному и наказать виновных. Совет проигнорировал просьбу. Примерно в это время каноник Базельского собора предложил сто гульденов тому, кто вылечит его от болезни; Парацельс вылечил его за три дня; каноник заплатил ему шесть гульденов, но отказался от остального, сославшись на то, что лечение заняло так мало времени. Парацельс подал на него в суд и проиграл. Он тоже вышел из себя, обличил своих критиков как Bescheisser и Arschkrätzer (обманщиков и заднескамеечников) и опубликовал анонимно памфлет, в котором клеймил духовенство и магистратов как продажных. Совет приказал арестовать его, но отложил исполнение приказа до следующего утра. Ночью Парацельс бежал (1528). В Базеле он пробыл десять месяцев.

В Нюрнберге он повторил свой опыт в Базеле. Отцы города поручили ему руководство тюремной больницей; он добился впечатляющих результатов, но при этом обрушился на ревнивых медиков города за их нечестность, роскошь и размеры их жен. Отметив, что большинство членов совета были протестантами, он выступил в защиту католицизма. Фуггеры, продававшие гваяк, были встревожены его утверждением, что это «святое дерево» бесполезно при лечении сифилиса. В 1530 году он уговорил безвестного печатника опубликовать «Три главы о французской болезни», в которых так ругал врачей, что буря оппозиции заставила его возобновить свои скитания. Он хотел опубликовать более крупный труд на ту же тему, но городской совет запретил его печатать; Парацельс в письме к совету с неумелым красноречием отстаивал свободу печати; книга так и не была напечатана при его жизни. В ней содержалось лучшее клиническое описание сифилиса, которое было написано до сих пор, и рекомендовались внутренние дозы ртути, а не наружное применение. Сифилис стал ареной борьбы растительной и химической терапии.

Переехав в Сен-Галль, Парацельс полгода жил в доме одного из пациентов. Там и позже он написал свой Opus paramirum — «очень замечательный труд», Paragranum — «против зерна» и Die grosse Wundartzney («Великая хирургия»), все на грубом немецком языке. Они представляют собой груды сырой руды, в которых то тут, то там попадаются драгоценные камни. В 1534 году он вновь обратился к магии и написал Philosophia sagax, компендиум оккультизма.

После смерти своего пациента в Сен-Галле он снова отправился в путь, переезжая с места на место в Германии, иногда прося хлеба. В юности он высказывал некоторые религиозные ереси: что крещение имеет лишь символическое значение, что таинства хороши для детей и глупцов, но бесполезны для людей умных, а молитвы к святым — пустая трата времени.91 Теперь (1532 г.), бедный и побежденный, он пережил религиозное «обращение». Он постился, раздавал оставшееся имущество бедным, писал благочестивые сочинения и утешал себя надеждами на рай. В 1540 году епископ Зальцбурга предложил ему убежище, и человек, который за пятнадцать лет до этого поощрял там революцию, с благодарностью принял его. Он составил завещание, завещав свои немногочисленные монеты родственникам, инструменты — городским хирургам-парикмахерам, а 24 сентября 1541 года предал свое тело земле.

Он был человеком, побежденным собственным гением, богатым разнообразным опытом и блестящим восприятием, но слишком мало обученным, чтобы отделить науку от магии, слишком недисциплинированным, чтобы контролировать свой огонь, слишком злобно враждебным, чтобы привнести свое влияние в свое время. Возможно, его карьера, наряду с карьерой Агриппы, помогла раздуть легенду о Фаусте. Еще столетие назад люди, страдающие от эпидемии в Австрии, совершали паломничество к его могиле в Зальцбурге, надеясь исцелиться с помощью магии его духа или его костей.92

Шестнадцатый век был плохим временем для философии; теология поглощала активных мыслителей, а вера, правящая всеми, держала разум в узде. Лютер отвергал разум как склонный к атеизму,93 Но случаи атеизма были редки. Один голландский священник был сожжен в Гааге (1512 г.) за отрицание творения, бессмертия и божественности Христа,94 но он явно не был атеистом. «В этом году, — писал английский летописец под 1539 годом, — в Парижском университете умер великий доктор, который говорил, что Бога нет, и придерживался этого мнения с двадцати лет, и ему было больше четырехсот лет, когда он умер; и все это время он держал это заблуждение в тайне».95 Гийом Постель в 1552 году опубликовал книгу Contra atheos, но слово атеист редко отличалось от деиста, пантеиста или скептика.

Скептики были достаточно многочисленны, чтобы Лютер мог нанести им удар. «Для слепых детей мира, — как сообщается, говорил он, — статьи веры слишком высоки. Что три личности — это один Бог, что истинный Сын Божий стал человеком, что во Христе две природы, божественная и человеческая, и т. д. — все это оскорбляет их как вымысел и басня»; а некоторые, добавил он, сомневаются, что Бог создал людей, чье проклятие Он предвидел.96 Во Франции было несколько скептиков бессмертия.97 Бонавентура Деперье в своей книге «Cymbalum mundi» (1537) высмеивал чудеса, противоречия Библии и преследования еретиков. Его книга была осуждена Кальвином и Сорбонной и сожжена официальным палачом. Маргарите пришлось изгнать его со своего двора в Нераке, но она посылала ему деньги, чтобы поддержать его жизнь в Лионе. В 1544 году он покончил с собой, оставив свои рукописи Маргарите, «покровительнице и хранительнице всех благ».98

Дух сомнения проявился в политике в виде нападок на божественное право и неприкосновенность королей; и здесь скептиками обычно выступали протестантские мыслители, чувствующие себя неуютно при католических правителях, или католические мыслители, страдающие от триумфа государства. Епископ Джон Понет, обиженный на Марию Тюдор, опубликовал в 1558 году «Краткий трактат о политической власти», в котором утверждал, что «многообразные и постоянные примеры, которые время от времени приводились для низложения королей и убийства тиранов, самым несомненным образом подтверждают, что это наиболее истинно, справедливо и согласуется с Божьим судом….. Короли, князья и правители имеют свою власть от народа… и люди могут восстанавливать своих доверенных лиц… когда им это угодно».99 Джон Мейджор, шотландский профессор, который помог сформировать сознание Джона Нокса, утверждал, что, поскольку вся светская власть проистекает из воли общества, плохой король может быть свергнут и казнен, но только в соответствии с надлежащей правовой процедурой.

Самым интересным противником королевского абсолютизма был молодой католик, который добился скромного бессмертия, умерев на руках у Монтеня. Этьен де ла Боэти, по словам несравненного эссеиста, «был, на мой взгляд, величайшим человеком нашего века».10 °Cын высокопоставленного чиновника в Перигоре, Этьен изучал право в Орлеане и, не достигнув установленного возраста, был принят советником в Парламент Бордо. Около 1549 года, будучи девятнадцатилетним юношей, вдохновленным республиканскими идеями в результате изучения греческой и римской литературы, он написал — так и не опубликовав — страстную атаку на абсолютизм. Он назвал ее «Discours sur la servitude volontaire», но поскольку она осуждала диктатуру одного над многими, ее стали называть «Contr’un», «Против одного». Вслушайтесь в ее пламенный призыв:

Какой стыд и позор, когда бесчисленные люди добровольно и даже рабски подчиняются тирану! Тиран, который не оставляет им никаких прав ни на имущество, ни на родителей, ни на жену, ни на ребенка, ни даже на собственную жизнь — что за человек такой тиран? Он не Геркулес, не Самсон! Часто он пигмей, часто самый жалкий трус среди всего народа — не его сила делает его могущественным, он часто раб самых мерзких шлюх. Какими жалкими созданиями являются его подданные! Если двое, трое или четверо не восстают против одного, это вполне объяснимый недостаток мужества. Но когда сотни и тысячи не сбрасывают оковы с одного человека, что остается от индивидуальной воли и человеческого достоинства?…. Чтобы освободиться, не обязательно применять силу против тирана. Он падает, как только страна устает от него. Народу, который он унижает и порабощает, нужно лишь отказать ему в каких-либо правах. Чтобы стать свободными, нужно лишь искренне захотеть сбросить с себя ярмо….. Твердо решите больше не быть рабами — и вы свободны! Откажите тирану в помощи, и он, подобно колоссу, с которого свалили пьедестал, рухнет и распадется на куски.101

Ла Боэти перешел к формулировкам Руссо и Тома Пейна. Человек по природе своей жаждет свободы; неравенство судьбы — случайность, и на счастливчиков возлагается обязанность служить своим ближним; все люди — братья, «созданные из одной формы» одним и тем же Богом. Как ни странно, именно чтение этого радикального заявления привлекло обычно холодного и осторожного Монтеня к Ла Боэти и привело (1557) к одной из самых известных дружб в истории. Монтеню было тогда двадцать четыре года, Этьену — двадцать семь; возможно, Монтень был тогда достаточно молод, чтобы проникнуться радикальными настроениями. Их дружбе вскоре положила конец смерть Ла Боэти в возрасте тридцати двух лет (1563). Монтень описывал последние дни, словно вспоминая рассказ Платона о смерти Сократа. Он так остро ощутил потерю сердечного юноши, что семнадцать лет спустя говорил об этом с более глубоким чувством, чем о чем-либо другом из своего опыта. Он не одобрял печатание «Discours» и скорбел, когда один женевский пастор опубликовал (1576). Он приписывал это сочинение щедрому духу юности и относил его к шестнадцати годам. Это был почти голос Французской революции.

Не менее романтичной была жизнь и более жестокой смерть Петра Рамуса — Пьера де ла Раме, который взялся свергнуть тиранию Аристотеля. Это было единоличное правление, длившееся три столетия и более, причем не над одним народом, а над многими, и не над телом, а над разумом, почти над душой, ибо разве не языческий мыслитель был сделан официальным философом церкви? Гуманисты Возрождения думали заменить его Платоном, но Реформация — или страх перед ней — задушила гуманизм, и в протестантской Германии, как и в католической Франции, аристотелевская схоластика все еще была в седле, когда умер проклявший ее Лютер (1546). Свержение Стагирита с его трона казалось интеллектуальной молодежи самой законной формой тираноубийства. Поступив в 1536 году в Парижский университет на степень магистра, Рамус в возрасте двадцати одного года взял в качестве своей диссертации, которую должен был защищать целый день перед преподавателями и всеми претендентами, недвусмысленное утверждение: Quaecumque ab Aristotele dicta essent commentitia esse — «Все, что было сказано Аристотелем, ложно».

Карьера Рамуса была одой образованию. Он родился недалеко от Кальвина в Нуайоне, в Пикардии, и дважды пытался добраться до Парижа, жаждая его колледжей; дважды ему это не удавалось, и он с поражением возвращался в свою деревню. В 1528 году, в возрасте двенадцати лет, он добился успеха, пристроившись слугой к богатому студенту, обучавшемуся в Наваррском коллеже — том самом, который ограбил Вийон. Служа днем, учась ночью, Пьер в течение восьми лет пробивался через тяжелую учебную программу факультета «искусств». В процессе обучения он едва не потерял зрение, но нашел Платона.

Приехав в Париж, я попал в хитросплетения софистов, и они обучали меня гуманитарным наукам с помощью вопросов и диспутов, не показывая мне никакой другой пользы или выгоды. Когда я окончил университет… я решил, что эти споры не принесли мне ничего, кроме потери времени. Удрученный этой мыслью, ведомый каким-то добрым ангелом, я наткнулся на Ксенофонта, а затем на Платона и познакомился с сократовской философией».102

Сколько из нас в юности совершили такое же волнующее открытие, счастливо встретив в Платоне философа, у которого вино и поэзия были в крови, который услышал философию в самом воздухе Афин, подхватил ее на крыло и отправил в века, все еще хранящие дыхание жизни, все эти голоса Сократа и его учеников, все еще звенящие от жажды и экстаза споров о самых волнующих предметах в мире! Какое облегчение после прозаических страниц Аристотеля, после трудов средней и не очень золотой середины! Конечно, мы — и Рамус — были несправедливы к Аристотелю, сравнивая его компактные конспекты лекций с популярными диалогами своего учителя; только белые волосы могут оценить Стагирита. Аристотель, которого знал Рамус, был главным образом логиком «Органона», Аристотелем школ, едва выдержавшим испытание переводом на схоластическую латынь, превращением в доброго христианского ортодоксального томиста. Три года, говорит Рамус, он изучал логику Аристотеля, но так и не смог найти ей ни одного применения ни в науке, ни в жизни.103

То, что Рамус получил степень магистра, — заслуга парижского факультета, а также его образованности, мастерства и мужества; возможно, профессора тоже устали от логики и умеренности. Но некоторые из них были скандализированы и чувствовали, что в результате дневного диспута пострадал их товарный запас. Началась вражда, которая преследовала Рамуса до самой смерти.

Его диплом давал ему право преподавать, и он сразу же начал читать в университете курс лекций, в которых смешивал философию с греческой и латинской литературой. Его занятия росли, доходы увеличивались, и он смог возместить своей овдовевшей матери сбережения, которые она пожертвовала, чтобы оплатить его выпускной экзамен. После семи лет подготовки он выпустил в 1543 году (annus mirabilis Коперника и Везалия) две работы, которые продолжили его кампанию по ниспровержению аристотелевской логики. Одна из них — «Аристотелевские враждебности» — представляла собой лобовую атаку, иногда выраженную в бурных инвективах; другая — «Разделы логики» — предлагала новую систему взамен старой. Она переосмысливала логику как ars disserendi, искусство ведения беседы, и объединяла логику, литературу и ораторское искусство в технику убеждения. Университетские власти вполне простительно видели в таком подходе некоторые опасности. Более того, они с подозрением относились к некоторым положениям Рамуса, которые попахивали ересью, например, «Неверие — начало знания».104 — картезианское сомнение до Декарта; или его призыв заменить тома схоластов более глубоким изучением Писания — это имело протестантский оттенок; или его определение теологии как doctrina bene vivendi- что грозило свести религию к морали. А также раздражающие манеры Рамуса, его гордость и драчливость, его яростный противоречивый тон, его догматическое превосходство над догмой.

Вскоре после публикации этих книг ректор университета представил Рамуса парижскому прокурору как врага веры, нарушителя общественного спокойствия, развратителя молодежи опасными новинками. Суд проходил перед королевской комиссией из пяти человек — двое были назначены Рамусом, двое — его обвинителями, один — Франциском I. Недовольный процедурой суда, Рамус отозвал своих назначенцев. Оставшиеся трое приняли решение против него (1544), и королевский мандат запретил ему читать лекции, публиковать или нападать на Аристотеля в дальнейшем. Уведомление об осуждении было расклеено по всему городу и разослано в другие университеты. Студенты ставили бурлески, высмеивающие Рамуса, а Рабле небесполезно высмеивал эту сцену.

Продержавшись некоторое время, Рамус открыл курс лекций в Коллеж Аве Мария, но ограничился риторикой и математикой, и правительство смирилось с его неповиновением. В 1545 году он стал помощником ректора Коллеж де Пресль, и вскоре его лекционный зал был переполнен. Когда Генрих II сменил Франциска I, он отменил приговор Рамусу, оставил его «свободным и языком, и пером», а через год назначил его на кафедру в Королевском коллеже, где он был освобожден от университетского контроля.

Достигнув своей вершины в качестве самого известного преподавателя в Париже, Рамус посвятил много времени и усилий реформированию педагогических методов. Если он делал упор на «риторику» — что в то время означало литературу, — то не только для того, чтобы оживить философию поэзией, но и для того, чтобы привнести живой гуманизм в курсы, ставшие сухими и жесткими из-за абстракций и схоластических правил. В пяти трактатах по грамматике он применил логику к языку; он умолял французскую орфографию стать фонетической, но она пошла своим чередом; однако ему удалось ввести во французский алфавит буквы j и v вместо согласных i и u. Помня о своем собственном стремлении получить образование без гроша в кармане, он поощрял учреждение стипендий для бедных студентов и осуждал высокую плату, требуемую для получения диплома. В то же время он добивался повышения оплаты труда учителей.

В 1555 году он опубликовал «Диалектику», первую работу по логике на французском языке. Теперь он рассуждал не только о разуме, но и за разум. По своему темпераменту он был противником традиционализма и авторитетов; разум казался ему единственным авторитетом; и он с ренессансным пылом верил, что если оставить разум свободным, то он в течение столетия доведет все науки до совершенства.105 «Моим постоянным занятием, — писал он, — было устранить с пути свободных искусств… все интеллектуальные препятствия и замедления, сделать путь ровным и прямым, чтобы легче было прийти не только к интеллекту, но и к практике и использованию свободных искусств».106

Его характер и философия склоняли его к сочувствию протестантскому восстанию. Когда гугеноты на некоторое время добились от правительства веротерпимости и даже участия в нем, Рамус заявил о своей приверженности реформатской вере (1561). В начале 1562 года некоторые из его учеников разрушили религиозные изображения в часовне Коллеж де Пресль. Правительство продолжало выплачивать ему жалованье, но его положение становилось все более шатким. Когда началась гражданская война (1562), он покинул Париж, взяв с собой конспирацию от Екатерины де Медичи; он вернулся через год после подписания мира. Он вежливо отказался от приглашения занять кафедру в Болонском университете, заявив, что слишком обязан Франции, чтобы покинуть ее.

