В том же 1302 году, когда аристократическая партия нери (черных), силой захватив власть во Флоренции, изгнала Данте и других представителей среднего класса бьянки (белых), торжествующая олигархия предъявила обвинение белому юристу сиру (т. е. мессеру или мастеру) Петракко в подделке юридического документа. Назвав это обвинение попыткой завершить свою политическую карьеру, Петракко отказался предстать перед судом. Он был осужден в отсутствие свидетелей, и ему было предложено заплатить крупный штраф или отрубить правую руку. Поскольку он по-прежнему отказывался предстать перед судом, его изгнали из Флоренции и конфисковали его имущество. Взяв с собой молодую жену, он бежал в Ареццо. Там, два года спустя, Франческо Петрарка (как он позже эвфонизировал свое имя) ворвался в мир.

В XIV веке маленький Ареццо пережил все невзгоды итальянского города, преимущественно гибеллинского толка, т. е. политическую верность императорам Священной Римской империи, а не римским папам. Гвельфская Флоренция, поддерживавшая папу против императоров в борьбе за политическую власть в Италии, одолела Ареццо при Кампальдино (1289), где сражался Данте; в 1340 году все аретинские гибеллины в возрасте от тринадцати до семидесяти лет были изгнаны; а в 1384 году Ареццо окончательно перешел под власть Флоренции. В древности здесь родился Меценат; в XV и XVI веках здесь родились Джорджо Вазари, прославивший эпоху Возрождения, и Пьетро Аретино, на некоторое время сделавший ее печально известной. Каждый город Италии породил гения и изгнал его.

В 1312 году сир Петракко поспешил на север, чтобы приветствовать императора Генриха VII как того, кто спасет Италию или, по крайней мере, ее гибеллинов. Будучи столь же сангвиником, как Данте в тот год, Петрако перевез свою семью в Пизу и стал ждать уничтожения флорентийских гвельфов.

Пиза все еще оставалась одним из великолепий Италии. Разбитый генуэзцами в 1284 году флот уменьшил ее владения и сузил торговлю; и распри гвельфов и гибеллинов в ее воротах оставили ей мало сил, чтобы уклониться от империалистической хватки меркантильной Флоренции, стремящейся контролировать Арно до ее устья. Но ее храбрые горожане прославляли свой величественный мраморный собор, свою шаткую кампанилу и свое знаменитое кладбище, Кампо Санто, или Священное поле, центральный четырехугольник которого был засыпан землей из Святой земли, стены которого вскоре должны были украсить фрески учеников Джотто и Лоренцетти, а скульптурные гробницы давали мгновение бессмертия героическим или щедрым покойникам. В Пизанском университете, вскоре после его основания, тонкий юрист Бартолус из Сассоферрато адаптировал римское право к потребностям эпохи, но излагал свою юридическую науку в таких эзотерических выражениях, что на его голову обрушились и Петрарка, и Боккаччо. Возможно, Бартолус счел неясность благоразумной, поскольку оправдывал тираноубийство и отрицал право правительств отнимать имущество у человека только на основании надлежащей правовой процедуры.1

Генрих VII умер (1313), так и не успев решить, быть или не быть ему римским императором. Гвельфы Италии ликовали, а сир Петрарко, небезопасный в Пизе, эмигрировал с женой, дочерью и двумя сыновьями в Авиньон на Роне, где недавно учрежденный папский двор и быстро растущее население открывали возможности для мастерства юриста. Они поплыли вверх по побережью до Генуи, и Петрарка никогда не забывал открывающееся великолепие итальянской Ривьеры — города, как диадемы на бровях гор, спускающиеся к зеленому синему морю; это, говорил молодой поэт, «больше похоже на небо, чем на землю».2 Авиньон показался им настолько переполненным сановниками, что они перебрались на пятнадцать миль к северо-востоку, в Карпентрас (1315); там Франческо провел четыре года счастливой беззаботности. Счастье закончилось, когда его отправили в Монпелье (1319–23), а затем в Болонью (1323–6) для изучения права.

Болонья должна была ему понравиться. Это был университетский город, наполненный весельем студентов, запахом учености, волнением независимой мысли. Здесь в этом четырнадцатом веке были прочитаны первые курсы по анатомии человека. Здесь преподавали женщины, некоторые, как Новелла д'Андреа (ум. 1366), настолько привлекательные, что традиция, несомненно, причудливая, описывает ее как читающую лекции за вуалью, чтобы студенты не отвлекались на ее красоту. Коммуна Болоньи одной из первых сбросила иго Священной Римской империи и провозгласила свою автономию; еще в 1153 году она выбрала своего подесту, или городского управляющего, и в течение двух столетий поддерживала демократическое правительство. Но в 1325 году, когда там находился Петрарка, он потерпел столь катастрофическое поражение от Модены, что перешел под защиту папства, а в 1327 году принял папского викария в качестве своего губернатора. С этого момента связано много горьких историй.

Петрарке нравился дух Болоньи, но он ненавидел букву закона. «Мне было неприятно приобретать искусство, которым я не хотел заниматься бесчестно и вряд ли мог надеяться заниматься иначе».2a Все, что его интересовало в юридических трактатах, — это их «многочисленные ссылки на римскую древность». Вместо того чтобы изучать право, он читал все, что мог найти, — Вергилия, Цицерона и Сенеку. Они открыли для него новый мир, как философии, так и литературного искусства. Он начал думать, как они, и жаждал писать, как они. После смерти родителей (1326) он оставил юриспруденцию, вернулся в Авиньон и погрузился в классическую поэзию и романтическую любовь.

По его словам, именно в Страстную пятницу 1327 года он увидел женщину, чьи скрытые чары сделали его самым знаменитым поэтом своего века. Он описывал ее с захватывающими подробностями, но так хорошо хранил тайну ее личности, что даже его друзья считали ее выдумкой его музы, а все его увлечения — поэтическим вольнодумством. Но на форзаце его экземпляра Вергилия, ревностно хранимого в Амброзианской библиотеке в Милане, до сих пор можно увидеть слова, которые он написал в 1348 году:

Лаура, отличавшаяся добродетелями и широко прославленная моими песнями, впервые предстала моим глазам… в год Господа нашего 1327, в шестой день апреля, в первый час, в церкви Санта-Клара в Авиньоне. В том же городе, в том же месяце, в тот же шестой день, в тот же первый час, в году 1348, этот свет был изъят из нашего дня.

Кто была эта Лаура? 3 апреля 1348 года в Авиньоне было составлено завещание некой Лауры де Сад, жены графа Гюга де Сада, которому она подарила двенадцать детей; предположительно, это была любимая дама поэта, а ее муж — дальний предок самого известного садиста в истории. Миниатюра, приписываемая Симоне Мартини и хранящаяся в Лаврентьевской библиотеке во Флоренции, по традиции считается портретом Лауры Петрарки; на ней изображено лицо нежной красоты, тонкий рот, прямой нос и опущенные глаза, наводящие на мысль о задумчивой скромности. Мы не знаем, была ли Лаура замужем или уже молодой матерью, когда Петрарка впервые увидел ее. Во всяком случае, она спокойно принимала его обожание, держалась от него на расстоянии и всячески поощряла его страсть отрицанием. Об искренности его чувства к ней говорит его позднее раскаяние в его чувственных элементах и благодарность за очищающее влияние этой безответной любви.

Тем временем он жил в Провансе, стране трубадуров; отголоски их песен все еще доносились до Авиньона, и Петрарка, как и молодой Данте за поколение до него, бессознательно стал трубадуром, обручив свою страсть с тысячей приемов стихосложения. Сочинение стихов было тогда популярным занятием; в одном из писем Петрарка жаловался, что юристы и богословы, да даже его собственный камердинер, перешли на рифму; скоро, опасался он, «сам скот начнет падать в стихах».3 От своей страны он унаследовал сонетную форму и связал ее с трудным рифмованным узором, который веками сковывал и затруднял итальянскую поэзию. Гуляя вдоль ручьев или среди холмов, рассеянно стоя на коленях во время вечерни или мессы, нащупывая путь среди глаголов и прилагательных в тишине своей комнаты, он сочинил за следующие двадцать один год 207 сонетов и множество других стихотворений о живой, размножающейся Лауре. Собранные в рукописных копиях в виде «Канцоньере» или «Сборника песен», эти композиции привлекли внимание итальянской молодежи, итальянских юношей, итальянского духовенства. Никого не смущал тот факт, что автор, не видя иного пути к продвижению, кроме как в Церкви, принял постриг, принял малый сан и стремился получить благословение; но Лаура, возможно, покраснела и затрепетала, услышав, что ее волосы и брови, глаза, нос и губы… поют от Адриатики до Роны. Никогда еще в спасительной литературе мира чувство любви не раскрывалось с такой разнообразной полнотой и с таким тщательным искусством. Здесь были все прелестные замыслы стихотворного желания, переменчивое пламя любви, чудесным образом уложенное в метр и рифму:

Но итальянский народ принял эти сладости в самой изысканной музыке, которую еще слышал его язык, — тонкой, нежной и мелодичной, сверкающей яркими образами, отчего даже Данте порой казался грубым и суровым; теперь, действительно, этот славный язык — триумф гласных над согласными — достиг вершины красоты, которая и по сей день остается нераскрытой. Иностранец может перевести мысль, но кто переведет музыку?

Его стихи, его веселое остроумие, его чувствительность к красоте женщины, природы, поведения, литературы и искусства обеспечили Петрарке место в культурном обществе; а его осуждение церковных нравов в Авиньоне не помешало таким великим церковникам, как епископ Джакомо Колонна и брат кардинал Джованни Колонна, оказать ему гостеприимство и покровительство. Как и большинство из нас, он наслаждался и потворствовал, прежде чем устать и осудить; между сонетами к Лауре он загулял с любовницей и завел двух незаконнорожденных детей. У него был досуг для путешествий и, по-видимому, значительные средства; мы находим его в Париже в 1331 году, затем во Фландрии и Германии, затем в Риме (1336) в качестве гостя Колонны. Он был глубоко тронут руинами Форума, открывающими древнюю мощь и величие, которые позорили нищету и убожество покинутой средневековой столицы. Он умолял пять последующих пап покинуть Авиньон и вернуться в Рим. Однако сам он покинул Рим и вернулся в Авиньон.

В течение семи лет между путешествиями он жил во дворце кардинала Колонны, где встречался с лучшими учеными, церковниками, юристами и государственными деятелями Италии, Франции и Англии и передавал им часть своего энтузиазма в отношении классической литературы. Но его возмущала симонианская коррупция Авиньона, поглощающая досуг церковная тяжба, путаница кардиналов и куртизанок, обращение христианства в мир. В 1337 году он купил небольшой дом в Воклюзе — «Закрытой долине» — примерно в пятнадцати милях к востоку от Авиньона. Путешествуя по величественным пейзажам, чтобы найти это убежище, вы с удивлением обнаружите, что оно представляет собой крошечный домик, построенный на скале, угнетенный массивными утесами, но ласкаемый тихим течением неспешной Сорги. Петрарка предвосхитил Руссо не только в сентиментальной инволюции своей любви, но и в удовольствии, которое он получал от природных пейзажей. «Если бы ты знал, — писал он другу, — с каким наслаждением я брожу, свободный и одинокий, среди гор, лесов и ручьев». Уже в 1336 году он ввел моду подниматься на гору Венту (высота 6214 футов), исключительно ради упражнений, вида и тщеславия победы. Теперь в Воклюзе он одевался как крестьянин, ловил рыбу в ручье, возился в двух садах и довольствовался «одной собакой и двумя слугами». Единственное, о чем он сожалел (ведь его страсть к Лауре растратилась на охотничьи рифмы), — это то, что он слишком далеко от Италии и слишком близко от Авиньона.

С этого пятачка земли он переместил половину литературного мира. Он любил писать длинные письма своим друзьям, папам и королям, умершим авторам и еще не родившимся потомкам. Он хранил копии этой переписки, а в преклонные годы потешил свою гордость, переработав ее для посмертной публикации. Эти послания, написанные на энергичной, но едва ли цицероновской латыни, являются самыми живыми реликвиями его пера. Некоторые из них настолько жестко критикуют церковь, что Петрарка хранил их в тайне до самой смерти. Принимая с очевидной искренностью всю доктрину католического христианства, он душой общался с древними; он писал Гомеру, Цицерону, Ливию, как живым товарищам, и жаловался, что не родился в героические дни Римской республики. Одного из своих корреспондентов он привычно называл Лаэлием, другого — Сократом. Он вдохновлял своих друзей на поиски утраченных рукописей латинской или греческой литературы, копирование древних надписей и коллекционирование старинных монет, как драгоценных документов истории. Он призывал к созданию публичных библиотек. Он практиковал то, что проповедовал: в своих путешествиях он искал и покупал классические тексты как «более ценный товар, чем все, что предлагают арабы или китайцы»;6 Он переписывал некупленные манускрипты своей рукой, а дома нанимал переписчиков, которые жили вместе с ним. Он превозносил Гомера, присланного ему из Греции, выпрашивал у отправителя экземпляр Еврипида и превратил свой экземпляр Вергилия в vade mecum, на форзаце которого он записывал события из жизни своих друзей. Средние века сохранили, а некоторые средневековые ученые полюбили многих языческих классиков; но Петрарка знал по упоминаниям в этих работах, что множество шедевров было забыто или утеряно, и его страстью стало их восстановление.

Ренан назвал его «первым современным человеком», который «открыл на латинском Западе нежное чувство к античной культуре».7 Это не подходит для определения современности, которая не просто заново открыла классический мир, но заменила сверхъестественное естественным в качестве центра человеческих забот. В этом смысле Петрарка тоже заслуживает эпитета «современный»; ведь хотя он был в меру набожен и иногда беспокоился о загробной жизни, его возрождение интереса к античности способствовало тому, что Ренессанс сделал акцент на человеке и земле, на законности чувственных удовольствий и на смертной славе как замене личного бессмертия. Петрарка симпатизировал средневековым взглядам и в своих диалогах De contemptu mundi позволил святому Августину хорошо их изложить; но в этих воображаемых беседах он выставил себя защитником светской культуры и земной славы. Хотя Петрарке было уже семнадцать лет, когда умер Данте, между их настроениями пролегла пропасть. По общему признанию, он был первым гуманистом, первым писателем, ясно и убедительно выразившим право человека заниматься этой жизнью, наслаждаться и приумножать ее красоты и трудиться, чтобы заслужить благо для потомков. Он был отцом эпохи Возрождения.

В Воклюзе Петрарка начал поэму, которой он стремился соперничать с Вергилием, — эпос «Африка», посвященный освобождению Италии благодаря победе Сципиона Африканского над Ганнибалом. Как и гуманисты столетия после него, он выбрал в качестве языка латынь, а не итальянский, как Данте; он хотел, чтобы его понимал весь грамотный западный мир. По мере работы над поэмой он все больше сомневался в ее достоинствах; он так и не закончил ее и не опубликовал. Пока он был поглощен латинскими гекзаметрами, его итальянская «Канцоньере» распространяла его славу по Италии, а перевод пронес его имя по Франции. В 1340 году — не без некоторых хитрых манипуляций с его стороны8 — к нему поступили два приглашения: одно от Римского сената, другое от Парижского университета — прибыть и получить из их рук лавровый венец поэта. Он принял предложение сената и предложение Роберта Мудрого остановиться по пути в Неаполе.

После свержения Фридриха II и Гогенштауфенов оружием и дипломатией Папы Римского, его Регно — Италия к югу от Папских земель — была передана Анжуйскому дому в лице Карла, графа Прованского. Карл правил как король Неаполя и Сицилии; его сын Карл II уступил Сицилию Арагонскому дому; его внук Роберт, хотя и потерпел неудачу в войне за возвращение Сицилии, заслужил свой титул благодаря грамотному управлению, мудрой дипломатии и разборчивому покровительству литературе и искусству. Королевство было бедно промышленностью, а в сельском хозяйстве господствовали близорукие землевладельцы, которые, как и сейчас, эксплуатировали крестьянство на грани революции; но торговля Неаполя приносила двору доход, благодаря которому королевский Кастель Нуово оглашался частыми празднествами. Зажиточные люди подражали двору, браки превращались в пышные церемонии, периодические регаты оживляли историческую бухту, а на городской площади молодые клинки сражались в опасных турнирах, пока их украшенные гирляндами дамы улыбались им с балконов. Жизнь в Неаполе была приятной, нравы — распущенными, женщины — красивыми и доступными, а поэты находили в этой атмосфере амурных похождений множество тем и стимулов для своих стихов. В Неаполе сформировался Боккаччо.

Джованни начал свою жизнь в Париже как непредусмотренный результат сердечной связи между его отцом, флорентийским купцом, и французской девушкой с сомнительным именем и моралью;9 Возможно, его незаконнорожденность и полуфранцузское происхождение определили его характер и историю. В младенчестве он был привезен в Чертальдо, недалеко от Флоренции, и провел несчастное детство под властью мачехи. В возрасте десяти лет (1323) его отправили в Неаполь, где он стал подмастерьем в финансовой и торговой карьере. Он научился ненавидеть бизнес, как Петрарка ненавидел закон; он объявил, что предпочитает бедность и поэзию, потерял душу в Овидии, пировал на Метаморфозах и Героидах и выучил наизусть большую часть Ars amandi, где, как он писал, «величайший из поэтов показывает, как священный огонь Венеры можно заставить гореть в самой холодной груди».10 Отец, не сумев заставить его любить деньги больше, чем красоту, разрешил ему бросить дела при условии, что он будет изучать каноническое право. Боккаччо согласился, но он уже созрел для романтики.

Самой прекрасной дамой в Неаполе была Мария д'Аквино. Она была родной дочерью короля Роберта Мудрого,11 Но муж ее матери принял ее как собственного ребенка. Она получила образование в монастыре и в пятнадцать лет была выдана замуж за графа Аквино, но нашла его несоответствующим ее потребностям. Она поощряла череду любовников, чтобы восполнить его недостаток и потратить их средства на ее украшения. Боккаччо впервые увидел ее на мессе в Страстную субботу (1331 г.) через четыре Пасхи после того, как Петрарка открыл Лауру под столь же священной эгидой. Она показалась ему прекраснее Афродиты; в мире не было ничего прекраснее ее белокурых волос, ничего более манящего, чем ее плутовские глаза. Он называл ее Фьямметта — Маленькое пламя — и жаждал сгореть в ее огне. Он забыл о каноническом праве, забыл все заповеди, которые когда-либо изучал; месяцами он думал только о том, как бы оказаться рядом с ней. Он ходил в церковь только в надежде, что она появится; он прогуливался по улице перед ее окном; он отправлялся в Байи, услышав, что она там. Пять лет он преследовал ее; она позволяла ему ждать, пока другие кошельки не опустеют; затем она позволила ему убедить ее. Год дорогостоящих свиданий притупил остроту адюльтера; она жаловалась, что он заглядывается на других женщин; кроме того, его средства иссякли. Маленькое пламя искало другую пищу, а Боккаччо ушел в поэзию.

Вероятно, он читал «Канцоньере» Петрарки и «Vita Nuova» Данте; его первые стихи были похожи на них — сонеты о тоске, сгорающей, клокочущей любви. Большинство из них было адресовано Фьямметте, некоторые воспевали меньшее пламя. Для нее он написал длинную и тоскливую прозаическую версию средневекового романа «Флер и Бланфлер» — «Филокоп». Более прекрасной была его «Филострато»; в ней он в светлых стихах рассказал, как Крисеида поклялась в вечной верности Троилу, попала в плен к грекам и вскоре отдалась Диомеду на том основании, что он был так «высок, силен и прекрасен» и находился под рукой. Для своего произведения Боккаччо выбрал восьмистрочную строфу — ottava rima — которая стала формой для Пульчи, Боярдо и Ариосто. Это откровенно чувственная история, 5400 строк которой достигают своей кульминации, когда Крисеида, «сбросив с себя смену, обнаженной бросается в объятия своего любовника».12 Но это также замечательное психологическое исследование одного типа женщин — слегка лживых и по-господски тщеславных; и заканчивается она фразами, которые теперь хорошо известны в опере:

Вскоре после этого, словно для того, чтобы сломить сопротивление, Боккаччо представил Фьямметте эпическую поэму «Тезеида», точно такую же длинную, как «Энеида». В ней рассказывалось о кровавом соперничестве двух братьев, Палемона и Арцита, за Эмилию, о смерти победителя в ее любящих объятиях и о том, как она принимает проигравшего после положенной отсрочки. Но даже героическая любовь меркнет после половины из 9896 строк, и английский читатель может довольствоваться разумным сокращением Чосером этой истории в «Рыцарской сказке».

В начале 1341 года Боккаччо покинул Неаполь и отправился во Флоренцию. Два месяца спустя Петрарка прибыл ко двору короля Роберта. Некоторое время он грелся в королевской тени, а затем отправился искать корону в Риме.

Это была жалкая столица мира. После того как в 1309 году папство переехало в Авиньон, не осталось никаких экономических возможностей поддерживать даже такое умеренное великолепие, какое город знал в тринадцатом веке. Богатства, которые стекались из тысячи епископств в ручьи дюжины государств, больше не текли в Рим; иностранные посольства не держали там дворцов; и редко какой кардинал показывал свое лицо среди руин империи и церкви. Христианские святыни соперничали в ветхости с классическими колоннадами; пастухи пасли свои стада на склонах семи холмов; нищие бродили по улицам, а разбойники таились вдоль дорог; жен похищали, монахинь насиловали, паломников грабили; каждый мужчина носил оружие.13 Старые аристократические семьи — Колонна, Орсини, Савелли, Аннибальди, Гаэтани, Франджипани — с помощью насилия и интриг боролись за политическое господство в олигархическом сенате, управлявшем Римом. Средние слои были малочисленны и слабы, а пестрая масса, состоящая из представителей нескольких народов, жила в нищете, слишком одурманивающей, чтобы породить самоуправление. Влияние отсутствующего папства на город сводилось к теоретической власти легата, которого игнорировали.

Среди этого хаоса и нищеты изуродованные останки гордой античности питали видения ученых и мечты патриотов. Когда-нибудь, верили римляне, Рим снова станет духовной и политической столицей мира, а варвары за Альпами будут посылать имперскую дань, а также пенсы Петра. То тут, то там люди все еще могли выделить гроши на искусство: Пьетро Каваллини украсил Санта-Марию в Трастевере замечательными мозаиками, а в Санта-Чечилии он открыл римскую школу фресковой живописи, почти такую же важную, как школа Дуччо в Сиене или Джотто во Флоренции. Даже в нищем Риме поэты пели, забывая о настоящем ради прошлого. После того как в Падуе и Прато восстановили установленный Домицианом обряд возложения лаврового венка на чело любимого барда, сенат счел подобающим традиционному главенству Рима короновать человека, который по всеобщему согласию был главным поэтом своего народа и своего времени.

И вот 8 апреля 1341 года красочная процессия юношей и сенаторов проводила Петрарку в пурпурной мантии, подаренной ему королем Робертом, до ступеней Капитолия; там на его голову возложили лавровый венец, а престарелый сенатор Стефано Колонна произнес хвалебную речь. С этого дня у Петрарки появилась новая слава и новые враги; соперники рвали его лавры своими перьями, но короли и папы с радостью принимали его при своих дворах. Вскоре Боккаччо причислил его к «прославленным древним», а Италия, гордая его славой, провозгласила, что Вергилий родился заново.

Каким человеком он был на этой вершине своего пути? В юности он был красив, тщеславен своей внешностью и одеждой; в более поздние годы он смеялся над своим некогда тщательным ритуалом туалета и одежды, завивкой волос и втискиванием ног в модные туфли. В среднем возрасте он немного пополнел и удвоил подбородок, но его лицо по-прежнему сохраняло очарование утонченности и оживления. Он до конца оставался тщеславным, превознося свои достижения, а не внешность; но это недостаток, которого могут избежать только величайшие святые. Его письма, такие увлекательные и блестящие, были бы еще более увлекательными, если бы не их притворная скромность и искренняя гордость. Как и все мы, он жаждал аплодисментов; он жаждал славы, литературного «бессмертия»; так рано, в преддверии эпохи Возрождения, он задел одну из самых устойчивых ее нот — жажду славы. Он немного завидовал своим соперникам и снисходил до того, чтобы отвечать на их поношения. Его немного беспокоила (хотя он и отрицал это) популярность Данте; он содрогался от свирепости Данте, как Эразм от грубости Лютера; но он подозревал, что в угрюмом флорентийце есть что-то слишком глубокое, чтобы его можно было постичь легкомысленным пером. Сам наполовину француз по духу, он был слишком урбанистичен, чтобы проклинать полмира; ему не хватало страсти, которая возвышала и истощала Италию.

Обладатель нескольких церковных престолов, он был достаточно состоятельным, чтобы презирать богатство, и достаточно робким, чтобы любить литературную жизнь.

Нет более легкого бремени и более приятного, чем перо. Другие удовольствия не дают нам покоя или ранят нас, пока очаровывают; но перо мы берем, радуясь, и кладем с удовлетворением; ибо оно способно принести пользу не только своему господину и хозяину, но и многим другим, даже если они не родятся еще тысячи лет….. Как нет среди земных наслаждений более благородного, чем литература, так нет и более долговечного, более нежного и более верного; нет такого, что сопровождало бы своего обладателя во всех превратностях жизни при столь малых затратах сил и тревог.14

И все же он говорит о своих «переменчивых настроениях, которые редко были счастливыми и обычно унылыми».15 Чтобы стать великим писателем, он должен был быть чувствителен к красоте формы и звука, природы, женщины и мужчины; то есть он должен был страдать от шумов и уродств мира больше, чем большинство из нас. Он любил музыку и хорошо играл на лютне. Он восхищался прекрасной живописью и включал Симоне Мартини в число своих друзей. Женщины, должно быть, привлекали его, поскольку порой он говорил о них с почти якорным страхом. После сорока, уверяет он, он ни разу не прикоснулся к женщине плотски. «Велики должны быть силы тела и ума, — писал он, — чтобы хватило и на литературную деятельность, и на жену».16

Он не предложил никакой новой философии. Он отвергал схоластику как тщеславное логическое выдумывание, далекое от жизни. Он оспаривал непогрешимость Аристотеля и осмеливался предпочесть Платона. От Аквинского и Дунса Скота он вернулся к Писанию и Отцам, наслаждался мелодичным благочестием Августина и стоическим христианством Амвросия; однако Цицерона и Сенеку он цитировал так же благоговейно, как и святых, а аргументы в пользу христианства черпал чаще всего из языческих текстов. Он улыбался раздорам философов, среди которых он находил «не больше согласия, чем среди часов».17 «Философия, — жаловался он, — нацелена лишь на размышления, тонкие различия, словесные перепалки».18 Такая дисциплина может сделать умных спорщиков, но вряд ли мудрецов. Он смеялся над высокими степенями магистра и доктора, которыми увенчивались подобные исследования, и удивлялся, как церемония может сделать из глупца прорицателя. Почти в современных терминах он отвергал астрологию, алхимию, одержимость бесами, вундеркинды, предзнаменования, пророчества снов и чудеса своего времени.19 У него хватило смелости восхвалять Эпикура20 в эпоху, когда это имя использовалось как синоним атеиста. Время от времени он говорил как скептик, исповедуя картезианское сомнение: «Недоверчивый к собственным способностям… я принимаю само сомнение за истину… ничего не утверждая и сомневаясь во всех вещах, кроме тех, в которых сомнение — святотатство».21

Судя по всему, он сделал это исключение совершенно искренне. Он не выражал сомнений ни в одном догмате Церкви; он был слишком любезен и уютен, чтобы быть еретиком. Он написал несколько набожных произведений и размышлял, не лучше ли было бы ему, как и его брату, облегчить себе путь на небеса монашеским покоем. Ему не нравился почти атеизм аверроистов в Болонье и Падуе. Христианство казалось ему неоспоримым моральным прогрессом по сравнению с язычеством, и он надеялся, что люди найдут возможность быть образованными, не переставая быть христианами.

Избрание нового папы, Климента VI (1342), побудило Петрарку вернуться в Авиньон и выразить свои комплименты и ожидания. Следуя прецеденту пожалования некоторых бенефиций, то есть доходов от церковной собственности, для поддержки писателей и художников, Климент дал поэту приорат близ Пизы, а в 1346 году сделал его каноником Пармы. В 1343 году он отправил его с миссией в Неаполь, и там Петрарка познакомился с одним из самых непокорных правителей эпохи.

Роберт Мудрый только что умер, и его внучка Джоанна I унаследовала его трон и владения, включая Прованс и, соответственно, Авиньон. Чтобы угодить отцу, она вышла замуж за своего кузена Андрея, сына короля Венгрии. Андрей считал, что он должен быть не только королем, но и супругом; любовник Джоанны, Людовик Тарантский, убил его (1345) и женился на королеве. Брат Андрея Людовик, унаследовавший венгерский престол, ввел свою армию в Италию и взял Неаполь (1348). Жанна бежала в Авиньон и продала этот город папству за 80 000 флоринов (2 000 000 долларов?); Климент объявил ее невиновной, санкционировал ее брак и приказал захватчику вернуться в Венгрию. Король Людовик проигнорировал приказ, но Черная смерть (1348) настолько ослабила его армию, что он был вынужден отступить. Джоанна вернула себе трон (1352) и правила в пышности и пороке до тех пор, пока ее не сверг папа Урбан VI (1380); через год ее захватил Карл, герцог Дураццо, а в 1382 году она была предана смерти.

Петрарка прикоснулся к этому кровавому роману лишь у его истоков, в первый год правления Джоанны. Вскоре он возобновил свои скитания, остановившись на некоторое время в Парме, затем в Болонье, а потом (в 1345 году) в Вероне. Там, в церковной библиотеке, он нашел рукопись утраченных писем Цицерона к Аттику, Бруту и Квинту. В Льеже он уже (1333) разобрал речь Цицерона «Pro Archia» — пайан к поэзии. Это были одни из самых плодотворных поисков античности в эпоху Возрождения.

Во времена Петрарки Верону можно было отнести к числу крупнейших держав Италии. Гордая своей античностью и римским театром (где и сейчас летним вечером можно послушать оперу под звездами), обогащенная торговлей, которая шла через Альпы и вниз по Адидже, Верона поднялась при семействе Скала на такую высоту, что угрожала торговому превосходству Венеции. После смерти грозного Эццелино (1260) коммуна избрала подестой Мастино делла Скала; Мастино был убит в свое время (1277), но его брат и преемник Альберто прочно установил власть Скалигери («носители лестницы», от меткой эмблемы семьи альпинистов) и положил начало расцвету истории Вероны. Во время его правления доминиканцы начали строить прекрасную церковь Святой Анастасии, неизвестный переписчик обнаружил утерянные стихи Катулла, самого знаменитого сына Вероны, а семья Гвельфов Капеллетти сражалась с семьей Гибеллинов Монтеки, даже не подозревая, что они станут шекспировскими Капулетти и Монтегю. Самым сильным и не менее благородным из «деспотов» Скалы был Кан Гранде делла Скала, который сделал свой двор убежищем для изгнанных гибеллинов и пристанищем для поэтов и ученых; там Данте несколько лет возмущенно карабкался по шаткой лестнице меценатства. Но Кан Гранде подчинил своей власти Виченцу, Падую, Тревизо, Беллуно, Фельтре и Чивидале; Венеция увидела угрозу удушающего окружения; когда Кан Гранде сменил менее пылкий Мастино II, она объявила войну, привлекла в качестве союзников Флоренцию и Милан и заставила Верону сдать все завоеванные города, кроме одного. Кан Гранде II построил величественный мост Скалиджеро через Адидже с аркой, чей пролет в 160 футов был тогда самым большим в мире. Он был убит своим братом Консиньорио, который после этого братоубийства стал править мудро и благодетельно и построил самую богато украшенную из знаменитых гробниц Скалигеров. Его сыновья разделили трон и ссорились до смерти, а в 1387 году Верона и Виченца были присоединены к Миланскому герцогству.

Вернувшись в Авиньон и Воклюз (1345–7), Петрарка, по-прежнему пользуясь дружбой Колонн, с радостью узнал, что в Риме вспыхнула революция и что сын трактирщика и прачки22 отстранил от власти Колонну и других аристократов и восстановил славную республику Сципионов, Гракхов и Арнольда Брешианского.

Никкола ди Риенцо Габрини, известный в народной речи как Кола ди Риенцо, а в беспечном потомстве как Риенци, познакомился с Петраркой в 1343 году, когда, будучи молодым нотариусом тридцати лет от роду, приехал в Авиньон, чтобы ознакомить Климента VI с бедственным положением Рима и заручиться поддержкой римского народа против враждующих и мародерствующих вельмож, господствующих в столице. Климент, хотя и был настроен скептически, отправил его обратно с ободрением и флоринами, надеясь использовать пылкого адвоката в постоянных конфликтах пап с аристократией.

Риенцо, как и Петрарка, был потрясен руинами и классикой Рима. Одетый в белую тогу древнего сенатора и говоривший с пылом Гракхов и почти с красноречием Цицерона, он указывал на остатки величественных форумов и колоссальных бань и напоминал римлянам о тех временах, когда консулы или императоры с этих холмов давали законы и порядок urbi et orbi, городу и миру; Он призвал их захватить власть, восстановить народное собрание и избрать трибуна, достаточно сильного, чтобы защитить их от узурпировавшей власть знати. Бедняки слушали с благоговением; купцы гадали, сможет ли этот потенциальный трибун сделать Рим безопасным для промышленности и торговли; аристократы смеялись и сделали Риенцо предметом своего обеденного веселья. Он пообещал повесить некоторых из них, когда наступит революция.

К их ужасу, это произошло. 20 мая 1347 года толпа римлян собралась на Капитолии. Риенцо предстал перед ними в сопровождении епископа Орвието как викария папы; он провозгласил восстановление республики и раздачу милостыни; они избрали его диктатором, а на более позднем собрании разрешили ему принять старый народный титул трибуна. Престарелый сенатор Стефано Колонна заявил протест; Кола приказал ему и другим дворянам покинуть город; разъяренные, но уважающие вооруженных революционеров, они удалились в свои загородные поместья. Окрыленный успехом, Риенцо стал говорить о себе, как о боговдохновенном «выдающемся искупителе Священной Римской Республики властью… Иисуса Христа».23

Его управление было превосходным. Цены на продовольствие регулировались, чтобы пресечь наживу; излишки кукурузы хранились в амбарах; были начаты работы по осушению малярийных болот и возделыванию Кампаньи. Новые суды вершили правосудие с беспристрастной суровостью; монах и барон были обезглавлены за одинаковые преступления; бывший сенатор был повешен за ограбление торгового судна; головорезы, нанятые знатными группировками, были арестованы; суд примирения за несколько месяцев умиротворил 1800 междоусобиц. Аристократы, привыкшие к тому, что они сами себе закон, были шокированы, обнаружив, что несут ответственность за преступления, совершенные в их поместьях; некоторые заплатили большие штрафы; Пьетро Колонна, капая на достоинство, был пешком препровожден в тюрьму. Судьи, виновные в злоупотреблениях, были выставлены на всеобщее обозрение. Крестьяне обрабатывали свои поля в нежданной безопасности и мире; купцы и паломники, направлявшиеся в Рим, целовали знаки отличия возрожденной Республики, сделавшей дороги безопасными после полувекового разбоя.24 Вся Италия восхищалась этими неустрашимыми преобразованиями, и Петрарка вознес Риенцо хвалебную песнь.

Воспользовавшись представившейся возможностью, трибун смело отправил посланников по всему полуострову, приглашая города прислать представителей, которые сформировали бы великий парламент, чтобы объединить и управлять «всей священной Италией» в федерации муниципалитетов и вновь сделать Рим столицей мира. На предварительном совете судей, собранных со всей Италии, он поставил вопрос: может ли Римская республика, ныне воссозданная, по праву вернуть себе все привилегии и полномочия, которые в период ее упадка были переданы другим властям? Получив утвердительный ответ, Риенцо провел через народное собрание закон о возвращении Республике всех таких полномочий. Эта грандиозная декларация, сметающая тысячелетие дарений, отречений и коронаций, угрожала и Священной Римской империи, и автономным городам, и временной власти церкви. Двадцать пять коммун направили своих представителей в парламент Риенцо, но крупные города-государства — Венеция, Флоренция, Милан — не пожелали подчинить свой суверенитет федерации. Климент VI был доволен благочестием трибуна, его формальным разделением полномочий с епископом Орвието, защитой, которую он предоставлял паломникам, перспективами прибыльного юбилея в 1350 году; но он начал задумываться — не является ли этот надутый республиканец непрактичным идеалистом, который сам себя обречет на гибель?

Удивительным и жалким был крах благородной мечты. Власть, как и свобода, — это испытание, которое может выдержать только трезвый ум. Риенцо был слишком великим оратором, чтобы быть реалистичным государственным деятелем; он поверил собственным пышным фразам, обещаниям и претензиям; он был отравлен своими собственными периодами. Когда собралась федеративная ассамблея (август 1347 года), он распорядился, чтобы она начала с присвоения ему рыцарского звания. Вечером он отправился со своим эскортом в крестильню Святого Иоанна Латеранского и погрузился в большой бассейн, где, согласно легенде, Константин смыл с себя язычество и грехи; затем, облаченный в белое, он проспал всю ночь на общественной кушетке, установленной среди колонн церкви. На следующий день он огласил собранию и всему миру указ, объявляющий все города Италии свободными, наделяющий их римским гражданством и оставляющий исключительно за жителями Рима и Италии право избирать императора. Выхватив меч, он размахивал им в трех направлениях, говоря, как представитель Рима: «Это принадлежит мне, это — мне, и это». Теперь он начал предаваться показной экстравагантности. Он разъезжал на белом коне под царским знаменем, впереди него ехали сто вооруженных людей, а одет он был в белую шелковую мантию с золотой каймой.25 Когда Стефано Колонна укорил его за золотую бахрому, он объявил, что вельможи сговорились против него (что, вероятно, было правдой), приказал арестовать нескольких, привел их в цепях в Капитолий, предложил собранию обезглавить их, смягчился, помиловал их и в конце назначил на государственные должности в Кампанье. В награду за это они подняли против Республики отряд наемников; городское ополчение вышло им навстречу и разбило их, а Стефано Колонна и его сын погибли в битве (20 ноября 1347 года).

Возвышенный успехом Риенцо все больше игнорировал и оттеснял папского представителя, которого он связывал с собой должностью и властью. Кардиналы из Италии и Франции предупреждали Климента, что объединенная Италия, а тем более империя, управляемая из Рима, сделает итальянскую церковь пленницей государства. 7 октября Климент поручил своему легату Бертрану де Де предложить Риенцо выбор между низложением и ограничением его полномочий светскими делами города Рима. После некоторого сопротивления Кола уступил; он пообещал повиноваться папе и отозвал эдикты, аннулировавшие императорские и папские привилегии. Не успокоившись, Климент решил сместить неисчислимого трибуна. 3 декабря он опубликовал буллу, клеймящую Кола как преступника и еретика, и призвал римлян изгнать его. Легат предположил, что если этого не произойдет, то юбилей не будет объявлен. Тем временем вельможи собрали еще одну армию, которая двинулась на Рим. Риенцо велел звонить в набат, чтобы призвать народ к оружию. Пришли лишь немногие; многие возмущались налогами, которые он взимал; некоторые предпочитали прибыль от юбилея обязанностям свободы. Когда силы аристократии приблизились к Капитолию, мужество Риенцо иссякло; он сбросил знаки отличия своей должности, попрощался с друзьями, разрыдался и скрылся в замке Сант-Анджело (15 декабря 1347 года). Торжествующие вельможи вернулись в свои городские дворцы, и папский легат назначил двух из них сенаторами для управления Римом.

Не встречая сопротивления со стороны знати, но все еще находясь под запретом церкви, Риенцо бежал в Неаполь, а затем в горные леса Абруцци близ Сульмоны; там он облачился в одежду кающегося и в течение двух лет жил как анкорит. Затем, пережив тысячу лишений и невзгод, он тайно и замаскированно пробрался через Италию, Альпы и Австрию к императору Карлу IV в Прагу. Он произнес перед ним гневный обвинительный акт против пап; их отсутствию в Риме он приписывал анархию и нищету этого города, а их временной власти и политике — постоянный раздел Италии. Карл упрекал его и защищал пап; но когда Климент потребовал, чтобы Кола был отправлен в качестве папского узника в Авиньон, Карл заключил его под стражу в крепости на Эльбе. После года невыносимого бездействия и изоляции Кола попросил отправить его к папскому двору. По дороге в Авиньон к нему стекались толпы народа, а галантные рыцари предлагали охранять его своими мечами. 10 августа 1352 года он добрался до Авиньона в столь жалком одеянии, что все люди жалели его. Он попросил позвать Петрарку, который находился в Воклюзе; в ответ поэт обратился к жителям Рима с призывом защитить человека, предложившего им свободу.

Римскому народу… непобедимому… покорителю народов!.. Ваш бывший трибун теперь пленник во власти чужеземцев; и — печальное зрелище! — подобно ночному вору или предателю своей страны, он отстаивает свое дело в цепях. Высший из земных трибуналов отказывает ему в возможности законной защиты….. Рим, безусловно, не заслуживает такого обращения. Ее граждане, некогда неприкосновенные по чужому праву… теперь подвергаются жестокому обращению без разбора; и это делается не только без вины, которая присуща преступлению, но даже с высокой похвалой добродетели….. Его обвиняют не в предательстве, а в защите свободы; он виновен не в сдаче, а в удержании Капитолия. Высшее преступление, в котором его обвиняют и которое заслуживает оправдания на эшафоте, заключается в том, что он осмелился утверждать, что Римская империя все еще находится в Риме и принадлежит римскому народу. О нечестивый век! Нелепая ревность, беспрецедентное злорадство! Что ты делаешь, о Христос, неизреченный и неподкупный судья всех? Где глаза Твои, которыми Ты привык рассеивать тучи человеческих страданий?… Почему Ты не положишь конец этому нечестивому суду Своей вилообразной молнией?26

Климент не стал требовать смерти Колы, но приказал держать его под стражей в башне папского дворца в Авиньоне. Пока Риенцо изучал там Священное Писание и Ливия, новый трибун Франческо Барончелли захватил власть в Риме, изгнал дворян, пренебрег папским легатом и вступил в союз с гибеллинами, поддерживавшими императоров против пап. Преемник Климента, Иннокентий VI, освободил Кола и отправил его в Италию в качестве помощника кардинала Альборноса, которому он поручил восстановить папскую власть в Риме. Когда ловкий кардинал и покоренный диктатор приблизились к столице, вспыхнуло восстание; Барончелли был свергнут и убит, а римляне сдали город Альборнозу. Население встретило Риенцо триумфальными арками и радостными возгласами на переполненных улицах. Альборноз назначил его сенатором и передал ему светское управление Римом (1353).

Но годы заточения откормили тело, сломили мужество и притупили разум некогда блестящего и бесстрашного трибуна. В своей политике он придерживался папской линии и избегал грандиозных сюрпризов своего молодого царствования. Дворянство по-прежнему ненавидело его, а пролетариат, видя в нем теперь осторожного консерватора, излечившегося от утопии, ополчился против него как против нелояльного к их делу. Когда Колонна объявил ему войну и осадил его в Палестрине, его неоплачиваемые войска подняли мятеж; он занял деньги, чтобы заплатить им, поднял налоги, чтобы погасить долг, и оттолкнул от себя средний класс. Не прошло и двух месяцев после его возвращения к власти, как революционная толпа с криками «Да здравствует народ! Смерть предателю Кола ди Риенцо!». Он вышел из своего дворца в рыцарских доспехах и попытался красноречиво управлять толпой. Но мятежники заглушили его голос шумом и осыпали его ракетами; стрела попала ему в голову, и он удалился во дворец. Толпа подожгла двери, выломала их и разграбила комнаты. Спрятавшись в одной из них, Риенцо поспешно состриг бороду, надел плащ носильщика и набросил на голову несколько постельных принадлежностей. Появившись, он прошел через часть толпы неузнанным. Но золотой браслет выдал его, и его, как пленника, привели к ступеням Капитолия, где он сам приговаривал людей к смерти. Он попросил о слушании и начал убеждать народ своей речью, но один ремесленник, испуганный красноречием, оборвал его ударом меча в живот. Сотня демихеров вонзила свои ножи в его мертвое тело. Окровавленный труп протащили по улицам и повесили, как падаль, у мясного прилавка. Он пролежал там два дня, став мишенью для всеобщего поношения и камней ежей.27

Риенцо не удалось восстановить древний Рим, который был мертв для всего, кроме поэзии; Петрарке удалось восстановить римскую литературу, которая никогда не умирала. Он так открыто поддержал восстание Кола, что лишился благосклонности Колонны в Авиньоне. Некоторое время он думал присоединиться к Риенцо в Риме; он был уже в пути к Генуе, когда узнал, что положение и поведение трибуна ухудшились. Он изменил свой курс на Парму (1347). Он был в Италии, когда пришла Черная смерть, унесшая многих его друзей и убившая Лауру в Авиньоне. В 1348 году он принял приглашение Якопо II да Каррара быть его гостем в Падуе.

Город имел обременительную древность; ему уже были сотни лет, когда в нем родился Ливий в 59 году до н. э. Он стал свободной коммуной в 1174 году, пострадал от тирании Эццелино (1237–56), восстановил свою независимость, пропел литании свободе и подчинил своей власти Виченцу. Напав на веронского Кан Гранде делла Скала и почти победив его, он отказался от своей свободы и выбрал диктатором Якопо I да Каррара (1318), человека столь же твердого, как мрамор, носящий его имя. В дальнейшем члены семьи наследовали его власть или убивали. Хозяин Петрарки захватил бразды правления в 1345 году, убив своего предшественника, попытался искупить вину хорошим управлением, но был заколот после четырех лет правления. Франческо I да Каррара (1350–89), в замечательное правление, длившееся почти сорок лет, поднял Падую до уровня соперничества с Миланом, Флоренцией и Венецией. Он совершил ошибку, присоединившись к Генуе против Венеции в ожесточенной войне 1378 года; Венеция победила и подчинила Падую своему правлению (1404).

Тем временем город внес свой вклад в культурную жизнь Италии. Величественная церковь Святого Антония, известная под ласковым названием II Santo, была завершена в 1307 году. Большой Салоне, или Зал Парламента, был отремонтирован в 1306 году монастырским архитектором Фра Джованни Эремитано и стоит до сих пор. Реджиа, или Королевский дворец (1345f), состоял из 400 комнат, многие из которых были украшены фресками, составлявшими гордость Каррарези; от них не осталось ничего, кроме башни, чьи знаменитые часы впервые пробили в 1364 году. В начале века амбициозный купец Энрико Скровегни купил дворец в старом римском амфитеатре, известном как Арена, и позвал самого знаменитого скульптора Италии Джованни Пизано и самого известного живописца Джотто украсить капеллу своего нового дома (1303–5); в результате маленькая капелла Арены теперь известна всему образованному миру. Здесь гениальный Джотто написал полсотни фресок, кругов и медальонов, вновь рассказывающих о чудесной истории Девы Марии и ее Сына, окружая главные фрески головами пророков и святых, а также широкими женскими формами, символизирующими добродетели и пороки человечества. Над внутренним порталом его ученики с полусерьезной серьезностью изобразили Страшный суд в плотской путанице горгульеподобных гротесков. Мантенья, украшая полтора века спустя капеллу в соседней церкви Эремитани, возможно, улыбнулся простоте рисунка, примитивной перспективе, однообразному сходству лиц, поз и фигур, несовершенному чувству и владению анатомией, светлой тяжеловесности почти всех фигур, как будто падуанские лангобарды — это все еще лонгобарды, только что пришедшие из сытой Германии. Но прекрасные черты Богородицы в «Рождестве», благородная голова Иисуса в «Воскрешении Лазаря», величественный первосвященник в «Сватах», спокойный Христос и грубый Иуда в «Предательстве», спокойное изящество, гармоничная композиция и развивающееся действие просторной панорамы в цвете и форме делают эти картины — все еще свежие и ясные через шесть столетий — первым живописным триумфом XIV века.

Возможно, Петрарка видел фрески Арены; несомненно, он ценил Джотто, поскольку в своем завещании оставил Франческо да Каррара Мадонну «работы этого превосходного художника Джотто, картину, красота которой… удивляет мастеров искусства».28 Но в то время его больше интересовала литература, чем искусство. Должно быть, его подтолкнуло известие о том, что Альбертино Муссато, гуманист еще до Петрарки, был коронован как поэт-лауреат Падуи в 1314 году за написание латинской драмы «Эцеринис» в стиле Сенеки; насколько нам известно, это была первая пьеса эпохи Возрождения. Несомненно, Петрарка посещал университет, который был благородной гордостью города. В то время это была самая знаменитая школа в Италии, соперничавшая с Болоньей как центр юридической подготовки и Парижем как очаг философии. Петрарка был потрясен откровенным «аверроизмом» некоторых падуанских профессоров, которые ставили под сомнение бессмертие индивидуальной души и говорили о христианстве как о полезном суеверии, отброшенном образованными людьми.

В 1348 году мы находим нашего неугомонного поэта в Мантуе, затем в Ферраре. В 1350 году он присоединился к потоку паломников, направлявшихся на юбилей в Рим. По дороге он впервые посетил Флоренцию и завязал сердечную дружбу с Боккаччо. Впоследствии, по словам Петрарки, они «делили одно сердце».29 В 1351 году, по настоянию Боккаччо, флорентийский синьор отменил эдикт, конфисковавший имущество сира Петракко, и послал Боккаччо в Падую, чтобы тот предложил Петрарке денежное вознаграждение и профессорскую должность во Флорентийском университете. Когда он отклонил предложение, Флоренция отменила отмену эдикта.

Средневековую Флоренцию трудно не любить,* Она была такой жесткой и горькой в промышленности и политике; но ею легко восхищаться, ведь она посвятила свое богатство созданию красоты. Там, во времена юности Петрарки, эпоха Возрождения была в самом разгаре.

Он развивался в стимулирующей атмосфере деловой конкуренции, семейных распрей и частного насилия, не имеющей аналогов в остальной Италии. Население было разделено классовой войной, а сам класс был расколот на фракции, беспощадные в победе и мстительные в поражении. В любой момент перебежка нескольких семей из одной партии в другую могла склонить чашу весов власти. В любой момент какой-нибудь недовольный элемент мог взяться за оружие и попытаться сместить правительство; в случае успеха он ссылал лидеров победившей партии, обычно конфисковывал их имущество, иногда сжигал их дома. Но эти экономические распри и политические волнения не составляли всей флорентийской жизни. Хотя горожане были больше преданы своей партии, чем своему городу, они гордились своим гражданским чувством и тратили большую часть своих средств на общее благо. Богатые люди или гильдии оплачивали мощение улиц, строительство канализации, улучшение водоснабжения, строительство общественного рынка, создание или улучшение церквей, больниц или школ. Эстетическое чувство, столь же острое, как у древних греков или современных французов, направляло государственные и частные средства на украшение города архитектурой, скульптурой и живописью, а также на внутреннее убранство домов этими и десятком других мелких искусств. Флорентийская керамика в этот период лидировала во всей Европе. Флорентийские ювелиры украшали шеи, груди, руки, запястья, кушаки, алтари, столы, доспехи, монеты ювелирными изделиями, интарсиями, гравированными или рельефными узорами, непревзойденными ни в ту, ни в какую другую эпоху.

И теперь художник, отражая новый акцент на личных способностях или virtù, выделялся из гильдии или группы и отождествлял свой продукт со своим именем. Никколо Пизано уже освободил скульптуру от ограничения церковными мотивами и подчинения архитектурным линиям, объединив прочный натурализм с физическим идеализмом греков. Его ученик Андреа Пизано отлил для флорентийского баптистерия (1300–6) две бронзовые полудвери, изображающие в двадцати восьми рельефах развитие искусств и наук с тех пор, как Адам начал гулять, а Ева — плескаться; эти работы XIV века выдерживают сравнение с «дверями в рай» XV века Гиберти на том же здании. В 1334 году флорентийская Синьория одобрила проекты Джотто по возведению башни, которая должна была выдержать вес и разнести звон колоколов собора, и в духе эпохи был принят указ, согласно которому «кампанила должна быть построена так, чтобы превзойти по великолепию, высоте и совершенству исполнения все то, чего издревле достигали греки и римляне в зените своего величия».30 Прелесть башни заключается не в ее квадратной и невыразительной форме (которую Джотто хотел увенчать шпилем), а в готических окнах с трассировкой и рельефах из цветного мрамора, вырезанных на нижних панелях Джотто, Андреа Пизано и Лукой делла Роббиа. После смерти Джотто работу продолжили Пизано, Донателло и Франческо Таленти, которому башня обязана кульминационной красотой своей самой высокой аркады (1359).

Джотто ди Бондоне доминировал в живописи XIV века, как Петрарка доминировал в поэзии; и художник соперничал с поэтом в вездесущности. Живописец, скульптор, архитектор, капиталист, человек мира, одинаково готовый к художественным концепциям, практическим приемам и юмористическим речам, Джотто двигался по жизни с уверенностью Рубенса и породил шедевры во Флоренции, Риме, Ассизи, Ферраре, Равенне, Римини, Фаэнце, Пизе, Лукке, Ареццо, Падуе, Вероне, Неаполе, Урбино, Милане. Похоже, он никогда не беспокоился о получении комиссионных; а когда он отправился в Неаполь, то был дворцовым гостем короля. Он женился, у него родились некрасивые дети, но это не нарушило ни спокойного изящества его композиций, ни веселого ритма его жизни. Он сдавал ткацкие станки в аренду ремесленникам по цене, вдвое превышающей обычную;31 Однако в одном из выдающихся произведений эпохи Возрождения он рассказал историю святого Франциска, апостола бедности.

Он был еще юношей, когда кардинал Стефанески вызвал его в Рим для создания мозаики — знаменитой Навичеллы, или Маленького корабля, изображающего Христа, спасающего Петра от волн; она сохранилась, значительно измененная, в притворе собора Святого Петра, незаметная над и за колоннадой портика. Вероятно, тот же кардинал заказал полиптих, хранящийся на сайте в Ватикане. В этих работах виден незрелый Джотто, энергичный в замысле, слабый в исполнении. Возможно, изучение мозаик Пьетро Каваллини в Санта-Мария-ин-Трастевере и его фресок в Санта-Чечилия помогло сформировать Джотто в те римские годы; а натуралистическая скульптура Никколо Пизано, возможно, заставила его обратить свой взор от работ предшественников к реальным чертам и чувствам живых женщин и мужчин. «Джотто явился, — говорил Леонардо да Винчи, — и нарисовал то, что увидел».32 И византийская лепнина исчезла из итальянского искусства.

Переехав в Падую, Джотто за три года написал знаменитые фрески капеллы Арена. Возможно, в Падуе он встретил Данте; возможно, он знал его во Флоренции; Вазари, всегда интересный и иногда точный, называет Данте «близким спутником и другом» Джотто,33 и приписывает Джотто портрет Данте, который является частью фрески во флорентийском Барджелло или дворце Подеста. Поэт с исключительным дружелюбием восхваляет художника в «Божественной комедии».34

В 1318 году две банкирские семьи, Барди и Перуцци, наняли Джотто, чтобы тот рассказал на фресках истории святого Франциска, святого Иоанна Крестителя и святого Иоанна Евангелиста в капеллах, которые они посвящали церкви Санта-Кроче во Флоренции. Эти картины были забелены в более поздние годы; они были открыты в 1853 году и заново написаны, так что Джотто принадлежат только рисунок и композиция. Такая же судьба постигла знаменитые фрески в двойной церкви Святого Франциска в Ассизи. Эта святыня на вершине холма — одна из главных целей паломничества в Италии, и посетителей, которые приходят посмотреть на картины, приписываемые Чимабуэ и Джотто, кажется, так же много, как и тех, кто приходит почтить или попросить святого. Вероятно, именно Джотто спланировал сюжеты и набросал контуры для нижних фресок Верхней церкви; в остальном он, по-видимому, ограничился наблюдением за работой своих учеников. Эти фрески Верхней церкви подробно рассказывают о жизни святого Франциска; сам Христос редко получал столь обширную живописную биографию. Они искусны по замыслу и композиции, приятны по своему мягкому настроению и плавной гармонии; они раз и навсегда покончили с иератической чопорностью византийских форм; но им не хватает глубины, силы и индивидуальности, это изящные табло без цвета страсти и крови жизни. Фрески в Нижней церкви, менее изуродованные временем, знаменуют собой прогресс в мастерстве Джотто. Похоже, что он непосредственно отвечал за картины в капелле Магдалины, в то время как его помощники писали аллегории, иллюстрирующие францисканские обеты бедности, послушания и целомудрия. В этой двухэтажной церкви легенда о Франциске дала мощный толчок, почти новое рождение, итальянской живописи, и породила традицию, идеально завершенную в творчестве доминиканца Фра Анджелико.

В целом, работы Джотто были революцией. Мы чувствуем его недостатки, потому что знаем о навыках живописи, которые были развиты движением, которое он начал. Его рисунок, моделирование, перспектива и анатомия болезненно неадекватны; искусство, как и медицинская наука времен Джотто, только начинало препарировать человеческое тело, изучать место, структуру и функции каждой мышцы, кости, сухожилия, нерва; такие люди, как Мантенья и Масаччо, освоят эти элементы, а Микеланджело доведет их до совершенства, почти сделает из них фетиш; но во времена Джотто все еще было необычно изучать, скандально изображать обнаженную натуру. Что же делает работы Джотто в Падуе и Ассизи вехой в истории искусства? Это ритмичная композиция, притягивающая взгляд со всех сторон к центру интереса; достоинство спокойного движения, мягкий и светлый колорит, величественное течение повествования, сдержанность выражения даже в глубоких чувствах, величие спокойствия, омывающего эти тревожные сцены; и, время от времени, натуралистические портреты мужчин, женщин и детей, не изученные в прошлом искусстве, а увиденные и прочувствованные в движении жизни. Таковы составляющие триумфа Джотто над византийской жесткостью и мрачностью, таковы секреты его непреходящего влияния. На протяжении целого столетия после него флорентийское искусство жило его примером и вдохновением.

Вслед за ним пришло два поколения Джоттески, которые подражали его темам и стилю, но редко касались его совершенства. Его крестник и ученик, Таддео Гадди, почти унаследовал искусство; отец Таддео и трое из пяти его сыновей были художниками; итальянское Возрождение, как и немецкая музыка, обычно передавалось в семьях и процветало там благодаря передаче и накоплению техники в домах, мастерских и школах. Таддео начинал как ученик Джотто; к 1347 году он возглавил флорентийских живописцев; однако даже тогда он подписывал себя преданно «Discepol di Giotto il buon maestro».35 Благодаря своему ремеслу живописца и архитектора он разбогател настолько, что его потомки могли позволить себе быть меценатами.

Впечатляющая работа, которую долгое время приписывали ему, а теперь приписывают Андреа да Фиренце, показывает, что в этом первом веке Ренессанса Италия все еще оставалась средневековой. В Капелле дельи Спаньоли, или Капелле испанцев, в церкви Санта-Мария Новелла, монахи-доминиканцы около 1370 года создали живописный апофеоз своего знаменитого философа. Св. Фома Аквинский, удобно устроившийся, но слишком преданный, чтобы гордиться, стоит в триумфе, а еретики Арий, Сабеллий и Аверроэс падают к его ногам; вокруг него Моисей, Павел, Иоанн Евангелист и другие святые кажутся лишь аксессуарами; под ними четырнадцать фигур символизируют семь священных и семь профанных наук — грамматику Доната, риторику Цицерона, право Юстиниана, геометрию Евклида и так далее. Мысль все еще полностью средневековая; только искусство, в дизайне и цвете, показывает появление новой эпохи из старой. Переход был настолько постепенным, что еще не одно столетие люди ощущали себя в другом мире.

Прогресс в технике более очевиден в Орканье, который стоит на втором месте после Джотто среди итальянских художников XIV века. Изначально его звали Андреа ди Чионе, но восхищенные современники называли его Арканьоло — Архангел, а ленивые языки сократили это название до Орканьи. Хотя его часто причисляют к последователям Джотто, он был скорее учеником скульптора Андреа Пизано. Подобно величайшим гениям эпохи Возрождения, он был мастером многих искусств. Как живописец он создал красочный алтарный образ Христа с троном для капеллы Строцци в Санта-Мария-Новелла, а его старший брат Нардо выполнил на стенах яркие фрески рая и ада (1354–7). Как архитектор он спроектировал Чертозу или Картузианский монастырь под Флоренцией, знаменитый своими изящными клуатрами и гробницами Аччайуоли. Как архитектор и скульптор он вместе со своим братом выполнил богато украшенный табернакль в ор(атории) Сан-Микеле во Флоренции. Считалось, что изображение Богородицы творит чудеса; после Черной смерти 1348 года вотивные пожертвования выживших обогатили братство, управлявшее зданием, и было решено поместить изображение в роскошную святыню из мрамора и золота. Чиони спроектировали его как миниатюрный готический собор, с колоннами, пинаклями, статуями, рельефами, драгоценным металлом и дорогим камнем; он является жемчужиной декора треченто.* Андреа, получивший за это признание, был назначен капомаэстро в Орвието и участвовал в оформлении фасада собора. В 1362 году он вернулся во Флоренцию и до самой смерти работал над великим дуомо.