Ссора, приведшая к его смерти, стала явной, когда его главный враг, Жак Шарпантье, откровенно признавшись в своем невежестве в математике, купил себе дорогу107 на должность профессора математики в Королевском колледже (1565). Рамус осудил это назначение; Шарпантье угрожал ему; Рамус обратился в суд за защитой; Шарпантье был заключен в тюрьму, но вскоре освобожден. На жизнь Рамуса было совершено два покушения, а когда возобновилась гражданская война между католиками и протестантами (1567), он снова покинул Париж. Теперь правительство постановило, что только католик может преподавать в университете или Королевском колледже. Рамус, вернувшись, ушел в частную жизнь, но Екатерина продолжила и удвоила его жалованье, и он смог посвятить себя учебе и писательству.

В июле 1572 года Монлюк, епископ Валансьенский, пригласил его присоединиться к посольству в Польшу; возможно, епископ предвидел резню святого Варфоломея и решил защитить стареющего философа. Рамус отказался, не желая участвовать в предприятии по возведению принца Генриха Анжуйского на польский трон. Монлюк уехал 17 августа; двадцать четвертого началась резня. Двадцать шестого числа двое вооруженных людей ворвались в Коллеж де Пресль и поднялись на пятый этаж, где находился кабинет Рамуса. Они застали его за молитвой. Один выстрелил ему в голову, другой ударил ножом; вместе они выбросили его в окно. Студенты или оборванцы оттащили еще живое тело к Сене и бросили его в воду; другие нашли его и разорвали на куски.108 Мы не знаем, кто нанял убийц; очевидно, не правительство, поскольку и Карл IX, и Екатерина, похоже, до конца сохраняли благосклонность к Рамусу.109 Шарпантье радовался резне и убийству: «Это яркое солнце, которое в течение августа освещало Францию….. Вместе с его автором исчезла всякая ерунда и чепуха. Все добрые люди полны радости».110 Два года спустя умер и сам Шарпантье, по некоторым данным, от угрызений совести; но, возможно, это слишком большая заслуга.

Рамус казался побежденным в жизни и влиянии. Его враги торжествовали; и хотя в следующем поколении во Франции, Голландии и Германии можно было услышать несколько «рамистов», схоластика, с которой он боролся, вернула себе господство, и французская философия висела на волоске до Декарта. Но если философия в этот период мало чего добилась, то достижения науки были эпохальными; современная наука началась с Коперника и Везалия. Площадь Земли увеличилась вдвое; мировоззрение изменилось так, как никогда ранее в истории. Знания стремительно расширялись и распространялись; использование жаргона в науке и философии, как это делали Паре и Парацельс в медицине, Рамус в философии, распространяло на средние классы знания и идеи, которые раньше были доступны только ученым и священникам. Пирог обычаев, плесень верований, власть авторитетов были разрушены. Вера была освобождена от своих оков и с новой свободой обрела сотни форм.

Все было в движении, кроме Церкви. В условиях революции она некоторое время стояла в недоумении, сначала с трудом осознавая всю серьезность происходящего. Затем она решительно встала перед жизненно важным вопросом, который стоял перед ней: Должна ли она приспособить свою доктрину к новому климату и изменчивости идей или стоять неподвижно среди всех перемен и ждать, пока маятник мысли и чувства вернет людей, в смирении и голоде, к ее утешениям и ее авторитету? Ее ответ определил ее современную историю.

В климатически языческой Италии, конституционно политеистической, благосклонной к живой и художественной вере, населенной неумирающими святыми, чьи удивительные или любимые чучела ежегодно проплывали по улицам, и обогащенной золотом, которое поступало в церковь из дюжины подвластных земель, не следовало ожидать, что найдутся мужчины и женщины, посвятившие себя, порой со смертельным риском, замене этой живописной и освященной веры мрачным вероучением, политической поддержкой которого было нежелание северных народов откармливать Италию за счет доходов от своего благочестия. И все же повсюду в Италии были люди, которые чувствовали, даже более остро и близко, чем немцы, швейцарцы или англичане, злоупотребления, деморализующие Церковь. И в Италии, более чем где-либо, образованные классы, хотя и пользовались уже некоторой свободой преподавания и мысли, требовали освобождения интеллекта даже от внешней преданности мифам, которые так очаровывали и дисциплинировали народ.

Некоторые из трудов Лютера появились в книжных лавках Милана в 1519 году, в Венеции — в 1520-м. В самом соборе Святого Марка один монах осмелился проповедовать доктрины Лютера. Кардинал Караффа докладывал папе Клименту VII (1532), что религия в Венеции находится на низком уровне, что очень немногие венецианцы соблюдают посты или ходят на исповедь, и что там популярна еретическая литература. Сам Климент (1530) описывал лютеранскую ересь как широко распространенную как среди духовенства, так и среди мирян в Италии; а в 1535 году немецкие реформаторы заявили о 30 000 приверженцев на родине Церкви.1

Высшая дама в Ферраре была ярой протестанткой. Рене, дочь Людовика XII, впитала новые идеи частично от Маргариты Наваррской, частично от своей гувернантки, госпожи Субиз. Принцесса взяла ее с собой, когда вышла замуж (1528) за Эрколе д’Эсте, который стал (1534) вторым герцогом этого имени, правившим Феррарой. Кальвин посетил ее там (1536) и укрепил ее протестантские убеждения. К ней приезжал Клеман Маро, а позже — гугенотский публицист Юбер Ланге. Эрколе принимал их всех в вежливой ренессансной манере, пока один из них не выкрикнул «Идолопоклонство!» во время Крестного поклонения в Страстную субботу (1536); тогда он позволил инквизиции допросить их. Кальвин и Маро бежали; остальные, похоже, спаслись, подтвердив свою ортодоксальность. Но после 1540 года Рене собрал новое протестантское окружение и перестал посещать католические богослужения. Эрколе успокоил папу, сослав ее на герцогскую виллу в Консандоло на По; но и там она окружила себя протестантами и воспитывала своих дочерей в реформатской вере. Эрколе, опасаясь, что дочери-протестантки станут бесполезными пешками в игре политических браков, удалил их в монастырь. В конце концов он позволил инквизиции предъявить обвинения Рене и двадцати четырем ее домочадцам. Она была признана виновной в ереси и приговорена к пожизненному заключению (1554). Она раскаялась, приняла Евхаристию и была восстановлена в религиозной и политической благодати;2 Но ее истинные взгляды были безмолвно выражены в меланхоличном одиночестве ее оставшихся лет. После смерти Эрколе (1559) она вернулась во Францию, где сделала свой дом в Монтаржи прибежищем для гугенотов.

В Модене, также при Эрколе, царила протестантская атмосфера. Академия ученых и философов допускала большую свободу в дискуссиях, а некоторые ее члены, в том числе ученик и преемник Везалия Габриэле Фаллопио, подозревались в ереси. Паоло Риччи, бывший священник, открыто проповедовал против папства; лютеранские идеи обсуждались в магазинах, на площадях, в церквях. Риччи и другие были арестованы. Кардинал Садолето защищал академиков, утверждая, что они верны Церкви и что они, как ученые, должны пользоваться свободой исследований;3 Павел III довольствовался их подписями под исповеданием веры, но Эрколе распустил Академию (1546), а один нераскаявшийся лютеранин был казнен в Ферраре (1550). В 1568 году, когда реакция католиков ужесточилась, тринадцать мужчин и одна женщина были сожжены за ересь в Модене.

В Лукке Пьетро Мартире Вермигли, приор Остинского канонического ордена, организовал академию, привлек в нее исключительных учителей, поощрял свободу дискуссий и говорил своей многочисленной пастве, что она может смотреть на Евхаристию не как на чудесное превращение, а как на благочестивое воспоминание о Страстях Христовых; этим он превзошел Лютера. Вызванный на допрос главой своего ордена в Генуе, он бежал из Италии, осудил ошибки и злоупотребления католицизма и принял профессорство богословия в Оксфорде (1548). Он принял спорное участие в составлении Книги общей молитвы (1552), покинул Англию, когда католицизм вернулся к власти, и умер в качестве профессора иврита в Цюрихе в 1562 году. Восемнадцать каноников его приорства в Лукке последовали за ним, оставив свой орден и Италию.

Вермильи, епископ Сорано из Бергамо и многие другие были обращены к новым идеям Хуаном де Вальдесом. Он и его брат Альфонсо, происходивший из высокого кастильского рода, были, возможно, самыми талантливыми близнецами в истории. Альфонсо, приверженец Эразма, стал латинским секретарем Карла V и написал Dialogo de Lactancio (1529), в котором защищал разграбление Рима и утверждал, что Лютер никогда бы не покинул Церковь, если бы вместо осуждения она реформировала те злоупотребления, которые он справедливо осуждал. В этот же том Хуан включил «Диалог о Меркурии и Кароне», ересь которого носила политический характер: богатые должны зарабатывать себе на жизнь; бедные имеют право на долю в доходах богатых; богатство князя принадлежит народу и не должно растрачиваться в империалистических или религиозных войнах.4 Климент VII, естественно, отдал предпочтение Хуану и сделал его папским камергером в тридцать лет. Хуан, однако, переехал в Неаполь, где посвятил себя писательской и преподавательской деятельности. Он оставался верен Церкви, но отдавал предпочтение лютеранской доктрине оправдания по вере и ставил благочестивый мистицизм выше любых внешних ритуалов благочестия. Вокруг него собирались выдающиеся мужчины и женщины, которые принимали его руководство: Вермильи, Очино, поэт Маркантонио Фламинио, Пьетро Карнесекки, Виттория Колонна, Костанца д’Авалос, герцогиня Амальфи, Изабелла Манрикес, сестра испанского великого инквизитора, и Джулия Гонзага, красоту которой мы уже отмечали. После смерти Хуана Вальдеса (1541) его ученики рассеялись по Европе. Некоторые, как Виттория Колонна, остались в Церкви; другие развили его учение до открытой ереси. Три младших ученика были обезглавлены и сожжены в Неаполе в 1564 году; Карнесекки был обезглавлен и сожжен в Риме в 1567 году. Джулия Гонзага была спасена смертью безжалостного Павла IV; она поступила в монастырь (1566), и с ней пришел конец неаполитанской партии реформ.

Бернардино Окино прошел все стадии религиозного развития. Родившись неподалеку от места рождения святой Екатерины в Сиене, он соперничал с ней в благочестии. Он вступил во францисканцы, но, найдя их дисциплину слишком мягкой для своего настроения, перешел в более суровый орден капуцинов. Они восхищались его аскетическим самоотречением, страстным умерщвлением своей плоти; когда они сделали его своим генеральным викарием, они почувствовали, что выбрали святого. Его проповеди в Сиене, Флоренции, Венеции, Неаполе, Риме гремели по всей Италии; ничего подобного им по пылкости и красноречию не было слышно со времен Савонаролы за столетие до него. Карл V ходил слушать его; Виттория Колонна была глубоко тронута им; Пьетро Аретино, испробовавший на себе почти все грехи, был возбужден к мимолетному благочестию, услышав его. Ни одна церковь не была достаточно велика, чтобы вместить его слушателей. Никто не мечтал, что этот человек умрет еретиком.

Но в Неаполе он встретил Вальдеса и через него познакомился с трудами Лютера и Кальвина. Доктрина оправдания пришлась ему по духу; он начал намекать на нее в своих проповедях. В 1542 году он предстал перед папским нунцием в Венеции, и ему было запрещено проповедовать. Вскоре после этого Павел III пригласил его в Рим, чтобы обсудить религиозные взгляды некоторых капуцинов. Возможно, Очино и доверял просвещенному Папе, но он боялся длинной руки инквизиции, и кардинал Контарини предупредил его об опасности. Внезапно этот святой и кумир Италии, встретив во Флоренции Петра Вермильи, решил, как и он, перейти Альпы в протестантскую местность. Брат Виттории Колонна дал ему лошадь; в Ферраре Рене дал ему одежду. Через Гризон он отправился в Цюрих, а затем в Женеву. Он приветствовал пуританскую дисциплину, которую там устанавливал Кальвин, но, поскольку его немецкий был лучше французского, он отправился в Базель, Страсбург и Аугсбург, пытаясь заработать на жизнь языком или пером. В 1547 году Карл V, разгромив протестантов в Мюльберге, въехал в Аугсбург в качестве повелителя Германии. Он узнал, что капуцин, о котором он слышал в Неаполе, живет там в качестве женатого человека; он приказал магистратам арестовать его; они потворствовали побегу Очино. Он бежал в Цюрих и Базель, а затем, когда казалось, что его силы на исходе, получил призыв от архиепископа Кранмера приехать в Англию. Там, в качестве пенсионера-пребендария в Кентербери, он трудился шесть лет (1547–53); он написал книгу, которая оказала сильное влияние на «Потерянный рай» Мильтона; но когда на престол взошла Мария Тюдор, он поспешил вернуться в Швейцарию.

Он добился назначения пастором общины в Цюрихе, но его унитарианские взгляды оскорбили ее, и он был уволен, когда опубликовал диалог, в котором защитник полигамии, казалось, одержал верх в споре с моногамистом. Хотя был декабрь (1563), ему было приказано покинуть город в течение трех недель. Базель отказался позволить ему остаться там; ему позволили ненадолго задержаться в Нюрнберге; вскоре он отправился с семьей в Польшу, которая в то время, по сравнению с другими странами, была прибежищем для несерьезных мыслителей. Некоторое время он проповедовал в Кракове, но был изгнан, когда король изгнал всех иностранцев-некатоликов (1564). По дороге из Польши в Моравию трое из его четверых детей умерли от моровой язвы. Он пережил их на два месяца и умер в Шакау в декабре 1564 года. Почти последними его словами были: «Я не хочу быть ни буллингитом, ни кальвинистом, ни папистом, но просто христианином».5 Ничто не могло быть более опасным.

Конечно, было невозможно, чтобы Италия стала протестантской. Простой народ, хотя и антиклерикальный, был религиозен, даже если не ходил в церковь. Они любили освященные временем церемонии, помогающих или утешающих святых, редко подвергаемое сомнению вероучение, которое поднимало их жизнь от нищеты их домов к возвышенности величайшей драмы, когда-либо задуманной, — искуплению падшего человека смертью его Бога. Политическое господство над Италией со стороны глубоко религиозной Испании способствовало тому, что оба полуострова оставались католическими. Богатство папства было итальянской реликвией и корыстным интересом; любой итальянец, предлагавший покончить с этой организацией, получающей дань, казался большинству итальянцев граничащим с безумием. Высшие классы ссорились с папством как с политической властью над Центральной Италией, но они дорожили католицизмом как жизненно важной помощью для социального порядка и мирного правления. Они понимали, что слава итальянского искусства была связана с церковью через вдохновение ее легенд и поддержку ее золота. Сам католицизм стал искусством; его чувственные элементы вытеснили аскетические и богословские; витражи, ладан, музыка, архитектура, скульптура, живопись, даже драма — все это было в Церкви и от нее, и в своем чудесном ансамбле они казались неотделимыми от нее. Художников и ученых Италии не нужно было обращать из католицизма, потому что они сами обратили католицизм в науку и искусство. Сотни, тысячи ученых и художников пользовались поддержкой епископов, кардиналов и пап; многие гуманисты, некоторые вежливые скептики, заняли высокое положение в церкви. Италия слишком любила достижимую красоту, чтобы портить себе жизнь из-за недостижимой истины. А нашли ли истину эти фанатичные тевтоны, или этот кислый папаша в Женеве, или этот безжалостный людоед на троне Англии? Какую удручающую чушь несли эти реформаторы — как раз в то время, когда интеллектуальные слои в Италии совсем забыли об аде и проклятии! Можно понять тихий и частный отказ от христианской теологии в пользу смутного и гениального деизма, но заменить тайну транссубстанциации ужасом предопределения — это переход от душераздирающего символизма к самоубийственному абсурду. Именно сейчас, когда церковь расправила свои всепрощающие крылья над языческими наклонностями итальянского народа, Кальвин призывал мир заковать себя в пуританство, грозившее изгнать из жизни всю радость и спонтанность. И как могли продолжаться итальянская радость и искусство, если бы эти варварские тевтоны и англичане перестали посылать или ввозить в Италию свои монеты?

Следовательно, итальянцы выступали за реформы внутри церкви. И действительно, лояльные церковники на протяжении веков признавали и провозглашали необходимость церковной реформы. Но начало и ход Реформации придали этой необходимости и требованию новую остроту. «Огромный поток оскорблений в сотнях и тысячах памфлетов и карикатур обрушился на духовенство». 6 Разграбление Рима затронуло совесть и доходы перепуганных кардиналов и населения; сто священников объявили это бедствие предупреждением от Бога. Епископ Стафилео, проповедуя перед Ротой (судебной ветвью курии) в 1528 году, объяснил, почти в протестантских терминах, почему Бог обрушился на столицу христианства: «Потому что всякая плоть развратилась; мы граждане не святого города Рима, но Вавилона, города разврата».7 Как сказал Лютер.