Необъятная слава Санта-Мария-дель-Фьоре — самой большой церкви из всех, что были построены в Италии, — была начата Арнольфо ди Камбио в 1296 году. До нашего времени над ним трудилась целая череда мастеров — Джотто, Андреа Пизано, Франческо Таленти и многие другие; его нынешний фасад датируется 1887 годом; даже сейчас собор не завершен и с каждым столетием должен в значительной степени перестраиваться. Архитектура была наименее успешным из искусств в Италии эпохи Возрождения; она наполовину заимствовала с севера некоторые элементы готики, такие как остроконечная арка, сочетала их с классическими колоннами, а иногда, как во Флоренции, увенчивала все это византийским куполом. Смесь получилась несочетаемой, и, за исключением нескольких небольших церквей работы Браманте, ей не хватало единства и изящества. Фасады Орвието и Сиены были скорее великолепными образцами скульптуры и мозаики, чем честной архитектуры; а подчеркивание горизонтальных линий чередующимися пластами черного и белого мрамора в стенах угнетает глаз и душу, когда сам смысл церкви должен был быть молитвой или паремией, возносящейся к небу. Санта-Мария-дель-Фьоре — так флорентийский собор стал называться после 1412 года по лилии в геральдической эмблеме города — вряд ли можно назвать цветком; если бы не прославленный купол Брунеллеско, это пещера, темная пустота которой могла бы стать устьем «Ада» Данте вместо притвора к Богу.

Именно неистощимый Арнольфо ди Камбио в 1294 году начал строительство францисканской церкви Санта-Кроче, или Святого Креста, а в 1298 году — самого прекрасного здания Флоренции, Палаццо делла Синьория, известного последующим поколениям как Палаццо Веккьо. Церковь была закончена в 1442 году, за исключением фасада (1863); Дворец Синьории, или Старый дворец, был завершен в основных чертах к 1314 году. Это были годы изгнания Данте и отца Петрарки, расцвет фракционных распрей, поэтому Арнольфо построил для Синьории не дворец, а крепость, а крышу оформил машикулями, в то время как уникальная кампанила разнообразным звоном своего колокола созывала горожан в парламент или к оружию. Здесь отцы города (priori, signori) не только управляли, но и жили; о нравах того времени говорит закон, согласно которому в течение двух месяцев пребывания в должности они не должны были покидать здание ни под каким предлогом. В 1345 году Нери ди Фьораванте перекинул через Арно один из знаменитых мостов мира — Понте Веккьо, ныне потрескавшийся от возраста и многочисленных войн, но все еще шатко держащий на себе нетерпеливый транспорт и двадцать два магазина. Вокруг этих гордых достижений флорентийского гражданского духа, на узких улочках, ведущих от собора и площади Синьории, высились пока еще скромные особняки беспокойных богачей, благородные церкви, превращавшие золото купцов в искусство, шумные лавки торговцев и ремесленников, переполненные жилые дома трудолюбивого, мятежного, возбужденного, умного населения. В этом неистовстве эгоизма родилось Возрождение.

Именно во Флоренции итальянская литература достигла своих первых и величайших триумфов. Там Гинизелли и Кавальканти в конце XIII века придали сонету законченную форму; не там, но стремясь к этому, флорентиец Данте ударил по первой и последней истинной ноте итальянской эпической поэзии; там Боккаччо создал высшее произведение итальянской прозы, а Джованни Виллани написал самую современную из средневековых хроник. Посетив Рим на юбилей 1300 года и потрясенный, подобно Гиббону, руинами могущественного прошлого, Виллани некоторое время думал о том, чтобы записать его историю; затем, решив, что Рим уже достаточно помянут, он вернулся в родные места и решил «собрать в этот том… все события города Флоренции… и полностью изложить деяния флорентийцев, а также кратко рассказать о примечательных делах остального мира».36

Он начал с Вавилонской башни и закончил на пороге Черной смерти, в которой и умер; его брат Маттео и племянник Филиппо продолжили историю до 1365 года. Джованни был хорошо подготовлен; он происходил из процветающей торговой семьи, владел чистой тосканской речью, путешествовал по Италии, Фландрии и Франции, трижды служил приором и один раз — мастером монетного двора. Он обладал необычным для того времени пониманием экономических основ и влияния истории и первым начал солить свое повествование статистическими данными о социальных условиях. Первые три книги его «Хроник Фиорентины» — это в основном легенды; но в последующих книгах мы узнаем, что в 1338 году во Флоренции и ее внутренних районах проживало 105 000 человек, из которых семнадцать тысяч были нищими, а четыре тысячи — на государственном обеспечении; что в городе было шесть начальных школ, в которых обучалось десять тысяч мальчиков и девочек, и четыре гимназии, в которых шестьсот мальчиков и несколько девочек изучали «грамматику» (литературу) и «логику» (философию). В отличие от большинства историков, Виллани включал в свои статьи сообщения о новых книгах, картинах, зданиях; редко какой город был так непосредственно описан во всех сферах его жизни. Если бы Виллани объединил все эти этапы и детали в единое повествование о причинах, явлениях, личностях и следствиях, он бы превратил свою хронику в историю.

Поселившись во Флоренции в 1340 году, Боккаччо продолжал преследовать женщину и в жизни, и в стихах, и в прозе. Книга «Видение Аморозы» была посвящена Фьямметте и в 4400 строках terza rima вспоминала счастливые дни их связи. В психологическом романе Фьямметта, принцесса-бастард, заставляет Боккаччо рассказывать о своих похождениях; она в ричардсоновских деталях анализирует любовные эмоции, муки желания, ревности и покинутости; а когда совесть упрекает ее в неверности, она представляет себе Афродиту, укоряющую ее за трусость: «Не робей, говоря: «У меня есть муж, и святые законы и обещанная вера запрещают мне это». Это всего лишь тщеславные умозаключения и легкомысленные возражения против власти Эроса. Ибо он, как сильный и могущественный князь, устанавливает свои вечные законы; не заботясь о других законах низших государств, он считает их низменными и подневольными правилами».37 Боккаччо, злоупотребляя властью пера, заканчивает книгу тем, что Фьямметта, к его славе, заявляет, что это он бросил ее, а не она его. Возвращаясь к поэзии, он воспевает в «Нинфале Фьезолано» любовь пастуха к жрице Дианы; его триумф описан в причудливых подробностях, с некоторым энтузиазмом, пощаженным для природных пейзажей. Это почти рабочая формула «Декамерона».

Вскоре после чумы 1348 года Боккаччо начал писать этот знаменитый сборник соблазнительных историй. Ему было уже тридцать пять лет, температура желания упала с поэзии на прозу, он мог начать видеть юмор в безумной погоне. Сама Фьямметта, похоже, умерла во время чумы, и Боккаччо был достаточно спокоен, чтобы использовать имя, которое он дал ей для одного из наименее прихотливых раконтеев своей книги. Хотя вся книга не была опубликована до 1353 года, часть ее, должно быть, выходила частями, поскольку во вступлении к «Четвертому дню» автор отвечает на критику, порицавшую предыдущие рассказы. В нынешнем виде книга представляет собой «век» историй — целую сотню; они не предназначались для прочтения в большом количестве за один раз; опубликованные последовательно, они, должно быть, послужили темой для многих флорентийских вечеров.

В прелюдии описываются последствия для Флоренции Черной смерти, поразившей всю Европу в 1348 году и позже. Рожденная, по-видимому, плодородием и грязью азиатского населения, обедневшего в результате войны и ослабленного голодом, зараза проникла через Аравию в Египет, а через Черное море — в Россию и Византию. Из Константинополя, Александрии и других портов Ближнего Востока купцы и корабли Венеции, Сиракуз, Пизы, Генуи и Марселя с помощью блох и крыс завезли ее в Италию и Францию.38 Череда голодных лет в Западной Европе — 1333–4, 1337–42, 1345–7 — вероятно, подорвала сопротивляемость бедняков, которые затем передали болезнь всем классам.39 Она принимала две формы: легочную, с высокой температурой и отхаркиванием крови, которая приводила к смерти через три дня; или бубонную, с лихорадкой, абсцессами и карбункулами, которая приводила к смерти через пять дней. Половина населения Италии была уничтожена во время последовательных визитов чумы с 1348 по 1365 год.4 °Cиенский летописец писал около 1354 года:

Ни родственники, ни друзья, ни священники, ни монахи не сопровождали трупы до могилы, не читали заупокойной молитвы. Во многих местах города были вырыты траншеи, очень широкие и глубокие, и в них бросали тела и засыпали их землей, и так слой за слоем, пока траншея не заполнялась, и тогда начинали другую траншею. И я, Аньоло ди Тура… своими руками похоронил пятерых своих детей в одной траншее; и многие другие сделали то же самое. И многие мертвецы были так плохо укрыты, что собаки вырыли их и съели, разбросав их конечности по всему городу. И не звонили колокола, и никто не плакал, какой бы ни была его потеря, потому что почти все ожидали смерти….. И люди говорили и верили: «Это конец света».41

Во Флоренции, по словам Маттео Виллани, с апреля по сентябрь 1348 года умерли трое из пяти жителей. Боккаччо оценивал число погибших флорентийцев в 100 000 человек, Макиавелли — в 96 000;42 Это явное преувеличение, поскольку общая численность населения вряд ли превышала 100 000 человек. Боккаччо открывает «Декамерон» страшным описанием чумы:

Не только общение и общение с больным передавало инфекцию по звуку, но и простое прикосновение к одежде или ко всему, что трогал или использовал больной, само по себе передавало болезнь….. Вещь, принадлежавшая человеку, больному или умершему от болезни, будучи тронута животным… в короткое время убивала его… это я видел собственными глазами. Эта беда вселяла такой ужас в сердца всех… что брат оставлял брата, дядя — племянника… часто жена — мужа; более того (что еще более необычно и почти невероятно), некоторые отцы и матери отказывались посещать и ухаживать за своими детьми, как будто они не были их детьми….. Простые люди, за которыми никто не ухаживал, болели тысячами ежедневно и умирали почти без помощи. Многие из них умирали на улице, другие, умершие в своих домах, давали понять соседям, что они умерли скорее от зловония своих гниющих тел, чем от чего-либо другого; и этих и других умерших был полон весь город. Соседи, движимые скорее страхом, чтобы разложение мертвых тел не навредило им самим, чем милосердием к усопшим, выносили тела из домов и клали их перед дверями, где, особенно по утрам, прохожие могли видеть трупы без числа. Затем они притаскивали биры, а некоторые, если их не было, клали на доску; и не только на одном бире лежали два или три трупа, и такое случалось лишь однажды; но можно было насчитать много таких, на которых лежали муж и жена, два или три брата, отец и сын, и тому подобное….. Дело дошло до того, что люди считали умерших мужчин не больше, чем ныне козлов.43

Из этой сцены запустения Боккаччо выстраивает свой «Декамерон». План языческого гулянья был составлен в «почтенной церкви Санта-Мария Новелла» «семью молодыми дамами, связанными друг с другом дружбой, соседством или родством», которые только что отслужили мессу. Их возраст варьировался от восемнадцати до двадцати восьми лет. «Каждая из них была благоразумна и благородных кровей, благовоспитанна и полна честной живости». Один из них предлагает уменьшить вероятность заражения, уединившись в своих загородных домах, не по отдельности, а вместе со слугами, переезжая с одной виллы на другую, «получая удовольствие и развлекаясь в зависимости от времени года». Там мы можем услышать пение маленьких птичек, там мы можем увидеть холмы и равнины, покрытые зеленью, и поля, полные кукурузы, волнами, как и море; там мы можем увидеть деревья, тысячи видов; и там лик неба более открыт для взгляда, который, хотя и разгневан на нас, не отказывает нам в своих вечных красотах.»44 Предложение принимается, но Филомена его улучшает: поскольку «мы, женщины, непостоянны, своенравны, подозрительны и робки», было бы неплохо, чтобы в компании было несколько мужчин. По счастливой случайности в этот момент «в церковь вошли трое молодых людей… в которых ни испорченность времени, ни потеря друзей и родных… не смогли охладить… огонь любви….. Все они были приятны, хорошо воспитаны и отправились в поисках высшего утешения… к своим любовницам, которые, как оказалось, все трое были из семи вышеупомянутых дам». Пампиния рекомендует пригласить молодых джентльменов присоединиться к прогулке. Нейфиле опасается, что это приведет к скандалу. Филомена отвечает: «Так, но я живу честно, и совесть меня ни в чем не укоряет, пусть кто угодно говорит об обратном».

Итак, в следующую среду они отправились, навьюченные слугами и съестными припасами, на виллу в двух милях от Флоренции, «с хорошим и большим двором посредине, с галереями, салонами и спальнями, каждая сама по себе прекрасная и украшенная веселыми картинами; с лужайками и лугами вокруг, и дивными-добрыми садами, и колодцами с очень холодной водой, и погребами, полными дорогих вин».45 Леди и джентльмены спят допоздна, неторопливо завтракают, гуляют по садам, долго ужинают и развлекают себя рассказами. Договорились, что каждый из десяти будет рассказывать по одной истории в каждый день путешествия. Они остаются в стране десять дней (отсюда и название книги, от греческого deka hemerai — десять дней), и в результате на каждое мрачное произведение Данте «commedia umana» Боккаччо отвечает веселой сказкой. Между тем правило запрещает любому члену группы «приносить извне какие-либо новости, кроме радостных».

Повествования, занимающие в среднем шесть страниц, редко были оригинальными для Боккаччо; они были собраны из классических источников, восточных писателей, средневековых гестов, французских contes и fabliaux или фольклора самой Италии. Последняя и самая известная история в книге — история о больной Гризельде, которую Чосер взял для одной из лучших и самых абсурдных «Кентерберийских рассказов». Лучшая из новелл Боккаччо — девятая от пятого дня о Федериго, его соколе и его любви, почти такой же самоотверженной, как у Гризельды. Наиболее философской является легенда о трех кольцах (I, 3). Саладин, «вавилонский солдат», нуждаясь в деньгах, приглашает на обед богатого еврея Мельхиседека и спрашивает его, какая из трех религий лучше — иудейская, христианская или магометанская. Мудрый старик-ростовщик, боясь высказать свое мнение прямо, отвечает притчей:

Жил-был один великий и богатый человек, у которого среди прочих драгоценностей в сокровищнице было хорошее и дорогое кольцо….. Желая оставить его в вечное владение своим потомкам, он объявил, что тот из его сыновей, кто после его смерти окажется обладателем этого перстня, по завещанию его, должен быть признан его наследником, и все остальные должны быть в почете и уважении как вождь и глава. Тот, кому было оставлено кольцо, поступал аналогичным образом со своими потомками и делал то же, что и его отец. Короче говоря, кольцо переходило из рук в руки на протяжении многих поколений и, наконец, попало во владение человека, у которого было три хороших и добродетельных сына, очень послушных своему отцу, и он любил всех троих одинаково. Юноши, зная о значении кольца, желая быть самым почитаемым среди своих сородичей, просили отца, который был уже стариком, оставить ему кольцо. Достойный человек, не зная, как выбрать, кому лучше оставить кольцо, решил… удовлетворить всех троих и тайно дал сделать хорошему мастеру два других кольца, которые были так похожи на первое, что он сам едва ли знал, какое из них истинное. Когда же он собрался умирать, то тайно дал каждому из сыновей свой перстень, и каждый из них, стремясь после смерти отца занять наследство и почет и отказывая в этом другим, предъявил свой перстень в подтверждение своего права, и три перстня оказались так похожи друг на друга, что истинный не мог быть известен, и вопрос, который был у самого наследника отца, остался нерешенным и до сих пор остается нерешенным. Так и я говорю тебе, господин мой: из трех Законов, данных Богом-Отцом трем народам, каждый народ считает себя обладателем Его наследства, Его истинного Закона и Его заповедей; но кто из них на самом деле обладает ими, как и кольцами, вопрос еще не решен.

Такая история говорит о том, что в свои тридцать семь лет Боккаччо не был догматичным христианином. Противопоставьте его терпимость горькому фанатизму Данте, который приговаривает Мухаммеда к вечно повторяющимся вивисекциям в аду.46 Во втором рассказе «Декамерона» иудей Иеханнат обращается в христианство с помощью аргумента (адаптированного Вольтером), что христианство должно быть божественным, раз оно пережило столько клерикальной безнравственности и симонии. Боккаччо высмеивает аскетизм, чистоту, исповедь, реликвии, священников, монахов, монашек, монахинь, даже канонизацию святых. Он считает большинство монахов лицемерами и смеется над «простаками», которые подают им милостыню (VI, 10). Одна из самых уморительных историй рассказывает о том, как монах Чиполла, чтобы собрать хороший сбор, пообещал своим слушателям показать «очень святую реликвию, одно из перьев ангела Гавриила, которое осталось в покоях Девы Марии после Благовещения» (VI, 10). Самая непристойная из историй рассказывает о том, как мужественный юноша Мазетто удовлетворил целый женский монастырь (III,). В другом рассказе монах Ринальдо рогоносит мужа, после чего рассказчик спрашивает: «Какие есть монахи, которые так не поступают?» (VII, 3).

Дамы в «Декамероне» немного краснеют от таких историй, но наслаждаются раблезианско-шоссерианским юмором; Филомена, девушка с особенно хорошими манерами, рассказывает историю о Ринальдо; а иногда, говорит наименее счастливый образ Боккаччо, «дамы так хохочут, что можно было бы вытащить все их зубы».47 Боккаччо воспитывался в разгульном веселье Неаполя и чаще всего думал о любви в чувственных терминах; он улыбался рыцарской романтике и играл роль Санчо Пансы в «Дон Кихоте» Данте. Хотя он был дважды женат, он, кажется, верил в свободную любовь.48 После пересказа целого ряда историй, которые сегодня были бы непригодны для мужского собрания, он заставляет одного из мужчин сказать дамам: «Я не заметил ни одного поступка, ни одного слова, в общем, ничего предосудительного ни с вашей стороны, ни со стороны нас, мужчин». Завершая свою книгу, автор признает некоторую критику в адрес использованных им приемов, и особенно потому, что «в разных местах я писал правду о монахах». В то же время он поздравляет себя с «долгим трудом, тщательно завершенным с помощью Божественной благосклонности».

Декамерон» остается одним из шедевров мировой литературы. Возможно, его слава объясняется скорее моралью, чем искусством, но даже в безупречном виде он заслуживал бы сохранения. Он прекрасно построен — в этом отношении он превосходит «Кентерберийские рассказы». Ее проза установила стандарт, который итальянская литература никогда не превзошла, — проза, иногда притянутая за уши или цветистая, но по большей части красноречивая и энергичная, резкая и живая, чистая, как горный ручей. Это книга о любви к жизни. В величайшем бедствии, постигшем Италию за тысячу лет, Боккаччо смог найти в себе мужество видеть красоту, юмор, добро и радость, которые еще ходят по земле. Временами он был циничен, как, например, в своей нечеловеческой сатире на женщин в «Корбаччо»; но в «Декамероне» он был сердечным Рабле, наслаждавшимся даром, грубостью и суматохой жизни и любви. Несмотря на карикатуру и преувеличение, мир узнал себя в этой книге; все европейские языки переводили ее; Ганс Сакс и Лессинг, Мольер и Лафонтен, Чосер и Шекспир с восхищением брали из нее листки. Ею будут наслаждаться, когда вся поэзия Петрарки перейдет в сумеречное царство хваленых непрочитанных.

Сиена могла бы оспорить притязания Флоренции на то, что она породила Ренессанс. Шерстяная промышленность, экспорт сиенских товаров в Левант по адресу и торговля по Виа Фламиниа между Флоренцией и Римом обеспечили городу умеренный достаток; к 1400 году площади и главные улицы были вымощены кирпичом или камнем, а бедняки были достаточно богаты, чтобы устроить революцию. В 1371 году шерстобиты осадили Палаццо Пубблико, выломали его двери, изгнали правительство предпринимателей и установили власть риформаторов. Через несколько дней двухтысячная армия, полностью экипированная меркантильными интересами, ворвалась в город, вторглась в кварталы пролетариата и без всякой дискриминации и пощады убивала мужчин, женщин и детей, одних оплевывая копьем, других рубя мечом. Дворянство и низшие слои среднего класса пришли на помощь коммунам, контрреволюция потерпела поражение, а правительство реформ обеспечило Сиене самое честное управление, которое только могли вспомнить горожане. В 1385 году богатые купцы снова восстали, свергли риформаторов и изгнали из города четыре тысячи мятежных рабочих. С этого момента промышленность и искусство в Сиене пришли в упадок.*

Именно в этом бурном четырнадцатом веке Сиена достигла зенита своего искусства. На западной стороне просторного Кампо — главной площади города — возвышается Палаццо Публико (1288–1309); примыкающая к нему кампанила, Торре-де-Манджа, возвышающаяся на 334 фута, является самой красивой башней в Италии. В 1310 году сиенский архитектор и скульптор Лоренцо Майтани отправился в Орвието и разработал проект величественного фасада собора; он и другие сиенские художники, а также Андреа Пизано, занялись безумным украшением порталов, пилястр и фронтонов и создали чудо из мрамора в память о чуде в Больсене. В 1377 году великий дуомо Сиены получил похожий фасад по эскизам Джованни Пизано, возможно, слишком богато украшенный, но все же один из чудес неисчерпаемой Италии.

Тем временем блестящая группа сиенских живописцев продолжила дело, начатое Дуччо ди Буонинсенья. В 1315 году Симоне Мартини было поручено украсить зал Большого совета в Палаццо Пубблико маэстой, то есть «Коронацией Девы», поскольку Мария, как по закону, так и по теологии, была коронованной королевой города и могла должным образом председательствовать на заседаниях муниципального правительства. Картину можно было сравнить с маэстой, которую Дуччо написал для собора за пять лет до этого; она была не такой большой и не так переливалась золотом; как и то «Величество», она выдавала византийское происхождение сиенской живописи неподвижными чертами и безжизненными позами своих переполненных персонажей; возможно, она несколько продвинулась в цвете и дизайне. Но в 1326 году Симоне отправился в Ассизи; там он изучал фрески Джотто; а когда его пригласили изобразить в капелле Нижней церкви житие святого Мартина, он избавился от стереотипных лиц своих ранних работ и добился запоминающейся индивидуализации великого епископа Турского. В Авиньоне он познакомился с Петраркой, написал портреты поэта и Лауры и удостоился благодарного упоминания в «Канцоньере». Эти краткие строки, по словам Вазари, «принесли Симоне больше славы, чем все его собственные работы… ибо настанет день, когда его картины перестанут существовать, тогда как труды такого человека, как Петрарка, останутся на все времена»; ни один геолог не был бы столь оптимистичен. Бенедикт XII назначил Симоне официальным художником папского двора (1339); в этом качестве он иллюстрировал житие Крестителя в папской капелле, а также Богородицу и Спасителя в портике собора. Он умер в Авиньоне в 1344 году.

Светский подход к искусству, который Симоне заложил в своих светских портретах, был продолжен Пьетро и Амброджио Лоренцетти. Возможно, после обучения во Флоренции Пьетро отказался от сентиментальных традиций сиенской живописи и создал серию алтарных картин беспрецедентной силы, а иногда и дикого реализма. В зале Девяти (Советников) в Палаццо Пубблико Амброджо написал четыре знаменитые фрески (1337–43): Злое правительство, Последствия злого правительства, Доброе правительство и Последствия доброго правительства. Здесь сохранилась средневековая привычка к символизму, вытесненная Джотто; величественные фигуры представляют Сиену, Справедливость, Мудрость, Согласие, Семь добродетелей и Мир — последний грациозно откидывается на спинку кресла, как фидийское божество. В «Злом правительстве» Тирания возведена на престол, а Террор — его визирь; купцы грабят на дорогах; раздор и насилие раздирают город. На том же архитектурном фоне Хорошее правительство показывает население, счастливо занятое ремеслами, развлечениями и торговлей; фермеры и купцы ведут в город мулов, груженных продуктами и товарами; дети играют, девы танцуют, скрипки исполняют тихую музыку; а над сценой летает крылатый дух, изображающий охрану. Возможно, именно эти энергичные братья — Орканья или Франческо Траини — написали огромную фреску «Триумф смерти» в Кампо Санто в Пизе. Охотничья компания, состоящая из богато одетых лордов и леди, натыкается на три открытых гроба, в которых гноятся королевские трупы; один из охотников зажимает нос от их запаха; над сценой парит Ангел Смерти, орудующий огромной косой; В воздухе служители благодати провожают спасенные души в рай, а крылатые демоны утаскивают большинство мертвецов в ад; змеи и черные стервятники обвивают и пожирают обнаженные тела женщин и мужчин; а внизу в яме проклятых корчатся короли, королевы, принцы, епископы, кардиналы. На соседней стене те же авторы в другой огромной фреске изобразили слева Страшный суд, а справа — второе видение ада. Все ужасы средневековой теологии здесь обретают физическую форму; это Дантовский ад, визуализированный без пощады и без ограничений.

Сиена так и не вышла из Средневековья; здесь, как и в Губбио, Сан-Джиминьяно и на Сицилии, они пережили эпоху Возрождения. Они никогда не умирают, но терпеливо, незаметно оттягивают время, чтобы прийти снова.

В 1351 году Петрарка вернулся в Авиньон. Вероятно, в Воклюзе он написал красивое эссе «De vita solitaria», восхваляя одиночество, которое он мог переносить как целебное лекарство, но не как поддерживающую пищу. Вскоре после возвращения в Авиньон он обрушился на медицинское братство, увещевая папу Климента VI, у которого ухудшилось здоровье, остерегаться предписаний врачей. «Я всегда умолял своих друзей и приказывал своим слугам никогда не позволять этим врачам пробовать на моем теле какие-либо уловки, но всегда поступать прямо противоположно тому, что они советуют».49 В 1355 году, разгневанный каким-то терапевтическим фиаско, он сочинил неистовую инвективу против врача. Не лучше он относился и к юристам, «которые проводят все свое время в спорах…. по пустяковым вопросам. Выслушайте мой приговор всей их своре. Их слава умрет вместе с их плотью, и одной могилы будет достаточно для их имен и их костей».50 Чтобы окончательно отвратить от Авиньона, папа Иннокентий VI предложил отлучить Петрарку от церкви как некроманта на том основании, что поэт был учеником Вергилия. Кардинал Талейран пришел на помощь Петрарке, но от воздуха святого невежества, которым теперь благоухал Авиньон, лауреата тошнило. Он навестил своего брата-монаха Герардо, написал тоскливый трактат De otio reliogiosorum («О досуге монахов») и стал подумывать о том, чтобы уйти в монастырь. Но когда ему пришло приглашение стать дворцовым гостем диктатора Милана (1353), он принял его с готовностью, которая шокировала его друзей-республиканцев.

Правящая семья в Милане носила фамилию Висконти, поскольку часто занимала должность вицекомитов, или архиепископских судей. В 1311 году император Генрих VII назначил Маттео Висконти своим викарием в Милане, который, как и большинство городов на севере Италии, слабо признавал себя частью Священной Римской империи. Хотя Маттео совершал серьезные промахи, он управлял так умело, что его потомки удерживали власть в Милане до 1447 года. Они были редко щепетильны, часто жестоки, иногда экстравагантны, но никогда не глупы. Они облагали народ огромными налогами для проведения многочисленных кампаний, в результате которых под их властью оказалась большая часть северо-западной Италии, но их умение находить компетентных администраторов и генералов приносило победы их оружию и процветание Милану. К шерстяным производствам города они добавили шелковую промышленность; они умножили каналы, которые расширили торговлю города; они дали жизни и имуществу безопасность, которая заставила их подданных забыть о свободе. Под их тиранией Милан стал одним из богатейших городов Европы; его дворцы, облицованные мрамором, выстроились вдоль проспектов, вымощенных камнем. С Джованни Висконти, красивым, неутомимым, безжалостным или щедрым по необходимости или прихоти, Милан достиг своего зенита; Лоди, Парма, Крема, Пьяченца, Брешия, Бергамо, Новара, Комо, Верчелли, Алессандрия, Тортона, Понтремоли, Асти, Болонья признали его власть; А когда авиньонские папы оспорили его притязания на Болонью и наложили на него отлучение, он храбро и подкупающе сражался с Климентом VI и с помощью 200 000 флоринов завоевал Болонью, отпущение грехов и мир (1352). За свои преступления он расплатился подагрой и украсил свой деспотизм покровительством поэзии, учености и искусства. Когда Петрарка, прибыв к его двору, спросил, какие обязанности его ожидают, Джованни красиво ответил: «Только ваше присутствие, которое украсит и меня, и мое правление».51

Восемь лет Петрарка провел при дворе Висконти в Павии или Милане. Во время этого комфортного подчинения он сочинил на итальянском языке terza rima цикл стихотворений, которые назвал Trionfi: торжество желания над человеком, целомудрия над желанием, смерти над целомудрием, славы над смертью, времени над славой, вечности над временем. Здесь он воспел последнее слово Лауры; он просил прощения за чувственность своей любви, беседовал с ее целомудренным призраком и мечтал соединиться с ней в раю — ее муж, очевидно, ушел куда-то еще. Эти стихи, бросающие вызов сравнению с Данте, представляют собой триумф тщеславия над искусством.

Джованни Висконти, умирая в 1354 году, завещал свое государство трем племянникам. Маттео II был чувственным некомпетентным человеком и был по-братски убит за честь дома (1355). Бернабо управлял частью герцогства из Милана, Галеаццо II — оставшейся частью из Павии. Галеаццо II был способным правителем, носил свои золотые волосы в локонах и выдавал своих детей замуж за королевских особ. Когда его дочь Виоланта вышла замуж за герцога Кларенса, сына английского короля Эдуарда III, Галеаццо одарил невесту 200 000 золотых флоринов (5 000 000 долларов), а двумстам английским сопровождающим жениха сделал такие подарки, которые затмили щедрость самых богатых современных королей; остатки свадебного банкета, как нас уверяют, могли бы прокормить десять тысяч человек. Так богата была Италия эпохи треченто в то время, когда Англия разорялась, а Франция истекала кровью в Столетней войне.

В 1354 году герцог Джованни Висконти отправил Петрарку в Венецию для переговоров о мире между Венецией и Генуей.

«Вы видите в Генуе, — писал поэт, — город, в котором правят, сидящий на грубых склонах холмов, превосходный в стенах и людях».52 Купеческая жажда наживы и тяга моряка к морю проложили пути генуэзской торговли через Средиземное море в Тунис, Родос, Акко и Тир, на Самос, Лесбос и в Константинополь, через Черное море в Крым и Трапезунд, через Гибралтар и Атлантику в Руан и Брюгге. К 1340 году эти предприимчивые бизнесмены разработали бухгалтерскую книгу с двойной записью, а к 1370 году — морское страхование;53 Они занимали деньги у частных инвесторов под семь-десять процентов, в то время как в большинстве итальянских городов ставка колебалась от двенадцати до тридцати. В течение долгого времени плоды торговли делились, но не полюбовно, между несколькими богатыми семьями — Дориа, Спинола, Гримальди, Фиески. В 1339 году Симоне Бокканера возглавил успешную революцию моряков и других рабочих и стал первым из череды дожей, правивших Генуей до 1797 года; Верди посвятил ему оперу. Победители, в свою очередь, разделились на враждебные семейные группы и разорили город дорогостоящими распрями, в то время как великий соперник Генуи, Венеция, процветала благодаря порядку и единству.

Рядом с Миланом Венеция была самым богатым и сильным государством Италии и без исключения самым умелым правителем. Ее ремесленники славились изяществом своих изделий, в основном предназначенных для торговли предметами роскоши. В его огромном арсенале работало 16 000 человек, 36 000 моряков обслуживали 3300 военных и торговых судов, а на галерах веслами управляли свободные люди, а не рабы, как в XVI веке. Венецианские купцы заполонили все рынки от Иерусалима до Антверпена; они беспристрастно торговали с христианами и магометанами, а папские отлучения сыпались на них со всей силой росы на земле. Петрарка, проехавший от Неаполя до Фландрии в своей «любви и рвении увидеть многое», восхищался судоходством, которое он видел в венецианских лагунах:

Я вижу корабли… размером с мой особняк, их мачты выше его башен. Они подобны горам, плывущим по водам. Они идут навстречу неисчислимым опасностям во всех уголках земного шара. Они везут вино в Англию, мед в Россию, шафран, масло и лен в Ассирию, Армению, Персию и Арабию, древесину в Египет и Грецию. Они возвращаются тяжело нагруженные всевозможными товарами, которые отправляются во все части света.54

Эта бурная торговля финансировалась за счет частных средств, собранных и вложенных ростовщиками, которые в XIV веке стали называться банкирами, bancherii, от banco или скамьи, на которой они сидели перед своими обменными столами. Основными денежными единицами были лира (сокращение от libra — фунт) и дукат (от duca — герцог, дож), золотая монета весом 3560 граммов. Эта монета и флорентийский флорин были самыми стабильными и наиболее почитаемыми валютами в христианстве.*

Жизнь здесь была почти такой же веселой, как в Неаполе времен юности Боккаччо. Венецианцы отмечали свои праздники и победы величественными церемониями, украшали резьбой и раскраской свои прогулочные суда и военных людей, драпировали свою плоть восточными шелками, украшали свои столы венецианским стеклом и создавали много музыки на своих водах и в своих домах. В 1365 году дож Лоренцо Чельси, сопровождаемый Петраркой, руководил конкурсом среди лучших музыкантов Италии; под различные аккомпанементы распевались стихи, пели большие хоры, а первый приз был присужден Франческо Ландино из Флоренции, слепому сочинителю баллад и мадригалов. Лоренцо Венециано и другие художники переходили от средневековой строгости к изяществу Ренессанса во фресках и полиптихах, уже предвещавших красочность венецианской живописи. Дома, дворцы и церкви поднимались, как кораллы из моря. В Венеции не было ни замков, ни укрепленных жилищ, ни массивных запретных стен, ведь здесь частная вражда быстро подчинялась общественному праву, и, кроме того, почти каждый особняк имел естественный ров. Архитектурный дизайн по-прежнему оставался готическим, но легким и изящным, каким северная готика быть не смела. В этот период была построена величественная церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари; собор Святого Марка продолжал время от времени украшать свое стареющее лицо молодыми скульптурными, мозаичными и арабесковыми украшениями и накладывал готические огивы на некоторые круглые арки старой византийской формы. Хотя площадь Сан-Марко еще не получила своего полного архитектурного окружения, Петрарка сомневался, «есть ли ей равная в пределах мира».55

Вся эта красота, трепещущая в отражении Гранд-канала, вся эта монолитная структура экономики и управления, управляющая империей Адриатики и Эгейского моря с архимедова осколка земли, встретила смертельный вызов в 1378 году, когда старая вражда с Генуей достигла своего пика. Лучано Дориа привел генуэзскую армаду к Поле, нашел основной венецианский флот ослабленным эпидемией среди моряков и одержал ошеломляющую победу, захватив пятнадцать галер и почти две тысячи человек. Лучано погиб в битве, но его брат Амброджио, сменивший его на посту адмирала, взял город Кьоджиа на узком мысе в пятнадцати милях к югу от Венеции, заключил союз с Падуей, блокировал все венецианское судоходство и приготовился, используя генуэзских моряков и падуанских наемников, вторгнуться в саму Венецию. Гордый город, казавшийся беззащитным, попросил условий; они были настолько дерзкими и суровыми, что Большой совет решил сражаться за каждый фут воды в лагунах. Богачи ссыпали в государственную казну свои спрятанные богатства; народ трудился день и ночь, чтобы построить новый флот; вокруг островов возвели плавучие крепости, оснащенные пушками, впервые появившимися в Италии (1379). Но генуэзцы и падуанцы, уже блокировавшие Венецию с моря, растянули кордон войск на подступах к ней по суше и перекрыли доступ продовольствия в город. Пока часть населения голодала, Витторе Пизани готовил рекрутов для нового флота. В декабре 1379 года Пизани и дож Андреа Контарини повели восстановленный флот — тридцать четыре галеры, шестьдесят больших судов, четыреста малых лодок — на осаду генуэзцев и их кораблей в Кьоджии. Генуэзский флот был слишком мал, чтобы противостоять новому венецианскому флоту; венецианские пушки выстрелили в генуэзские корабли, крепости и казармы камнями весом в 150 фунтов, убив, в том числе, генуэзского адмирала Пьетро Дориа. Умирая от голода, генуэзцы попросили разрешения эвакуировать из Кьоджи женщин и детей; венецианцы согласились, но когда генуэзцы предложили уступить, если их флоту будет позволено уйти, Венеция потребовала безоговорочной капитуляции. Шесть месяцев продолжалась осада Кьоджи; наконец, ослабленные болезнями и смертью, генуэзцы сдались, и Венеция обошлась с ними гуманно. Когда Амадей VI, граф Савойский, предложил посредничество, измученные соперники согласились; они пошли на взаимные уступки, обменялись пленными и смирились с миром (1381).

Петрарка, перепробовав все города и всех хозяев, в 1361 году поселился в Венеции и прожил там семь лет. Он привез с собой библиотеку, в которой были почти все латинские классики, кроме Лукреция. В красноречивом письме он завещал драгоценную коллекцию Венеции, но оставил ее в своем пользовании до самой смерти. В знак признательности венецианское правительство выделило ему дворец Молина, обставленный для его удобства. Однако Петрарка взял свои книги с собой в дальнейшие странствия; после его смерти они попали в руки его последнего хозяина, Франческо I да Каррара, врага Венеции; некоторые хранились в Падуе, большинство было продано или разошлось другим способом.

Вероятно, именно в Венеции он написал сочинение De officio et virtutibus imperatoris («О долге и добродетелях императора») и длинный цикл диалогов De remediis utriusque fortunae («Средства от удачи и плохой, и хорошей»). Он советует быть скромным в процветании и мужественным в невзгодах; предостерегает от привязки своего счастья к земным победам или благам; учит, как переносить зубную боль, ожирение, потерю жены, колебания славы. Все это хорошие советы, но все они есть у Сенеки. Примерно в это же время он написал свой величайший прозаический труд «De viris illustribus» — тридцать одну биографию римских знаменитостей от Ромула до Цезаря; 350 страниц формата octavo, посвященных Цезарю, составили самую подробную жизнь этого государственного деятеля до XIX века.

В 1368 году Петрарка уехал из Венеции в Павию, надеясь заключить там мир между Галеаццо II Висконти и папой Урбаном V, но узнал, что красноречие без оружия не находит ушей среди дипломатов. В 1370 году он принял приглашение Франческо I да Каррара во второй раз пожить в Падуе в качестве королевского гостя. Но его стареющие нервы не выдержали городской суеты, и вскоре он удалился на скромную виллу в Аркуа, на Эуганских холмах, в двенадцати милях к юго-западу от Падуи. Там он провел оставшиеся четыре года своей жизни. Он собрал и отредактировал свои письма для посмертной публикации, а также написал очаровательную миниатюрную автобиографию «Epistola ad posteros» (1371). И снова он поддался древней слабости философа — указывать государственным деятелям, как управлять государствами. В книге «De republica optime administranda» (1372) он советует повелителю Падуи «быть не господином, а отцом своих подданных и любить их как своих детей»; осушать болота, обеспечивать продовольствие, содержать церкви, поддерживать больных и беспомощных, оказывать защиту и покровительство литераторам, от пера которых зависит вся слава. Затем он взялся за «Декамерон» и перевел историю Гризельды на латынь, чтобы завоевать для нее европейскую аудиторию.

Сейчас Боккаччо сожалел о том, что вообще написал «Декамерон» или чувственные поэмы своей юности. В 1361 году умирающий монах прислал ему послание, в котором упрекал его в порочной жизни и веселых сказках и пророчил ему, в случае если он не исправится, скорую смерть и вечные муки в аду. Боккаччо никогда не был прилежным мыслителем; он принимал заблуждения своего времени, связанные с составлением гороскопов и предсказанием будущего через сны; он верил во множество демонов и считал, что Эней действительно посетил Аид.56 Теперь он обратился к ортодоксии, задумал продать свои книги и стать монахом. Петрарка, узнав об этом, убеждал его выбрать средний путь: перейти от сочинения любовных итальянских стихов и новелл к серьезному изучению латинских и греческих классиков. Боккаччо принял совет своего «почтенного господина» и стал первым греческим гуманистом в Западной Европе.

Подстрекаемый Петраркой, он собирал классические рукописи; спас книги XI–XVI «Анналов» и I–V «Истории» Тацита от забвения в заброшенной библиотеке Монте-Кассино; восстановил тексты Марциала и Авзония и сумел подарить Гомера западному миру. Некоторые ученые в Эпоху веры продолжали знать греческий язык, но во времена Боккаччо греческий почти полностью исчез из поля зрения Запада, за исключением полугреческой Южной Италии. В 1342 году Петрарка начал изучать греческий язык у калабрийского монаха Варлаама. Когда освободилась епископская кафедра в Калабрии, Петрарка успешно рекомендовал Варлаама на нее; монах ушел, а Петрарка забросил греческий за неимением учителя, грамматики или лексикона; таких книг тогда не было ни на латыни, ни на итальянском. В 1359 году Боккаччо встретил в Милане одного из учеников Варлаама, Леона Пилатуса. Он пригласил его во Флоренцию и убедил университет, который был основан одиннадцатью годами ранее, основать кафедру греческого языка для Пилатуса. Петрарка помог выплатить ему жалованье, послал копии «Илиады» и «Одиссеи» Боккаччо и поручил Пилату перевести их на латынь. Работа часто задерживалась, и Петрарка втянулся в хлопотную переписку; он жаловался, что письма Пилата еще длиннее и грязнее, чем его борода;57 Только благодаря увещеваниям Боккаччо и его содействию Пилату удалось довести дело до конца. Эта неточная и прозаическая версия была единственным латинским переводом Гомера, известным Европе в XIV веке.

Тем временем Пилатус обучил Боккаччо греческому языку в достаточной степени, чтобы тот мог читать греческую классику с трудом. Боккаччо признавался, что понимает тексты лишь частично, но описывал то, что понимал, как необыкновенно прекрасное. Вдохновленный этими книгами и Петраркой, он посвятил почти всю свою оставшуюся литературную деятельность пропаганде в латинской Европе знаний о греческой литературе, мифологии и истории. В серии кратких биографий De casibus virorum illustrium («О судьбах знаменитых людей») он проследил путь от Адама до короля Франции Иоанна; в De claris mulieribus он рассказал истории знаменитых женщин от Евы до королевы Неаполя Джоанны I; в De montibus, silvis, fontibus и т. д. он описал в алфавитном порядке горы, леса, источники, реки и озера, названные в греческой литературе; а в De genealogiis deorum он составил справочник по классической мифологии. Он настолько глубоко погрузился в свой предмет, что говорил о христианском Боге как о Юве, о Сатане как о Плутоне, о Венере и Марсе так, словно они были такими же реальными, как Мария и Христос. Сейчас эти книги кажутся невыносимо скучными, написанными на плохой латыни и со средней ученостью; но в свое время они были ценными пособиями для изучающих Грецию и сыграли важную роль в становлении Ренессанса.

Так Боккаччо перешел от эскапад молодости к достоинству старости. Флоренция то и дело использовала его в качестве дипломата, отправляя с миссиями в Форли, Авиньон, Равенну и Венецию. В шестьдесят лет он был физически слаб, страдал от сухого струпья и «большего количества недугов, чем я знаю, как перечислить».58 Он жил в пригороде Чертальдо в горькой нищете. Возможно, именно для того, чтобы помочь ему материально, друзья в 1373 году убедили флорентийского синьора создать кафедру Дантеска и заплатить Боккаччо сто флоринов ($2500), чтобы он прочитал курс лекций о Данте в Бадии. Его здоровье подорвалось еще до завершения курса, и он, примирившись со смертью, отправился в Чертальдо.

Петрарка писал: «Я желаю, чтобы смерть застала меня готовым и пишущим, или, если угодно Христу, молящимся и плачущим».59 В день своего семидесятилетия, 20 июля 1374 года, он был найден склонившимся над книгой, по-видимому, спящим, но на самом деле мертвым. В своем завещании он оставил пятьдесят флоринов на покупку мантии для Боккаччо в качестве защиты от холода во время долгих зимних ночей. 21 декабря 1375 года Боккаччо тоже умер, в возрасте шестидесяти одного года. Пятьдесят лет Италия будет лежать под паром, пока не взойдут семена, посаженные этими людьми.

Мы следовали за Петраркой и Боккаччо по Италии. Но политически Италии не существовало; были только города-государства, осколки, свободные от ненависти и войны. Пиза уничтожила своего торгового конкурента Амальфи; Милан уничтожил Пьяченцу; Генуя и Флоренция уничтожили Пизу; Венеция уничтожила Геную; и половина Европы присоединится к большей части Италии, чтобы уничтожить Венецию. Крах центральной власти во время нашествий варваров, «готская война» VI века, лангобардско-византийская дихотомия на полуострове, упадок римских дорог, соперничество лангобардов и пап, конфликт папства и империи, папский страх, что одна светская власть, властвующая от Альп до Сицилии, сделает папу пленником, подчинив духовного главу Европы политическому лидеру государства: все это привело к разъединению Италии. Партизаны папы и партизаны императора не только разделили Италию, они раскололи почти каждый город на гвельфов и гибеллинов; и даже когда эти распри утихли, старые ярлыки были использованы новыми соперниками, и лава ненависти потекла по всем направлениям жизни. Если гибеллины носили перья на одной стороне шляпы, то гвельфы — на другой; если гибеллины резали фрукты крест-накрест, то гвельфы — прямо; если гибеллины носили белые розы, то гвельфы — красные. В Креме гибеллины Милана сорвали статую Христа с церковного алтаря и сожгли ее, потому что ее лицо было повернуто в сторону, которая считалась гвельфской; в гибеллинском Бергамо несколько калабрийцев были убиты своими хозяевами, которые по их манере есть чеснок узнали, что они гвельфы.60 Робкая слабость отдельных людей, незащищенность групп и мания превосходства порождали постоянный страх, подозрительность, неприязнь и презрение к непохожим, чужим и странным.

Из этих препятствий на пути к единству возник итальянский город-государство. Люди мыслили категориями своего города, и лишь немногие философы, такие как Макиавелли, или поэты, такие как Петрарка, могли думать об Италии в целом; даже в XVI веке Челлини называл флорентийцев «людьми нашей нации», а Флоренцию — «моим отечеством». Петрарка, освобожденный заграничным пребыванием от чисто местного патриотизма, оплакивал мелкие войны и раздоры в своей родной стране и в красноречивой оде «Италия миа!» просил князей Италии дать ей единство и мир.

Петрарка мечтал, что Риенцо сделает Италию единой; когда этот пузырь лопнул, он, подобно Данте, обратился к главе Священной Римской империи, теоретически светскому наследнику всех временных полномочий языческой Римской империи на Западе. Вскоре после отставки Риенцо (1347) Петрарка обратился с волнующим посланием к Карлу IV, королю Богемии и, как «король римлян», наследнику императорского престола. Пусть король прибудет в Рим и коронуется императором, — умолял поэт; пусть он сделает Рим, а не Прагу своей столицей; пусть восстановит единство, порядок и мир в «саду империи» — Италии.61 Когда Карл пересек Альпы в 1354 году, он пригласил Петрарку встретиться с ним в Мантуе и вежливо выслушал призывы, повторяющие бесстрастные мольбы Данте, обращенные к деду Карла Генриху VII. Но Карл, не имея достаточной силы, чтобы покорить всех деспотов Ломбардии и всех жителей Флоренции и Венеции, поспешил в Рим, короновался папским префектом за неимением папы, а затем поспешил обратно в Богемию, по дороге усердно продавая императорские викариатства. Два года спустя Петрарка отправился к нему в Прагу в качестве миланского посла, но без каких-либо значительных результатов для Италии.

Возможно, не было бы никакого Ренессанса, если бы Петрарка добился своего. Раздробленность Италии благоприятствовала Ренессансу. Крупные государства способствуют скорее порядку и власти, чем свободе и искусству. Торговое соперничество итальянских городов положило начало и завершило работу крестовых походов по развитию экономики и богатства Италии. Разнообразие политических центров умножало межгородские распри, но эти скромные конфликты никогда не сравнялись по количеству смертей и разрушений со Столетней войной во Франции. Местная независимость ослабила способность Италии защищаться от иностранного вторжения, но породила благородное соперничество городов и князей в культурном покровительстве, в стремлении преуспеть в архитектуре, скульптуре, живописи, образовании, учености, поэзии. В Италии эпохи Возрождения, как и в Германии Гете, было много Парижей.

Не стоит преувеличивать, чтобы понять, насколько Петрарка и Боккаччо подготовили Ренессанс. Оба они все еще были заложены в средневековые идеи. Великий сказочник в пылкой юности смеялся над клерикальной безнравственностью и реликвиями, но так же поступали миллионы средневековых мужчин и женщин; и он стал еще более ортодоксальным и средневековым в те самые годы, когда изучал греческий язык. Петрарка правильно и пророчески описал себя как стоящего между двумя эпохами.62 Он принимал догматы Церкви, хотя и поносил авиньонскую мораль; он с неспокойной совестью любил классиков в конце эпохи веры, как любил их Иероним в ее начале; он написал прекрасные средневековые эссе о презрении к светскому миру и о святом покое религиозной жизни. Тем не менее, он был более верен классике, чем Лавру; он искал и бережно хранил древние рукописи и вдохновлял других делать то же самое; он обогнал почти всех средневековых авторов, кроме Августина, чтобы восстановить преемственность с латинской литературой; он формировал свою манеру и стиль на основе Вергилия и Цицерона; и он больше думал о славе своего имени, чем о бессмертии своей души. Его стихи способствовали столетию искусственного сонетизирования в Италии, но они помогли сформировать сонеты Шекспира. Его пылкий дух передался Пико, его отточенная форма — Полициану; его письма и эссе перекинули мост классической урбанистичности и изящества между Сенекой и Монтенем; его примирение античности и христианства созрело в папах Николае V и Льве X. В этих отношениях он действительно был отцом Возрождения.

Но и в этом случае было бы ошибкой переоценивать вклад античности в этот итальянский апогей. Это была скорее реализация, чем революция, и средневековое созревание сыграло гораздо большую роль, чем восстановление классических рукописей и искусства. Многие средневековые ученые знали и любили языческую классику; именно монахи сохранили ее; именно клирики в XII и XIII веках переводили и редактировали ее. Великие университеты с 1100 года передавали молодежи Европы определенную часть умственного и нравственного наследия расы. Развитие критической философии в Эригене и Абеляре, введение Аристотеля и Аверроэса в университетские программы, смелое предложение Аквинского доказать почти все христианские догмы с помощью разума, за которым так скоро последовало признание Дунса Скотуса, что большинство этих доктрин не поддаются разуму, возвели и разрушили интеллектуальную конструкцию схоластики и оставили образованного христианина свободным для попыток нового синтеза языческой философии и средневековой теологии с жизненным опытом. Освобождение городов от феодальных препон, расширение торговли, распространение денежного хозяйства — все это предшествовало рождению Петрарки. Рожер Сицилийский и Фридрих II, не говоря уже о мусульманских халифах и султанах, научили правителей придавать блеск власти, покровительствуя искусству и поэзии, науке и философии. Средневековые мужчины и женщины, несмотря на потустороннее меньшинство, сохранили естественную человеческую тягу к простым и чувственным удовольствиям жизни. Люди, которые задумывали, строили и высекали соборы, обладали собственным чувством красоты, а также возвышенностью мысли и формы, которую никогда не превзойти.

Поэтому ко времени смерти Петрарки все основы Ренессанса уже были заложены. Удивительный рост и оживление итальянской торговли и промышленности собрали богатство, которое финансировало движение, а переход от сельского покоя и застоя к городскому оживлению и стимулу породил настроение, которое питало его. Политическая основа была подготовлена свободой и соперничеством городов, свержением праздной аристократии, возвышением образованных князей и энергичной буржуазии. Литературная основа была заложена в совершенствовании простонародных языков и в рвении к восстановлению и изучению классики Греции и Рима. Были заложены этические основы: растущее богатство разрушало старые моральные ограничения; контакты с исламом в торговле и крестовых походах способствовали новой терпимости к доктринальным и моральным отклонениям от традиционных верований и путей; открытие заново языческого мира, относительно свободного в мыслях и поведении, способствовало подрыву средневековых догм и морали; интерес к будущей жизни уступил место светским, человеческим, земным заботам. Эстетическое развитие продолжалось; средневековые гимны, романтические циклы, песни трубадуров, сонеты Данте и его итальянских предшественников, скульптурная гармония и форма «Божественной комедии» оставили литературное наследие; классические образцы передали утонченность вкуса и мысли, лоск и вежливость речи и стиля Петрарке, который завещал их международной династии городских гениев от Эразма до Анатоля Франса. А революция в искусстве началась, когда Джотто отказался от мистической строгости византийских мозаик, чтобы изучать мужчин и женщин в реальном течении и естественной грации их жизни.

В Италии все дороги вели к Ренессансу.

В 1309 году папа Климент V перенес папство из Рима в Авиньон. Он был французом, бывшим епископом Бордо; своим возвышением он был обязан Филиппу IV Французскому, который поразил все христианство, не только победив папу Бонифация VIII, но и арестовав его, унизив и почти уморив голодом. Жизнь Климента была бы небезопасной в Риме, который оставил за собой право жестоко обращаться с папой и возмущался наглой непочтительностью короля; кроме того, французские кардиналы составляли теперь значительное большинство в Священной коллегии и отказывались вверять себя Италии. Поэтому Климент некоторое время пробыл в Лионе и Пуатье; затем, надеясь быть менее подвластным Филиппу на территории, принадлежавшей королю Неаполя как графу Прованса, он поселился в Авиньоне, прямо по другую сторону Роны от Франции XIV века.

Огромные усилия папства от Григория VII (1073–85) до Бонифация VIII (1294–1303) по созданию европейского мирового государства путем подчинения королей папе потерпели неудачу; национализм победил теократический федерализм; даже в Италии республики Флоренции и Венеции, города-государства Ломбардии и Неаполитанское королевство отвергли церковный контроль; республика дважды поднимала голову в Риме, а в других папских государствах* военные авантюристы или феодальные магнаты — Бальони, Бентивольи, Малатеста, Манфреди, Сфорца — заменяли наместников Церкви своей собственной разбойничьей властью. Папство в Риме пользовалось престижем веков, и народы научились оказывать ему почтение и посылать ему пошлины; но папство, состоящее из постоянных французских понтификов (1305–78), почти заключенное в тюрьму королями Франции и ссужающее их большими суммами для ведения своих войн, казалось Германии, Богемии, Италии и Англии враждебной силой, психологическим оружием французской монархии. Эти народы все чаще игнорировали его отлучения и запреты и лишь с растущей неохотой оказывали ему все меньшее почтение.

Против этих трудностей Климент V трудился с терпением, если не со стойкостью. Он как можно меньше склонялся перед Филиппом IV, который держал над головой Климента угрозу скандального посмертного дознания о личном поведении и убеждениях Бонифация VIII. Стесненный в средствах, папа продавал церковные бенефиции тому, кто больше заплатит; но он молчаливо одобрил безжалостные отчеты, которые мэр Анжера и епископ Менде представили на Вьеннском соборе (1311) по вопросу о нравственности духовенства и церковной реформе.1 Сам он вел чистую и экономную жизнь и исповедовал недемонстративное благочестие. Он защитил великого врача и критика Церкви Арнольда из Виллановы от преследований за ересь; он реорганизовал медицинское образование в Монпелье на основе греческих и арабских текстов и попытался — хотя ему это не удалось — основать кафедры иврита, сирийского и арабского языков в университетах. Ко всем его бедам добавилась мучительная болезнь — лупулус, вероятно, свищ, — которая заставила его сторониться общества и убила в 1314 году. В более благоприятных условиях он стал бы украшением церкви.

Последовавшее за этим хаотичное междуцарствие выявило нравы времени. Данте написал итальянским кардиналам, призывая их бороться за итальянского папу и возвращение в Рим; но только шесть из двадцати трех кардиналов были итальянцами, и когда конклав собрался в запертой комнате* в Карпентрасе, близ Авиньона, он был окружен гасконским населением, которое кричало: «Смерть итальянским кардиналам!». Дома этих прелатов подверглись нападению и разрушению; толпа подожгла здание, в котором размещался конклав; кардиналы пробили проход в задней стене и бежали от огня и толпы. В течение двух лет больше не предпринималось никаких попыток избрать папу. Наконец в Лионе, под защитой французских солдат, кардиналы возвели на папский престол человека семидесяти двух лет от роду, от которого можно было ожидать скорой смерти, но которому суждено было править Церковью в течение восемнадцати лет с суровым рвением, ненасытной жадностью и императорской волей. Иоанн XXII родился в Кагоре на юге Франции, сын сапожника; это был второй случай, когда сын сапожника, благодаря удивительной демократии авторитарной Церкви, поднялся на самый высокий пост в христианстве; путь ему указал Урбан IV (1261–4). Нанятый в качестве учителя для детей французского короля Неаполя, Иоанн изучал гражданское и каноническое право с такой способностью, что король взял его в услужение. По рекомендации короля Бонифаций VIII сделал его епископом Фрежюса, а Климент V возвел его на Авиньонскую кафедру. В Карпентрасе золото Роберта Неаполитанского заставило умолкнуть патриотизм итальянских кардиналов, и сын сапожника стал одним из сильнейших пап.

Он проявил способности, которые редко сочетаются: ученость и административное мастерство. Под его руководством авиньонское папство создало компетентную, хотя и коррумпированную, бюрократическую организацию и фискальный аппарат, который потряс завистливые канцелярии Европы своей способностью собирать доходы. Иоанн принял участие в дюжине крупных конфликтов, требовавших средств; как и его предшественник, он продавал бенефиции, но не краснея; разными способами этот выходец из банкирского города Кагор так пополнил папскую казну, что к моменту его смерти в ней хранилось 18 000 000 золотых флоринов (450 000 000 долларов) и 7 000 000 в пластинах и драгоценностях.2 Он объяснил, что папская курия потеряла большую часть своих доходов от Италии и должна была заново создавать свои офисы, персонал и службы. Похоже, Иоанн считал, что сможет лучше служить Богу, если привлечет на свою сторону Маммону. Его личные привычки склонялись к воздержанной простоте.3

Между тем он покровительствовал обучению, участвовал в создании медицинских школ в Перудже и Кагоре, помогал университетам, основал латинский колледж в Армении, способствовал изучению восточных языков, боролся с алхимией и магией, проводил дни и ночи в схоластических занятиях и закончил жизнь богословом, подозреваемым в ереси. Возможно, чтобы остановить распространение мистицизма, претендующего на прямой контакт с Богом, Иоанн осмелился учить, что никто — даже Богородица — не может достичь Блаженного видения до Страшного суда. Среди специалистов по эсхатологии поднялась буря протеста; Парижский университет осудил взгляды Папы, церковный синод в Венсене — как ересь, а Филипп VI Французский приказал ему исправить свое богословие.4 Хитроумный человек, которому не было и года, ускользнул от всех, умерев (1334).

Преемник Иоанна был человеком более мягкого нрава. Бенедикт XII, сын пекаря, старался быть не только папой, но и христианином; он не поддался искушению распределять должности между своими родственниками; он заслужил почетную враждебность, даруя бенефиции за заслуги, а не за плату; он пресекал взяточничество и коррупцию во всех отраслях церковного управления; он отдалил от себя мендикантские ордена, приказав им исправиться; он никогда не был известен жестокостью или пролитием крови на войне. Все силы коррупции радовались его ранней смерти (1342).

Климент VI, родом из знатного дома в Лимузене, привык к роскоши, веселью и искусству и не мог понять, почему папа должен быть строгим, когда папская казна полна. Почти все, кто приходил к нему за назначениями, получали их; никто, по его словам, не должен уходить от него неудовлетворенным. Он объявил, что любой бедный священнослужитель, который придет к нему в течение ближайших двух месяцев, получит его щедрость; по свидетельству очевидца, таких пришло 100 000 человек.5 Он дарил богатые подарки художникам и поэтам, содержал конюшню, равную любой в христианстве, свободно допускал женщин ко двору, наслаждался их прелестями и проявлял с ними галльскую галантность. Графиня Тюренн была так близка к нему, что продавала церковные преференции с небрежной оглаской.6 Услышав о добром характере Климента, римляне отправили к нему посольство с приглашением поселиться в Риме. Ему не понравилась эта перспектива, но он успокоил их, объявив, что юбилеи, которые Бонифаций VIII установил в 1300 году для каждых ста лет, должны отмечаться каждые полвека. Рим обрадовался этой новости, сместил Риенцо и возобновил свое политическое подчинение папе.

При Клименте VI Авиньон стал столицей не только религии, но и политики, культуры, удовольствий и коррупции латинского мира. Теперь административный механизм церкви принял окончательную форму: Апостольская палата (camera apostolica), ведавшая финансами и возглавляемая папским камергером (camerarius), который по своему достоинству уступал только папе; папская канцелярия (cancelleria), семь учреждений которой под руководством кардинала-вице-канцлера занимались сложной перепиской престола; Папская судебная система, состоящая из прелатов и мирян, сведущих в каноническом праве, и включающая Консисторию — папу и его кардиналов, выступающих в качестве апелляционного суда; и Апостольская пенитенциария — коллегия духовенства, занимавшаяся вопросами брачных послаблений, отлучения и интердикта, а также выслушивавшая исповеди тех, кто искал папского отпущения грехов.