В неопределенное время незадолго до 1517 года Джованни Пьетро Караффа и граф Гаэтано да Тиене основали в Риме Ораторий Божественной Любви — Ораторий Божественной Любви — для молитвы и самоисправления. К ней присоединились полсотни выдающихся людей, в том числе Якопо Садолето, Гаинматтео Гиберти, Джулиано Дати. В 1524 году Гаэтано организовал орден регулярных клириков — т. е. светских священников, подчинившихся монашеским обетам. После разграбления Рима Ораторий был распущен, а Караффа и другие вступили в новый орден, который получил название Театинцев от епископской резиденции Караффы в Теате или Кьети. В орден были приняты выдающиеся люди — Пьетро Бембо, Маркантонио Фламинио, Луиджи Приули, Гаспаро Контарини, Реджинальд Поул….. Все они обязались жить в бедности, заботиться о больных и вести строгую нравственную жизнь, «чтобы восполнить, — говорит их первый историк, — то, чего не хватает в духовенстве, которое развращено пороком и невежеством на погибель народу».8 Члены организации распространились по Италии, и их пример разделил папские и концилиарные реформы, пример капуцинов и иезуитов в восстановлении моральных устоев католического духовенства и пап. Караффа стал лидером в этом деле, отказавшись от всех своих благодеяний и распределив свое значительное состояние среди бедных.

По своей личности и карьере Гиберти был олицетворением католической реформы. При дворе Льва X он был ведущим гуманистом; при Клименте VII он был датарием или главным секретарем курии. Потрясенный катастрофой 1527 года, он удалился в свое епископство в Вероне и жил как аскетичный монах, управляя своей епархией. Его тревожил упадок религии: церкви обветшали, проповеди были редки, священники не знали латыни, на которой совершали мессу, а люди редко прибегали к исповеди. Примером, наставлениями и твердой дисциплиной он реформировал свое духовенство; вскоре, говорит католический историк, «подземелья были полны священников-наложников».9 Гиберти восстановил (1531 г.) Конфедерацию милосердия, основанную кардиналом Джулиано Медичи в 1519 г.; он построил сиротские приюты и открыл народные банки, чтобы спасать заемщиков от ростовщиков. Подобные реформы проводили кардинал Эрколе Гонзага (сын Изабеллы д’Эсте) в Мантуе, Марко Вида в Альбе, Фабио Виджили в Сполето и многие другие епископы, понимавшие, что церковь должна реформироваться или погибнуть.

Некоторые из героев православной реформы были впоследствии канонизированы Церковью, которую они помогли спасти. Святой Филипп Нери, молодой флорентийский дворянин, основал в Риме (ок. 1540 г.) своеобразную Тринита де Пеллегрини: двенадцать мирян, которые после воскресной мессы совершали паломничество в одну из базилик или в какую-нибудь сельскую зелень и там читали или слушали благочестивые беседы и пели религиозную музыку. Многие из них стали священниками и получили имя Отцов Оратории; от их музыкальных наклонностей слово «оратория» добавило к своему старому значению — место молитвы — новое значение хоровой песни. Святой Карл Борромео, племянник папы Пия IV, оставил свой высокий пост кардинала в Риме, чтобы очистить религиозную жизнь Милана. Будучи архиепископом, он поддерживал дисциплину среди духовенства и указывал путь своей аскезой и набожностью. Возникло некоторое сопротивление. Умилиаты, религиозный орден, некогда гордившийся своим смирением, выродился в комфортную, даже развратную жизнь; кардинал приказал им подчиниться своему правилу; один из них выстрелил в него, когда он молился в часовне; в результате народное благоговение перед человеком, который считал, что реформа — лучший ответ на Реформацию, возросло до почитания. При его жизни и в его архиепархии порядочность вошла в моду как среди духовенства, так и среди мирян. Его влияние ощущалось по всей Италии, и он участвовал в превращении кардиналов из мирских аристократов в преданных священников.

Под влиянием таких людей папы стали уделять решительное внимание церковной реформе. В начале понтификата Павла III знаменитый юрист Джован Баттиста Качча представил ему трактат о реформации Церкви. «Я вижу, — говорилось в преамбуле, — что наша Святая Мать Церковь…. настолько изменилась, что, кажется, не имеет никаких признаков своего евангельского характера; в ней не найти и следа смирения, воздержания, непрерывности и апостольской силы».10 Павел продемонстрировал свое настроение, приняв посвящение этой работы. 20 ноября 1534 года он назначил кардиналов Пикколомини, Сансеверино и Чези разработать программу морального обновления Церкви, а 15 января 1535 года приказал строго соблюдать реформаторские буллы Льва X от 1513 года. Запутавшись в папской и императорской политике, находясь под угрозой наступления турок и не желая в этих кризисных условиях нарушать структуру или функционирование курии радикальными изменениями, Павел отложил активные реформы; но люди, которых он возвел в кардиналы, почти все были известны своей честностью и преданностью. В июле 1536 года он пригласил на конференцию по реформам в Рим Контарини, Караффу, Садолето, Кортезе, Алеандра, Поле, Томмазо Бадиа и епископа Губбио Федериго Фрегозе, всех приверженцев реформ, и велел им письменно изложить злоупотребления в Церкви и средства, которые они рекомендуют для их смягчения. Садолето открыл конференцию, смело заявив, что сами папы своими грехами, преступлениями и финансовой жадностью стали главным источником ухудшения церковной жизни.11 Конференция собиралась почти ежедневно в течение трех месяцев. Ее ведущий дух, Гаспаро Контарини, был самой яркой фигурой Контрреформации. Он родился в Венеции (1483) в аристократическом роду и получил образование в либеральной Падуе, но вскоре занял высокое положение в венецианском правительстве. Он был отправлен послом к Карлу V в Германию, сопровождал его в Англию и Испанию, а затем служил сенату в качестве его представителя при папском дворе (1527–30). Отойдя от политики, он посвятил себя учебе и превратил свой дом в место встречи лучших государственных деятелей, церковников, философов и гуманистов Венеции. Будучи мирянином, он размышлял о церковной реформе и активно сотрудничал с Караффой, Джиберти, Кортезе и Поле. Вся Италия признала в нем редкое сочетание интеллекта и характера. В 1535 году Павел III, которого он никогда не видел, без всякой просьбы с его стороны сделал его кардиналом.12

В марте 1537 года комиссия представила Папе единогласный Consilium dilectorum cardinalrum de emendanda Ecclesia. Этот «Совет назначенных кардиналов по реформированию Церкви» с поразительной свободой разоблачал злоупотребления в папском правительстве и смело приписывал их главным образом «безрассудному преувеличению папского авторитета недобросовестными канонистами». Некоторые папы, говорилось в докладе, «присвоили себе право продавать церковные должности, и эта симония так широко распространила продажность и коррупцию в Церкви, что теперь эта великая организация находится на грани разрушения из-за недоверия людей к ее целостности». В докладе содержался настоятельный призыв к строгому надзору за всей деятельностью Курии, к контролю за выдачей диспенсаций, к прекращению денежных выплат за них, к более высоким стандартам при всех назначениях на должности и при получении права на кардинальство и священство, а также к запрету на множественное или заочное владение бенефициями. «Во всем мире, — говорится в докладе, — почти все пастыри оставили свои стада и доверили их наемникам». Монашеские ордена должны быть возрождены, а женские монастыри должны находиться под епископским надзором, поскольку их посещение монахами приводило к скандалам и святотатству. Индульгенции должны провозглашаться только раз в год. Доклад завершился торжественным увещеванием, обращенным к Папе:

Мы удовлетворили нашу совесть, не без величайшей надежды увидеть под вашим понтификатом Церковь Божию восстановленной….. Вы приняли имя Павла. Мы надеемся, что вы будете подражать его милосердию. Он был избран как инструмент, чтобы нести имя Христа язычникам; вы, мы надеемся, были избраны, чтобы возродить в наших сердцах и делах это имя, давно забытое среди язычников и нами, духовенством; чтобы исцелить наши болезни, снова объединить овец Христовых в одно стадо и отвратить от наших голов гнев и уже грозящее возмездие Божие.13

Павел с душой воспринял этот aureum consilium, «золотой совет», как многие его называли, и разослал копии каждому кардиналу. Лютер перевел его на немецкий язык и опубликовал как полное оправдание своего разрыва с Римом; однако он считал авторов документа «лжецами…. отчаянными негодяями, реформирующими Церковь с помощью хитрости». 14 20 апреля 1537 года Павел назначил четырех кардиналов — Контарини, Караффу, Симонетту и Джинуччи — реформировать Датарию, департамент курии, который стал особенно продажным в предоставлении тех диспенсаций, милостей, привилегий, индультов и бенефиций, которые были зарезервированы за папской властью. Затея требовала смелости, ведь Датария приносила Папе 50 000 дукатов (1 250 000 долларов?) в год — почти половину его дохода.15 Сразу же поднялся крик страдания чиновников и их иждивенцев; они жаловались на дороговизну жизни в Риме и утверждали, что если их заставят следовать букве закона, то их семьи вскоре останутся без средств к существованию. Павел действовал осторожно; тем не менее, писал Алеандр Мороне (27 апреля 1540 г.), «работа по реформированию идет полным ходом». 13 декабря Павел вызвал к себе восемьдесят архиепископов и епископов, проживающих в Риме, и приказал им вернуться в свои резиденции. И снова тысячи возражений. Мороне предупредил Папу, что поспешность в исполнении этого приказа может подтолкнуть некоторых епископов, вернувшихся в теперь уже преимущественно протестантские районы, к присоединению к лютеранам. Так и произошло в нескольких случаях. Вскоре Павел погряз в императорской политике и оставил реформы на усмотрение своих преемников.

Движение за внутренние реформы одержало победу, когда его лидер Караффа стал Павлом IV (1555). Монахам, отсутствующим в своих монастырях без официальной санкции и явной необходимости, было приказано немедленно вернуться. В ночь на 22 августа 1558 года папа приказал закрыть все ворота Рима и арестовать всех бродячих монахов; аналогичные процедуры были проведены по всем папским государствам, а некоторые нарушители были отправлены на галеры. Монастыри больше не должны были назначаться in commendam, чтобы поддерживать отсутствующих чиновников своими доходами. Епископы и аббаты, не служащие в курии на постоянной должности, должны были вернуться на свои посты или лишиться доходов. Владение множественными бенефициями было запрещено. Всем департаментам курии было предписано сократить свои гонорары и исключить любые подозрения в симонии при назначении на должности священнослужителей. Уменьшив собственные доходы, Павел пошел на еще одну жертву, прекратив выплату пошлины за утверждение в архиепископском достоинстве. Были изданы суровые папские эдикты против ростовщиков, актеров и проституток; сводники должны были быть преданы смерти. Даниэле да Вольтерра было поручено портретно замазать наиболее яркие анатомические особенности Страшного суда Микеланджело; и надо признать, что это мрачное месиво из проклятой и спасенной плоти вряд ли нашло достойное место над алтарем пап. Рим теперь приобрел неуютную атмосферу внешней набожности и морали. В Италии — не так заметно, как за ее пределами, — Церковь провела реформу духовенства и нравов, оставив при этом свои доктрины в гордой неприкосновенности. Реформа долго откладывалась, но когда она наступила, то была искренней и величественной.

Одновременно в монашеских орденах происходило моральное возрождение. Об их репутации можно судить по замечанию благочестивого и ортодоксального Микеланджело, который, узнав, что Себастьян дель Пьомбо собирается написать фигуру монаха в капелле Сан-Пьетро-ин-Монторио, посоветовал не делать этого, сказав, что раз монахи испортили весь мир, который так велик, то не удивительно, если они испортят и капеллу, которая так мала.16 Грегорио Кортезе терпеливо взялся за реформирование бенедиктинцев в Падуе; Джироламо Серипандо — остинских каноников; Эгидио Канизио — августинских эремитов; Паоло Джустиниани — камальдолитов.

Новые монашеские ордена делали упор на реформы. Антонио Мария Лаккариа основал в Милане (1533 г.) Регулярный орден клерков святого Павла, общину священников, обязавшихся соблюдать монашескую бедность; первоначально они собирались в церкви святого Варнавы, откуда их стали называть барнабитами. В 1535 году святая Анжела организовала монашек-урсулинок для обучения девочек и ухода за больными и бедными; а в 1540 году святой Иоанн Божий основал в Гранаде Братьев Милосердия для ухода за больными. В 1523 году Маттео де’ Басси, горячо подражая святому Франциску Ассизскому, решил соблюдать до буквы последнее правило, которое их основатель оставил францисканцам. К нему присоединились другие монахи, и к 1525 году их число побудило Маттео просить папской санкции на создание новой ветви францисканцев, посвященной самым строгим правилам. Провинциал ордена посадил его в тюрьму за непослушание, но вскоре Маттео освободили, и в 1528 году Климент VII утвердил новый орден капуцинов, названный так потому, что монахи носили такой же капуччио или капот, как и Франциск. Они одевались в самую грубую одежду, питались хлебом, овощами, фруктами и водой, соблюдали строгие посты, жили в узких кельях в бедных коттеджах, не путешествовали, кроме как пешком, и ходили босиком в течение всего года. Они отличились самоотверженным уходом за зараженными во время чумы 1528–29 годов. Их набожность была одним из факторов, удерживавших Витторию Колонну и других зарождавшихся протестантов в лояльности к Церкви, которая все еще могла порождать таких ревностных христиан.

Самой интересной фигурой в эту эпоху монашеской реформы была хрупкая и искусная настоятельница из Испании. Тереза де Сепеда была дочерью кастильского рыцаря из Авилы, человека, гордившегося своей пуританской прямотой и преданностью Церкви; каждый вечер он читал своей семье жития святых.17 Мать, хроническая инвалид, скрашивала свои утомленные дни рыцарскими романами, рассказывая с больничной койки о приключениях Амадиса Галльского. Детское воображение Терезы колебалось между романтической любовью и святым мученичеством. В десять лет она дала обет стать монахиней. Но через четыре года она внезапно расцвела, превратившись в прекрасную молодую женщину, окрыленную радостью жизни и забывшую о монастырском одеянии в пестрых платьях, которые удваивали ее прелести. Появились поклонники, она трепетно влюбилась в одного из них и была приглашена на свидание. В решающий момент она испугалась и призналась отцу в страшном заговоре. Поскольку мать была уже мертва, дон Алонсо де Сепеда отдал впечатлительную девушку на воспитание монахиням-августинкам в Авиле.

Тереза возмущалась торжественной жизнью и дисциплиной монастыря. Она отказалась принять обет монахини, но с нетерпением ждала своего шестнадцатилетия, когда ей разрешат уйти. Но по мере приближения этой цели она опасно заболела и едва не умерла. Она поправилась, но ее юношеская жизнерадостность исчезла. По-видимому, у нее развилась истеро-эпилепсия, возможно, из-за подавляемого бунта против ограничений, чуждых ее инстинктам. Приступы повторялись, доводя ее до изнеможения. Отец забрал ее из монастыря и отправил жить к сводной сестре в деревню.

По дороге дядя подарил ей томик святого Иеронима. В этих ярких письмах описывались ужасы ада и флирт полов как многолюдный путь к вечному проклятию. Тереза читала с волнением. После очередного тяжелого приступа она оставила все мысли о мирском счастье и решила исполнить свой детский обет. Она вернулась в Авилу и поступила в кармелитский монастырь Воплощения (1534).

Некоторое время она была счастлива в успокаивающей рутине месс, молитв и очистительных исповедей, а когда принимала причастие, то ощущала хлеб как истинного Христа на своем языке и в своей крови. Но ей не давала покоя распущенная дисциплина монастыря. У монахинь были не кельи, а уютные комнаты; они хорошо питались, несмотря на еженедельные посты; они украшали свои лица ожерельями, браслетами и кольцами; они принимали посетителей в гостиной и наслаждались длительным отдыхом за стенами монастыря. Тереза чувствовала, что эти условия недостаточно защищают ее от соблазнов и фантазий плоти. Возможно, из-за этого, а также из-за растущего недовольства, ее приступы становились все более частыми и болезненными. Отец снова отправил ее к сестре, и снова по дороге дядя подарил ей религиозную книгу «Третий абседарий Франсиско де Осуньи». Это было руководство по мистической молитве, молитве без слов, ибо, по словам автора, «только тот, кто обращается к Богу в тишине, может быть услышан и получить ответ». 18 В своем сельском уединении Тереза практиковала эту тихую, медитативную молитву, которая так хорошо подходила к трансовому состоянию, вызванному ее приступами.

Врач-травник пытался вылечить ее, но его снадобья едва не убили ее. Когда она вернулась в монастырь в Авиле (1537 год), она была близка к смерти и страстно желала ее. Наступил самый сильный из ее припадков; она впала в кому, которую приняли за смерть; два дня она лежала холодная и неподвижная, казалось, без дыхания; монахини вырыли для нее могилу. Она пришла в себя, но оставалась настолько слабой, что не могла переваривать твердую пищу и не переносила прикосновений. В течение восьми месяцев она лежала в монастырском лазарете почти в полном параличе. Постепенно ее состояние улучшилось до частичного паралича, но «времена, когда меня не мучили сильные боли, были действительно редкими».19 Она отказалась от медицинского лечения и решила полностью положиться на молитву. В течение трех лет она страдала и молилась. И вдруг однажды утром в 1540 году прикованная к постели и казавшаяся неизлечимой инвалидка проснулась и обнаружила, что ее конечности больше не парализованы. Она встала и пошла. День ото дня она все активнее приобщалась к монастырскому режиму. Ее выздоровление было названо чудом, и она сама верила в это. Возможно, молитва успокоила нервную систему, перегруженную противоречивыми желаниями, чувством греха и страхом перед адом, а успокоенные нервы и отсутствие врачей дали ее телу нежданный покой.