Для размещения папы и его помощников, этих министерств и ведомств, их персонала и слуг Бенедикт XII начал, а Урбан V завершил строительство огромного Дворца пап, представляющего собой скопление готических зданий — жилых покоев, залов совета, капелл и офисов, — окруженных двумя дворами и обнесенных мощными валами, высота, ширина и массивные башни которых говорят о том, что в случае осады папы не будут полагаться на чудо для своей защиты. Бенедикт XII пригласил Джотто приехать и украсить дворец и прилегающий собор; Джотто собирался приехать, но умер; и в 1338 году Бенедикт вызвал из Сиены Симоне Мартини, чьи фрески, ныне стертые с лица земли, ознаменовали зенит живописи в Авиньоне. Вокруг этого дворца, в меньших дворцах, особняках, доходных домах и лачугах, собралось огромное количество прелатов, посланников, юристов, купцов, художников, поэтов, слуг, солдат, нищих и проституток всех сортов — от культурных куртизанок до трактирных барышень. В основном здесь обитали епископы in partibus infidelium, назначенные в монастыри, перешедшие в руки нехристиан.

Мы, привыкшие к колоссальным цифрам, можем представить, сколько денег требовалось для содержания этого сложного административного учреждения и его окружения. Несколько источников дохода были почти иссякли: Италия, покинутая папством, почти ничего не присылала; Германия, враждовавшая с Иоанном XXII, посылала половину своей обычной дани; Франция, державшая Церковь почти в своей власти, присваивала для светских целей большую часть французских церковных доходов и брала у папства большие займы для финансирования Столетней войны; Англия строго ограничивала поступление денег в Церковь, которая фактически была союзницей Франции. Чтобы справиться со сложившейся ситуацией, авиньонские папы были вынуждены осваивать каждую кроху доходов. Каждый епископ или аббат, назначенный папой или светским князем, передавал в курию в качестве инаугурационного взноса треть своего предполагаемого дохода за год и выплачивал изнурительные вознаграждения многочисленным посредникам, которые поддерживали его выдвижение. Если он становился архиепископом, то должен был заплатить значительную сумму за архиепископский паллиум — круглую ленту из белой шерсти, надеваемую поверх мантии в качестве знака отличия его должности. Когда избирался новый понтифик, каждый церковный бенефиций или должность посылали ему весь свой доход за год (аннаты), а затем десятую часть своего дохода за каждый год; время от времени ожидались дополнительные добровольные взносы. После смерти любого кардинала, архиепископа, епископа или аббата его личные вещи и имущество переходили к папству. В промежутке между смертью и назначением нового ставленника папы получали доходы и оплачивали расходы бенефиция; их обвиняли в намеренном увеличении этого промежутка. Каждый церковный ставленник нес ответственность за долги, не выплаченные его предшественниками. Поскольку епископы и аббаты во многих случаях были феодальными владельцами владений, полученных в удел от короля, они должны были платить ему дань и обеспечивать его солдатами, так что многим было трудно выполнять свои церковные и светские обязательства; а поскольку папские поборы были более суровыми, чем государственные, мы видим, что иерархия иногда поддерживала короля против папы. Авиньонские понтифики почти полностью игнорировали древние права соборных глав или монашеских советов выбирать епископов или аббатов; и эти обойденные коллаторы присоединились к накапливающемуся недовольству. Дела, рассматриваемые в папской судебной системе, обычно требовали дорогостоящей помощи адвокатов, которые должны были платить ежегодную пошлину за лицензию на ведение дел в папских судах. За каждое решение или услугу, полученную от курии, полагался подарок в знак благодарности; даже разрешение на рукоположение приходилось покупать. Светские правительства Европы с трепетом и яростью взирали на фискальный механизм пап.7

Протесты раздавались со всех сторон, и не в последнюю очередь со стороны самих церковников. Испанский прелат Альваро Пелайо, хотя и был глубоко лоялен папству, написал книгу «О плаче Церкви», в которой оплакивал, что «всякий раз, когда я входил в покои экклезиастов папского двора, я находил маклеров и духовенство занятыми взвешиванием и пересчетом денег, которые лежали перед ними грудами….. Волки управляют Церковью и питаются кровью» христианской паствы.8 Кардинал Наполеоне Орсини с тревогой обнаружил, что при Клименте V почти все епископства Италии стали предметом бартера или семейных интриг. Эдуард III Английский, сам искушенный в налогообложении, напомнил Клименту VI, что «преемнику апостолов было поручено вести овец Господних на пастбище, а не обманывать их».9 И английский парламент принял несколько законов, чтобы ограничить налоговую власть папы в Британии. В Германии папских сборщиков выслеживали, сажали в тюрьмы, калечили, а в некоторых случаях душили. В 1372 году духовенство Кельна, Бонна, Ксантена и Майнца связало себя клятвой не платить десятину, которую требовал Григорий XI. Во Франции в результате трагического сочетания войны, Черной смерти, грабежей разбойников и поборов папских сборщиков были разорены многие приходы; многие пасторы отказались от своих приходов.

На такие жалобы папы отвечали, что церковное управление требует всех этих средств, что неподкупных агентов трудно найти, и что они сами находятся в море проблем. Вероятно, под давлением Климент VI одолжил Филиппу VI Французскому 592 000 золотых флоринов (14 800 000 долларов), а королю Иоанну II — еще 3 517 000 (87 925 000 долларов).10 Большие расходы потребовались для отвоевания утраченных папских государств в Италии. Несмотря на все налоги, папы страдали от огромных дефицитов. Иоанн XXII спас папскую казну, внеся в нее 440 000 флоринов из своих личных средств; Иннокентий VI продал свои серебряные тарелки, драгоценности и произведения искусства; Урбан V был вынужден занять 30 000 флоринов у своих кардиналов; Григорий XI после смерти задолжал 120 000 франков.

Критики утверждали, что дефицит был вызван не законными расходами, а мирской роскошью папского двора и его прихлебателей. Климент VI был окружен родственниками мужского и женского пола, одетыми в драгоценные вещи и меха; рыцарями, оруженосцами, сержантами, капелланами, ашерами, камергерами, музыкантами, поэтами, художниками, врачами, учеными, портными, философами и поварами, которым завидовали короли — всего около четырехсот человек, которых кормил, одевал, поселял и жаловал любящий роскошь папа, никогда не знавший цены деньгам. Климент думал о себе как о правителе, который должен благоговеть перед своими подданными и производить впечатление на послов «показным потреблением» по обычаю королей. Кардиналы, как королевский совет государства и князья Церкви, тоже должны были содержать заведения, подобающие их достоинству и власти; их свиты, экипировка, банкеты были предметом разговоров в городе. Пожалуй, перестарались кардинал Бернар Гарвский, который нанял пятьдесят одно жилище для размещения своих приближенных, и кардинал Петр Баньякский, пять из десяти конюшен которого с комфортом и стилем содержали тридцать девять лошадей. Даже епископы не отставали и, несмотря на уговоры провинциальных синодов, содержали богатые заведения с шутами, соколами и собаками.

В Авиньоне теперь царили нравы и манеры королевских дворов. Вредность там была печально известна. Гийом Дюран, епископ Менде, доложил об этом совету Вьенна:

Вся Церковь могла бы быть реформирована, если бы Римская Церковь начала с устранения из себя дурных примеров… которыми скандализируют людей, и весь народ, как бы, заражен….. Ибо во всех землях… святая Церковь Божия, и особенно святейшая Церковь Рима, пользуется дурной славой; и все кричат и распространяют по всему миру, что в ее лоне все люди, от величайших до самых малых, устремили свои сердца к любостяжанию….. То, что весь христианский народ берет с духовенства пагубные примеры чревоугодия, ясно и несомненно, поскольку упомянутое духовенство пирует роскошнее и пышнее, и с большим количеством блюд, чем князья и короли.11

А Петрарка, мастер слова, исчерпал свой словарный запас язвительных слов, чтобы заклеймить Авиньон как нечестивый Вавилон, ад на земле, раковина порока, сточная канава мира. В нем нет ни веры, ни милосердия, ни религии, ни страха Божьего….. Вся грязь и нечестие мира собрались здесь….. Старики горячо и с головой бросаются в объятия Венеры; забыв свой возраст, достоинство и силы, они бросаются во всякий стыд, как будто вся их слава заключалась не в кресте Христа, а в пиршествах, пьянстве и безбрачии….. Блуд, кровосмешение, изнасилование, прелюбодеяние — вот развратные удовольствия понтификальных игр.12

Такое свидетельство очевидца, никогда не отклонявшегося от ортодоксальности, нельзя полностью игнорировать, но оно имеет оттенок преувеличения и личной неприязни. Следует сделать некоторую скидку на то, что это крик человека, который ненавидел Авиньон за то, что тот отнял папство у Италии; который выпрашивал милости у авиньонских пап, получал их много и просил еще; который согласился жить с убийцей и антипапой Висконти и имел двух собственных бастардов. Нравы в Риме, куда Петрарка уговаривал пап вернуться, были тогда не лучше, чем в Авиньоне, разве что бедность способствовала целомудрию. Святая Екатерина Сиенская не так ярко, как поэт, описывала Авиньон, но она рассказывала Григорию XI, что при папском дворе «в ее ноздри ударяли адские запахи».13

Среди морального разложения было немало прелатов, которые были достойны своего призвания и предпочитали мораль Христа морали своего времени. Если вспомнить, что из семи авиньонских пап только один вел жизнь, полную мирских удовольствий, а другой, Иоанн XXII, хоть и был хищным и суровым, придерживался аскетической строгости, еще один, Григорий XI, хоть и был беспощаден на войне, в мире был человеком образцовой морали и благочестия, а трое — Бенедикт XII, Иннокентий VI и Урбан V — были людьми почти святой жизни, мы не можем считать пап ответственными за все пороки, которые собрались в папском Авиньоне. Причиной было богатство, которое приводило к подобным результатам и в другие времена — в Риме Нерона, Риме Льва X, Париже Людовика XIV, Нью-Йорке и Чикаго наших дней. И как в этих последних городах мы видим, что подавляющее большинство мужчин и женщин ведут достойный образ жизни или занимаются своими пороками скромно, так мы можем предположить, что даже в Авиньоне развратник и куртизанка, обжора и вор, продажный адвокат и нечестный судья, мирской кардинал и неверный священник были исключениями, выделявшимися ярче, чем в других местах, потому что были замечены, а иногда и потворствованы апостольским престолом.

Скандал был достаточно реальным, чтобы вместе с бегством из Рима подорвать престиж и авторитет церкви. Как бы подтверждая подозрения в том, что они больше не являются мировой державой, а всего лишь орудием Франции, авиньонские папы назначили 113 французов в коллегию кардиналов при общем числе кандидатур 134.14 Отсюда попустительство английского правительства бескомпромиссным нападкам Виклифа на папство. Немецкие курфюрсты отвергали любое дальнейшее вмешательство папы в выборы своих королей и императоров. В 1372 году аббаты архиепархии Кельна, отказывая папе Григорию XI в десятине, публично заявили, что «апостольский престол впал в такое презрение, что католическая вера в этих краях, похоже, серьезно подорвана. Миряне свысока отзываются о Церкви, потому что, отступив от обычая прежних времен, она почти никогда не посылает проповедников и реформаторов, а скорее показных людей, хитрых, эгоистичных и жадных. Дело дошло до того, что мало кто является христианином не только по имени».15

Именно Вавилонское пленение пап в Авиньоне и последовавший за ним Папский раскол подготовили Реформацию; именно их возвращение в Италию восстановило их престиж и отсрочило катастрофу на столетие.

В Италии положение церкви было самым низким. В 1342 году Бенедикт XII, чтобы ослабить мятежного Людовика Баварского, подтвердил всем деспотам лангобардских городов власть, которую они взяли на себя вопреки императорским требованиям; Людовик, в отместку, дал императорскую санкцию деспотам, захватившим папские государства.16 Милан открыто игнорировал папу. Когда Урбан V послал в Милан двух легатов (1362 г.) с буллами отлучения для Висконти, Бернабо заставил их съесть буллы — пергамент, шелковые шнуры и свинцовые печати.17 Сицилия, со времен своей «вечерни» (1282), оставалась в открытой враждебности к папам.

Климент VI собрал армию, чтобы вернуть папские земли, но его преемник, Иннокентий VI, на некоторое время вернул их к повиновению. Иннокентий был почти образцовым папой. Потакая нескольким родственникам в назначениях, он решил остановить поток кумовства и коррупции. Он положил конец эпикурейской пышности и расточительности папского двора, уволил ораву слуг, обслуживавших Климента VI, рассеял рой искателей мест, приказал каждому священнику проживать в своем благочинии, а сам вел жизнь честную и скромную. Он видел, что авторитет Церкви может быть восстановлен только путем освобождения ее от власти Франции и возвращения папства в Италию. Но церковь, отторгнутая от Франции, вряд ли могла содержать себя без доходов, которые раньше поступали к ней из папских государств. Иннокентий, человек миролюбивый, решил, что вернуть их можно только войной.

Он поручил эту задачу человеку с горячей верой испанца, энергией Доминика и рыцарством кастильского гранда. Хиль Альварес Каррильо де Альборноз был солдатом при Альфонсо XI Кастильском и не оставил войну, став архиепископом Толедо; теперь, став кардиналом Эгидио д'Альборнозом, он стал блестящим полководцем. Он убедил Флорентийскую республику, которая боялась деспотов и разбойников, окружавших ее, выделить ему средства на организацию армии. Умелыми и благородными переговорами, а не силой, он сверг одного за другим мелких тиранов, захвативших папские государства. Он дал этим государствам «Эгидианские конституции» (1357), которые оставались их основным законом вплоть до XIX века и обеспечивали приемлемый компромисс между самоуправлением и верностью папству. Он перехитрил знаменитого английского авантюриста Джона Хоквуда, взял его в плен и вселил в кондотьеров страх если не перед Богом, то хотя бы перед папским легатом. Он отвоевал Болонью у мятежного архиепископа и убедил миланских Висконти заключить мир с церковью. Теперь путь для возвращения папы в Италию был открыт.

Урбан V продолжил аскетизм и реформы Иннокентия VI. Он старался восстановить дисциплину и честность среди духовенства и при папском дворе, сдерживал роскошь среди кардиналов, пресекал сутяжничество юристов и поборы ростовщиков, наказывал симонию и привлекал на службу людей с выдающимся характером и умом. Он содержал за свой счет тысячу студентов в университетах, основал новый колледж в Монпелье и поддерживал многих ученых. В довершение своего понтификата он решил вернуть папство в Рим. Кардиналы были в ужасе от такой перспективы; большинство из них имели корни и привязанности во Франции, а в Италии их ненавидели. Они умоляли его не прислушиваться к мольбам Святой Екатерины и красноречию Петрарки. Урбан указал им на хаотическое состояние Франции — ее король в плену в Англии, ее армии разбиты, англичане завоевывают южные провинции и все ближе подбираются к Авиньону; что сделает победившая Англия с папством, которое служило и финансировало Францию?

И вот 30 апреля 1367 года он отплыл из Марселя в радостном сопровождении итальянских галер. 16 октября он въехал в Рим под бурные аплодисменты населения, духовенства и аристократии; итальянские принцы держали уздечку белого мула, на котором он ехал, а Петрарка изливал свою благодарность французскому папе, который осмелился жить в Италии. Это был пустынный, хотя и счастливый Рим: обедневший от долгой разлуки с папством, половина церквей заброшена и обветшала, собор Святого Павла в руинах, собор Святого Петра грозит в любую минуту обрушиться, Латеранский дворец совсем недавно уничтожен пожаром, дворцы, соперничающие по ветхости с жилыми домами, болота там, где раньше были жилища, мусор, валяющийся неубранным на площадях и улицах.18 Урбан отдал приказ и выделил средства на восстановление папского дворца; не выдержав вида Рима, он уехал жить в Монтефиасконе, но и там воспоминания о роскошном Авиньоне и любимой Франции делали его несчастным. Петрарка слышал о его колебаниях и призывал его упорствовать; святая Бриджит Шведская предсказала, что он скоро умрет, если покинет Италию. Император Карл IV постарался укрепить его, дал императорскую санкцию на возвращение папе центральной Италии, смиренно приехал в Рим (1368), чтобы провести лошадь папы от Сант-Анджело до собора Святого Петра, прислуживал ему на мессе и был коронован им в церемонии, которая, казалось, счастливо уладила старые распри между империей и папством. Затем, 5 сентября 1370 года, возможно, уступив своим французским кардиналам и заявив, что желает заключить мир между Англией и Францией, Урбан отплыл в Марсель. 27 сентября он достиг Авиньона и там, 19 декабря, умер, одетый в одеяние монаха-бенедиктинца, лежа на жалкой кушетке и приказав впустить всех желающих, чтобы все увидели, как тщетно и кратковременно великолепие самого возвышенного человека.19

Григорий XI был произведен в кардиналы в восемнадцать лет своим гениальным дядей Климентом VI; 29 декабря 1370 года он был рукоположен в священники, а 30 декабря, в возрасте тридцати девяти лет, был избран папой. Он был образованным человеком, влюбленным в Цицерона; судьба сделала его человеком войны, и его понтификат был поглощен жестоким бунтом. Урбан V, опасаясь, что папа-француз еще не может доверять итальянцам, назначил слишком много французов легатами для управления папскими государствами. Оказавшись во враждебном окружении, эти прелаты строили крепости против народа, ввозили многочисленных французских помощников, облагали непомерными налогами и предпочитали тиранию такту. В Перудже племянник легата так прожорливо преследовал замужнюю даму, что она, пытаясь спастись от него, выпала из окна и погибла. Когда депутация потребовала наказать племянника, легат ответил: «К чему вся эта суета? Вы принимаете француза за евнуха?»20 Разными способами легаты заслужили такую ненависть, что в 1375 году многие государства восстали против них в ходе одной за другой революций. Святая Екатерина стала голосом Италии и призвала Григория удалить этих «злых пастырей, которые отравляют и опустошают сад Церкви».21 Флоренция, обычно союзница папства, возглавила движение и развернула красный флаг, на котором золотыми буквами было написано слово Libertas. В начале 1375 года шестьдесят четыре города признали папу не только своим гражданским, но и духовным главой; в 1376 году только один остался ему верен. Казалось, все труды Альборноса пошли прахом, и центральная Италия снова была потеряна для папства.

Григорий, подстрекаемый французскими кардиналами, обвинил флорентийцев в том, что они возглавили восстание, и приказал им подчиниться папским легатам. Когда они отказались, он отлучил их от церкви, запретил религиозные службы в их городе и объявил всех флорентийцев вне закона, чьи товары могут быть конфискованы, а люди — обращены в рабство любым человеком в любом месте. Вся структура флорентийской торговли и финансов оказалась под угрозой краха. Англия и Франция сразу же наложили руки на флорентийцев и их имущество. В ответ Флоренция конфисковала все церковное имущество на своей территории, снесла здания инквизиции, закрыла церковные суды, посадила в тюрьму — в некоторых случаях повесила — непокорных священников и обратилась к народу Рима с призывом присоединиться к революции и покончить со всей временной властью церкви в Италии. Пока Рим колебался, Григорий направил его лидерам торжественное обещание, что если город останется верен ему, то он вернет папство в Рим. Римляне приняли обещание и сохранили мир.

Тем временем папа отправил в Италию отряд «диких бретонских наемников» под командованием «свирепого кардинала-легата Роберта Женевского».22 Роберт вел войну с невероятным варварством. Взяв Чезену с обещанием амнистии, он предал мечу всех мужчин, женщин и детей.23 Джон Хоквуд, возглавляя своих наемников на службе Церкви, зарубил 4000 человек в Фаэнце по подозрению в том, что город намеревался присоединиться к восстанию. Святая Екатерина Сиенская была потрясена этими жестокостями, взаимными конфискациями, прекращением религиозных служб на большей части территории Италии. Она написала Григорию:

Вы действительно обязаны отвоевать территорию, которую потеряла Церковь; но еще больше вы обязаны отвоевать всех агнцев, которые являются настоящим сокровищем Церкви и потеря которых приведет к ее настоящему обнищанию….. Вы должны поражать людей оружием добра, любви и мира, и тогда вы добьетесь большего, чем оружием войны. Когда я спрашиваю у Бога, что лучше для вашего спасения, для восстановления Церкви и для всего мира, нет другого ответа, кроме слова Мир! Мир! Ради любви к распятому Спасителю — мир!24

Флоренция пригласила ее быть одним из своих посланников к Григорию; она поехала и воспользовалась случаем, чтобы осудить нравы Авиньона; она была настолько откровенна, что многие требовали ее ареста, но Григорий защитил ее. Миссия не принесла немедленных результатов. Но когда до него дошли слухи, что если он не прибудет в ближайшее время, Рим присоединится к восстанию, Григорий — возможно, также движимый мольбами Екатерины — отправился из Марселя и достиг Рима 17 января 1377 года. Его не встретили единодушно; призыв Флоренции всколыхнул в вырождающемся городе старые республиканские воспоминания, и Григория предупредили, что его жизнь в древней столице христианства небезопасна. В мае он удалился в Ананьи.

И вот, словно уступив наконец Екатерине, он перешел от войны к дипломатии. Его агенты призывали население городов, жаждавших мира с церковью, свергнуть свои мятежные правительства; всем городам, вернувшимся в его лояльность, он обещал самоуправление под управлением папского викария по их собственному выбору. Город за городом принимал эти условия. В 1377 году Флоренция договорилась с Григорием о том, чтобы Бернабо Висконти стал арбитром в их споре. Бернабо, убедив Папу отдать ему половину любого штрафа, который он мог бы наложить на Флоренцию, обязал город выплатить Святому Престолу компенсацию в размере 800 000 флоринов (20 000 000 долларов). Брошенная своими союзниками, Флоренция гневно подчинилась, но папа Урбан VI снизил сумму штрафа до 250 000 флоринов.

Григорий не дожил до своей победы. 7 ноября 1377 года он вернулся в Рим. Он был инвалидом еще в Авиньоне и плохо перенес зиму в центральной Италии. Он чувствовал приближение смерти и боялся, что конфликт между Францией и Италией за обладание папством разорвет Церковь на части. 19 марта 1378 года он распорядился о скорейшем избрании своего преемника. Восемь дней спустя он умер, тоскуя по прекрасной Франции.25

Отложив до следующей главы рассмотрение веры народа и нравов духовенства, отметим две контрастные черты христианской жизни в Италии XIV века: инквизицию и святых. Справедливость требует помнить, что подавляющее большинство христиан верило в то, что Церковь была учреждена и ее основные доктрины были заложены Сыном Божьим; следовательно, какими бы ни были недостатки ее человеческого персонала, любое активное движение по ее свержению было восстанием против божественной власти, а также изменой светскому государству, моральной опорой которого являлась Церковь. Только с учетом этой мысли мы можем понять, с какой яростью церковь и миряне объединились в подавлении ереси, проповедуемой (ок. 1303 г.) Дольчино из Новары и его очаровательной сестрой Маргаритой.

Как и Иоахим Флорский, Дольчино делил историю на периоды, из которых третий, от папы Сильвестра I (314–35) до 1280 года, видел постепенное разложение Церкви через мирское богатство; со времен Сильвестра (говорит Дольчино) все папы, кроме Целестина V, были неверны Христу; Бенедикт, Франциск и Доминик благородно пытались вернуть Церковь от мамоны к Богу, но потерпели неудачу; и теперь, при Бонифации VIII и Клименте V, папство превратилось в блудницу из Апокалипсиса. Дольчино стал главой нового братства, «Пармских апостольских братьев», которые отвергли власть пап и унаследовали множество доктрин от патаринов, вальденсов и духовных францисканцев. Они исповедовали абсолютное целомудрие, но каждый мужчина среди них жил с женщиной, которую называл своей сестрой. Климент V приказал инквизиции допросить их; они отказались предстать перед трибуналом; вместо этого они вооружились и заняли позиции у подножия Пьемонтских Альп. Инквизиторы повели против них войско; произошли кровопролитные сражения; братья отступили в горные перевалы, где их блокировали и морили голодом; они питались крысами, собаками, зайцами, травой; наконец их горную твердыню взяли штурмом, тысяча человек пала в бою, тысячи были сожжены до смерти (1304). Когда Маргериту вели на костер, она, несмотря на истощение, была еще так красива, что знатные люди предложили ей выйти замуж, если она откажется от своей ереси; она отказалась и была медленно сожжена. Дольчино и его соратник Лонгино были отведены для особого обращения. Их посадили на телегу и провезли по Верчелли; во время этой процессии раскаленными щипцами с них по кусочку срывали плоть, отрывали конечности и гениталии; наконец, им позволили умереть.26

Приятно переключиться с такого варварства на продолжающуюся эффективность христианства в деле вдохновения мужчин и женщин на святость. В том же столетии, что и Авиньон, в котором происходили бедствия и развращение, появились такие миссионеры, как Джованни да Монте Корвино и Одерик из Порденоне, которые пытались обратить индусов и китайцев; но китайцы, по словам францисканского хрониста, придерживались «заблуждения, что любой человек может спастись в своей собственной секте».27 Невольно эти миссионеры внесли вклад не столько в религию, сколько в географическую науку.

Святая Екатерина Сиенская родилась, жила и умерла в скромной комнате, которую до сих пор показывают посетителям. С этого пятачка земли она помогла сдвинуть с места папство и возродить в народе Италии благочестие, которое пережило и Ринашиту, и Рисорджименто. В пятнадцать лет она вступила в Орден Покаяния Святого Доминика; это была «третичная» организация, состоявшая не из монахов или монахинь, а из мужчин и женщин, ведущих светский образ жизни, но посвятивших себя, насколько это возможно, делам религии и благотворительности. Екатерина жила с родителями, но превратила свою комнату почти в якорную келью. потеряла себя в молитве и мистическом созерцании и почти не выходила из дома, разве что в церковь. Родители были обеспокоены ее увлеченностью религией и опасались за ее здоровье. Они возложили на нее самую тяжелую работу по дому, которую она выполняла безропотно. «Я выделила в своем сердце уголок для Иисуса», — говорила она,28 и сохраняла детскую безмятежность. Все радости, сомнения и экстазы, которые другие девушки могли бы получить от «профанной» любви, Кэтрин искала и находила в преданности Христу. В нарастающей интенсивности этих уединенных размышлений она думала и говорила о Христе как о своем небесном возлюбленном, обменивалась с Ним сердцами, видела себя в видении замужем за Ним; и, подобно святому Франциску, она так долго размышляла о пяти ранах Распятого, что ей казалось, что она чувствует их на своих собственных руках, ногах и боку. Все искушения плоти она отвергала как козни сатаны, стремящегося отвлечь ее от единственной любви.

После трех лет почти уединенного благочестия она почувствовала, что может смело вступить в жизнь города. Как она посвятила свою женскую силу Христу, так она посвятила свою материнскую нежность больным и нуждающимся Сиены; она до последнего момента оставалась с жертвами чумы и стояла в духовном утешении рядом с осужденными преступниками до самого часа их казни.29 Когда ее родители умерли и оставили ей скромное состояние, она раздала его бедным. Хотя она была обезображена оспой, ее лицо было благословением для всех, кто ее видел. Юноши по ее слову отказывались от привычных богохульств, а люди постарше с тающим скептицизмом внимали ее простой и доверительной философии. Она считала, что все беды человеческой жизни — результат человеческой злобы; но все грехи человечества будут поглощены и потеряны в океане Божьей любви; и все беды мира будут излечены, если людей удастся убедить исповедовать христианскую любовь. Многие поверили ей; Монтепульчано просил ее приехать и примирить враждующие семьи; Пиза и Лукка обращались к ней за советом; Флоренция пригласила ее присоединиться к посольству в Авиньон. Постепенно она втянулась в мир.

Она была в ужасе от того, что увидела в Италии и Франции: Рим, грязный и опустевший; Италию, отделившуюся от Церкви, которая дезертировала во Францию; духовенство, чья мирская жизнь лишила уважения мирян; Францию, уже наполовину разрушенную войной. Уверенная в своей божественной миссии, она в лицо обличала прелатов и понтификов и говорила им, что только возвращение в Рим и к приличиям может спасти Церковь. Сама не умея писать, она, девушка двадцати шести лет, диктовала суровые, но любящие письма на своем простом и мелодичном итальянском языке папам, князьям и государственным деятелям; и почти на каждой странице появлялось пророческое слово Riformazione.30 Ей не удалось с государственными деятелями, но она преуспела с народом. Она радовалась приходу в Рим Урбана V, оплакивала его отъезд, снова жила при появлении Григория XI; она давала хорошие советы Урбану VI, но была потрясена его жестокостью; а когда папский раскол разорвал христианство на две части, она оказалась в числе первых жертв этого невероятного конфликта. Она свела свои трапезы к одному лишь глотку пищи; по легенде, она дошла до такой степени аскетизма, что единственной пищей для нее была освященная облатка, которую она принимала во время причастия. Она потеряла всякую способность сопротивляться болезням; раскол сломил ее волю к жизни, и через два года после его начала она скончалась в возрасте тридцати трех лет (1380). По сей день она является силой добра в Италии, которую она любила только рядом с Христом и Церковью.

В год (1380) и город ее смерти родился святой Бернардино. Традиции Екатерины сформировали его; во время чумы 1400 года он отдавал свои дни и ночи уходу за больными. Вступив во францисканцы, он подал пример послушания строгим правилам ордена. Многие монахи последовали за ним; вместе с ними он основал (1405) францисканцев-обсервантов, или Братьев строгого соблюдения; перед смертью триста монашеских общин приняли его правление. Чистота и благородство его жизни придавали его проповеди неотразимое красноречие. Даже в Риме, население которого было более беззаконным, чем население любого другого города Европы, он привлекал преступников к исповеди, грешников — к покаянию, а закоренелых феодалов — к миру. За семьдесят лет до «Сожжения тщеславия» Савонаролы во Флоренции Бернардино убедил римских мужчин и женщин бросить свои игральные карты, кости, лотерейные билеты, фальшивые волосы, непристойные картинки и книги, даже музыкальные инструменты в гигантский погребальный костер на Капитолии (1424). Через три дня на той же площади была сожжена молодая женщина, обвиненная в колдовстве, и весь Рим собрался на это зрелище.31 Сам святой Бернардино был «самым добросовестным гонителем еретиков».32

Так добро и зло, прекрасное и ужасное смешались в потоке и хаосе христианской жизни. Простой народ Италии оставался довольным средневековьем, в то время как средние и высшие классы, наполовину опьяненные долго хранившимся вином классической культуры, с благородным рвением двигались вперед, создавая Ренессанс и современного человека.

Рис. 1 — ГИОТТО: Полет в Египет; капелла Арена, Падуя PAGE 22

Рис. 2 — Симоне МАРТИНИ: Благовещение; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 35

Рис. 3 — Двери баптистерия Лоренцо Гиберти; Флоренция PAGE 91

Рис. 4 — Донателло: Распятие, дерево; Санта Кроче, Флоренция PAGE 95

Рис. 5 — Донателло: Давид, бронза; Барджелло, Флоренция PAGE 93

Рис. 6 — Донателло: Благовещение, песчаник; Санта-Кроче, Флоренция PAGE 95

Рис. 7 — Луча Делла Роббиа: Мадонна с младенцем, терракота; рельеф над порталом Бадии, Флоренция PAGE 97

Рис. 8 — Донателло: Гаттсиелата; Падуя PAGE 94

Рис. 9 — Масаччо: Денежная дань; капелла Бранкаччи, Флоренция PAGE 100

Рис. 10 — FRA ANGELICO: Благовещение; Сан-Марко, Флоренция PAGE 102

Рис. 11 — FRA FILIPPO LIPPI: Дева, поклоняющаяся младенцу; Музей кайзера Фридриха, Берлин PAGE 105

Рис. 12 — АНДРЕЯ ДЕЛЬ ВЕРРОЧИО: Крещение Христа; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 131

Рис. 13 — ДОМЕНИКО ГИРЛАНДАЙО: Портрет графа Сассетти(?) с внуком; Лувр, Париж PAGE 130

Рис. 14 — Сандро Ботичелли: Рождение Венеры; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 137

Итальянцы называли это наступление эпохи la Rinascita, то есть «Возрождение», потому что для них оно представлялось триумфальным воскрешением классического духа после тысячелетнего варварского перерыва.* Классический мир, считали итальянцы, погиб во время нашествий германцев и гуннов в третьем, четвертом и пятом веках; тяжелая рука готов раздавила увядающий, но все еще прекрасный цветок римского искусства и жизни; «готическое» искусство повторило нашествие, создав неустойчивую и декоративно причудливую архитектуру и грубую, грубую и мрачную скульптуру с унылыми пророками и истощенными святыми. Теперь, по милости времени, эти бородатые готы и эти «длиннобородые» лангобарды влились в доминирующую итальянскую кровь; по милости Витрувия и поучительных руин Римского форума классические колонны и архитравы снова возводили святыни и дворцы с трезвым достоинством; По милости Петрарки и сотни итальянских ученых заново открытые классики вернут литературе Италии чистоту и точность прозы Цицерона и плавную музыку стиха Вергилия. Солнечный свет итальянского духа прорвется сквозь северные туманы; мужчины и женщины вырвутся из тюрьмы средневекового страха; они будут поклоняться красоте во всех ее проявлениях и наполнят воздух радостью воскрешения. Италия снова станет молодой.

Люди, которые так говорили, были слишком близки к этому событию, чтобы увидеть «Возрождение» в исторической перспективе или в запутанном многообразии его составляющих. Но для того чтобы наступило Возрождение, потребовалось нечто большее, чем возрождение античности. Прежде всего, потребовались деньги — вонючие буржуазные деньги: прибыль умелых менеджеров и недоплаченный труд; опасные путешествия на Восток и трудоемкие переходы через Альпы, чтобы покупать товары дешево и продавать их дорого; тщательные расчеты, инвестиции и займы; проценты и дивиденды, накопленные, пока не появились излишки, которые можно было отвлечь от удовольствий плоти, от покупки сенатов, синьоров и любовниц, чтобы заплатить Микеланджело или Тициану, чтобы превратить богатство в красоту и одухотворить состояние дыханием искусства. Деньги — корень всей цивилизации. Средства купцов, банкиров и церкви оплачивали манускрипты, которые возродили античность. Не эти манускрипты освободили ум и чувства Ренессанса; это был секуляризм, возникший благодаря росту среднего класса; это был рост университетов, знаний и философии, реалистическое оттачивание ума изучением права, расширение кругозора за счет более широкого знакомства с миром. Сомневаясь в догмах церкви, не страшась больше ада и видя, что духовенство так же эпикурействует, как и миряне, образованный итальянец освободился от интеллектуальных и этических ограничений; его раскрепощенные чувства пришли в неописуемый восторг от всех воплощений красоты в женщине, мужчине и искусстве; новая свобода сделала его творческим на протяжении удивительного века (1434–1534), прежде чем уничтожить его моральным хаосом, дезинтегрирующим индивидуализмом и национальным рабством. Перерыв между двумя дисциплинами стал эпохой Возрождения.

Почему северная Италия первой ощутила это весеннее пробуждение? Там старый римский мир никогда не был полностью разрушен; города сохранили свою древнюю структуру и память, а теперь возобновили свои римские законы. Классическое искусство сохранилось в Риме, Вероне, Мантуе, Падуе; Пантеон Агриппы все еще функционировал как место поклонения, хотя ему было уже четырнадцать сотен лет; на Форуме можно было почти услышать, как Цицерон и Цезарь обсуждают судьбу Катилины. Латинский язык все еще был живым языком, а итальянский — лишь мелодичным вариантом. Языческие божества, мифы и обряды сохранялись в народной памяти или в христианских формах. Италия стояла на берегу Средиземного моря, являясь центром классической цивилизации и торговли. Северная Италия была более урбанизированной и промышленной, чем любой другой регион Европы, за исключением Фландрии. Здесь никогда не было полного феодализма, но дворяне подчинили себе города и купеческий класс. Через нее проходили торговые пути между остальной Италией и Трансальпийской Европой, а также между Западной Европой и Левантом; ее торговля и промышленность сделали ее самым богатым регионом христианства. Авантюрные торговцы были повсюду, от ярмарок Франции до самых дальних портов Черного моря. Привыкшие иметь дело с греками, арабами, евреями, египтянами, персами, индусами и китайцами, они утратили остроту своих догм и привнесли в грамотные слои Италии то самое безразличие к вероисповеданиям, которое в Европе XIX века возникло в результате расширения контактов с чуждыми конфессиями. Меркантильная мудрость, однако, вступила в сговор с национальными традициями, темпераментом и гордостью, чтобы сохранить Италию католической, даже когда она стала языческой. Папские сборы стекались в Рим по тысяче речушек из десятков христианских земель, а богатства курии переполняли всю Италию. Церковь вознаграждала итальянскую лояльность щедрым снисхождением к грехам плоти и благосклонной терпимостью (до Тридентского собора 1545 года) к еретикам-философам, которые воздерживались от подрыва благочестия народа. Так Италия продвинулась в богатстве, искусстве и мысли на столетие вперед по сравнению с остальной Европой; и только в XVI веке, когда Ренессанс угас в Италии, он расцвел во Франции, Германии, Голландии, Англии и Испании. Ренессанс был не периодом времени, а образом жизни и мышления, распространившимся из Италии по Европе вместе с ходом торговли, войн и идей.

Он стал первым домом во Флоренции по тем же причинам, что и в Северной Италии. Благодаря организации промышленности, расширению торговли и деятельности финансистов Фьоренца — Город цветов — в XIV веке стала самым богатым городом на полуострове, за исключением Венеции. Но если венецианцы в ту эпоху почти полностью отдавали свои силы погоне за удовольствиями и богатством, то флорентийцы, возможно, под влиянием бурной полудемократии, развили остроту ума и остроумие, а также мастерство во всех искусствах, что сделало их город, по общему мнению, культурной столицей Италии. Ссоры группировок повышали градус жизни и мысли, а соперничающие семьи боролись как за власть, так и за покровительство искусству. Последний, но не первый стимул был дан, когда Козимо Медичи предложил ресурсы своего и других состояний и дворцов для размещения и развлечения делегатов Флорентийского совета (1439). Греческие прелаты и ученые, прибывшие на это собрание для обсуждения вопроса о воссоединении восточного и западного христианства, знали греческую литературу гораздо лучше, чем любой флорентиец; некоторые из них читали лекции во Флоренции, и элита города собиралась, чтобы послушать их. Когда Константинополь пал под ударами турок, многие греки покинули его, чтобы поселиться в городе, где они нашли такое гостеприимство четырнадцать лет назад. Некоторые из них привезли с собой рукописи древних текстов; некоторые читали лекции по греческому языку или греческой поэзии и философии. Так, под влиянием многих потоков, во Флоренции сформировался Ренессанс, превративший ее в Афины Италии.

В XV веке Флоренция была городом-государством, управлявшим не только Флоренцией, но и (с перерывами) Прато, Пистойей, Пизой, Вольтеррой, Кортоной, Ареццо и их сельскохозяйственной глубинкой. Крестьяне были не крепостными, а отчасти мелкими собственниками, в основном фермерами-арендаторами, которые жили в домах из грубого цементного камня, как и сегодня, и выбирали себе сельских чиновников, чтобы те управляли ими в местных делах. Макиавелли не гнушался беседовать и играть с этими выносливыми рыцарями поля, сада или виноградной лозы. Но городские магистраты регулировали продажи и, чтобы утихомирить беспокойный пролетариат, поддерживали слишком низкие цены на продукты для крестьянского счастья; поэтому древняя вражда деревни и города добавляла свое мрачное гоблигато к песням ненависти, которые поднимались из ссорящихся классов в городских стенах.

По данным Виллани, в 1343 году население Флоренции составляло около 91 500 человек; у нас нет столь же надежной оценки для более поздних лет эпохи Возрождения, но можно предположить, что население росло по мере расширения торговли и процветания промышленности. Около четверти горожан были промышленными рабочими; только на текстильных линиях в XIII веке было занято 30 000 мужчин и женщин на двухстах фабриках.1 В 1300 году Федериго Оричеллари получил свою фамилию, привезя с Востока секрет извлечения из лишайников фиолетового пигмента (orchella, archil). Эта техника произвела революцию в красильном деле и сделала некоторых производителей шерсти миллионерами. В текстильной промышленности Флоренция уже к 1300 году достигла капиталистической стадии: крупные инвестиции, централизованное снабжение материалами и машинами, систематическое разделение труда и контроль над производством со стороны поставщиков капитала. В 1407 году шерстяная одежда проходила через тридцать процессов, каждый из которых выполнялся рабочим, специализирующимся на этой операции.2

Для сбыта своей продукции Флоренция поощряла своих купцов вести торговлю со всеми портами Средиземноморья и вдоль Атлантики вплоть до Брюгге. В Италии, на Балеарах, во Фландрии, Египте, на Кипре, в Константинополе, Персии, Индии и Китае были размещены консулы для защиты и развития флорентийской торговли. Пиза была завоевана как необходимый выход флорентийских товаров к морю, а для их перевозки были наняты генуэзские торговые суда. Иностранные товары, конкурирующие с флорентийскими, не допускались на рынки Флоренции благодаря защитным тарифам, установленным правительством купцов и финансистов.

Чтобы финансировать эту промышленность и торговлю, а также многое другое, восемьдесят банковских домов Флоренции — в основном Барди, Перуцци, Строцци, Питти и Медичи — инвестировали сбережения своих вкладчиков. Они обналичивали чеки (polizze),3 выдавали аккредитивы (lettere di pagamenti),4 обменивали товары и кредиты,5 и снабжали правительства средствами для мира или войны. Некоторые флорентийские фирмы предоставили 1 365 000 флоринов (34 125 000 долларов?) Эдуарду III Английскому,6 и были разорены его дефолтом (1345). Несмотря на такие катастрофы, Флоренция стала финансовой столицей Европы с XIII по XV век; именно здесь были установлены обменные курсы для валют Европы.7 Уже в 1300 году система страхования защищала итальянские грузы во время их плавания — эта мера предосторожности не применялась в Англии до 1543 года.8 Бухгалтерия с двойной записью появляется во флорентийской бухгалтерской книге 1382 года; вероятно, во Флоренции, Венеции и Генуе она существовала уже столетие.9 В 1345 году флорентийское правительство выпустило оборотные облигации, погашаемые золотом, с низкой процентной ставкой в пять процентов — доказательство репутации города как коммерчески процветающего и честного. Доходы правительства в 1400 году были больше, чем в Англии в эпоху расцвета Елизаветы.

Банкиры, купцы, промышленники, профессионалы и квалифицированные рабочие Европы объединялись в гильдии. Во Флоренции семь гильдий (arti, arts, trades) были известны как arti maggiori, или большие гильдии: производители одежды, шерсти, шелка, меха, финансисты, врачи и фармацевты, а также смешанная гильдия купцов, судей и нотариусов. Остальные четырнадцать гильдий Флоренции представляли собой arti minori, или мелкие ремесла: суконщики, чулочники, мясники, пекари, виноградари, сапожники, шорники, оружейники, кузнецы, слесари, плотники, трактирщики, каменщики и каменотесы, а также пестрый конгломерат продавцов масла, мясников и канатчиков. Каждый избиратель должен был состоять в той или иной гильдии, а дворяне, лишенные избирательных прав в 1282 году в результате буржуазной революции, вступали в гильдии, чтобы вернуть себе право голоса. Ниже двадцати одной гильдии располагались семьдесят два союза безголосых рабочих; ниже них — тысячи поденщиков, которым запрещалось организовываться и которые жили в беспросветной нищете; ниже их — или выше их, поскольку хозяева лучше заботились о них, — находились несколько рабов. Члены больших гильдий составляли в политике popolo grasso, жирный или сытый народ; остальное население составляло popolo minuto, или маленький народ. Политическая история Флоренции, как и история современных государств, была сначала победой предпринимательского класса над старой землевладельческой аристократией (1293), а затем борьбой «рабочего класса» за политическую власть.

В 1345 году Чинто Брандини и еще девять человек были преданы смерти за организацию бедных рабочих шерстяной промышленности, а для разгона этих союзов были ввезены иностранные рабочие.10 В 1368 году «маленькие люди» предприняли попытку революции, но были подавлены. Десять лет спустя восстание кардочесальщиков шерсти — бунт деи Чомпи — привело к тому, что рабочие классы на головокружительный миг оказались под контролем коммуны. Возглавляемые босоногим рабочим Микеле ди Ландо, чесальщики ворвались в Палаццо Веккьо, разогнали Синьорию и установили диктатуру пролетариата (1378). Были отменены законы против объединения в профсоюзы, низшие профсоюзы получили право голоса, был объявлен мораторий на двенадцать лет на долги наемных работников, а процентные ставки были снижены, чтобы еще больше облегчить бремя класса должников. Предприниматели в ответ закрыли свои магазины и побудили землевладельцев сократить поставки продовольствия в город. Обиженные революционеры разделились на фракции — рабочую аристократию, состоящую из квалифицированных ремесленников, и «левое крыло», движимое коммунистическими идеями. В конце концов консерваторы привлекли сильных людей из сельской местности, вооружили их, свергли разделившееся правительство и вернули власть предпринимательскому классу (1382).

Победившая буржуазия пересмотрела конституцию, чтобы закрепить свою победу. Синьория, или муниципальный совет синьоров или джентльменов, состояла из восьми приоров искусств или лидеров гильдий, выбранных по жребию из мешков с именами тех, кто мог претендовать на должность. Они, в свою очередь, выбирали в качестве своего исполнительного главы гонфалоньера ди джустициа — «знаменосца правосудия» или исполнителя закона. Из восьми приоров четверо должны были быть представителями больших гильдий, хотя эти arti maggiori составляли лишь незначительное меньшинство взрослого мужского населения. Такая же пропорция требовалась и в совещательном Консильо дель Пополо, или Совете народа; под пополо, однако, понимались только члены двадцати одной гильдии. Консильо дель Комуне выбирался из членов любой гильдии, но его функции сводились к тому, чтобы собираться по призыву синьории и голосовать «за» или «против» по предложениям, выносимым на его рассмотрение приорами. В редких случаях приоры созывали собрание всех избирателей на площадь Синьории, звоня в большой колокол на башне Палаццо Веккьо. Обычно такое общее собрание выбирало балию или комиссию по реформам, наделяло ее верховной властью на определенный срок и расходилось.

Историки девятнадцатого столетия щедро заблуждались, приписывая домедицейской Флоренции степень демократии, совершенно неизвестную в этом плутократическом раю. Подвластные города, хотя сами были плодовиты на гений и гордились своим наследием, не имели права голоса в управляющей ими флорентийской синьории. Во Флоренции только 3200 мужчин могли голосовать; и в обоих советах представители делового класса составляли редко оспариваемое большинство.11 Высшие классы были убеждены, что неграмотные массы не могут вынести здравого и безопасного суждения о благе общества во внутренних кризисах или внешних делах. Флорентийцы любили свободу, но среди бедных она заключалась в том, чтобы ими командовали флорентийские господа, а среди богатых — в том, чтобы управлять городом и его зависимыми территориями без императорских, папских или феодальных препятствий.

Несомненными недостатками конституции были краткость сроков полномочий и частые изменения в самой конституции. Злыми результатами стали фракции, заговоры, насилие, неразбериха, некомпетентность и неспособность республики разрабатывать и проводить такую последовательную и долгосрочную политику, которая обеспечивала стабильность и могущество Венеции. Соответствующим хорошим результатом стала напряженная атмосфера конфликтов и дебатов, которая учащала пульс, обостряла чувство, ум и остроумие, будоражила воображение и на целое столетие вознесла Флоренцию в культурные лидеры мира.

Политика во Флоренции представляла собой борьбу богатых семей и группировок — Риччи, Альбицци, Медичи, Ридольфи, Пацци, Питти, Строцци, Ручеллаи, Валори, Каппони, Содерини — за контроль над правительством. С 1381 по 1434 год, с некоторыми перерывами, Альбицци сохраняли свое господство в государстве и доблестно защищали богатых от бедных.

Род Медичи восходит к 1201 году, когда Кьяриссимо де Медичи был членом Совета коммуны.* Аверардо де Медичи, прапрадед Козимо, основал состояние семьи благодаря смелой торговле и разумному финансированию и был избран гонфалоньером в 1314 году. Внучатый племянник Аверардо, Сальвестро Медичи, ставший гонфалоньером в 1378 году, завоевал популярность семьи, выступая в защиту восставших бедняков. Внучатый племянник Сальвестро, Джованни ди Биччи Медичи, гонфалоньер в 1421 году, еще больше укрепил позиции семьи в народе, поддержав — хотя сам сильно страдал от этого — ежегодный налог (catasto) в размере половины одного процента на доход, который считался равным семи процентам от капитала человека (1427).12 Богатые люди, которые до этого пользовались налогом на подати или на голову, равным тому, что платили бедные, поклялись отомстить Медичи.

Джованни ди Биччи умер в 1428 году, завещав своему сыну Козимо доброе имя и самое большое состояние в Тоскане — 179 221 флорин ($4 480 525?).13 Козимо уже исполнилось тридцать девять лет, и он был полностью готов к осуществлению дальних замыслов фирмы. Они не ограничивались банковским делом: в них входило управление обширными фермами, производство шелка и шерстяных изделий, а также разнообразная торговля, связывавшая Россию и Испанию, Шотландию и Сирию, ислам и христианство. Козимо, строя церкви во Флоренции, не видел греха в том, чтобы заключать торговые соглашения и обмениваться дорогими подарками с турецкими султанами. Фирма специализировалась на импорте с Востока малогабаритных и дорогостоящих товаров, таких как специи, миндаль и сахар, и продавала их и другие товары в десятках европейских портов.

Козимо руководил всем этим со спокойным мастерством и находил время для политики. Как член Dieci, или Военного совета десяти, он вел Флоренцию к победе над Луккой, а как банкир финансировал войну, ссужая правительству крупные суммы. Его популярность вызывала зависть у других магнатов, и в 1433 году Ринальдо дельи Альбицци начал атаку на него как на планировавшего свергнуть республику и сделать себя диктатором. Ринальдо убедил Бернардо Гуаданьи, тогдашнего гонфалоньера, отдать приказ об аресте Козимо; Козимо сдался и был заключен в Палаццо Веккьо. Поскольку Ринальдо со своими вооруженными сторонниками господствовал в парламенте на площади Синьории, смертный приговор казался неминуемым. Но Козимо удалось передать тысячу дукатов (25 000 долларов?) Бернардо, который неожиданно стал более гуманным и пошел на компромисс, изгнав Козимо, его сыновей и главных сторонников на десять лет.14 Козимо поселился в Венеции, где благодаря своей скромности и средствам приобрел много друзей. Вскоре венецианское правительство стало использовать свое влияние, чтобы отозвать его. Синьория, избранная в 1434 году, была благосклонна к нему и отменила приговор о ссылке; Козимо вернулся с триумфом, а Ринальдо и его сыновья бежали.

Парламент назначал балию и наделял ее верховной властью. Отработав три коротких срока, Козимо отказался от всех политических должностей; «быть избранным на должность», — говорил он, — «часто вредно для тела и больно для души».15 Поскольку его враги покинули город, его друзья без труда стали доминировать в правительстве. Не нарушая республиканских форм, он сумел убеждением или деньгами добиться того, чтобы его приверженцы оставались на посту до конца его жизни. Его займы влиятельным семьям завоевывали или вынуждали их поддерживать его, его подарки духовенству вызывали их энтузиазм, а его общественные благотворительные акции, беспрецедентные по масштабу и щедрости, легко примиряли граждан с его правлением. Флорентийцы заметили, что конституция Республики не защищает их от аристократии богатства; поражение Чомпи впечатало этот урок в память общества. Если бы населению пришлось выбирать между Альбицци, которые благоволили богачам, и Медичи, которые благоволили средним классам и беднякам, оно не могло бы долго колебаться. Народ, угнетенный своими экономическими хозяевами и уставший от раздоров, приветствовал диктатуру во Флоренции в 1434 году, в Перудже в 1389 году, в Болонье в 1401 году, в Сиене в 1477 году, в Риме в 1347 и 1922 годах. «Медичи», — говорит Виллани, — «смогли достичь верховенства во имя свободы и при поддержке popolo и населения».16

Козимо использовал свою власть с проницательной умеренностью, иногда прибегая к насилию. Когда его друзья заподозрили, что Бальдаччо д'Ангиари готовит заговор с целью покончить с властью Козимо, они выбросили Бальдаччо из достаточно высокого окна, и Козимо не стал жаловаться; это было одно из его изречений, что «государствами не управляют с помощью заклятий». Он заменил фиксированный подоходный налог скользящей шкалой налогов на капитал, и его обвиняли в том, что он регулирует эти налоги, чтобы благоприятствовать своим друзьям и препятствовать своим врагам. За первые двадцать лет правления Козимо эти сборы составили 4 875 000 флоринов (121 875 000 долларов), а тех, кто уклонялся от их уплаты, бросали в тюрьму. Многие аристократы покинули город и вернулись к сельской жизни средневекового дворянства. Козимо принял их отъезд с невозмутимостью, заметив, что новых аристократов можно сделать из нескольких ярдов алой ткани.17

Народ одобрительно улыбался, отмечая, что сборы идут на управление и украшение Флоренции и что сам Козимо пожертвовал 400 000 флоринов (10 000 000 долларов?) на общественные работы и частные благотворительные организации;18 Это почти вдвое превышало сумму, которую он оставил своим наследникам.19 Он усердно трудился до конца своих семидесяти пяти лет, управляя одновременно и собственными владениями, и делами государства. Когда Эдуард IV Английский попросил о значительном займе, Козимо обязал его, не обращая внимания на неверность Эдуарда III, и король отплатил ему монетой и политической поддержкой. У Томмазо Парентучелли, епископа Болоньи, закончились средства, и он попросил помощи; Козимо оказал ему ее, а когда Парентучелли стал папой Николаем V, Козимо получил в управление все папские финансы. Чтобы разнообразные нити его деятельности не спутались, он вставал рано и почти каждый день отправлялся в свой офис, как американский миллионер. Дома он подрезал свои деревья и ухаживал за виноградниками. Он одевался просто, ел и пил умеренно и (после рождения незаконнорожденного сына от девушки-рабыни) вел тихую и упорядоченную семейную жизнь. Те, кто попадал в его дом, были поражены контрастом между домашней едой его личного стола и пышными пирами, которые он устраивал для иностранных сановников, чтобы привлечь их к общению и миру. Он был обычно гуманным, мягким, прощающим, сдержанным и в то же время известным своим сухим остроумием. Он был щедр к бедным, оплачивал налоги обедневших друзей и скрывал свою благотворительность, как и свою власть, в благородной анонимности. Боттичелли, Понтормо и Беноццо Гоццоли изобразили его: среднего роста, с оливковым цветом лица, с седыми редеющими волосами, длинным острым носом и серьезным, добродушным ликом, выражающим проницательную мудрость и спокойную силу.

Его внешняя политика была посвящена организации мира. Придя к власти после серии разорительных конфликтов, Козимо заметил, как война, фактическая или неминуемая, тормозит развитие торговли. Когда после смерти Филиппо Мария правление Висконти в Милане рухнуло в хаос, а Венеция угрожала поглотить герцогство и господствовать над всей Северной Италией до самых ворот Флоренции, Козимо послал Франческо Сфорца, чтобы тот утвердился в Милане и сдержал продвижение венецианцев. Когда Венеция и Неаполь заключили союз против Флоренции, Козимо призвал к такому количеству займов, сделанных их гражданам, что их правительства были вынуждены заключить мир.20 После этого Милан и Флоренция противостояли Венеции и Неаполю в таком равновесии сил, что ни одна из сторон не решалась рисковать войной. Эта политика равновесия сил, задуманная Козимо и продолженная Лоренцо, обеспечила Италии те десятилетия мира и порядка, с 1450 по 1492 год, в течение которых города разбогатели настолько, что смогли финансировать раннее Возрождение.

К счастью для Италии и всего человечества, Козимо заботился о литературе, учености, философии и искусстве не меньше, чем о богатстве и власти. Он был человеком образованным и со вкусом; он хорошо знал латынь, а также греческий, иврит и арабский; Он был достаточно широк, чтобы оценить благочестие и живопись Фра Анджелико, увлекательное плутовство Фра Филиппо Липпи, классический стиль рельефов Гиберти, смелую оригинальность скульптуры Донателло, грандиозные церкви Брунеллеско, сдержанная мощь архитектуры Микелоццо, языческий платонизм Гемистуса Плето, мистический платонизм Пико и Фичино, утонченность Альберти, ученая вульгарность Поджо, библиолатризм Никколо де' Никколи; И все эти люди испытали на себе его щедрость. Он привез во Флоренцию Иоаннеса Аргиропулоса, чтобы тот обучал молодежь языку и литературе Древней Греции, и в течение двенадцати лет изучал с Фичино классиков Греции и Рима. Значительную часть своего состояния он потратил на сбор классических текстов, так что самым дорогим грузом его кораблей во многих случаях были рукописи, привезенные из Греции или Александрии. Когда Никколо де Никколи разорился на покупке древних рукописей, Козимо открыл для него неограниченный кредит в банке Медичи и поддерживал его до самой смерти. Он нанял сорок пять переписчиков под руководством книготорговца-энтузиаста Веспасиано да Бистиччи для переписывания тех рукописей, которые нельзя было купить. Все эти «драгоценные миниатюры» он разместил в комнатах монастыря Сан-Марко, в аббатстве Фьезоле или в своей собственной библиотеке. Когда Никколи умер (1437), оставив восемьсот рукописей стоимостью 6000 флоринов (150 000 долларов), а также множество долгов и назначив шестнадцать доверенных лиц, которые должны были распорядиться книгами, Козимо предложил взять на себя долги, если он сможет распределить тома. Так и было решено, и Козимо разделил коллекцию между библиотекой Сан-Марко и своей собственной. Все эти коллекции были открыты для учителей и студентов без взимания платы. Флорентийский историк Варчи с патриотическим преувеличением сказал:

То, что греческие буквы не были полностью забыты, к огромному ущербу для человечества, и то, что латинские буквы были возрождены к безграничному благу людей, — этим вся Италия, да и весь мир, обязаны исключительно высокой мудрости и дружелюбию дома Медичи.21

Конечно, великая работа по возрождению была начата переводчиками в XII и XIII веках, арабскими комментаторами, Петраркой и Боккаччо. До Козимо его продолжали такие ученые и коллекционеры, как Салутати, Траверсари, Бруни и Валла; независимо от него его продолжали Никколи, Поджо, Филельфо, король Неаполя Альфонсо Великодушный и сотни других современников Козимо, даже его изгнанный соперник, Палла Строцци. Но если мы включим в наше суждение не только Козимо-патриция, но и его потомков Лоренцо Великолепного, Льва X и Климента VII, мы можем признать, что в покровительстве образованию и искусству Медичи не было равных ни одной другой семье за всю известную историю человечества.

Именно при Медичи или в их время гуманисты захватили умы Италии, обратили их от религии к философии, от неба к земле и открыли изумленному поколению богатства языческой мысли и искусства. Эти люди, помешанные на учености, получили, еще Ариосто,22 имя umanisti, потому что они называли изучение классической культуры umanità — «гуманитарными науками», или literae humaniores — не «более человечными», а более человечными буквами. Теперь надлежащим предметом изучения человечества должен был стать человек, во всей потенциальной силе и красоте его тела, во всей радости и боли его чувств и ощущений, во всем хрупком величии его разума; и в них наиболее обильно и совершенно раскрыт в литературе и искусстве Древней Греции и Рима. Это и был гуманизм.

Почти все латинские и многие греческие классики, дошедшие до наших дней, были известны средневековым ученым то тут, то там; а тринадцатый век был знаком с крупнейшими языческими философами. Но тот век почти не обращал внимания на греческую поэзию, и многие древние достойные произведения, почитаемые нами сегодня, лежали заброшенными в монастырских или соборных библиотеках. Именно в таких забытых уголках Петрарка и его последователи нашли «потерянных» классиков, «нежных пленников», как он их называл, «удерживаемых в плену варварскими тюремщиками». Боккаччо, посетив Монте-Кассино, был потрясен, обнаружив драгоценные манускрипты, гниющие в пыли или изуродованные для изготовления псалтырей или амулетов. Поджио, посетив швейцарский монастырь Сен-Галл во время заседания Констанцского собора, нашел «Институции» Квинтилиана в мрачном подземелье и, возвращая свитки, почувствовал, что старый педагог протягивает руки, умоляя спасти его от «варваров», ибо этим именем культурные итальянцы, как древние греки и римляне, называли своих мужественных завоевателей за Альпами. Только Поджио, которого не остановили ни зимние холода, ни снег, эксгумировал из таких могил тексты Лукреция, Колумеллы, Фронтина, Витрувия, Валерия Флакка, Тертуллиана, Плавта, Петрония, Аммиана Марцеллина и несколько главных речей Цицерона. Колуччо Салютати раскопал письма Цицерона ad familiares в Верчелли (1389); Герардо Ландриани нашел трактаты Цицерона по риторике в старом сундуке в Лоди (1422); Амброджио Траверсари спас Корнелия Непоса от забвения в Падуе (1434); Агрикола, Германия и Диалоги Тацита были обнаружены в Германии (1455); первые шесть книг «Анналов» Тацита и полная рукопись писем младшего Плиния были найдены в монастыре Корвей (1508) и стали достоянием Льва X.