Монастырь Воплощения прославился как место чудесного исцеления. Люди приезжали из окрестных городов, чтобы увидеть исцеленную Богом монахиню; они оставляли деньги и подарки для святой обители; мать-настоятельница поощряла эти визиты и велела Терезе показывать себя, когда приходят посетители. Тереза с тревогой обнаружила, что ей доставляют удовольствие эти визиты, эта слава и присутствие красивых мужчин. К ней вернулось чувство греха. Однажды (1542 год), когда она беседовала в гостиной с мужчиной, который особенно привлекал ее, ей показалось, что она видит Христа, стоящего рядом с посетителем. Она впала в транс, и ее пришлось отнести в свою келью на раскладушке.

В течение следующих шестнадцати лет у нее не прекращались подобные видения. Они стали для нее более реальными, чем жизнь. В 1558 году, погрузившись в молитву, она почувствовала, как ее душа выходит из тела и возносится на небо, а там видит и слышит Христа. Эти видения больше не изнуряли, они освежали ее. Она писала:

Часто, немощная и измученная ужасными болями перед экстазом, душа выходит из него полной здоровья и прекрасно настроенной на действия… как будто Бог пожелал, чтобы само тело, уже послушное желаниям души, разделило с ней счастье….. Душа после такого благодеяния воодушевляется мужеством столь великим, что если бы в этот момент ее тело было разорвано на куски за дело Божье, она бы не чувствовала ничего, кроме живейшего утешения».20

В другой раз ей показалось, что «чрезвычайно красивый ангел» вонзил «длинный золотой дротик» с огненным наконечником «в мое сердце несколько раз, так что он достиг самых моих внутренностей».

Боль была настолько реальной, что я был вынужден стонать вслух, и в то же время она была настолько восхитительно сладкой, что я не хотел бы от нее избавляться. Ни одно наслаждение в жизни не может дать большего удовлетворения. Когда ангел вынул дротик, он оставил меня всю горящую от великой любви к Богу.* 21

Этот и другие отрывки из трудов святой Терезы легко поддаются психоаналитической интерпретации, но никто не может сомневаться в высокой искренности святой. Как и Игнатий, она была убеждена, что видит Бога, и в этих видениях ей прояснялись самые сокровенные проблемы.

Однажды, когда я находился в оратории, мне было дано в одно мгновение понять, как все вещи видны и содержатся в Боге….. Это одна из самых значительных милостей, которые Господь даровал мне…. Наш Господь дал мне понять, каким образом один Бог может быть в трех лицах. Он заставил меня увидеть это так ясно, что я остался настолько же удивленным, насколько и утешенным….. И теперь, когда я думаю о Святой Троице… я испытываю невыразимое счастье.22

Сестры-монахини Терезы интерпретировали ее видения как бред и болезненные припадки.23 Ее исповедники склонялись к тому же мнению и сурово говорили ей: «Дьявол обманул ваши чувства». Горожане решили, что она одержима бесами, призвали инквизицию осмотреть ее и предложили, чтобы священник изгнал дьяволов путем экзорцизма. Друг посоветовал ей послать инквизиции отчет о своей жизни и видениях, и она написала свою классическую «Виду». Инквизиторы внимательно изучили его и объявили священным документом, который укрепит веру всех, кто его прочтет.

Укрепив свое положение этим приговором, Тереза, которой было уже пятьдесят семь лет, решила реформировать орден монахинь-кармелиток. Вместо того чтобы попытаться восстановить старую аскетическую дисциплину в монастыре Воплощения, она решила открыть отдельный монастырь, куда приглашала тех монахинь и послушниц, которые соглашались на режим абсолютной бедности. Первые кармелитки носили грубую мешковину, ходили всегда босиком, питались скудно и часто постились. Тереза требовала от своих кармелиток-дискалиток (без обуви) примерно таких же строгих правил, но не как самоцель, а как символ смирения и отречения от этого соблазнительного мира. Возникла тысяча препятствий; жители города Авила осудили этот план, поскольку он грозил прекратить всякое общение монахинь с родственниками. Провинциал ордена отказал в разрешении на строительство нового монастыря. Тереза обратилась к папе Пию V и получила его согласие. Она нашла четырех монахинь, которые присоединились к ней, и в 1562 году на узкой улице Авилы был освящен новый монастырь святого Иосифа. Сестры носили сандалии из веревки, спали на соломе, не ели мяса и жили строго в своем доме.

180 монахинь из старшего монастыря не обрадовались такому простому разоблачению их легкого поведения. Настоятельница, считая, что Тереза связана с ней обетом послушания, велела ей вернуть прежнее белое одеяние, надеть туфли и вернуться в монастырь Воплощения. Тереза повиновалась. Ее признали виновной в высокомерии и заточили в келью. Городской совет постановил закрыть монастырь Святого Иосифа и послал четырех крепких мужчин выселить оставшихся без руководства монахинь. Но девы в сандалиях сказали: «Бог хочет, чтобы мы остались, и мы останемся», и закоренелые служители закона не посмели их принудить. Тереза напугала провинциала кармелитов, предположив, что, препятствуя ее планам, он оскорбляет Святой Дух; он приказал освободить ее. Четыре монахини ушли с ней, и пять женщин пошли по снегу к своему новому дому. Четыре монахини радостно приветствовали Терезу как Мадре. Почти для всей Испании она стала Терезой де Хесу, сокровенной Госпожой.

Ее правила были любящими, веселыми и твердыми. Дом был закрыт от посторонних глаз, посетителей не пускали, окна занавешивали тканью, плиточный пол служил кроватями, столами и стульями. В стену был встроен вращающийся диск, на внешнюю половину которого люди с благодарностью принимали любую еду, но монахиням не разрешалось просить милостыню. Они добывали себе пропитание прядением и рукоделием; изделия выставлялись на улицу у монастырских ворот; любой покупатель мог взять то, что ему нравилось, и оставить взамен то, что ему нравилось. Несмотря на все эти аскезы, в монастырь приходили новые члены, и одна из них была самой красивой и обходительной женщиной в Авиле. Генерал кармелитов, посетивший маленькую обитель, был так глубоко впечатлен, что попросил Терезу основать подобные дома в других частях Испании. В 1567 году, взяв с собой несколько монахинь, она проехала на грубой телеге семьдесят миль по неровным дорогам, чтобы основать женский монастырь кармелиток-дискалиток в Медина-дель-Кампо. Единственный дом, который ей предложили, был заброшенным и ветхим зданием с осыпающимися стенами и протекающей крышей; но когда горожане увидели, что монахини пытаются жить в нем, плотники и кровельщики пришли, без спроса и без оплаты, чтобы сделать ремонт и простую мебель.

Настоятель кармелитского монастыря в Медине, желая исправить своих расслабленных монахов, пришел к Терезе и попросил у нее правила дисциплины. Настоятель был высокого роста, но его сопровождал юноша, такой невысокий и хрупкий, что Тереза, с юмором, который скрашивал ее аскезы, воскликнула, когда они уходили: «Благословен Господь, ибо у меня есть полтора монаха для основания моего нового монастыря». 24 Маленькому монаху Хуану де Йепису-и-Альваресу суждено было стать Сан-Хуаном де ла Крусом, святым Иоанном Креста, душой и славой монахов-дискальщиков-кармелитов.

Трудности Терезы на этом не закончились. Провинциал кармелитов, возможно, чтобы проверить ее правильность и мужество, назначил ее настоятельницей монастыря Воплощения. Тамошние монахини ненавидели ее и боялись, что теперь, в отместку, она подвергнет их всем унижениям. Но она вела себя с такой скромностью и добротой, что одна за другой покоряла их, и постепенно новый, более строгий режим заменил прежнюю расхлябанность. После этой победы Тереза стала основательницей нового монастыря в Севилье.

Монахи смягченного правила решили остановить распространение реформы. Некоторые из них тайно ввезли в севильский монастырь агента в образе отлученной монахини. Вскоре эта женщина провозгласила на всю Испанию, что Тереза порола своих монахинь и выслушивала исповеди, как если бы была священником. Инквизиция снова была призвана провести расследование. Ее вызвали в страшный трибунал; он выслушал ее показания и вынес свой вердикт: «Вы оправданы по всем пунктам обвинения….. Идите и продолжайте свою работу».25 Но папский нунций перешел на сторону ее врагов. Он осудил Терезу как «непокорную, смиренную женщину, распространяющую пагубные доктрины под видом благочестия, покинувшую монастырь вопреки приказу начальства, честолюбивую и преподающую богословие, словно доктор Церкви, презирая святого Павла, запретившего женщинам преподавать». Он приказал ей удалиться в женский монастырь в Толедо (1575).

Не зная, куда обратиться в этой новой беде, Тереза написала королю. Филипп II прочитал и полюбил ее «Житие». Он послал специального курьера, чтобы пригласить ее на аудиенцию; выслушав ее, он убедился в ее святости. Нунций, получив королевский упрек, отозвал свой приказ о запрете Терезы и объявил, что его дезинформировали.

В своих странствиях и невзгодах она написала знаменитые руководства по мистической набожности: El camino de la perfección («Путь совершенства», 1567) и El Castillo interior («Внутренний замок», 1577). В последней она рассказала о возвращении своих физических недугов. «Кажется, будто множество вздувшихся рек мчатся в моем мозгу через пропасть; а потом снова, заглушая шум воды, раздаются голоса птиц, которые поют и свистят. Я утомляю свой мозг и усиливаю головные боли». 26 Сердечные приступы повторялись, а ее желудку было трудно удерживать пищу. И все же она мучительно переходила от одного к другому из множества основанных ею женских монастырей, проверяя, улучшая, вдохновляя. В Малаге с ней случился паралитический припадок; она оправилась, отправилась в Толедо, где с ней случился еще один припадок; оправившись, она отправилась в Сеговию, Вальядолид, Паленсию, Бургос, Альву. Там кровоизлияние в легкие заставило ее остановиться. Она приняла смерть с радостью, уверенная, что покидает мир боли и зла ради вечного общения с Христом.

После позорного состязания и последовательных похищений ее трупа Алвой и Авилой она была похоронена в городе своего рождения. Благочестивые поклонники утверждали, что ее тело никогда не разлагалось, а у ее гробницы происходило множество чудес. В 1593 году орден кармелитов-дискалитов получил папскую санкцию. Знаменитые испанцы, такие как Сервантес и Лопе де Вега, присоединились к призыву к Папе Римскому хотя бы беатифицировать ее. Это было сделано (1614), и восемь лет спустя Тереза была провозглашена, наряду с апостолом Иаковом, одной из двух святых покровительниц Испании.

Тем временем из Испании вышла великая Тереза, которая реформировала церковь и изменила мир.

Дон Иньиго де Оньес-и-Лойола родился в замке Лойола в баскской провинции Гипускоа в 1491 году. Он был одним из восьми сыновей и пяти дочерей, рожденных доном Бельтраном де Оньесом-и-Лойолой, представителем высшей испанской знати. Воспитанный как солдат, Иньиго получил мало образования и не проявлял интереса к религии. Его чтение ограничивалось «Амадисом Галльским» и подобными рыцарскими романами. В семь лет его отправили служить пажом к дону Хуану Веласкесу де Куэльяру, через которого он получил доступ к королевскому двору. В четырнадцать лет он влюбился в новую королеву Фердинанда Католического, Жермену де Фуа; когда со временем его посвятили в рыцари, он выбрал ее своей «Королевой сердец», носил ее цвета и мечтал получить кружевной платок из ее руки в качестве приза на турнире.27 Это не мешало ему участвовать в случайных любовных связях и драках, которые составляли половину солдатской жизни. В простой и честной автобиографии, которую он надиктовал в 1553–56 годах, он не пытался скрыть эти естественные выходки.

Его беззаботной юности пришел конец, когда он был направлен на действительную военную службу в Памплону, столицу Наварры. Четыре года он провел там, мечтая о славе и просыпаясь от рутины. Появился шанс отличиться: французы атаковали Памплону, Иньиго услаждал оборону своей храбростью; враг все же захватил цитадель, а Иньиго пушечным ядром перебило правую ногу (20 мая 1521 года). Победители обошлись с ним по-доброму, вправили ему кости и отправили на носилках в родовой замок. Но кости были вправлены неправильно, их пришлось переломать и вправить. Вторая операция оказалась еще более некомпетентной, чем первая, так как из ноги торчал обрубок кости; третья операция вправила кости, но нога стала слишком короткой, и несколько недель Иньиго терпел пытку ортопедическими носилками, которые делали его беспомощным, слабым и постоянно испытывающим боль.

Во время изнурительных месяцев выздоровления он попросил принести ему книги, желательно какую-нибудь захватывающую историю о рыцарстве и неуязвимых принцессах. Но в замковой библиотеке было всего две книги: «Жизнь Христа» Лудольфуса и «Flos sanctorum», повествующая о жизни святых. Сначала солдату было скучно читать эти тома; потом фигуры Христа и Марии стали ему нравиться, а легенды о святых оказались столь же прекрасными, как эпосы о придворной любви и войне; эти кавалеры Христа были ничуть не менее героическими, чем кабальеро Кастилии. Постепенно в его голове сформировалась мысль, что самая благородная война из всех — это война христианства против ислама. В нем, как и в Доминике, интенсивность испанской веры сделала религию не тихой набожностью, как у Томаса а-Кемписа, а страстью конфликта, священной войной. Он решил отправиться в Иерусалим и освободить святые места от власти неверных. Однажды ночью ему было видение Девы Марии и Ее Младенца; после этого (позже он рассказывал отцу Гонсалесу) его уже не посещало искушение распутства.28 Он встал с постели, преклонил колени и поклялся быть воином Христа и Марии до самой смерти.

Он читал, что Святой Грааль когда-то был спрятан в замке Монтсеррат в провинции Барселона. Там, как говорится в самом известном из всех романов, Амадис совершил ночное бдение перед образом Богородицы, чтобы подготовить себя к рыцарскому служению. Как только Иньиго смог передвигаться, он сел на мула и отправился к далекой святыне. Некоторое время он все еще думал о себе как о воине, снаряженном для физической борьбы. Но у святых, о которых он читал, не было ни оружия, ни доспехов, только самая бедная одежда и твердая вера. Прибыв в Монтсеррат, он очистил свою душу трехдневной исповедью и покаянием, отдал свою дорогую одежду нищему и облачился в одеяние паломника из грубой ткани. Всю ночь с 24 на 25 марта 1522 года он провел в одиночестве в часовне бенедиктинского монастыря, стоя или стоя на коленях перед алтарем Богоматери. Он обязывался к вечному целомудрию и бедности. На следующее утро он принял Евхаристию, отдал своего мула монахам и на хромых ногах отправился в Иерусалим.

Ближайшим портом была Барселона. По дороге он остановился в деревушке Манреса. Старая женщина направила его в пещеру, где он мог укрыться. На несколько дней он сделал ее своим домом; там, стремясь превзойти святых в аскетизме, он совершал аскезы, которые привели его почти к смерти. Раскаиваясь в горделивой заботе о своей внешности, он перестал мыть, стричь и расчесывать волосы, которые вскоре выпали; он не подстригал ногти, не мыл тело, не омывал руки, лицо и ноги;29 Он жил на той пище, которую мог выпросить, но никогда не ел мяса; постился по нескольку дней подряд; бичевал себя трижды в день и каждый день проводил часы в молитве. Одна благочестивая женщина, опасаясь, что его аскезы убьют его, взяла его к себе домой, где выхаживала его до полного выздоровления. Но когда его перевели в келью в доминиканском монастыре в Манресе, он возобновил самобичевание. Воспоминания о прошлых грехах приводили его в ужас; он вел войну со своим телом как с виновником своих грехов; он был полон решимости изгнать из своей плоти все мысли о грехе. Временами борьба казалась безнадежной, и он подумывал о самоубийстве. Затем приходили видения и укрепляли его; во время причастия он верил, что видит не облатку, а живого Христа; в другой раз ему явились Христос и Его Мать; однажды он увидел Троицу и в одно мгновение понял, вне слов и разума, тайну трех лиц в одном Боге; а «в другой раз, — рассказывает он, — Бог позволил ему понять, как Он сотворил мир».30 Эти видения исцелили породивший их духовный конфликт; он оставил позади все переживания по поводу своих юношеских глупостей; он ослабил свой аскетизм; покорив свое тело, он мог теперь очистить его без тщеславия. На основе опыта этой борьбы, длившейся почти год, он разработал Духовные упражнения, с помощью которых языческая плоть могла быть покорена христианской воле. Теперь он мог предстать перед священными святынями Иерусалима.

Он отплыл из Барселоны в феврале 1523 года. По пути он пробыл две недели в Риме, сбежав оттуда прежде, чем языческий дух смог отвратить его от святости. 14 июля он отплыл из Венеции в Яффу. Прежде чем он достиг Палестины, его постигло множество бедствий, но постоянные видения поддерживали его. Иерусалим сам по себе был страшен: турки, контролировавшие его, разрешили посещение христиан, но не прозелитизм; когда Иньиго предложил обратить мусульман в свою веру, францисканский провинциал, которому Папа поручил поддерживать мир, велел святому вернуться в Европу. В марте 1524 года он снова был в Барселоне.