За полвека до взятия турками Константинополя дюжина гуманистов училась или путешествовала по Греции; один из них, Джованни Ауриспа, привез в Италию 238 рукописей, включая пьесы Эсхила и Софокла; другой, Франческо Филельфо, спас из Константинополя (1427) тексты Геродота, Фукидида, Полибия, Демосфена, Эсхина и Аристотеля, а также семь драм Еврипида. Когда такие литературные исследователи возвращались в Италию со своими находками, их встречали как победоносных генералов, а князья и прелаты хорошо платили за долю трофеев. Падение Константинополя привело к потере многих классических произведений, ранее упоминавшихся византийскими писателями как хранившиеся в библиотеках этого города; тем не менее тысячи томов были спасены, и большинство из них попало в Италию; по сей день лучшие рукописи греческих классиков находятся в Италии. На протяжении трех столетий, от Петрарки до Тассо, люди собирали рукописи с филателистической страстью. Никколо де Никколи тратил на это больше, чем имел; Андреоло де Очи был готов пожертвовать домом, женой, жизнью, чтобы пополнить свою библиотеку; Поджио страдал, когда видел, что деньги тратятся на что-то еще, кроме книг.

Последовала редакционная революция. Восстановленные тексты изучались, сравнивались, исправлялись и объяснялись в ходе научной кампании, развернувшейся от Лоренцо Валлы в Неаполе до сэра Томаса Мора в Лондоне. Поскольку во многих случаях эти труды требовали знания греческого языка, Италия — а позже Франция, Англия и Германия — обратилась с призывом искать учителей греческого. Ауриспа и Филельфо изучали язык в самой Греции. После того как Мануил Хрисолорас прибыл в Италию (1397) в качестве византийского посланника, Флорентийский университет уговорил его присоединиться к своему факультету в качестве профессора греческого языка и литературы. Среди его учеников были Поджио, Палла Строцци, Марсуппини и Манетти. Леонардо Бруни, изучавший право, под влиянием Хризолораса бросил это занятие ради изучения греческого; «Я отдался его учению с таким рвением, — рассказывает он, — что мои сны по ночам были наполнены тем, что я узнал от него днем».23 Кто сейчас может представить, что когда-то греческая грамматика была приключением и романтикой?

В 1439 году греки встретились с итальянцами на Флорентийском соборе, и уроки языка, которыми они обменивались, принесли гораздо больше результатов, чем кропотливые переговоры по теологии. Там Гемистус Плето прочитал знаменитые лекции, которые положили конец господству Аристотеля в европейской философии и возвели Платона почти в ранг бога. Когда Собор разошелся, Иоанн Бессарион, прибывший на него в качестве епископа Никейского, остался в Италии и посвятил часть своего времени преподаванию греческого языка. Другие города заразились этой лихорадкой; Бессарион принес ее в Рим; Феодор Газа преподавал греческий в Мантуе, Ферраре (1444) и Риме (1451); Димитрий Халкондил преподавал в Перудже (1450), Падуе, Флоренции и Милане (ок. 1492–1511); Иоаннес Аргиропулос — в Падуе (1441), Флоренции (1456–71) и Риме (1471–86). Все эти люди приехали в Италию до падения Константинополя (1453), так что это событие сыграло незначительную роль в транзите греческого языка из Византии в Италию; но постепенное окружение Константинополя турками после 1356 года сыграло свою роль в убеждении греческих ученых отправиться на запад. Одним из тех, кто бежал после падения восточной столицы, был Константин Ласкарис, который преподавал греческий язык в Милане (1460–5), Неаполе и Мессине (1466–1501). Первой греческой книгой, напечатанной в Италии эпохи Возрождения, была его греческая грамматика.

Благодаря тому, что все эти ученые и их ученики с энтузиазмом работали в Италии, прошло совсем немного времени, и классики греческой литературы и философии были переведены на латынь с большей тщательностью, точностью и законченностью, чем в двенадцатом и тринадцатом веках. Гуарино перевел части Страбона и Плутарха; Траверсари — Диогена Лаэрция; Валла — Геродота, Фукидида и «Илиаду»; Перотти — Полибия; Фичино — Платона и Плотина. Платон, прежде всего, поразил и восхитил гуманистов. Они превозносили плавное изящество его стиля; они находили в «Диалогах» драму более яркую и современную, чем у Эсхила, Софокла или Еврипида; они завидовали и удивлялись свободе, с которой греки времен Сократа обсуждали самые важные проблемы религии и политики; и они думали, что нашли в Платоне, замутненном Плотином, мистическую философию, которая позволит им сохранить христианство, в которое они перестали верить, но не перестали любить. Вдохновленный красноречием Гемиста Плето и энтузиазмом его учеников во Флоренции, Козимо основал там (1445) Платоновскую академию для изучения Платона и предоставил Марсилио Фичино возможность посвятить полжизни переводу и изложению трудов Платона. Теперь, после четырехсотлетнего царствования, схоластика утратила свое господство в философии Запада; диалог и эссе заменили схоластический диспут как форму философского изложения, и бодрящий дух Платона вошел, как питательные дрожжи, в растущее тело европейской мысли.

Но по мере того как Италия все больше и больше восстанавливала свое собственное классическое наследие, восхищение гуманистов Грецией превзошло их гордость за литературу и искусство Древнего Рима. Они возродили латынь как средство живой литературы; они латинизировали свои имена, латинизировали термины христианского богослужения и жизни: Бог стал Iuppiter, Провидение — fatum, святые — divi, монахини — vestales, папа — pontifex maximus. В своей прозе они опирались на Цицерона, в поэзии — на Вергилия и Горация, а некоторые, как Филельфо, Валла и Полициан, достигли почти классической элегантности. Таким образом, в своем течении Ренессанс вернулся от греческого к латыни, от Афин к Риму; пятнадцать веков, казалось, отступили, и эпоха Цицерона и Горация, Овидия и Сенеки, казалось, возродилась. Стиль стал важнее содержания, форма восторжествовала над материей, и ораторское искусство величественных эпох вновь зазвучало в залах принцев и педагогов. Возможно, было бы лучше, если бы гуманисты использовали итальянский язык; но они смотрели на речь «Коммедии» и «Канцоньере» как на испорченную и вырождающуюся латынь (что почти так и было) и сожалели о том, что Данте выбрал простонародный язык. В результате гуманисты потеряли связь с живыми источниками литературы, а народ, оставив свои произведения аристократии, предпочитал веселые сказки-новеллы Саккетти и Банделло или захватывающую смесь войны и любви в романах, которые переводились или адаптировались на итальянский язык с французского. Тем не менее, это мимолетное увлечение умирающим языком и «бессмертной» литературой помогло итальянским авторам восстановить архитектуру, скульптуру и музыку стиля, а также сформулировать каноны вкуса и речи, которые подняли просторечие до литературной формы и установили цель и стандарт для искусства. В области истории именно гуманисты положили конец череде средневековых хроник, хаотичных и некритичных, тщательно изучив и согласовав источники, приведя материал в порядок и ясность, оживив и очеловечив прошлое, смешав биографию с историей, и подняв повествования до уровня философии, выявив причины, течения и следствия, изучив закономерности и уроки истории.

Гуманистическое движение распространилось по всей Италии, но до прихода флорентийца Медичи к папству его лидерами были почти все граждане или выпускники Флоренции. Колуччо Салютати, ставший в 1375 году ответственным секретарем или канцлером (cancellarius) при синьории, был связующим звеном между Петраркой и Боккаччо и Козимо, зная и любя всех троих. Публичные документы, составленные им, были образцами классической латыни и служили примером, которому стремились следовать чиновники Венеции, Милана, Неаполя и Рима; Джангалеаццо Висконти из Милана говорил, что Салутати нанес ему больше вреда совершенством стиля, чем могла бы принести целая армия наемников.24 Слава Никколо де' Никколи как стилиста латинского языка соперничала с его известностью как собирателя рукописей; Бруни называл его «цензором латинского языка» и, как и другие авторы, предоставлял Никколи свои собственные сочинения для исправления, прежде чем опубликовать их. Никколи заполнил свой дом античными классиками, статуями, надписями, вазами, монетами и драгоценными камнями. Он избегал женитьбы, чтобы она не отвлекала его от книг, но находил время для наложницы, украденной из постели его брата.25 Он открыл свою библиотеку для всех желающих учиться в ней и призывал молодых флорентийцев отказаться от роскоши ради литературы. Увидев богатого юношу, праздно проводящего день, Никколи спросил его: «Какова твоя цель в жизни?» «Хорошо провести время», — был откровенный ответ. «Но когда ваша молодость закончится, что вы будете делать?»26 Юноша понял, в чем дело, и отдал себя под опеку Никколи.

Леонардо Бруни, секретарь четырех пап, а затем (1427–44) флорентийского синьора, перевел несколько диалогов Платона на латынь, чье совершенство впервые полностью открыло Италии великолепие платоновского стиля; он написал латинскую Историю Флоренции, за которую Республика освободила его и его детей от налогов; а его речи сравнивали с речами Перикла. Когда он умер, настоятели устроили ему публичные похороны по примеру древних; его похоронили в церкви Санта-Кроче с его «Историей» на груди, а Бернардо Росселлино спроектировал для его места упокоения благородную и роскошную гробницу.

Родившийся, как и Бруни, в Ареццо и сменивший его на посту секретаря синьории, Карло Марсуппини поразил свое время тем, что носил в голове половину классиков Греции и Рима; он не оставил ни одного античного автора без цитаты в своей инаугурационной речи в качестве профессора литературы Флорентийского университета. Его восхищение языческой древностью было настолько велико, что он чувствовал себя призванным отвергнуть христианство;27 Тем не менее он стал на некоторое время апостольским секретарем при Римском престоле; и хотя о нем говорили, что он умер, не удосужившись принять таинства,28 он также был похоронен в Санта-Кроче под великолепным ораторием Джанноццо Манетти и богато украшенной гробницей работы Дезидерио да Сеттиньяно (1453). Манетти, произнесший эту хвалебную речь над атеистом, был человеком, чье благочестие соперничало с его образованностью. В течение девяти лет он почти не покидал свой дом и сад, погрузившись в классическую литературу и изучив иврит, а также латынь и греческий. Отправленный послом в Рим, Неаполь, Венецию, Геную, он очаровал всех и завоевал дружеские отношения, ценные для его правительства, благодаря своей культуре, либеральности и честности.

Все эти люди, кроме Салютати, входили в кружок, собиравшийся в городском доме или на загородной вилле Козимо, и возглавляли движение учености во время его восхождения на престол. Другой друг Козимо почти сравнялся с ним в качестве приверженца знаний. Амброджио Траверсари, генерал ордена камальдулитов, жил в келье в монастыре Санта-Мария дельи Анджели под Флоренцией. Он овладел греческим языком и испытывал угрызения совести из-за своей привязанности к классикам; он воздерживался от их цитирования в своих сочинениях, но раскрывал их влияние в латинском стиле, идиоматическая чистота которого потрясла бы всех знаменитых Грегори. Козимо, который знал, как примирить классику, а также высокие финансы с христианством, любил навещать его. Никколи, Марсуппини, Бруни и другие превратили его келью в литературное рандеву.

Самым активным и беспокойным из итальянских гуманистов был Поджио Браччолини. Он родился в бедности недалеко от Ареццо (1380), получил образование во Флоренции, изучал греческий язык под руководством Мануила Хрисолораса, зарабатывал на жизнь копированием рукописей, подружился с Салютати и в двадцать четыре года получил назначение на должность секретаря в папской канцелярии в Риме. Следующие полвека он служил в курии, никогда не принимая даже мелких орденов, но носил церковную одежду. Ценя его энергию и образованность, курия отправила его в дюжину миссий. Из них он то и дело отвлекался на поиски классических рукописей; его полномочия папского секретаря открыли ему доступ к самым ревностно охраняемым или самым небрежно игнорируемым сокровищам монастырских библиотек в Санкт-Галле, Лангре, Вайнгартене и Рейхенау; его добыча была столь богата, что Бруни и другие гуманисты назвали ее эпохальной. Вернувшись в Рим, он написал для Мартина V энергичную защиту церковных догм, а затем, в частных собраниях, вместе с другими служащими курии посмеялся над христианским вероучением.29 Он сочинял диалоги и письма на грубой, но непринужденной латыни, сатирически высмеивая пороки духовенства, даже практикуя их в меру своих возможностей. Когда кардинал Сант-Анджело упрекнул его в том, что у него есть дети, что вряд ли подобает человеку в церковной одежде, и в том, что он содержит любовницу, что кажется неподобающим для мирянина, Поджио ответил со свойственной ему дерзостью: «У меня есть дети, что подобает мирянину, и у меня есть любовница, что является старым обычаем духовенства».30 В пятьдесят пять лет он бросил любовницу, подарившую ему четырнадцать детей, и женился на девушке восемнадцати лет. Тем временем он почти основал современную археологию, собирая древние монеты, надписи и статуи и с научной точностью описывая сохранившиеся памятники классического Рима. Он сопровождал папу Евгения IV на Флорентийский собор, ссорился с Франческо Филельфо и обменивался с ним восторженными ругательствами самой грубой непристойности, пересыпая их обвинениями в воровстве, атеизме и содомии. Снова оказавшись в Риме, он с особым удовольствием работал на папу-гуманиста Николая V. В семьдесят лет он написал свою знаменитую Liber facetiarum, сборник рассказов, сатир и непристойностей. Когда Лоренцо Валла стал работать в папском секретариате, Поджо напал на него в новой серии Invectivae, обвинив в воровстве, подлоге, предательстве, ереси, пьянстве и безнравственности. Валла ответил, посмеявшись над латынью Поджио, приведя его прегрешения против грамматики и идиоматики и выставив его в стороне как дурака в зрелом возрасте.31 Никто, кроме непосредственной жертвы, не воспринимал такие литературные нападки всерьез; это были конкурсные эссе по латинскому языку; более того, Поджио заявил в одном из них, что покажет, насколько хорошо классическая латынь может выражать самые современные идеи и самые частные проблемы. Он был настолько искусен в эрудиции, что «весь мир», по словам Веспасиано, «боялся его».32 Его перо, как и перо более позднего Аретина, стало орудием шантажа. Когда Альфонсо Неаполитанский затянул с признанием подаренной Поджо «Киропедии» Ксенофонта, переведенной на латынь, разгневанный гуманист намекнул, что хорошее перо может уколоть любого короля, и Альфонсо поспешно послал ему 500 дукатов, чтобы тот придержал язык. Наслаждаясь всеми инстинктами и порывами в течение семидесяти лет, Поджио написал трактат De miseriis humanae conditionis, в котором считал, что беды жизни перевешивают радости, и пришел к выводу, подобно Солону, что самые счастливые люди — это те, кто избегает рождения.33 В семьдесят два года он вернулся во Флоренцию, вскоре стал секретарем синьории и, наконец, был избран в саму синьорию. Он выразил свою признательность, написав историю Флоренции в стиле древних — политика, война и воображаемые речи. Другие гуманисты вздохнули с облегчением, когда, наконец, в возрасте семидесяти девяти лет он умер (1459). Его похоронили в Санта-Кроче; его статуя работы Донателло была установлена на фасаде дуомо, а в 1560 году, в результате некоторых переделок, она была установлена внутри собора как один из двенадцати апостолов.34

Очевидно, что христианство, как в богословии, так и в этике, утратило влияние, пожалуй, на большинство итальянских гуманистов. Некоторые из них, такие как Траверсари, Бруни и Манетти во Флоренции, Витторино да Фельтре в Мантуе, Гуарино да Верона в Ферраре и Флавио Бьондо в Риме, остались верны вере. Но для многих других открытие греческой культуры, продолжавшейся тысячу лет и достигшей высот в литературе, философии и искусстве в полной независимости от иудаизма и христианства, стало смертельным ударом по их вере в паулинскую теологию или в доктрину nulla salus extra ecclesiam — «нет спасения вне Церкви». Сократ и Платон стали для них неканонизированными святыми; династия греческих философов казалась им выше греческих и латинских отцов; проза Платона и Цицерона заставляла даже кардинала стыдиться греческого языка Нового Завета и латыни перевода Иеронима; величие императорского Рима казалось им благороднее робкого ухода убежденных христиан в монашеские кельи; свободомыслие и поведение греков времен Перикла или римлян времен Августа вызывали у многих гуманистов зависть, которая разбивала вдребезги христианский кодекс смирения, потусторонности, непорочности; они недоумевали, почему они должны подчинять тело, разум и душу власти церковников, которые сами теперь радостно обращены к миру. Для этих гуманистов десять веков между Константином и Данте были трагической ошибкой, дантовской потерей правильного пути; прекрасные легенды о Деве Марии и святых исчезли из их памяти, чтобы освободить место для «Метаморфоз» Овидия и двусмысленных од Горация; великие соборы теперь казались варварскими, а их исхудалые статуи потеряли всякое очарование для глаз, которые видели, пальцев, которые касались, Аполлона Бельведерского.

Поэтому гуманисты в целом вели себя так, словно христианство было мифом, отвечающим потребностям народного воображения и морали, но не подлежащим серьезному восприятию со стороны эмансипированных умов. Они поддерживали его в своих публичных заявлениях, исповедовали спасительную ортодоксию и пытались согласовать христианскую доктрину с греческой философией. Сама попытка предала их; негласно они признали разум высшим судом и почитали диалоги Платона наравне с Новым Заветом. Подобно софистам досократовской Греции, они прямо или косвенно, вольно или невольно подрывали религиозную веру своих слушателей. Их жизнь отражала их фактическое вероисповедание; многие из них принимали и практиковали этику язычества в чувственном, а не в стоическом смысле. Единственное бессмертие, которое они признавали, — это то, которое приходит через запись великих деяний; они своими перьями, а не Бог, наделяли людей им, определяли их вечную славу или позор. Через поколение после Козимо они согласились бы поделиться этой магической силой с художниками, которые вырезали или расписывали чучела покровителей или строили благородные здания, сохранявшие имя дарителя. Желание покровителей добиться такого мирского бессмертия было одной из самых сильных движущих сил в искусстве и литературе Возрождения.

Влияние гуманистов на протяжении целого века было доминирующим фактором в интеллектуальной жизни Западной Европы. Они научили писателей более острому чувству структуры и формы; они научили их также искусству риторики, излишествам языка, абракадабре мифологии, фетишизму классического цитирования, принесению значимости в жертву правильности речи и красоте стиля. Их увлечение латынью на столетие (1400–1500) отсрочило развитие итальянской поэзии и прозы. Они освободили науку от теологии, но препятствовали ей, поклоняясь прошлому и делая упор на эрудицию, а не на объективное наблюдение и оригинальное мышление. Как ни странно, наименьшее влияние они оказали в университетах. В Италии они уже были старыми, а в Болонье, Падуе, Пизе, Пьяченце, Павии, Неаполе, Сиене, Ареццо, Лукке факультеты права, медицины, теологии и «искусств», то есть языка, литературы, риторики и философии, были слишком закостенелыми в средневековых обычаях, чтобы допустить новый акцент на античную культуру; в лучшем случае они уступали, то тут, то там, кафедру риторики гуманисту. Влияние «возрождения письма» распространялось главным образом через академии, основанные князьями-покровителями во Флоренции, Неаполе, Венеции, Ферраре, Мантуе, Милане и Риме. Там гуманисты диктовали на греческом или латинском языке классический текст, который они собирались обсудить; на каждом этапе они комментировали на латыни грамматические, риторические, географические, биографические и литературные аспекты текста; их ученики записывали продиктованный текст и, на полях, большую часть комментариев; таким образом, копии классиков, а также комментарии к ним, множились и расходились по миру. Таким образом, эпоха Козимо была скорее периодом преданной учености, чем творческой литературы. Грамматика, лексикография, археология, риторика и критический пересмотр классических текстов были литературной славой того времени. Были созданы форма, механизм и содержание современной эрудиции; был построен мост, по которому наследие Греции и Рима перешло в современное сознание.

Со времен софистов ученые не занимали столь высокого места в обществе и политике. Гуманисты стали секретарями и советниками сенатов, синьоров, герцогов и пап, отвечая на их благосклонность классическими восхвалениями, а на их поношения — ядовитыми эпиграммами. Они превратили идеал джентльмена из человека с готовой шпагой и лязгающими шпорами во всесторонне развитую личность, достигшую мудрости и достоинства путем впитывания культурного наследия расы. Престиж их образованности и очарование их красноречия покорили заальпийскую Европу в то самое время, когда оружие Франции, Германии и Испании готовилось к завоеванию Италии. Страна за страной получала прививку новой культуры и переходила от средневековья к современности. В том же веке, когда была открыта Америка, были заново открыты Греция и Рим; литературные и философские преобразования имели для человеческого духа гораздо более глубокие результаты, чем кругосветные путешествия и исследования земного шара. Ведь именно гуманисты, а не мореплаватели освободили человека от догм, научили его любить жизнь, а не размышлять о смерти, и сделали европейский разум свободным.

Гуманизм повлиял на искусство в последнюю очередь, потому что он апеллировал скорее к интеллекту, чем к чувству. Главным покровителем искусства по-прежнему оставалась Церковь, а главной целью искусства — донести христианскую историю до людей, лишенных букв, и украсить дом Божий. Богородица и ее Младенец, страдающий и распятый Христос, пророки, апостолы, отцы и святые оставались необходимыми сюжетами скульптуры и живописи, даже в малом искусстве. Однако постепенно гуманисты привили итальянцам более чувственное восприятие красоты; откровенное восхищение здоровым человеческим телом — мужским или женским, предпочтительно обнаженным — пропитало образованные слои; утверждение жизни в литературе Возрождения, в противовес средневековому созерцанию иного мира, придало искусству тайный светский уклон; и, находя итальянских Афродит для позирования девственницам, а итальянских Аполлонов — Себастьянам, художники эпохи Лоренцо и позже вносили языческие мотивы в христианское искусство. В XVI веке, когда светские князья соперничали с церковниками в финансировании художников, Венус и Ариадна, Дафна и Диана, Музы и Грации бросили вызов господству Девы; но Мария, скромная мать, сохранила свое благотворное господство до конца искусства Ренессанса.

«Будь проклят тот, кто придумал эту жалкую готическую архитектуру!» — восклицал Антонио Филарете в 1450 году; «только варварский народ мог принести ее в Италию».35 Эти стеклянные стены вряд ли подходили солнцу Италии; эти летящие контрфорсы — хотя в Нотр-Дам де Пари они были выкованы в красивую раму, как струи фонтана, окаменевшие в своем потоке, — казались южанам неприглядными строительными лесами, оставленными строителями, которые не смогли придать своим сооружениям самостоятельную устойчивость. Готический стиль остроконечных арок и вздымающихся сводов хорошо выражал чаяния нежных душ, устремленных от трудовой почвы к утешительному небу; но люди, вновь одетые в богатство и легкость, желали теперь украшать жизнь, а не бежать от нее или портить ее; земля должна была стать небом, а они сами — богами.

Архитектура итальянского Ренессанса не была в основном восстанием против готики, ведь готика никогда не завоевывала Италию. Всевозможные стили и влияния сказали свое слово в экспериментах XIV и XV веков: тяжелые колонны и круглые арки ломбардского романского стиля, греческий крест на некоторых планах, византийская подвеска и купол, величественное изящество кампанил, перекликающихся с мусульманскими минаретами, стройные колонны тосканских клуатров, напоминающих мечеть или классические портики, балочные потолки Англии и Германии, желобчатый свод, огивы и ажур готики, гармоничное величие римских фасадов, и, прежде всего, простая сила базиликанского нефа, обрамленного поддерживающими его нефами: все это плодотворно смешалось в Италии, когда гуманисты обратили архитектурный взор к руинам Рима. Тогда разбитые колоннады Форума, поднимающиеся сквозь средневековый туман, показались итальянским глазам прекраснее византийских причуд Венеции, мрачного величия Шартра, хрупкой дерзости Бове или мистических просторов амьенского свода. Построить заново с колоннами, тонко выточенными, крепко врезанными в массивные цоколи, увенчанными цветущими капителями и скрепленными непоколебимыми архитравами — это стало, благодаря нащупыванию погребенного, но живого прошлого, мечтой и страстью таких людей, как Брунеллеско, Альберти, Микелоццо, Микеланджело и Рафаэль.

«О Филиппо Брунеллеско, — писал патриот Вазари, — можно сказать, что ему было дано небесами придать архитектуре новые формы, после того как она блуждала в течение многих веков».36 Как и многие художники итальянского Возрождения, он начинал как ювелир. Он перешел к скульптуре и на некоторое время вступил в дружеское соперничество с Донателло. Он соперничал ним и Гиберти за заказ на создание бронзовых дверей флорентийского баптистерия; когда он увидел эскизы Гиберти, то назвал их превосходящими свои собственные, и вместе с Донателло покинул Флоренцию, чтобы изучать перспективу и дизайн в Риме. Там он был очарован античной и средневековой архитектурой, измерил основные здания во всех их элементах, восхитился куполом Пантеона Агриппы шириной 142 фута и задумал увенчать таким куполом недостроенный собор Санта-Мария-дель-Фьоре в городе своего рождения. Он вернулся во Флоренцию вовремя, чтобы принять участие в конференции архитекторов и инженеров по проблеме кровли восьмиугольного хора собора, 138½ футов в поперечнике. Филиппо предложил купол, но экспансивное давление, которое такой огромный купол мог бы оказать на стены, не поддерживаемые внешними контрфорсами или внутренними балками, показалось участникам конференции запретным препятствием. Всему миру известна история яйца Брунеллеско: как он бросил вызов другим художникам, чтобы заставить яйцо стоять на конце, и, после того как все остальные потерпели неудачу, сам добился успеха, прижав тупой и пустой конец к столу. Когда они возразили, что могли бы сделать то же самое, он ответил, что они будут предъявлять подобные претензии после того, как он накроет собор куполом. Он получил заказ. В течение четырнадцати лет (1420–34) он трудился над задачей, преодолевая тысячи трудностей, поднимая купол на 133 фута над вершинами несущих стен. Наконец он был закончен и прочно стоял на своем месте; весь город прославлял его как первое крупное достижение — за одним исключением, самое смелое — в архитектуре эпохи Возрождения. Когда столетие спустя Микеланджело планировал купол собора Святого Петра, и ему сказали, что у него есть возможность превзойти Брунеллеско, он ответил: «Я сделаю купол сестры, больше, но не красивее».37 И по сей день роскошный разноцветный купол доминирует над панорамой Флоренции с красными крышами, расположившейся, словно ложе из роз, на лоне тосканских холмов, на много миль вокруг.

Хотя Филиппо взял свою концепцию из Пантеона, он пошел на компромисс с тосканским готическим стилем флорентийского собора, изогнув свой купол по линиям готической остроконечной арки. Но в зданиях, которые ему разрешили проектировать с нуля, он сделал свой классический переворот более явным и полным. В 1419 году он начал для отца Козимо церковь Сан-Лоренцо; он закончил только «Старую сакристию», но и там он выбрал базилианскую форму, колоннаду и антаблемент, а также романскую арку в качестве элементов своего плана. В клуатрах Санта-Кроче он построил для семьи Пацци красивую часовню, снова напоминающую купол и колоннадный портик Пантеона; и в тех же клуатрах он спроектировал прямоугольный портал с рифлеными колоннами, цветущими капителями, скульптурным архитравом и рельефами люнета, который сформировал стиль ста тысяч дверей эпохи Возрождения и сохранился повсюду в Западной Европе и Америке. Он начал строить церковь Санто-Спирито по классическим образцам, но умер, когда стены еще не отошли от земли. В 1446 году труп страстного строителя покоился в соборе под возведенным им куполом, и от Козимо до простого рабочего, трудившегося там, жители Флоренции скорбели о том, что гении должны умирать. «Он жил как добрый христианин, — говорит Вазари, — и оставил миру аромат своей доброты….. Со времен древних греков и римлян и до наших дней не было человека более редкого и более превосходного».38

В своем архитектурном энтузиазме Брунеллеско разработал для Козимо проект дворца, столь обширного и богато украшенного, что скромный диктатор, опасаясь зависти, отказал себе в роскоши увидеть, как он обретает форму. Вместо этого он поручил Микелоццо ди Бартоломмео (1444) построить для него, его семьи и его кабинетов существующий Палаццо Медичи или Риккарди, толстые каменные стены которого, лишенные орнамента, свидетельствуют о социальных беспорядках, семейных распрях, ежедневном страхе насилия или бунта, которые придавали изюминку флорентийской политике. Огромные железные ворота открывали друзьям и дипломатам, художникам и поэтам доступ во двор, украшенный скульптурами Донателло, а затем в комнаты умеренной пышности и капеллу, украшенную величественными и красочными фресками Беноццо Гоццоли. Здесь Медичи прожили до 1538 года, с перерывами на изгнание; но, конечно, они часто покидали эти мрачные стены, чтобы погреться на солнышке на виллах, которые Козимо построил за городом в Кареджи и Кафаджоло, а также на склонах Фьезоле. Именно в этих сельских уединениях Козимо и Лоренцо со своими друзьями и протеже укрывались от политики в поэзии, философии и искусстве, а в Кареджи отец и внук уходили на свидание со смертью. Заглядывая время от времени за пределы могилы, Козимо выделил значительные суммы на возведение аббатства во Фьезоле и перестройку старого монастыря Сан-Марко. Микелоццо спроектировал изящные клуатры, библиотеку для книг Никколи и келью, где Козимо иногда удалялся от своих друзей и проводил день в размышлениях и молитвах.

В этих предприятиях Микелоццо был его любимым архитектором и неизменным другом, который сопровождал его в изгнание и вернулся вместе с ним. Вскоре после этого Синьория поручила Микелоццо деликатную задачу по укреплению Палаццо Веккьо от угрожающего обрушения. Он восстановил церковь Сантиссима Аннунциата, сделал для нее прекрасный табернакль и показал себя скульптором, украсив ее статуей Святого Иоанна Крестителя. Для сына Козимо, Пьеро, он построил великолепную мраморную капеллу в церкви Сан-Миниато на холме. Он объединил свое мастерство с мастерством Донателло, чтобы спроектировать и вырезать очаровательную «кафедру с поясом» на фасаде собора в Прато. В любой другой стране в ту эпоху Микелоццо возглавил бы свое архитектурное племя.

Тем временем купеческая аристократия возводила гордые гражданские залы и дворцы. В 1376 году синьория поручила Бенчи ди Чионе и Симоне ди Франческо Таленти построить портик напротив Палаццо Веккьо в качестве трибуны для правительственной оратории; в XVI веке он стал известен как Лоджия деи Ланци из-за немецких улан, которых разместил там герцог Козимо I. Самый великолепный частный дворец во Флоренции был построен (1459) для банкира Луки Питти Лукой Фанчелли по планам Брунеллеско, сделанным за девятнадцать лет до этого. Питти был почти так же богат, как Козимо, но не так мудро скромен; он оспаривал власть Козимо и черпал у него острые советы:

Вы стремитесь к неопределенному, я — к определенному. Вы устанавливаете свою лестницу в воздухе, я ставлю свою на землю….. Мне кажется справедливым и естественным, что я должен желать, чтобы честь и репутация моего дома превзошла вашу. Поэтому давайте поступим как две большие собаки, которые при встрече обнюхивают друг друга, показывают зубы, а затем расходятся в разные стороны. Ты займешься своими делами, я — своими.39

Питти продолжал плести заговоры; после смерти Козимо он задумал сместить Пьеро Медичи от власти. Он совершил единственное преступление, которое повсеместно осуждалось в эпоху Возрождения, — потерпел неудачу. Он был изгнан и разорен, а его дворец остался недостроенным на целое столетие.