Возможно, теперь он чувствовал, что, хотя и владеет своим телом, но подчиняется своим фантазиям. Он решил усмирить свой разум с помощью образования. Хотя ему уже исполнилось тридцать три, он вместе со школьниками стал изучать латынь. Но зуд учить оказался сильнее желания учиться. Вскоре Игнатий, как его называли схоласты, начал проповедовать в кругу набожных, но очаровательных женщин. Их любовники осуждали его как баловня и жестоко избивали. Он переехал в Алкалу (1526) и занялся философией и теологией. Здесь он также преподавал в небольшой частной группе, состоящей в основном из бедных женщин, некоторые из которых были проститутками, жаждущими искупления. Он пытался изгнать их греховные наклонности с помощью духовных упражнений, но некоторые из его учеников впадали в припадки или трансы, и инквизиция вызвала его. Он был заключен в тюрьму на два месяца,31 Но в конце концов он убедил инквизиторов в своей ортодоксальности и был освобожден; однако ему было запрещено преподавать. Он отправился в Саламанку (1527), где прошел через аналогичную последовательность: преподавание, суд перед инквизицией, тюремное заключение, оправдание и запрет на дальнейшее преподавание. Разочаровавшись в Испании, он отправился в Париж, всегда пешком и в одежде пилигрима, но теперь ведя перед собой осла, нагруженного книгами.

В Париже он жил в богадельне и попрошайничал на улицах, чтобы прокормиться и получить образование. Он поступил в Коллеж де Монтегю, где его бледное, изможденное лицо, голодное тело, неухоженная борода и ветхая одежда стали объектом несимпатичных взглядов; но он преследовал свои цели с такой поглощенностью, что некоторые студенты стали почитать его как святого. Под его руководством они занимались духовными упражнениями — молитвой, покаянием и созерцанием. В 1529 году он перешел в Коллеж Сте-Барбе, и там тоже собрал учеников. Два его соседа по комнате разными путями пришли к вере в его святость. Пьер Фавр-Питер Фабер, будучи пастухом в Савойских Альпах, сильно страдал от страхов, суеверных или реальных, и под их влиянием дал обет вечного целомудрия. Теперь, в возрасте двадцати лет, он скрывал под своими дисциплинированными манерами душу, лихорадочно борющуюся с искушениями плоти. Игнатий, хотя и не претендовал на интеллектуальность, обладал способностью ощущать внутреннюю жизнь других людей через интенсивность своей собственной. Он догадался о проблеме своего младшего друга и заверил его, что импульсы тела можно контролировать с помощью тренированной воли. Как тренировать волю? Духовными упражнениями, — ответил Игнатий. Они вместе стали практиковать их.

Другой сосед по комнате, Франциск Ксаверий, был родом из Памплоны, где Лойола служил солдатом. У него была длинная череда знатных предков; он был красив, богат, горд, любил погулять, знал парижские таверны и их девушек.32 Он смеялся над двумя аскетами и хвастался своими успехами у женщин. Однако он был умен в учебе; у него уже была степень магистра, и он стремился получить докторскую степень. Однажды он увидел человека, чье лицо было изрыто сифилисом; это заставило его задуматься. Однажды, когда он рассказывал о своем стремлении блистать в мире, Игнатий тихо процитировал ему Евангелие: «Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою потеряет?» Ксавье обиделся на этот вопрос, но забыть его не смог. Он начал присоединяться к Лойоле и Фаберу в их духовных упражнениях; возможно, его гордость побуждала его сравняться с двумя другими в силе переносить лишения, холод и боль. Они бичевали себя, постились, спали в тонких рубашках на полу неотапливаемой комнаты; они стояли босыми и почти голыми на снегу, чтобы закалить и в то же время подчинить себе свои тела.

Духовные упражнения, впервые возникшие в Манресе, теперь приобрели более определенную форму. Игнатий взял за образец «Духовные упражнения» (Exercitatorio de la vida espiritual, 1500) дона Гарсии де Сиснероса, бенедиктинского аббата в Монтсеррате; 33 Но он вложил в эту форму пыл чувств и воображения, который сделал его маленькую книгу движущей силой в современной истории. Лойола взял за отправную точку непогрешимость Библии и Церкви; индивидуальное суждение в религии, по его мнению, было тщетным и порождающим хаос притворством гордых и слабых умов. «Мы всегда должны быть готовы поверить, что то, что кажется нам белым, является черным, если иерархическая Церковь так это определяет».34 Чтобы избежать проклятия, мы должны приучить себя быть беспрекословными слугами Бога и его наместника на земле — Церкви.

В качестве первого духовного упражнения мы должны вспомнить о своих многочисленных грехах и подумать, какого наказания они заслуживают. Люцифер был осужден в ад за один грех, а разве каждый наш грех не является таким же восстанием против Бога? Давайте вести ежедневный подсчет наших грехов, делая пометки на линиях, обозначающих дни, и каждый день стараться уменьшить их количество. Стоя на коленях в своей затемненной комнате или камере, давайте как можно ярче представим себе ад; мы должны представить себе все ужасы этого неугасимого огня; мы должны увидеть мучения проклятых, услышать их крики боли и вопли отчаяния; мы должны почувствовать зловонные испарения горящей серы и плоти; мы должны попытаться ощутить языки пламени, опаляющие наши собственные тела; а затем мы должны спросить себя: «Как мы можем избежать этой вечной агонии? Только через искупительную жертву, которую Сам Бог, как Христос, принес на кресте.* Итак, давайте рассмотрим жизнь Христа во всех подробностях; мы должны вообразить себя присутствующими при этих глубочайших событиях в истории мира. Мы должны в воображении преклонить колени перед святыми фигурами в этой божественной эпопее и поцеловать подол их одежд. После двух недель таких размышлений мы должны сопровождать Христа на каждом этапе Его Страстей, на каждой станции креста; мы должны молиться с Ним в Гефсимании, чувствовать себя бичуемыми вместе с Ним, оплеванными, пригвожденными к кресту; мы должны пережить каждый момент Его агонии, должны умереть вместе с Ним, лежать с Ним в гробу. А на четвертой неделе мы должны представить себя триумфально восставшими из могилы, вознесшимися вместе с Ним на небо. Укрепленные этим благословенным видением, мы будем готовы как преданные солдаты вступить в битву, чтобы победить сатану и завоевать людей для Христа; и в этой святой войне мы будем с радостью переносить все трудности и с радостью проводить свою жизнь.

Этот призыв к пожизненной преданности нашел в Париже девять студентов, готовых принять его. Искренние юноши, впервые ощутившие непонятность мира и жаждущие обрести некий якорь веры и надежды в море сомнений и страхов, возможно, были вынуждены, в силу самой степени предъявляемых к ним требований, вверить свою судьбу, свою жизнь и спасение плану Лойолы. Он предложил, чтобы в свое время они вместе отправились в Палестину и прожили там жизнь, как можно более похожую на жизнь Христа. 15 августа 1534 года Лойола, Фабер, Ксавье, Диего Лейнес, Алонсо Сальмерон, Николас Бобадилья, Симон Родригес, Клод Ле Джей, Жан Кодур и Пашас Броэ в маленькой часовне на Монмартре дали обеты целомудрия и бедности и обязались после двух лет обучения отправиться жить в Святую землю. У них пока не было никакой мысли о борьбе с протестантизмом; ислам казался им более серьезным вызовом. Их не интересовали теологические споры; их целью была святость; их движение коренилось в испанском мистицизме, а не в интеллектуальных конфликтах того времени. Лучшим аргументом была бы святая жизнь.

Зимой 1536–37 годов они прошли через Францию, Альпы и Италию до Венеции, где надеялись найти проход в Яффу. Но Венеция находилась в состоянии войны с турками, и путешествие стало невозможным. Во время задержки Игнатий познакомился с Караффой и на некоторое время присоединился к театинам. Опыт общения с этими преданными священниками оказал определенное влияние на изменение его планов — от жизни в Палестине к служению Церкви в Европе. Он и его ученики договорились, что если после года ожидания Палестина по-прежнему будет закрыта для них, они предложат себя Папе для любой службы, которую он может им поручить. Фабер добился разрешения для всех них быть рукоположенными в священники.

К этому времени Лойоле было сорок шесть лет. Он был лыс и все еще слегка прихрамывал из-за раны. Его рост в пять футов и два дюйма был бы совсем невыразительным, если бы не аристократическая утонченность черт лица, острый нос и подбородок, мрачные, глубоко посаженные, пронзительные черные глаза, серьезный, сосредоточенный взгляд; он уже был поглощенным и почти лишенным юмора святым. Он не был гонителем, хотя и одобрял инквизицию,35 он был скорее ее жертвой, чем проводником. Он был суров, но добр; он охотно служил больным в больницах и во время чумы. Его мечтой было завоевать новообращенных не костром или мечом, а уловить характер в податливой юности и накрепко привязать его к вере. Основатель самого успешного образовательного учреждения в истории, он не придавал особого значения обучению или интеллекту. Он не был богословом, не принимал участия в спорах и изысках схоластов; он предпочитал непосредственное восприятие рациональному пониманию. Ему не нужно было спорить о существовании Бога, Марии и святых; он был убежден, что видел их; он чувствовал их ближе к себе, чем любой предмет или человек в его окружении; по-своему он был одурманенным Богом человеком. Однако мистические переживания не сделали его непрактичным. Он умел сочетать уступчивость в средствах с непреклонностью в целях. Он не оправдывал никаких средств для достижения цели, которую считал хорошей, но он мог тянуть время, умерить свои надежды и требования, приспособить свои методы к характеру и условиям, использовать дипломатию, когда это было необходимо, проницательно судить о людях, выбирать подходящих помощников и агентов и управлять людьми так, как если бы он был генералом, ведущим военную компанию, как он сам думал. Он называл свою маленькую группу военным термином — Compañía de Jesú; это были солдаты, завербованные на всю жизнь в войну против неверия и распада Церкви. Со своей стороны, как нечто само собой разумеющееся и необходимое, они приняли военную дисциплину слаженных действий под абсолютным командованием.

Осенью 1537 года Лойола, Фабер и Лейнес отправились из Венеции в Рим, чтобы попросить папского одобрения своих планов. Всю дорогу они шли пешком, выпрашивали еду и жили в основном на хлебе и воде. Но по дороге они радостно пели псалмы, словно знали, что из их небольшого числа вырастет мощная и блестящая организация.

Прибыв в Рим, они не сразу попросили аудиенции у Папы, поскольку Павел III был погружен в важнейшую дипломатию. Они служили в испанском госпитале, ухаживали за больными, учили молодежь. В начале 1538 года Павел принял их, и на него произвело впечатление их желание отправиться в Палестину и жить там как примерные монахи; он и некоторые кардиналы пожертвовали 210 крон ($5,-250?) на оплату проезда группы Когда посвящённым пришлось отказаться от этой идеи как неосуществимой, они вернули деньги жертвователям.36 Оставшиеся на севере члены группы были вызваны в Рим, и теперь в ней насчитывалось одиннадцать человек. Павел назначил Фабера и Лейнеса профессорами в Сапиенце (Римском университете), а Игнатий и остальные посвятили себя делам благотворительности и образования. Особой миссией Лойолы было обращение проституток; на средства, собранные со своих сторонников, он основал Дом Марфы для приема таких женщин; а его горячая проповедь против сексуальных проступков нажила ему много врагов в Риме.

По мере того как в компанию принимались новые кандидаты, возникла необходимость определить ее принципы и правила. К обетам целомудрия и бедности был добавлен обет послушания; избранный ими «генерал» должен был подчиняться только Папе. Был дан четвертый обет: «служить Римскому понтифику как наместнику Бога на земле» и «исполнять немедленно, без колебаний и оправданий все, что правящий папа или его преемники могут предписать им на благо душ или для распространения веры» в любой точке мира. В 1539 году Лойола попросил кардинала Контарини представить эти организационные статьи Павлу III и попросить папу утвердить компанию в качестве нового ордена. Папа был благосклонен; некоторые кардиналы не согласились, считая группу неуправляемыми экстремистами, но Павел преодолел их возражения и буллой Regimini militantis ecclesiae («Для правления Воинствующей Церкви») официально учредил то, что в булле называлось Societas Jesú:, «Общество Иисуса» (27 сентября 1540 года). Члены Общества правильно назывались «Регулярными клерками Общества Иисуса»; название «иезуит» появилось только в 1544 году, и то в основном как сатирический термин, использовавшийся Кальвином и другими критиками;37 Сам Игнатий его никогда не употреблял. После его смерти успех нового ордена лишил этот термин его раннего жала, и в XVI веке он стал почетным знаком.

17 апреля 1541 года Игнатий был избран генералом. В течение нескольких дней после этого он мыл посуду и выполнял самые скромные обязанности.38 В оставшиеся годы (ему было уже пятьдесят) он сделал Рим своим домом, а город стал постоянной штаб-квартирой общества. Между 1547 и 1552 годами, после долгих размышлений и экспериментов, он составил Конституции, которые с небольшими изменениями являются правилами иезуитов сегодня. Высшая власть в ордене должна была принадлежать полностью «исповеданным» членам. Они выбирали двух делегатов от каждой провинции, и эти делегаты — вместе с главами провинций, генералом и его помощниками — должны были составлять «Генеральную конгрегацию». Когда потребуется, она изберет нового генерала, а затем передаст ему свои полномочия, пока он не совершит серьезного проступка. Ему были приданы «адмонитор» и четыре помощника, которые должны были следить за каждым его поступком, предупреждать его о серьезных проступках и, если возникнет необходимость, созывать Генеральную конгрегацию для его низложения.

Кандидаты на вступление должны были пройти двухлетний курс послушничества, в ходе которого их обучали целям и дисциплине общества, они проходили духовные упражнения, выполняли рутинные обязанности и подчинялись начальству в абсолютном «святом послушании». Они должны отбросить свою индивидуальную волю, позволить приказывать себе, как солдатам, и передвигаться «как трупы»;39 Они должны научиться чувствовать, что, повинуясь начальству, они повинуются Богу. Они должны согласиться сообщать начальству о проступках своих товарищей и не обижаться на то, что на них самих доносят.40 Эта дисциплина была строгой, но разборчивой и гибкой; она редко ломала волю или уничтожала инициативу. Очевидно, готовность подчиняться — это первый шаг в обучении командованию, ведь такое обучение породило множество способных и предприимчивых людей.

Те, кто пережил это испытание послушничеством, давали «простые», не подлежащие отмене обеты бедности, целомудрия и послушания и вступали во «второй класс». Некоторые из них останутся в этом статусе в качестве братьев-мирян; некоторые, как «сформированные схоласты», стремящиеся к священству, будут изучать математику, классику, философию и теологию, а также преподавать в школах и колледжах. Те, кто прошел дальнейшие испытания, переходили в третий класс — «образованных коадъюторов»; а некоторые из них могли подняться в четвертый класс — «исповедуемых» — всех священников, специально обязавшихся взять на себя любое задание или миссию, порученную им Папой. Исповедуемые» обычно составляли незначительное меньшинство — иногда едва ли больше десятой части всего общества.41 Все четыре класса должны были жить общей жизнью, как монахи, но в связи с многочисленными административными и педагогическими обязанностями они были освобождены от монашеского обязательства читать канонические часы. Никаких аскетических практик не требовалось, хотя в отдельных случаях они могли быть рекомендованы. В еде и питье должна была быть умеренность, но не строгий пост; тело, как и разум, должно было быть в форме для выполнения всех задач. Член ордена мог сохранить за собой право собственности на то имущество, которым он владел при вступлении в орден, но все доходы от него должны были поступать в общество, которое надеялось стать конечным наследником. Каждое владение и действие иезуита должно быть посвящено ad majorem Dei gloriam — во славу Божью.

Редко какой институт несет на себе столь явную печать одной личности. Лойола прожил достаточно долго, чтобы переработать Конституции в успешно функционирующее правило. Из своей маленькой, голой комнаты он с суровым авторитетом и большим мастерством руководил передвижениями своей маленькой армии во всех уголках Европы и многих других частях земного шара. С возрастом задача управления обществом, а также создания и управления двумя колледжами и несколькими благотворительными фондами в Риме оказалась слишком тяжелой для его характера; и хотя он был добр к слабым, он стал жестокосердным к своим ближайшим подчиненным.42 Он был самым суровым к себе. Многие блюда он готовил из горсти орехов, куска хлеба и чашки воды. Часто он оставлял для сна всего четыре часа в сутки и даже ограничивал до получаса ежедневный период, который он позволял себе для небесных видений и озарений.43 Когда он умер (1556), многие римляне почувствовали, что резкий ветер перестал дуть, и, возможно, некоторые из его последователей смешали облегчение с горем. Люди не могли понять, что так скоро этот неукротимый испанец окажется одним из самых влиятельных людей в современной истории.

К моменту его смерти общество насчитывало около тысячи членов, из которых около тридцати пяти были «исповедующими». 44 После споров, в которых проявилась значительная воля к власти у иезуитов, якобы сломленных волей, генералом был избран Диего Лейнес (1558); тот факт, что у него были еврейские предки в четырех поколениях, сделал его неприемлемым для некоторых испанских грандов, имевших определенное влияние в ордене.45 Папа Павел IV, опасаясь, что должность генерала иезуитов из-за пожизненного срока пребывания в ней может стать соперником папства, приказал пересмотреть Конституции, чтобы ограничить срок пребывания генерала тремя годами; но Пий IV отменил это распоряжение, и генерал стал (как последующие поколения будут называть его за его черную рясу) «Черным Папой». После того как Франциск Борджиа, герцог Гандии, вступил в орден и одарил его своим богатством, общество стало быстро расти в размерах и могуществе. Когда он стал третьим генералом (1565 год), в нем насчитывалось 3500 членов, проживавших в 130 домах в восемнадцати провинциях или странах.

Европа была лишь небольшим сектором ее деятельности. Они посылали миссионеров в Индию, Китай, Японию и Новый Свет. В Северной Америке они были смелыми и неустрашимыми исследователями, терпевшими все невзгоды как дар Божий. В Южной Америке они сделали больше, чем любая другая группа, для развития образования и научного сельского хозяйства. В 1541 году святой Франциск Ксаверий покинул Лиссабон на португальском судне и после года странствий и трудов добрался до Гоа. Там он ходил по улицам, звоня в ручной колокольчик, чтобы собрать аудиторию; это ему удалось, и он излагал христианское вероучение с такой искренностью и красноречием, иллюстрируя христианскую этику таким радостным участием в жизни самых бедных слушателей, что обратил в свою веру тысячи индусов и мусульман и даже убедил некоторых португальцев-христиан, изгнанных из страны в тяжелых условиях. Его исцеления, вероятно, были вызваны его заразительной уверенностью или случайными познаниями в медицине; позже ему приписывали чудеса, но сам он не утверждал, что это так. Папская булла, канонизировавшая его (1622), приписала ему «дар языков» — способность говорить на любом языке по необходимости; но на самом деле героический святой был плохим лингвистом, который часами заучивал проповеди на тамильском, малайском или японском. Иногда его вера была слишком сильна для его человечности. Он призывал Иоанна III Португальского учредить инквизицию в Гоа,46 и рекомендовал посвящать в сан индуса, если у него нет христианских предков в нескольких поколениях; он не мог смириться с мыслью, что португалец исповедует туземца.47 В конце концов он покинул Гоа, посчитав его слишком полиглотичным для своих целей. «Я хочу быть там, где нет ни мусульман, ни евреев. Дайте мне язычников!»48 — они, по его мнению, были более открыты для обращения в другую веру, так как были менее укоренены в ней. В 1549 году он отправился в Японию, по пути изучая японский язык. Высадившись в Кагосиме, он и его единомышленники проповедовали на улицах, и люди были вежливо выслушаны. Через два года он вернулся в Гоа; он уладил некоторые беспорядки, возникшие среди тамошних христиан, а затем отплыл, чтобы обратить Китай (1552). После долгих страданий он остановился на острове Чанг-Чуен, расположенном ниже устья реки Кантон. Китайский император объявил въезд европейца в Китай смертным преступлением, но Ксавье отважился бы на это, если бы смог найти проход. Пока он ждал, он заболел. Он умер 2 декабря 1552 года, воскликнув: «На Тебя, Господи, я надеялся; дай мне не быть посрамленным вовек».49 Ему было сорок шесть лет.

Та же преданность, которую иезуиты проявляли в зарубежных миссиях, проявлялась и в их работе в Европе. Они оставались на своих постах и ухаживали за больными во время чумы.50 Они проповедовали для всех классов и приспосабливали свой язык к любой ситуации. Превосходное образование и хорошие манеры сделали их любимыми исповедниками женщин, знати, наконец, королей. Они активно участвовали в мирских делах, но с благоразумием и тактом; Игнатий советовал им, что лучше больше благоразумия и меньше благочестия, чем больше благочестия и меньше благоразумия.51 Обычно это были люди высоких моральных качеств; недостатки, вменяемые им в вину в более поздний период, почти не проявлялись в эту эпоху.52 Хотя в целом они одобряли инквизицию,53 они стояли в стороне от нее, предпочитая работать через образование. Их ограниченное число вынуждало их оставлять обучение детей другим; они сосредоточились на среднем образовании; а когда университеты были захвачены другими орденами, светским или протестантским духовенством, они организовали свои собственные колледжи и стремились обучать избранных молодых людей, которые могли бы стать центрами влияния на следующее поколение. Они стали величайшими педагогами своего времени.

В важных точках Европы они основали studia inferiora — соответствующие немецким гимназиям и французским лицеям — и studia superiora — колледжи. Иногда, как в Коимбре и Лувене, им удавалось захватить существующие университеты. Они шокировали своих конкурентов, предоставляя обучение бесплатно. Учебная программа, вероятно, чем-то обязана школам, созданным в Голландии и Германии Братьями общей жизни, чем-то — гимназии Штурма в Страсбурге, чем-то — гуманистическим академиям Германии и Италии. Обучение основывалось на классике и велось на латыни; использование жаргона было запрещено студентам, кроме как по праздникам.54 В старших классах была восстановлена схоластическая философия. Воспитанию характера — морали и манер — было уделено особое внимание, и оно было заново связано с религиозной верой. Традиционная вера прививалась ежедневно, а режим молитв, медитаций, исповеди, причастия, мессы и богословия настолько пропитал учеников ортодоксальностью, что мало кто из них в XVI веке сходил с проторенного пути. Гуманизм был повернут вспять от язычества к христианству. У этой системы были серьезные недостатки: она слишком полагалась на память и не поощряла оригинальность. Как и другие учебные программы того времени, она была неполноценной в области естественных наук и выхолащивала историю, чтобы контролировать настоящее. И все же такой независимый мыслитель, как Фрэнсис Бэкон, вскоре скажет о школах иезуитов: «Такими, какие они есть, были бы они нашими».55 В последующие два столетия их выпускники преуспели почти во всех сферах жизни, кроме научных исследований.

К моменту смерти Лойолы насчитывалось сто иезуитских колледжей. Благодаря образованию, дипломатии и преданности, благодаря рвению, направляемому дисциплиной, благодаря координации целей и умелому использованию средств, иезуиты повернули вспять протестантский поток и вернули Церкви большую часть Германии, большую часть Венгрии и Богемии, всю христианскую Польшу. Редко какая небольшая группа достигала столь стремительных успехов. Год за годом росли ее престиж и влияние, пока в течение двадцати лет после официального учреждения она не была признана самым ярким продуктом католической Реформации. Когда, наконец, Церковь осмелилась созвать тот всеобщий собор, на который вся Европа так долго смотрела, чтобы утихомирить свои теологические распри и залечить религиозные раны, именно горстке иезуитов — их образованности, лояльности, благоразумию, находчивости и красноречию — папы доверили защиту своего оспариваемого авторитета и непоколебимое сохранение древней веры.

Мы оставили напоследок трудную для некатолика задачу понять и беспристрастно описать реакцию пап на вызов Реформации.

Поначалу это была реакция болезненного удивления. Папы эпохи Реформации, за исключением, пожалуй, одного, были хорошими людьми, насколько это позволено государственным деятелям; не бескорыстными и не безгрешными, но в основном порядочными, гуманными и разумными, искренне убежденными в том, что Церковь — это институт, не только великолепный в своих достижениях, но и необходимый для нравственного здоровья и душевного спокойствия европейского человека. Если допустить, что церковные служители впали в серьезные злоупотребления, то разве не было таких же или даже худших недостатков в любой светской администрации? И если уж не решаются свергнуть гражданское правительство из-за жадности князей и казнокрадства чиновников, то тем более не решаются свергнуть Церковь, которая в течение тысячи лет, благодаря религии, образованию, литературе, философии и искусству, была питательной матерью европейской цивилизации? Что, если некоторые догмы, которые были признаны полезными для укрепления морали и порядка, покажутся историку или философу трудноперевариваемыми — неужели доктрины, предложенные протестантами, настолько рациональнее или правдоподобнее, что из-за разницы между ними стоит переворачивать Европу вверх дном? В любом случае, религиозные доктрины определялись не логикой немногих, а потребностями многих; они были рамками веры, в которых обычный человек, склонный от природы к сотне необщительных поступков, мог превратиться в существо, достаточно дисциплинированное и самоконтролируемое, чтобы сделать общество и цивилизацию возможными. Если бы эти рамки были разрушены, пришлось бы строить новые, возможно, после столетий морального и психического расстройства; ведь разве реформаторы не были согласны с церковью в том, что моральный кодекс будет неэффективным, если он не подкреплен религиозной верой? Что касается интеллектуальных слоев, были ли они свободнее или счастливее при протестантских князьях, чем при католических папах?* Разве искусство не расцветало под руководством церкви и не увядало под враждебностью реформаторов, желавших отнять у народа образы, питавшие поэзию и надежду его жизни? Какие веские причины были у зрелых умов для распыления христианства на бесчисленные секты, каждая из которых очерняла и сводила на нет другие, а каждая в отдельности была бессильна против человеческих инстинктов?

Мы не можем знать, что таковы были настроения пап времен Реформации, ведь активные лидеры людей редко публикуют свои философские взгляды. Но мы можем так представить себе настроение Льва X (1513–21), который обнаружил, что папство качается под его ногами так скоро после того, как он был призван наслаждаться им. Он был таким же человеком, как и многие из нас, — виновным в грехах и преступной небрежности, но, в целом, простительным. Обычно он был добрейшим из людей, кормил половину поэтов Рима; тем не менее он до смерти преследовал еретиков из Брешии и пытался поверить, что разрушительные идеи можно вытравить из человечества. Он был настолько терпелив с Лютером, насколько можно было требовать от папы и Медичи; представьте себе, как повернулись бы столы, и как папа Мартин снес бы непокорного Льва с лица земли! Лев принял Реформацию за беспринципный спор между неискушенными монахами. И все же в начале 1517 года, в самом начале своего понтификата, Джанфранческо Пико делла Мирандола (племянник более знаменитого Пико) выступил перед папой и кардиналами с замечательным обращением, в котором «самым мрачным образом обрисовал коррупцию, пробравшуюся в Церковь», и предсказал, что «если Лев……откажется залечить раны, то следует опасаться, что сам Бог уже не будет применять медленное средство, но отсечет и уничтожит больные члены огнем и мечом».1 Несмотря на это предупреждение, Лев был поглощен поддержанием, для защиты папских государств, баланса сил между Францией и Империей; «он никогда не думал, — говорит один католический историк, — о реформе в грандиозных масштабах, которая стала необходимой….. Римская курия оставалась такой же мирской, как и прежде». 2

Лучшим доказательством того, что реформа может быть проведена только ударом извне, стала неудача Адриана VI (1522–23). Признав злоупотребления и взяв на себя обязательство реформировать их на самом верху, Адриан был осмеян и освистан римлянами как угроза их поставкам трансальпийского золота; и после двух лет борьбы с этим непросвещенным эгоизмом Адриан умер от разочарования.

Накопившаяся буря обрушилась на голову Климента VII (1523–34) В интеллектуальном и моральном плане он был одним из лучших пап, гуманным и великодушным, защищал затравленных евреев, не принимал участия в сексуальной и финансовой распущенности, которая его окружала, и до конца своей беспокойной жизни продолжал с разборчивым покровительством питать искусство и литературу Италии. Возможно, он был слишком хорошо образован, чтобы быть успешным администратором; его интеллект был достаточно острым, чтобы видеть веские причины для любого курса в любом кризисе; его знания подточили его мужество, и его колебания отторгали власть за властью. Мы не можем отказать в сочувствии человеку с такими благими намерениями, который видел, как на его глазах был разграблен Рим, а сам он был заключен в тюрьму толпой и императором; которому этот император помешал заключить разумный мир с Генрихом VIII; которому пришлось сделать горький выбор между потерей Генриха и Англии или Карла и Германии; которому, когда он протестовал против союза Франциска с турками, этот христианский король сказал, что если Папа будет протестовать дальше, то Франция разведется с папством. Никогда еще папа не испивал чашу своего поста до такого горького дна.

Его ошибки были катастрофическими. Когда он неверно оценил характер и ресурсы Карла и тем самым вызвал разграбление Рима, он нанес престижу папства удар, который заставил северную Германию отказаться от верности Риму. Когда он короновал человека, допустившего это нападение, то потерял уважение даже католического мира. Он уступил Карлу отчасти из-за недостатка материальных сил для сопротивления, отчасти потому, что боялся, что отчужденный император созовет общий собор как мирян, так и духовенства, захватит бразды правления как церковной, так и светской властью, завершит подчинение Церкви разгулу государства, может даже низложить его как бастарда.3 Если бы у него хватило мужества, которое проявил его дядя Лоренцо Медичи в Неаполе в 1479 году, Климент взял бы на себя инициативу и созвал бы собор, который под его либеральным руководством мог бы реформировать мораль и доктрину Церкви и спасти единство западного христианства.

Его преемник, на первый взгляд, обладал всеми необходимыми качествами как ума, так и характера. Он родился в богатой и культурной семье, обучался классике у Помпония Лаэтуса, стал гуманистом среди Медичи во Флоренции, пользовался благосклонностью папы, которому его сестра запутала свои золотые волосы, стал кардиналом в двадцать пять лет (1493), Алессандро Фарнезе, как Павел III, был признан всеми, как человек, подходящий для высшего поста в христианском мире, и доказал свою компетентность в сложных дипломатических заданиях, поднялся до неоспоримого превосходства в коллегии кардиналов и был единогласно избран папой в 1534 году. Почитание, в котором он находился, мало пострадало от того, что он родил четверых детей еще до своего рукоположения в священники (1519). Однако его характер, как и его карьера, демонстрировал неуверенность и противоречивость, отчасти потому, что он стоял, как пошатнувшийся столб, между Ренессансом, который он любил, и Реформацией, которую он не мог понять и простить. Хрупкий телом, он пережил пятнадцать лет политических и внутренних бурь. Вооружившись всеми знаниями своего времени, он регулярно прибегал к помощи астрологов, чтобы определить наиболее благоприятный час для путешествия, принятия решения и даже аудиенции.4 Человек сильных чувств, время от времени подверженный вспышкам гнева, он отличался самообладанием. Челлини, которого ему пришлось посадить в тюрьму, описывал его «как одного, который не верил ни в Бога, ни в что-либо другое»;5 Это кажется крайностью; и, конечно, Павел верил в себя, пока в последние годы жизни поведение его отпрысков не ослабило его волю к жизни. Он был наказан там, где согрешил; он восстановил кумовство, которым отличалось папство эпохи Возрождения, отдал Пьяченцу и Парму своему сыну Пьерлуиджи, а Камерино — внуку Оттавио, даровал красную шапку своим племянникам, четырнадцати и семнадцати лет, и продвигал их по службе, несмотря на их отъявленную безнравственность. У него был характер без морали и ум без мудрости.

Он признавал справедливость критики, направленной реформаторами на управление Церковью, и если бы церковные поправки были единственным препятствием для примирения, он мог бы положить конец Реформации. В 1535 году он послал Пьерпаоло Верджерио узнать у протестантских лидеров о возможности участия во всеобщем соборе, но тот не обещал допустить существенных изменений в установленной вере или в авторитете пап. Вергерио вернулся из Германии не с пустыми руками, так как сообщил, что католики там присоединились к протестантам, сомневаясь в искренности намерений папы предложить собор,6 и что эрцгерцог Фердинанд жаловался, что не может найти ни одного исповедника, который не был бы блудником, пьяницей или невеждой.7 Павел повторил попытку в 1536 году; он поручил Питеру ван дер Ворсту договориться с лютеранами о соборе, но Питер получил отпор со стороны курфюрста Саксонии и ничего не добился. Наконец Павел предпринял кульминационную для Церкви попытку достичь взаимопонимания со своими критиками: он послал на конференцию в Ратисбон кардинала Гаспаро Контарини, человека, не вызывавшего сомнений в искренности католического движения за реформы.

Мы не можем не выразить сочувствия старому кардиналу, который в феврале и марте 1541 года отважно преодолевал снега Апеннин и Альп, стремясь увенчать свою жизнь организацией религиозного мира. Всех в Ратисбоне поразили его скромность, простота и доброжелательность. Со святым терпением он выступал посредником между католиками Экком, Пфлугом и Гроппером и протестантами Меланхтоном, Буцером и Писториусом. Было достигнуто соглашение по вопросам первородного греха, свободы воли, крещения, конфирмации и святых орденов, и 3 мая Контарини радостно написал кардиналу Фарнезе: «Да будет прославлен Бог! Вчера католические и протестантские богословы пришли к соглашению по доктрине оправдания». Но в вопросе о Евхаристии приемлемого компромисса найти не удалось. Протестанты не хотели признавать, что священник может превратить хлеб и вино в Тело и Кровь Христа, а католики считали, что отказ от транссубстанциации означает отказ от самого сердца Мессы и римского ритуала. Контарини вернулся в Рим, измученный неудачей и горем, и был заклеймен как лютеранин жесткими ортодоксальными последователями кардинала Караффы. Павел и сам не был уверен, что сможет принять формулы, подписанные Контарини; однако он оказал ему дружеский прием, и назначил его папским легатом в Болонье. Там, через пять месяцев после его прибытия, Контарини умер.

Религиозная политика становилась все более мутной и запутанной. Павел задавался вопросом, не приведет ли примирение протестантов с церковью к тому, что Карл V получит настолько единую и мирную Германию, что император сможет повернуть на юг и соединить свои северные и южные итальянские владения, присвоив папские государства и покончив с временной властью пап. Франциск I, также опасаясь умиротворения Германии, обвинил Контарини в том, что тот позорно сдался еретикам, и обещал Павлу полную поддержку, если папа решительно откажется от мира с лютеранами8 — с которыми Франциск искал союза. Павел, по-видимому, решил, что религиозное взаимопонимание будет политически губительным. В 1538 году с помощью блестящей дипломатии он заставил Карла и Франциска подписать перемирие в Ницце; затем, обеспечив Карлу безопасность на западе, он призвал его обрушиться на лютеран. Когда Карл приблизился к победе (1546), Павел отозвал папский контингент, который отправил ему навстречу, поскольку снова затрепетал, чтобы у императора, не имеющего в тылу протестантской проблемы, не возникло искушения покорить всю Италию. Папа стал протестантом pro-tempore и рассматривал лютеранство как защитника папства — так же, как Сулейман был защитником лютеранства. Тем временем другой его щит против Карла — Франциск I — вступал в союз с турками, которые неоднократно угрожали вторгнуться в Италию и напасть на Рим. Можно простить некоторую нерешительность папы, которого преследовали и осаждали, который был вооружен горсткой войск и защищался верой, которую, казалось, лелеяли только слабые. Мы понимаем, насколько малую роль играла религия в этой борьбе за власть, когда слышим комментарий Карла папскому нунцию, узнавшему, что Павел обращается к Франции: папа, сказал император, подхватил в старости инфекцию, которую обычно приобретают в молодости, morbus gallicus, французскую болезнь.9

Павел не остановил протестантизм и не провел никаких существенных реформ, но он оживил папство и вернул ему величие и влияние. Он до конца оставался папой эпохи Возрождения. Он поощрял и финансировал работы Микеланджело и других художников, украшал Рим новыми зданиями, украсил Ватикан Залом Регия и Капеллой Паолина, участвовал в блестящих приемах, приглашал к своему столу прекрасных женщин, принимал при своем дворе музыкантов, буффонов, певиц и танцовщиц;10 Даже в свои восемьдесят лет этот Фарнезе не был баловнем. Тициан передал его нам в серии сильных портретов. На лучшем из них (в Неаполитанском музее) семидесятипятилетний понтифик еще крепок, его лицо изборождено проблемами государства и семьи, но голова еще не склонилась перед временем. Три года спустя Тициан написал почти пророческую картину (также в Неаполе), изображающую Павла и его племянников Оттавио и Алессандро; Папа, теперь согбенный и изможденный, кажется, подозрительно спрашивает Оттавио. В 1547 году сын Павла Пьерлуиджи был убит: В 1548 году Оттавио восстал против отца и заключил соглашение с врагами Павла о превращении Пармы в императорскую вотчину. Старый Папа, побежденный даже своими детьми, предался смерти (1549).

Юлий III (1550–55) неправильно назвал себя; в нем не было ничего от мужественности, силы и грандиозных целей Юлия II; скорее, он возобновил легкие пути Льва X и наслаждался папством с приятной расточительностью, как будто Реформация умерла вместе с Лютером. Он охотился, держал придворных шутов, играл на крупные суммы, покровительствовал корриде, сделал кардиналом пажа, который ухаживал за его обезьянкой, и в целом дал Риму последний вкус язычества эпохи Возрождения в морали и искусстве.11 За пределами Порта-дель-Пополо он велел Виньоле и другим построить для него красивую виллу папы Джулио (1553) и сделал ее центром художников, поэтов и празднеств. Он мирно приспособился к политике Карла V. Он несвоевременно заболел подагрой и пытался вылечить ее постом; этот папский эпикуреец, похоже, умер от воздержания,12 или, как говорят другие,13 от рассеянности.

Папа Марцелл II был почти святым. Его нравственная жизнь была безупречной, благочестие — глубоким, назначения — образцовыми, усилия по реформированию Церкви — искренними; но он умер на двадцать второй день своего понтификата (5 мая 1555 года).

Как бы давая понять, что Контрреформация достигла папства, кардиналы возвели к власти душу и голос реформаторского движения в Церкви, аскета Джованни Пьетро Караффа, принявшего имя Павел IV (1555–59). К семидесяти девяти годам он был непоколебим в своих взглядах и посвятил себя их реализации с твердостью воли и интенсивностью страсти, едва ли свойственной человеку его лет. «Папа, — писал флорентийский посол, — человек из железа, и камни, по которым он ходит, испускают искры».14 Он родился в окрестностях Беневенто и носил в своей крови жар южной Италии, а в его глубоко запавших глазах, казалось, всегда горел огонь. Его нрав был вулканическим, и только испанский посол, поддерживаемый легионами Алвы, осмеливался перечить ему. Павел IV ненавидел Испанию за то, что она овладела Италией; и как Юлий II и Лев X мечтали изгнать французов, так и первой целью этого энергичного восьмидесятилетнего человека было освобождение Италии и папства от испано-имперского господства. Он осудил Карла V как тайного атеиста,15 сумасшедшего сына сумасшедшей матери, «калеку душой и телом»;16 Он клеймил испанский народ как семитские отбросы,17 и поклялся никогда не признавать Филиппа вице-королем Милана. В декабре 1555 года он заключил договор с Генрихом II Французским и Эрколе II Феррарским о вытеснении всех испанских и императорских войск из Италии. В случае победы папство должно было получить Сиену, французы — Милан, а Неаполь — папскую вотчину; и Карл, и Фердинанд должны были быть низложены за принятие протестантских условий в Аугсбурге.18

В одной из тех комедий, которые с безопасного расстояния можно увидеть в трагедиях истории, Филипп II, самый ревностный сторонник церкви, оказался в состоянии войны с папством. С неохотой он приказал герцогу Алве вести свою неаполитанскую армию в Папские государства. За несколько недель герцог с 10 000 опытных солдат разгромил слабые силы папы, брал город за городом, разграбил Ананьи, захватил Остию и угрожал Риму (ноябрь 1556 года). Павел санкционировал заключение договора между Францией и Турцией, а его государственный секретарь, кардинал Карло Караффа, обратился к Сулейману с призывом напасть на Неаполь и Сицилию.19 Генрих II послал в Италию армию под командованием Франциска, герцога Гиза; она отвоевала Остию, и папа ликовал; но поражение французов при Сен-Кантене вынудило Гиза поспешно вернуться во Францию со своими людьми, а Алва, не устояв, продвинулся к воротам Рима. Римляне стонали от ужаса и желали своему безрассудному понтифику оказаться в могиле.20 Павел понимал, что дальнейшие военные действия могут повторить ужасное разграбление Рима и даже подтолкнуть Испанию к отделению от Римской церкви. 12 сентября 1557 года он подписал мир с Алвой, который предложил мягкие условия, извинился за свою победу и поцеловал ногу покоренного Папы.21 Все захваченные папские территории были восстановлены, но испанское господство над Неаполем, Миланом и папством было подтверждено. Эта победа государства над Церковью была настолько полной, что когда Фердинанд принял императорский титул от Карла V (1558), его короновали курфюрсты, и ни одному представителю Папы не было позволено принимать участие в церемонии. Так закончилась папская коронация императоров Священной Римской империи; Карл Великий наконец-то выиграл свой спор со Львом III.

Освободившись от тягот войны, Павел IV посвятил оставшуюся часть своего понтификата церковным и нравственным реформам, о которых уже говорилось выше. Он увенчал их, запоздало уволив своего развратного секретаря, кардинала Карло Караффа, и изгнав из Рима двух других племянников, опозоривших его понтификат. Непотизм, который процветал здесь на протяжении столетия, наконец-то был изгнан из Ватикана.

Именно при этом железном Папе цензура публикаций достигла наибольшей строгости и размаха, а инквизиция стала в Риме таким же бесчеловечным террором, как и в Испании. Вероятно, Павел IV считал, что цензура литературы и подавление ереси — неизбежные обязанности Церкви, которая, по мнению как протестантов, так и католиков, была основана Сыном Божьим. Ведь если Церковь божественна, то ее противники должны быть агентами сатаны, а против этих дьяволов вечная война была религиозным долгом перед оскорбленным Богом.

Цензура была почти такой же древней, как и сама Церковь. Христиане Эфеса в эпоху апостолов сожгли книги «диковинных искусств» на предполагаемую сумму «50 000 сребреников».22 а Эфесский собор (150 г.) запретил распространение неканонического Acta Pauli. 23 В разное время папы приказывали сжигать Талмуд или другие еврейские книги. Виклифитские и более поздние протестантские переводы Библии были запрещены, как содержащие антикатолические предисловия, примечания и поправки. Печатание усилило беспокойство Церкви о том, чтобы ее члены не были развращены ложными доктринами. Пятый Латеранский собор (1516 г.) постановил, что впредь ни одна книга не должна печататься без церковной экспертизы и согласия. Светские власти издавали свои собственные запреты на нелицензионные издания: венецианский сенат в 1508 году, Вормсский собор и эдикты Карла V и Франциска I в 1521 году, Парижский парламент в 1542 году; а в 1543 году Карл распространил церковный контроль над публикациями на испанскую Америку. Первый общий индекс осужденных книг был издан Сорбонной в 1544 году; первый итальянский список — инквизицией в 1545 году.

В 1559 году Павел IV опубликовал первый папский Index auctorum et librorum prohibitorum. В нем были названы сорок восемь еретических изданий Библии, а шестьдесят один печатник и издатель попал под запрет.24 Ни одна книга, изданная с 1519 года без указания имен автора и печатника, а также места и даты публикации, не могла быть прочитана ни одним католиком; и впредь ни одна книга не должна была читаться без церковного имприматура — «да будет напечатано». Книготорговцы и ученые жаловались, что эти меры помешают им или разорят их, но Павел настаивал на полном повиновении. В Риме, Болонье, Неаполе, Милане, Флоренции и Венеции были сожжены тысячи книг — 10 000 в Венеции за один день.25 После смерти Павла ведущие церковные деятели критиковали его меры как слишком радикальные и неизбирательные. Трентский собор отверг его Индекс и издал более упорядоченный запрет — «Тридентинский индекс» 1564 года. В 1571 году была создана специальная Конгрегация Индекса, которая должна была периодически пересматривать и переиздавать список.

Трудно судить об эффекте этой цензуры. Паоло Сарпи, бывший монах и антиклерикал, считал Индекс «самым прекрасным секретом, который когда-либо был открыт для… превращения людей в идиотов». 26 Вероятно, он стал одной из причин интеллектуального упадка Италии после 1600 года и Испании после 1700 года, но экономические и политические факторы были важнее. Свободная мысль, по мнению самого энергичного английского историка, лучше выживала в католических, чем в протестантских странах; абсолютизм Писания, навязанный протестантскими богословами, оказался до 1750 года более губительным для независимых исследований и спекуляций, чем индексы и инквизиция церкви.27 Как бы то ни было, гуманистическое движение угасло, как в католических, так и в протестантских странах. Акцент на жизни в литературе ослаб, изучение греческого языка и любовь к языческой классике угасли, а торжествующие богословы осудили итальянских гуманистов (не без оснований) как высокомерных и беспутных неверных.

Цензура книг соблюдалась слабо, пока Павел IV не поручил ее инквизиции (1555). Это учреждение, впервые созданное в 1217 году, утратило свою силу и авторитет под влиянием снисходительности пап эпохи Возрождения. Но когда последняя попытка примирения с протестантами провалилась в Ратисбоне, протестантские доктрины появились в самой Италии, даже среди духовенства, и целые города, такие как Лукка и Модена, оказались под угрозой перехода в протестантство,28 Кардинал Джованни Караффа, Игнатий Лойола и Карл V выступили за восстановление инквизиции. Павел III уступил (1542), назначил Караффу и еще пять кардиналов для реорганизации этого института и уполномочил их делегировать свои полномочия конкретным церковникам по всему христианству. Караффа действовал со свойственной ему суровостью, создал штаб-квартиру и тюрьму и установил правила для своих подчиненных:

1. Когда вера под вопросом, нельзя медлить, но при малейшем подозрении необходимо со всей быстротой принимать строгие меры.

2. Не следует оказывать знаки внимания ни одному князю или прелату, каким бы высоким ни было его положение.

3. Крайне сурово следует относиться к тем, кто пытается укрыться под защитой какого-либо владыки. Только к тому, кто совершает пленарную исповедь, следует относиться с мягкостью и отеческим состраданием.

4. Ни один человек не должен унижать себя, проявляя терпимость к еретикам любого толка, и прежде всего к кальвинистам.29

Павел III и Марцелл II сдерживали пыл Караффы и оставляли за собой право на помилование в случае апелляции. Юлий III был слишком беспечен, чтобы вмешаться в дела Караффы, и во время его понтификата в Риме было сожжено несколько еретиков. В 1550 году новая инквизиция приказала судить любого католического священнослужителя, который не проповедовал против протестантизма. Когда Караффа сам стал Павлом IV, учреждение было приведено в полную готовность, и при его «сверхчеловеческой строгости», по словам кардинала Серипандо, «инквизиция приобрела такую репутацию, что ни от одного другого судебного места на земле нельзя было ожидать более ужасных и страшных приговоров». 30 Юрисдикция инквизиторов распространялась на богохульство, симонию, содомию, многоженство, изнасилование, сводничество, нарушение церковных предписаний о посте и многие другие правонарушения, не имевшие ничего общего с ересью. Снова процитируем великого католического историка:

Поспешный и легковерный Папа с готовностью внимал любому доносу, даже самому абсурдному….. Инквизиторы, постоянно подстрекаемые Папой, учуяли ересь в многочисленных случаях, когда спокойный и осмотрительный наблюдатель не обнаружил бы и следа…. Завистники и клеветники усердно подхватывали подозрительные слова, сорвавшиеся с уст людей, которые были твердыми столпами Церкви против новаторов, и выдвигали против них необоснованные обвинения в ереси….. Началось настоящее царствование террора, которое наполнило страхом весь Рим.31

В разгар этой ярости (31 мая 1557 года) Павел приказал арестовать кардинала Джованни Мороне, епископа Модены, а 14 июня велел кардиналу Поулу отказаться от легатской власти в Англии и прибыть в Рим, чтобы предстать перед судом за ересь; коллегия кардиналов, по словам папы, сама была заражена ересью. Поул находился под защитой королевы Марии, которая не позволила доставить ему папский вызов. Мороне обвиняли в том, что он подписал Ратисбонское соглашение об оправдании верой, был слишком снисходителен к еретикам, находившимся под его юрисдикцией, и дружил с Поулом, Витторией Колонной, Фламинио и другими опасными личностями. После восемнадцати дней заключения в замке Сант-Анджело инквизиторы признали его невиновным и приказали освободить, но он отказался покинуть свою камеру, пока Павел не признает его невиновность. Павел этого не сделал, и Мороне оставался узником до самой смерти Папы, который освободил его. Фламинио обманул инквизицию, умерев, но, по словам Павла, «мы приказали сжечь его брата Чезаре на пьяцце перед церковью Минервы».32 С беспристрастной решимостью безумный понтифик преследовал своих собственных родственников, подозревая их в ереси. «Даже если бы мой собственный отец был еретиком, — говорил он, — я бы собрал дрова, чтобы сжечь его».33

К счастью, Павел был смертен и отправился к своей награде после четырех лет правления. Рим отпраздновал его смерть четырьмя днями радостных беспорядков, во время которых толпа снесла его статую, протащила ее по улицам, утопила в Тибре, сожгла здания инквизиции, освободила ее узников и уничтожила документы.34 Папа ответил бы, что только человек его несгибаемой строгости и мужества мог реформировать нравы Рима и злоупотребления Церкви, и что он преуспел в этом деле там, где его предшественники потерпели неудачу. Жаль только, что, реформируя Церковь, он вспомнил Торквемаду и забыл Христа.

Вся Западная Европа вздохнула с облегчением, когда конклав 1559 года выбрал Джованни Анджело Медичи папой Пием IV. Он не был миллионером Медичи, а был сыном миланского сборщика налогов. Он зарабатывал на жизнь юридической практикой, завоевал восхищение и доверие Павла III, был произведен в кардиналы и приобрел репутацию умного и благожелательного человека. Как понтифик он избегал войн и порицал тех, кто советовал агрессивную политику. Он не покончил с инквизицией, но дал понять инквизиторам, что они «лучше угодят ему, если будут действовать с джентльменской вежливостью, а не с монашеской суровостью».35 Один фанатик, считавший его слишком мягким, вознамерился убить его, но оцепенел от ужаса, когда Папа прошел мимо, спокойный и беззащитный. Пий с вежливой твердостью проводил в жизнь церковные реформы, установленные его предшественником. Он доказал свой примирительный дух, разрешив католическим епископам Германии совершать Евхаристию как в хлебе, так и в вине. Он вновь созвал Трентский собор и привел его к упорядоченному завершению. В 1565 году, после понтификата, который мирно укрепил Контрреформацию, он скончался.

Тысячи голосов задолго до Лютера призывали к собору для реформирования Церкви. Лютер взывал к папе о свободном и всеобщем соборе; Карл V требовал такого синода в надежде снять с себя ответственность за протестантскую проблему и, возможно, дисциплинировать Климента VII. Этот измученный папа мог найти сотню причин, чтобы отложить собор до тех пор, пока он не окажется вне пределов его досягаемости. Он помнил, что случилось с папской властью на Констанцском и Базельском соборах; и он не мог позволить себе, чтобы враждебно настроенные епископы или императорские делегаты лезли в его политику, внутренние трудности или его рождение. Кроме того, как собор мог помочь ситуации? Разве Лютер не отвергал соборы так же, как и пап? Если бы протестанты были допущены на собор и получили свободу слова, то последующие споры расширили бы и усугубили раскол и взбудоражили бы всю Европу; если же их исключить, то они подняли бы мятежный шум. Карл хотел, чтобы собор проходил на немецкой земле, но Франциск I отказался позволить французскому духовенству присутствовать на собрании, находящемся под властью императора; кроме того, Франциск хотел, чтобы протестантский огонь горел в императорском тылу. Это было варево ведьм.

Павел III испытывал все страхи Климента, но был более смелым. В 1536 году он издал указ о созыве генерального собора, который должен был собраться в Мантуе 23 мая 1537 года, и пригласил протестантов принять в нем участие. Он предполагал, что все присутствующие примут выводы конференции; но протестанты, которые были в меньшинстве, вряд ли могли принять такое обязательство. Лютер посоветовал отказаться от участия, и конгресс протестантов в Шмалькальдене вернул приглашение Папы нераспечатанным. Император по-прежнему настаивал на том, чтобы собор собрался на немецкой земле; на итальянской, утверждал он, он будет переполнен итальянскими епископами и станет марионеткой Папы. После долгих переговоров и проволочек Павел согласился на созыв собора в Тренте, который, хотя и был преимущественно итальянским, находился на территории империи и подчинялся Карлу. Собор был созван 1 ноября 1542 года.

Но король Франции не стал играть. Он запретил публиковать в своем королевстве папский вызов и пригрозил арестовать любого французского священнослужителя, который попытается присутствовать на соборе, проводимом на территории его врага. Когда собор открылся, на нем присутствовало всего несколько епископов, все итальянские, и Павел отложил заседание до того времени, когда Карл и Франциск позволят собраться в полном составе. Крепийский мир, казалось, расчистил путь, и Павел созвал собор вновь 14 марта 1545 года. Но возобновившаяся опасность со стороны турок заставила императора вновь пойти на примирение с протестантами; он попросил еще одну отсрочку, и только 13 декабря 1545 года «Девятнадцатый Вселенский собор христианской церкви» начал свои активные заседания в Тренте.

Даже такое начало было неблагоприятным и далеко не «половиной дела». Папа, которому было уже за восемьдесят, остался в Риме и председательствовал, так сказать, заочно; но он послал трех кардиналов представлять его — дель Монте, Червини и Поле. Кардинал Мадруццо из Трента, четыре архиепископа, двадцать епископов, пять генералов монашеских орденов, несколько аббатов и несколько богословов составили собрание; оно едва ли могло претендовать на звание «экуменического» — вселенского.36 Если на Констанцском и Базельском соборах голосовать могли священники, князья и некоторые миряне, а также прелаты, и голосование происходило по национальным группам, то здесь голосовать могли только кардиналы, епископы, генералы и аббаты, и голосование происходило по отдельным лицам; поэтому итальянские епископы — большинство из них были в долгу или по другим причинам лояльны к папству — доминировали в собрании своим численным большинством. «Конгрегации», заседавшие в Риме под наблюдением папы, готовили вопросы, которые только и могли быть вынесены на обсуждение.37 Поскольку Собор претендовал на руководство Святым Духом, один французский делегат заметил, что третье лицо Троицы регулярно прибывает в Трент в сумке курьера из Рима.38

Первый спор шел о процедуре: следует ли сначала определить веру, а затем рассматривать реформы, или наоборот? Папа и его итальянские сторонники хотели сначала определить догмы. Император и его сторонники стремились сначала к реформам: Карл — в надежде умиротворить, ослабить или еще больше разделить протестантов; немецкие и испанские прелаты — в надежде, что реформы уменьшат власть папы над епископами и соборами. Был достигнут компромисс: параллельные комиссии будут готовить резолюции по догматам и реформам, и они будут поочередно представляться на Соборе.

В мае 1546 года Павел отправил двух иезуитов, Лейнеса и Сальмерона, помогать своим легатам в вопросах теологии и защиты папства; позже к ним присоединились Петр Канизий и Клод Ле Джей. Непревзойденная эрудиция иезуитов вскоре обеспечила им первостепенное влияние в дебатах, а их непреклонная ортодоксальность побудила Собор объявить войну идеям Реформации, а не искать примирения или единства. По всей видимости, большинство решило, что никакие уступки протестантам не помогут излечить раскол; что протестантские секты уже настолько многочисленны и разнообразны, что никакой компромисс не сможет удовлетворить одних, не оскорбив других; что любое существенное изменение традиционных догм ослабит всю доктринальную структуру и стабильность католицизма; Что принятие священнических полномочий мирянами подорвет моральный авторитет священства и Церкви, а этот авторитет необходим для социального порядка, и что богословие, откровенно основанное на вере, заглохнет, подчинившись причудам индивидуальных рассуждений. Поэтому четвертая сессия Собора (апрель 1546 года) подтвердила каждый пункт Никейского Символа веры, заявила о равном авторитете церковного предания и Писания, предоставила Церкви исключительное право толковать Библию и объявила латинскую Вульгату Иеронима окончательным переводом и текстом. Фома Аквинский был назван авторитетным выразителем ортодоксального богословия, а его «Сумма теологии» была помещена на алтарь ниже Библии и Декреталий.39 Католицизм как религия непогрешимого авторитета берет свое начало с Тридентского собора и сформировался как бескомпромиссный ответ на вызов протестантизма, рационализма и частного суждения. «Джентльменское соглашение» церкви эпохи Возрождения с интеллектуальными классами подошло к концу.

Но если вера так важна, достаточно ли ее самой по себе, чтобы заслужить спасение, как утверждал Лютер? На пятой сессии (июнь 1546 года) по этому поводу велись бурные дебаты; один епископ схватил другого за бороду и вырвал горсть белых волос; услышав это, император послал Собору весточку, что если он не успокоится, то пусть бросит нескольких прелатов в Адидже, чтобы остудить их.40 Реджинальд Поул отстаивал взгляды, столь опасно близкие к взглядам Лютера, что кардинал Караффа (будущий Павел IV) заклеймил его как еретика; Поул удалился с битвы в Падую и под предлогом болезни отстранился от дальнейшего участия в Соборе.41 Кардинал Серипандо отстаивал компромиссную формулу, которую Контарини, ныне покойный, предложил в Ратисбоне; но Лейнес убедил Собор подчеркнуть, в полную противоположность Лютеру, важность добрых дел и свободы воли.

Меры по церковной реформе продвигались менее активно, чем определения догматов. Епископ Святого Марка открыл заседание 6 января 1546 года, нарисовав мрачную картину царящей в мире коррупции, которую, по его мнению, потомки никогда не превзойдут, и приписал это вырождение «исключительно нечестию пасторов»; лютеранская ересь, по его словам, была вызвана в основном грехами духовенства, и реформа духовенства — лучший способ подавить мятеж.42 Но единственной существенной реформой, проведенной на этих первых сессиях, был запрет епископам проживать вдали от своих кафедр или занимать более одной. Собор предложил папе, чтобы реформа Датария перешла от теоретических рекомендаций к реальным директивам. Павел, однако, пожелал, чтобы вопросы реформы остались в ведении папства; и когда император настоял на большей скорости обсуждения реформы на конференции, папа приказал своим легатам предложить перенести Собор в Болонью, которая, будучи в папских государствах, позволила бы более оперативно контролировать концилиарные действия со стороны Рима. Итальянские епископы согласились; испанские и императорские прелаты выразили протест; в Тренте, как нельзя кстати, появилась чума и убила одного епископа; итальянское большинство переехало в Болонью (март 1547 года); остальные остались в Тренте. Карл отказался признать болонские заседания и пригрозил созвать отдельный собор в Германии. После двух лет споров и маневров Павел уступил и приостановил работу Болонской ассамблеи (сентябрь 1549 года).

Ситуация разрядилась после смерти Павла. Юлий III пришел к соглашению с императором: в обмен на обещание Карла не поддерживать любые меры, которые могли бы уменьшить папскую власть, он созвал Собор в Тренте в мае 1551 года и согласился, чтобы лютеране были выслушаны. Генрих II Французский, возмущенный этим сближением между папой и императором, отказался признать Собор. Когда Собор собрался, на нем присутствовало так мало людей, что он был вынужден прерваться. Он собрался вновь 1 сентября в составе восьми архиепископов, тридцати шести епископов, трех аббатов, пяти генералов, сорока восьми богословов, курфюрста Иоахима II Бранденбургского и послов от Карла и Фердинанда.

Тринадцатая сессия Собора (октябрь 1551 года) подтвердила католическую доктрину транссубстанциации: священник, освящая хлеб и вино Евхаристии, фактически превращает каждый из них в тело и кровь Христа. После этого выслушивать протестантов казалось бесполезным, но Карл настоял на своем. Герцог Вюртембергский, курфюрст Саксонии Маурис и некоторые южногерманские города выбрали членов протестантской делегации, а Меланхтон составил изложение лютеранской доктрины для представления на Соборе. Карл предоставил делегатам безопасность, но те, помня о Констанце и Гусе, потребовали также безопасности от самого Собора. После долгих обсуждений она была дана. Однако один доминиканский монах, читая притчу о плевелах в том самом соборе, где проходили заседания, указал, что еретические плевелы можно терпеть какое-то время, но в конце концов их придется сжечь.43

24 января 1552 года протестантские депутаты обратились к собранию. Они предложили подтвердить постановления Констанцского и Базельского соборов о верховной власти соборов над папами, освободить членов нынешнего органа от клятв верности Юлию III, отменить все решения, принятые до сих пор собором, и провести новое обсуждение вопросов на расширенном синоде, в котором протестанты будут представлены должным образом.44 Юлий III запретил рассматривать эти предложения. Собор проголосовал за то, чтобы отложить их рассмотрение до 19 марта, когда ожидалось прибытие дополнительных протестантских делегатов.

Во время этой задержки военные события наложились на теологические. В январе 1552 года король Франции подписал союз с немецкими протестантами; в марте Морис Саксонский двинулся на Инсбрук; Карл бежал, и никакие силы не могли помешать Морису, если бы он захотел, захватить Трент и проглотить Собор. Епископы один за другим исчезали, и 28 апреля Собор был формально приостановлен. По договору в Пассау (2 августа) Фердинанд уступил религиозную свободу воинственно настроенным протестантам, одержавшим победу. Они больше не проявляли интереса к Собору.

Павел IV счел благоразумным оставить Собор в спячке на время своего понтификата. Пий IV, добродушный старик, играл с мыслью, что предоставление причастия в обоих видах может умиротворить протестантов, как это было сделано с богемцами. Он созвал Собор в Тренте 6 апреля 1561 года и пригласил на него всех христианских князей, католиков и протестантов. На новую сессию французские делегаты привезли внушительный список реформ, которых они желали: Месса на жаргоне, причастие в хлебе и вине, брак священников, подчинение папства Генеральным советам и прекращение системы папских диспенсаций и исключений;45 Очевидно, французское правительство в данный момент находилось в полугугенотском настроении. Фердинанд I, теперь уже император, поддержал эти предложения и добавил, что «папа…. должен смириться и подчиниться реформе своей персоны, своего государства и курии»; легенды о святых должны быть очищены от абсурда, а монастыри должны быть реформированы, «чтобы их огромные богатства больше не расходовались столь расточительно». 46 Положение Пия было опасным, и его легаты с некоторым трепетом ожидали открытия сессии,

После неспешных или стратегических задержек семнадцатая сессия Собора собралась 18 января 1562 года, на ней присутствовали пять кардиналов, три патриарха, одиннадцать архиепископов, девяносто епископов, четыре генерала, четыре аббата и множество светских представителей католических князей. По просьбе Фердинанда любому протестантскому делегату, который пожелает присутствовать, была предложена конспирация; никто из них не пришел. Архиепископ Гранады и Карл, кардинал Лотарингии, возглавили движение за сокращение прерогатив папы, утверждая, что епископы получают свою власть не через него, а по прямому «божественному праву»; а епископ Сеговии повторил одну из ересей Лютера, отрицая, что папа был верховным над другими епископами в ранней Церкви.47 Это епископское восстание было подавлено благодаря парламентскому мастерству папских легатов, лояльности итальянских и польских епископов по отношению к папе и некоторым своевременным папским любезностям по отношению к кардиналу Лотарингии. В итоге папская власть была не ослаблена, а усилена, и каждый епископ должен был принести клятву о полном повиновении папе. Фердинанда успокоили обещанием, что по окончании Собора Папа разрешит совершать Евхаристию в обоих видах.

Покончив с этой основной ссорой, Совет быстро разошелся по своим оставшимся делам. Браки священнослужителей были запрещены, а в отношении священнического наложничества были приняты суровые меры наказания. Было принято множество мелких реформ, направленных на улучшение нравов и дисциплины духовенства. Должны были быть созданы семинарии, где кандидаты в священники могли бы обучаться привычкам аскетизма и благочестия. Полномочия курии были ограничены. Были установлены правила реформирования церковной музыки и искусства; обнаженные фигуры должны были быть достаточно прикрыты, чтобы не возбуждать чувственное воображение. Было проведено различие между поклонением изображениям и поклонением личностям, изображенным на них; в последнем смысле использование религиозных изображений поддерживалось. Чистилище, индульгенции и обращение к святым были отстояны и переосмыслены. Здесь Собор откровенно признал злоупотребления, вызвавшие восстание Лютера; один из декретов гласил:

Предоставляя индульгенции, Собор…. постановляет, что всякая преступная выгода, связанная с этим, должна быть полностью устранена, как источник тяжких злоупотреблений среди христианского народа; А что касается других расстройств, возникающих из-за суеверия, невежества, непочтительности или любых других причин, поскольку они, ввиду широкого распространения коррупции, не могут быть устранены специальными запретами, Собор возлагает на каждого епископа обязанность выявлять такие злоупотребления, которые существуют в его собственной епархии, доводить их до сведения следующего провинциального синода и сообщать о них, с согласия других епископов, Римскому Понтифику.48

Папа и император сошлись во мнении, что Собор уже исчерпал свою полезность, и 4 декабря 1563 года он был окончательно распущен под радостные возгласы измученных делегатов. Курс Церкви был определен на века.

Контрреформация преуспела в достижении своих главных целей. Люди продолжали, как в католических, так и в протестантских странах, лгать и воровать, соблазнять девиц и продавать должности, убивать и вести войны.49 Но нравы духовенства улучшились, и дикая свобода Италии эпохи Возрождения была укрощена до приличного соответствия притязаниям человечества. Проституция, которая была одной из главных отраслей промышленности в Риме и Венеции эпохи Возрождения, теперь скрывала свою голову, а целомудрие вошло в моду. Авторство или публикация непристойных произведений стали в Италии смертным приговором; так, Никколо Франко, секретарь и враг Аретино, был повешен по приказу Пия V за свою «Приапею».50 Влияние новых ограничений на искусство и литературу не было бесспорно пагубным; искусство барокко робко выходит из опалы, и с чисто литературной точки зрения Тассо, Гуарини и Гольдони не падают стремительно с уровня Бойардо, Ариосто и драматурга Макиавелли. Величайший век Испании в литературе и искусстве пришелся на полноту «католической реакции». Но радостный характер Италии эпохи Возрождения потускнел; итальянские женщины утратили очарование и бодрость, которые исходили от их дореформационной свободы; мрачная и сознательная мораль породила в Италии почти пуританский век. Возродилось монашество. С точки зрения свободного разума, для человечества было потерей то, что сравнительная ренессансная свобода мысли была покончена церковной и политической цензурой; и трагедией то, что инквизиция была восстановлена в Италии и других странах как раз тогда, когда наука прорывала свой средневековый панцирь. Церковь сознательно принесла интеллектуальные слои в жертву благочестивому большинству, которое приветствовало подавление идей, способных разрушить его утешительную веру.

Церковные реформы были реальными и постоянными. Хотя папская монархия была возвеличена в противовес епископальной аристократии соборов, это соответствовало духу времени, когда аристократия везде, кроме Германии, уступала власть королям. Папы теперь морально превосходили епископов, и дисциплина, необходимая для церковной реформы, могла быть лучше осуществлена централизованной, чем разделенной властью. Папы покончили с непотизмом и излечили курию от дорогостоящих проволочек и вопиющей продажности. Управление Церковью, по мнению некатолических студентов, изучающих этот вопрос, стало образцом эффективности и честности.51 Темная исповедальня была введена (1547) и стала обязательной (1614); священник больше не соблазнялся случайной красотой своих кающихся. Исчезли торговцы индульгенциями; индульгенции, по большей части, предназначались для благочестивой набожности и дел милосердия, а не для финансовых пожертвований. Вместо того чтобы отступать перед натиском протестантизма или свободной мысли, католическое духовенство стремилось вернуть себе разум молодежи и преданность власти. Дух иезуитов, уверенный, позитивный, энергичный и дисциплинированный, стал духом воинствующей Церкви.

В целом это было удивительное восстановление, один из самых ярких продуктов протестантской Реформации.