Подражание классическим формам было более тщательным в скульптуре, чем в архитектуре. Вид и изучение римских развалин, а также случайное обнаружение какого-нибудь римского шедевра приводили скульпторов Италии в восторженный экстаз. Когда Гермафродита, который сейчас находится в галерее Боргезе, с его нейтральной спиной, скромно повернутой к зрителю, нашли в винограднике Сан Чельсо, Гиберти написал о нем: «Никакой язык не в состоянии описать выучку и искусство, проявленные в ней, или отдать справедливость ее мастерскому стилю»; совершенство таких работ, по его словам, ускользает от глаз, и можно оценить, лишь проведя рукой по мраморной поверхности и изгибам.40 По мере того как число этих эксгумированных реликвий росло, итальянский ум постепенно привыкал к обнаженной натуре в искусстве; изучение анатомии стало таким же домом в боттегах художников, как и в медицинских залах; вскоре обнаженные модели использовались без страха и упрека. Получив такой стимул, скульптура перешла от подчинения архитектуре, а каменные или лепные рельефы — к круглым статуям из бронзы или мрамора.

Но именно в рельефе скульптура одержала свой первый и самый известный триумф во Флоренции времен Козимо. Уродливый полосатый баптистерий, стоявший перед собором, мог быть искуплен только случайным орнаментом. Якопо Торрити украсил трибуну, а Андреа Тафи — купол многолюдными мозаиками; Андреа Пизано отлил двойной бронзовый портал для южного фасада (1330–6); теперь (1401) флорентийская синьория, совместно с гильдией торговцев шерстью и чтобы убедить божество прекратить чуму, выделила щедрую сумму на обеспечение баптистерия бронзовой дверью для северной стороны. Был объявлен конкурс; всем художникам Италии было предложено представить свои проекты; наиболее успешным — Брунеллеско, Якопо делла Кверча, Лоренцо Гиберти и некоторым другим — было поручено и оплачено отлить в бронзе образец панели, изображающей жертвоприношение Исаака Авраамом. Через год готовые панно были представлены тридцати четырем судьям — скульпторам, художникам и ювелирам. По общему мнению, работа Гиберти была лучшей, и двадцатипятилетний юноша приступил к изготовлению первой пары своих знаменитых бронзовых дверей.

Только те, кто внимательно изучал этот северный портал, могут понять, почему на его создание и отливку ушла большая часть двадцати одного года. Гиберти помогали Донателло, Микелоццо и многочисленный штат помощников; все как будто решили, и вся Флоренция ожидала, что это будут лучшие бронзовые рельефы в истории искусства. Гиберти разделил пару на двадцать восемь панелей: двадцать рассказывали о жизни Христа, четыре изображали апостолов, четыре — докторов церкви. Когда все это было спроектировано, раскритиковано, переделано, отлито и установлено на двери, дарители, не жалея уже потраченных 22 000 флоринов (550 000 долларов), поручили Гиберти сделать соответствующую двойную дверь для восточной стороны Баптистерия (1425). В этом втором начинании, продолжавшемся двадцать семь лет, Гиберти помогали люди, уже прославившиеся или вскоре ставшие таковыми: Брунеллеско, Антонио Филарете, Паоло Уччелло, Антонио дель Поллайуоло и другие; в процессе работы его мастерская превратилась в художественную школу, воспитавшую дюжину гениев. Как первая пара дверей иллюстрировала Новый Завет, так теперь Гиберти на десяти панелях представил сцены Ветхого Завета, от сотворения человека до визита царицы Савской к Соломону; в бордюрах он добавил двадцать фигур почти в полный рост и разнообразный орнамент — животный и цветочный, превосходящий по красоте. Здесь Средневековье и Ренессанс встретились в совершенной гармонии: на первой же панели средневековые темы сотворения Адама, искушения Евы и изгнания из Эдема были обработаны классическим потоком драпировок и смелым изобилием обнаженных натур; а Ева, выходящая из плоти Адама, соперничала с эллинистическим рельефом Афродиты, поднимающейся из моря. Люди были поражены, обнаружив на заднем плане пейзажи, почти столь же точные в перспективе и столь же богатые деталями, как на лучших картинах того времени. Некоторые жаловались, что эта скульптура слишком сильно посягает на живопись и переступает через традиции классического рельефа; это было академически верно, но эффект был ярким и превосходным. Вторая двойная дверь, по общему мнению, была еще прекраснее первой; Микеланджело считал ее «настолько прекрасной, что она украсила бы вход в рай», а Вазари, несомненно, думая только о рельефах, назвал ее «совершенной во всех отношениях, самым прекрасным шедевром в мире, будь то древние или современные».41 Флоренция была так довольна, что избрала Гиберти в синьоры и подарила ему значительное имущество, чтобы поддержать его преклонные годы.

Вазари полагал, что Донателло был в числе художников, выбранных для создания пробных панелей для дверей баптистерия; но Донателло в то время было всего шестнадцать лет. Ласковое уменьшительное имя, которым его называли друзья и потомки, обозначало Донато ди Никколо ди Бетто Барди. В мастерской Гиберти он научился своему искусству лишь частично; вскоре он стал самостоятельным, перешел от женственного изящества гибертианских рельефов к мужественной круглой скульптуре и произвел революцию в скульптуре не столько благодаря принятию классических методов и целей, сколько благодаря бескомпромиссной верности природе и тупой силе своей оригинальной личности и стиля. Он был независимым духом, таким же жестким, как его Давид, таким же смелым, как его Святой Георгий.

Его гений развивался не так быстро, как у Гиберти, но достиг большего размаха и высот. Когда он созрел, то породил шедевры с безрассудной плодовитостью, пока Флоренция не была населена его статуями, а страны за Альпами не отозвались на его славу. В двадцать два года он соперничал с Гиберти, вырезав для Сан-Микеле фигуру святого Петра; в двадцать семь он превзошел его, добавив к этому сооружению святого Марка, такого сильного, простого и искреннего, что «было бы невозможно, — говорил Микеланджело, — отвергнуть Евангелие, проповедуемое таким прямым человеком, как этот».*42 В двадцать три года Донателло поручили вырезать Давида для собора; это был лишь первый из многих Давидов, сделанных им; тема никогда не переставала радовать его фантазию; возможно, его лучшей работой является бронзовый Давид, заказанный Козимо, отлитый в 1430 году, установленный во дворе дворца Медичи, а теперь находящийся в Барджелло. Здесь обнаженная фигура в круге дебютировала в скульптуре Ренессанса: тело, гладкое, с упругой текстурой юной плоти, лицо, возможно, слишком греческое в профиль, шлем, безусловно, слишком греческий; в этом случае Донателло отбросил реализм, дал волю воображению и почти сравнялся с более известной фигурой будущего древнееврейского царя, выполненной Микеланджело.

С Крестителем он не добился такого успеха; это была мрачная тема, чуждая его земному духу; две статуи Иоанна в Барджелло безжизненны и нелепы. Гораздо прекраснее каменный рельеф головы ребенка, названный без всякой причины Сан Джованнино — юный святой Иоанн. Георгий в том же Салоне Донателлиано объединяет весь идеализм воинствующего христианства со сдержанными линиями греческого искусства: фигура твердо и уверенно стоит на ногах, тело зрелое и сильное, голова готически овальная, но в то же время предображающая классического Брута Буонаротти. Для фасада собора во Флоренции он сделал две мощные фигуры — Иеремии и Хаббакука, причем последний был настолько лысым, что Донателло назвал его lo Zuccone, «большая тыква». На Лоджии деи Ланци бронзовая Юдифь Донателло, выполненная по заказу Козимо, все еще размахивает мечом над Олоферном; одурманенный вином генерал спокойно спит перед своим обезглавливанием; он мастерски задуман и отлит; но юная тиранида, перегруженная драпировкой, подходит к своему подвигу с неподобающим спокойствием.

Во время короткой поездки в Рим (1432) Донателло создал классический табернакль из мрамора для старого собора Святого Петра. Вероятно, в Риме он изучал портретные бюсты, сохранившиеся со времен Империи; в любом случае, именно он создал первую значительную портретную скульптуру эпохи Возрождения. Его шеф-поваром в портретной живописи стал бюст политического деятеля Никколо да Уццано, выполненный из раскрашенной терракоты; здесь он развлекался и выражал себя с реализмом, который не делал комплиментов, но раскрывал человека. Донателло сделал свое собственное открытие старой истины, что искусство не всегда должно стремиться к красоте, но должно стремиться к выбору и раскрытию значительной формы. Многие высокопоставленные лица рисковали правдой его резца, иногда к своему огорчению. Один генуэзский купец, недовольный собой, каким его видел Донателло, торговался о цене; дело было передано Козимо, который решил, что Донателло запросил слишком мало. Купец пожаловался, что художник взял на работу всего месяц, так что требуемая плата составила полфлорина (12,50 доллара) в день — слишком много, по его мнению, для простого художника. Донателло разбил бюст на тысячу кусков, сказав, что этот человек может разумно торговаться только о бобах.43

Города Италии оценили его по достоинству и боролись за его услуги. Сиена, Рим и Венеция какое-то время манили его, но в Падуе он создал свой шедевр. В церкви Святого Антония он вырезал мраморную ширму для алтаря, на которой покоились кости великого францисканца; над ней он разместил трогательные рельефы и бронзовое Распятие, выполненное с особой нежностью. На пьяцце перед церковью он установил (1453) первую значительную конную статую нового времени; несомненно, она была вдохновлена конным Аврелием в Риме, но по своему облику и настроению была полностью ренессансной; не идеализированный король-философ, а человек с явно современным характером, бесстрашный, безжалостный, могущественный — Гаттамелата, «медовый кот», венецианский полководец. Правда, натруженный, пенящийся конь слишком велик для его ног, а голуби, невинно изображенные Вазари, ежедневно облепляют лысую голову кондотьера-завоевателя; но поза горда и сильна, словно вся добродетель тоски Макиавелли перешла сюда вместе с плавленой бронзой, чтобы затвердеть в форме Донателло. Падуя с изумлением и славой взирала на этого героя, спасенного от смерти, дала художнику 1650 золотых дукатов (41 250 долларов) за шесть лет работы и умоляла его сделать их город своим домом. Он капризно отказался: его искусство никогда не улучшится в Падуе, где все люди хвалят его; он должен, ради искусства, вернуться во Флоренцию, где все люди критикуют всех.

На самом деле он вернулся во Флоренцию, потому что Козимо нуждался в нем, и он любил Козимо. Козимо был человеком, понимающим искусство, и давал ему умные и щедрые заказы; между ними была настолько тесная связь, что Донателло «по малейшему намеку прорицал все, чего желал Козимо».44 По предложению Донателло Козимо собрал античные статуи, саркофаги, арки, колонны и капители и разместил их в садах Медичи, чтобы молодые художники могли их изучать. Для Козимо, при сотрудничестве с Микелоццо, Донателло установил в баптистерии гробницу беженца-антипапы Иоанна XXIII. Для любимой церкви Козимо, Сан-Лоренцо, он вырезал две кафедры и украсил их бронзовыми рельефами Страстей; с этих кафедр, среди прочих, Савонарола запускал свои болты против поздних Медичи. Для алтаря он отлил прекрасный терракотовый бюст святого Лаврентия; для старой сакристии он спроектировал две пары бронзовых дверей и простой, но красивый саркофаг для родителей Козимо. Другие работы давались ему, словно детские игры: Изысканный каменный рельеф Благовещения для церкви Санта-Кроче; для собора — Кантория поющих мальчиков-путти, неистово распевающих гимны (1433–8); бронзовый бюст Юноши, воплощение здоровой молодости (в музее Метрополитен); Санта-Чечилия (возможно, работы Дезидерио да Сеттиньяно), справедливая, чтобы быть христианской музой песни; бронзовый рельеф Распятия (в Барджелло), поражающий своей реалистичностью; и в Санта-Кроче еще одно Распятие, исхудавшая и одинокая фигура в дереве, одно из самых трогательных изображений этой сцены, несмотря на критику Брунеллеско, назвавшего ее «распятым крестьянином».»

Покровитель и художник состарились вместе, и Козимо так заботился о скульпторе, что Донателло редко задумывался о деньгах. Он хранил свои средства, говорит Вазари, в корзине, подвешенной к потолку его мастерской, и велел своим помощникам и друзьям брать из нее по мере необходимости, не советуясь с ним. Когда Козимо умирал (1464), он рекомендовал Донателло на попечение своего сына Пьеро; Пьеро подарил старому художнику дом в деревне, но Донателло вскоре вернулся во Флоренцию, предпочтя привычную мастерскую солнечному свету и насекомым сельской местности. Он прожил в простоте и довольстве до восьмидесяти лет. Все художники — почти весь народ Флоренции — приняли участие в похоронах, на которых его упокоили, как он и просил, в крипте Сан-Лоренцо, рядом с гробницей самого Козимо (1466).

Он неизмеримо продвинул вперед скульптурное искусство. Время от времени он вкладывал слишком много силы в свои позы и замыслы; часто ему не хватало законченной формы, которая возвышает двери Гиберти. Но его недостатки объяснялись его стремлением выразить не столько красоту, сколько жизнь, не просто сильное и здоровое тело, а сложный характер или душевное состояние. Он развил скульптурный портрет, распространив его с религиозной на светскую область и придав своим объектам небывалое разнообразие, индивидуальность и силу. Преодолев сотню технических трудностей, он создал первую великую конную статую, оставленную нам эпохой Возрождения. Только один скульптор достиг больших высот, и то унаследовав то, что узнал, достиг и чему научил Донателло. Бертольдо был учеником Донателло и учителем Микеланджело.

Когда мы читаем биографии Гиберти и Донателло, написанные Вазари, в нашем воображении возникает картина мастерской скульптора эпохи Возрождения как совместного предприятия многих рук, руководимых одним разумом, но передающих искусство день за днем, от мастера к ученику, из поколения в поколение. Из таких мастерских выходили мелкие скульпторы, оставившие в истории не столь громкую славу, но в меру своих сил способствовавшие приданию уходящей красоте долговечной формы. Нанни ди Банко унаследовал состояние и имел средства, чтобы быть никчемным; но он влюбился в скульптуру и Донателло и верно служил подмастерьем у него, пока не смог основать собственную мастерскую. Он вырезал Святого Филиппа для ниши гильдии сапожников в Ор-Сан-Микеле, а для собора — Святого Луку, сидящего с Евангелием в руке и взирающего со всей уверенностью свежей веры на Италию эпохи Возрождения, которая только начала сомневаться.

В другой мастерской братья Бернардо и Антонио Росселлино объединили свои навыки в архитектуре и скульптуре. Бернардо спроектировал классическую гробницу в Санта-Кроче для Леонардо Бруни; затем, после воцарения Николая V, он отправился в Рим и поглотил себя архитектурной революцией великого папы. Антонио достиг зенита в тридцать четыре года (1461), создав мраморную гробницу в Сан-Миниато во Флоренции для дона Джейма, кардинала Португалии; здесь победил классический стиль во всем, кроме крыльев ангела, одеяний кардинала и его венца девственности — Джейм поразил свое время целомудрием. В Америке есть два прекрасных примера работы Антонио — мраморный бюст Младенца Христа в Библиотеке Моргана и «Юный святой Иоанн Креститель» в Национальной галерее. А есть ли где-нибудь более благородный пример реалистического портрета, чем мощная голова, изрезанная венами и изборожденная мыслями, врача Джованни ди Сан-Миниато в Музее Виктории и Альберта?

Дезидерио да Сеттиньяно приехал во Флоренцию из близлежащей деревни, давшей ему имя. Он стал сотрудником Донателло, увидел, что работам мастера не хватает только терпеливой отделки, и отличил свои собственные произведения элегантностью, простотой и изяществом. Его гробница для Марсуппини не вполне соответствовала гробнице Росселлино для Бруни, но скиния, которую он спроектировал для церкви Сан-Лоренцо (1464), радовала всех, кто ее видел; а его случайные портреты* и рельефы приумножили его славу. Он умер в тридцать шесть лет; что бы он мог сделать, если бы ему, как и его хозяину, дали восемьдесят лет?

Луке делла Роббиа было дано восемьдесят два, и он прекрасно их использовал; он поднял терракотовую работу почти до уровня основного искусства, и его слава превзошла славу Донателло; вряд ли в Европе найдется музей, в котором не представлены нежность его мадонн, веселые голубые и белые цвета его расписной глины. Начав, как и многие художники эпохи Возрождения, с золотых дел мастера и познав на этом небольшом поприще все тонкости дизайна, он перешел к скульптурному рельефу и вырезал пять мраморных досок для Кампанилы Джотто. Возможно, смотрители собора не сказали Луке, что эти рельефы превосходят работы Джотто, но вскоре они поручили ему украсить органный чердак рельефом, изображающим мальчиков и девочек из хора в экстазе песни. Два года спустя (1433) Донателло вырезал похожую Канторию. Соперничающие рельефы теперь стоят друг напротив друга в Опера ди Дуомо, или Работах собора; оба они мощно передают буйную жизненную силу детства; здесь Ренессанс заново открыл детей для искусства. В 1446 году надзиратели поручили ему сделать рельефы для бронзовых дверей ризницы собора. Они не могли соперничать с работами Гиберти, но спасли жизнь Лоренцо Медичи во время заговора Пацци. Теперь вся Флоренция признала Луку мастером.

До сих пор он следовал традиционным методам искусства скульптора. Однако в то же время он экспериментировал с глиной, пытаясь найти способ, с помощью которого этот легкодоступный материал можно было бы сделать таким же красивым по текстуре, как мрамор. Он вылепил из глины задуманную форму, покрыл ее глазурью из различных химикатов и запек в специально построенной печи. Надзиратели восхитились результатом и поручили ему установить терракотовые изображения Воскресения и Вознесения над дверями ризниц собора (1443, 1446). Эти тимпаны, хотя и выполнены в монохромном белом цвете, произвели фурор благодаря новизне материала и изысканности отделки и дизайна. Козимо и его сын Пьеро заказали подобные терракоты для дворца Медичи и для капеллы Пьеро в Сан-Миниато; в них Лука добавил синий цвет к преобладающему белому. Заказы поступали к нему теперь в изобилии, что склоняло его к быстрой работе. Он украсил терракотовой «Коронацией Богородицы» портал церкви Огниссанти, а портал Бадии — нежно-изящной Мадонной с Младенцем, между ангелами, которые могли бы примирить нас с вечностью рая. Для церкви Сан-Джованни в Пистойе он попытался создать большое терракотовое Посещение; это был новый уход в старческие черты Елизаветы и юношескую невинность и неуверенность Марии. Так Лука создал новую сферу искусства и основал династию делла Роббиа, которая процветала до конца века.

В Италии XIV века живопись доминировала над скульптурой; в XV веке скульптура доминировала над живописью; в XVI живопись снова стала лидировать. Возможно, гений Джотто в треченто, Донателло в кватроченто, Леонардо, Рафаэля и Тициана в чинквеченто сыграл определенную роль в этом изменении; и все же гений — это скорее функция, чем причина духа эпохи. Возможно, во времена Джотто восстановление и раскрытие классической скульптуры еще не дало такого стимула и направления, какие они должны были дать Гиберти и Донателло. Но этот стимул достиг своего апогея в XVI веке; почему же он не вознес Сансовино и Челлини, а также Микеланджело над живописцами того времени? — И почему Микеланджело, прежде всего скульптор, был вынужден все больше и больше заниматься живописью?

Потому ли, что перед искусством Ренессанса стояли задачи и потребности, слишком широкие и глубокие для скульптуры? Искусство, освобожденное умным и богатым покровительством, хотело охватить все поле изображения и орнамента. Чтобы сделать это с помощью скульптуры, потребовались бы непомерно большие затраты времени, труда и денег; живопись могла бы с большей легкостью выразить двойную гамму христианских и языческих идей в торопливый и буйный век. Какой скульптор смог бы изобразить жизнь святого Франциска так же быстро, как Джотто, и с таким же совершенством, как Джотто? Кроме того, в Италии эпохи Возрождения было большинство людей, чьи чувства и идеи все еще оставались средневековыми, и даже эмансипированное меньшинство хранило отголоски и воспоминания о старой теологии, ее надеждах, страхах и мистических видениях, ее преданности и нежности и всепроникающем духовном подтексте; все это, а также красоты и идеалы, выраженные в греческой и римской скульптуре, должно было найти свое воплощение и форму в итальянском искусстве; и живопись могла сделать это по крайней мере более удобно, если не с большей верностью и тонкостью, чем скульптура. Скульптура так долго и любовно изучала тело, что ей было не до изображения души, хотя готические резчики то и дело создавали духовный камень. Искусство Ренессанса должно было изображать и тело, и душу, и лицо, и чувства; оно должно было быть чувствительным к всем диапазонам и настроениям благочестия, привязанности, страсти, страдания, скептицизма, чувственности, гордости и власти. Только трудолюбивый гений мог добиться этого в мраморе, бронзе или глине; когда Гиберти и Донателло попытались сделать это, им пришлось перенести в скульптуру методы, перспективы и нюансы живописи и принести в жертву живому выражению идеальные формы и спокойную позу, которые требовались от греческой скульптуры в Золотой век. Наконец, художник говорил на языке, более понятном народу, в красках, приковывающих взгляд, в сценах или повествованиях, рассказывающих любимые истории; церковь обнаружила, что живопись быстрее трогает людей, сильнее затрагивает их сердца, чем любая резьба по холодному мрамору или литье из мрачной бронзы. По мере того как Ренессанс развивался, а искусство расширяло свои масштабы и цели, скульптура отходила на второй план, а живопись продвигалась вперед; и как раньше скульптура была высшим проявлением искусства у греков, так теперь живопись, расширяя свое поле, варьируя формы, совершенствуя мастерство, стала высшим и характерным искусством, лицом и душой Ренессанса.

В этот период она была еще нащупана и незрела. Паоло Уччелло изучал перспективу до тех пор, пока его больше ничего не интересовало. Фра Анджелико был совершенством, в жизни и искусстве, средневекового идеала. Только Масаччо почувствовал новый дух, который вскоре восторжествует в Боттичелли, Леонардо и Рафаэле.

Некоторые мелкие таланты передавали технику и традиции искусства. Джотто учил Гаддо Гадди, тот — Таддео Гадди, тот — Аньоло Гадди, который уже в 1380 году украсил Санта-Кроче фресками в стиле джоттеск. Ученик Аньоло, Ченнино Ченнини, собрал в Libro dell' arte (1437) накопленные в свое время знания по рисунку, композиции, мозаике, пигментам, маслам, лакам и другим этапам работы живописца. «Здесь, — говорится на первой странице, — начинается «Книга искусства», составленная и написанная в благоговении перед Богом и Девой Марией… и всеми святыми… и в благоговении перед Джотто, Таддео и Аньоло»;45 Искусство становилось религией. Величайшим учеником Аньоло был камальдулезский монах Лоренцо Монако. В великолепном алтарном образе «Коронация Богородицы», который Лаврентий Монах написал (1413) для своего монастыря «Ангелов», проявилась новая сила замысла и исполнения; лица были индивидуализированы, цвета — яркими и сильными. Но в этом триптихе не было перспективы; фигуры на заднем плане возвышались над фигурами на переднем плане, как головы зрителей на сцене. Кто мог научить итальянских живописцев науке перспективы?

К ней обращались Брунеллеско, Гиберти, Донателло. Паоло Уччелло почти посвятил этой проблеме всю свою жизнь; ночь за ночью он корпел над ней, к ярости своей жены. «Как очаровательна эта перспектива!» — говорил он ей; «Ах, если бы я только мог заставить тебя понять ее прелести!»46 Ничто не казалось Паоло более прекрасным, чем плавное сближение и далекое слияние параллельных линий в бороздах изображенного поля. С помощью флорентийского математика Антонио Манетти он взялся сформулировать законы перспективы; он изучал, как точно изобразить удаляющиеся арки свода, неуклюжее укрупнение предметов по мере их выдвижения на передний план, своеобразное искажение колонн, расположенных по кривой. Наконец он почувствовал, что свел эти тайны к правилам; с помощью этих правил одно измерение могло создавать иллюзию трех; живопись могла изображать пространство и глубину; это, по мнению Паоло, было такой же великой революцией, как и все остальные в истории искусства. Он проиллюстрировал свои принципы в живописи и раскрасил монастыри Санта-Мария Новелла фресками, которые поражали его современников, но уступили эрозии времени. До сих пор сохранился его яркий портрет сэра Джона Хоквуда на стене собора (1436); гордый кондотьер, переключивший свое оружие с нападения на защиту Флоренции, теперь присоединился в дуомо к компании ученых и святых.

Тем временем другая линия развития шла от того же начала к тому же концу. Антонио Венециано был последователем Джотто; Герардо Стамина был учеником Венециано; от Стамины произошел Мазолино да Паникале, который обучал Масаччо. Мазолино и Масаччо провели собственные исследования перспективы; Мазолино был одним из первых итальянцев, написавших обнаженную натуру; Масаччо первым применил новые принципы перспективы с успехом, открывшим глаза его поколению, и начал новую эру в живописном искусстве.

Его настоящее имя — Томмазо Гвиди ди Сан-Джованни; Масаччо — прозвище, означающее Большой Томас, а Мазолино — Маленький Томас; Италия любила давать своим детям такие опознавательные знаки. Взяв в руки кисть в раннем возрасте, он настолько увлекся живописью, что пренебрег всем остальным — одеждой, своей персоной, доходами, долгами. Некоторое время он работал с Гиберти и, возможно, научился в этой боттега-академии анатомической точности, которая должна была стать одним из признаков его рисунка. Он изучал фрески, которые Мазолино писал в капелле Бранкаччи в Санта-Мария-дель-Кармине, и с особым восторгом отмечал их эксперименты с перспективой и ракурсом. На колонне в церкви аббатства, известной как Бадиа, он изобразил святого Иво Бретанского с укороченными ногами, которые видны снизу; зрители отказывались верить, что у святого могут быть такие огромные ноги. В Санта-Мария-Новелла, в рамках фрески «Троица», он изобразил свод бочки в такой идеальной уменьшенной перспективе, что глазу казалось, что расписной потолок утоплен в стену церкви.

Эпохальным шедевром, сделавшим его учителем трех поколений, стало продолжение фресок Мазолино в капелле Бранкаччи на тему жизни святого Петра (1423). Инцидент с деньгами был представлен молодым художником с новой силой замысла и правдивостью линий: Христос с суровым благородством, Петр в гневном величии, сборщик податей с легкой фигурой римского атлета, каждый апостол индивидуализирован по чертам лица, одежде и позе. Здания и холмы на заднем плане иллюстрировали молодую науку перспективы, а сам Томмазо, позируя перед зеркалом, становился бородатым апостолом в толпе. Во время работы над этой серией капелла была освящена с процессией; Масаччо внимательно наблюдал за ритуалом, а затем воспроизвел его на фреске в клуатре; Брунеллеско, Донателло, Мазолино, Джованни ди Биччи де Медичи и Антонио Бранкаччи, спонсор капеллы, принимали участие, а теперь оказались на картине.

В 1425 году, по неизвестным ныне причинам, Масаччо оставил свою работу незавершенной и отправился в Рим. Мы больше не слышим о нем, и можем только предполагать, что какой-то несчастный случай или болезнь преждевременно оборвали его жизнь. Но даже несмотря на незавершенность, фрески Бранкаччи сразу же были признаны огромным шагом вперед в живописи. В этих смелых обнаженных натурах, изящных драпировках, поразительных ракурсах, реалистичных ракурсах и точных анатомических деталях, в этой моделировке в глубину через тонкие градации света и тени все почувствовали новое движение, которое Вазари назвал «современным» стилем. Каждый амбициозный художник в пределах досягаемости Флоренции приезжал изучать эту серию: Фра Анджелико, Фра Липпо Липпи, Андреа дель Кастаньо, Верроккьо, Гирландайо, Боттичелли, Перуджино, Пьеро делла Франческа, Леонардо, Фра Бартоломмео, Андреа дель Сарто, Микеланджело, Рафаэль; ни у одного покойника не было таких выдающихся учеников, ни один художник со времен Джотто не оказывал невольно такого влияния. «Масаччо, — говорил Леонардо, — своими совершенными произведениями показал, что те, кого ведет любой проводник, кроме Природы, верховной владычицы, погрязают в бесплодном труде».47

На фоне этих захватывающих новинок Фра Анджелико спокойно шел своим собственным средневековым путем. Родившись в тосканской деревне и получив имя Гвидо ди Пьетро, он приехал во Флоренцию молодым и учился живописи, вероятно, у Лоренцо Монако. Его талант быстро созрел, и у него были все перспективы занять достойное место в мире, но любовь к миру и надежда на спасение заставили его вступить в доминиканский орден (1407). После долгого послушничества в разных городах фра Джованни, как его переименовали, поселился в монастыре Сан-Доменико во Фьезоле (1418). Там, в счастливой безвестности, он иллюминировал манускрипты и писал картины для церквей и религиозных братств. В 1436 году монахи Сан-Доменико были переведены в новый монастырь Сан-Марко, построенный Микелоццо по приказу и за счет Козимо. В течение следующих девяти лет Джованни написал полсотни фресок на стенах монастырской церкви, капитула, дортуара, трапезной, хосписа, клуатра и келий. При этом он исповедовал религию с такой скромной набожностью, что его собратья по монастырю называли его Братом-ангелом — Фра Анджелико. Никто никогда не видел его в гневе и никому не удавалось его обидеть. Томас а-Кемпис нашел бы в нем полное воплощение Подражания Христу, если бы не одно упущение: на Страшном суде ангельский доминиканец не удержался и поместил нескольких францисканских монахов в ад.48

Живопись для Фра Джованни была религиозным занятием, а также эстетическим освобождением и радостью; он писал в том же настроении, в каком молился, и никогда не писал без молитвы. Защищенный от суровых жизненных испытаний, он воспринимал все как гимн божественному искуплению и любви. Его сюжеты были неизменно религиозными — жизнь Марии и Христа, блаженные на небесах, жизнь святых и генералов его ордена. Его целью было не столько создать красоту, сколько вдохновить на благочестие. В доме главы, где монахи проводили свои собрания, он написал картину, которая, по мнению настоятеля, должна была чаще всего возникать в их сознании, — Распятие; это мощное изображение, в котором Анджелико показал свое изучение обнаженной натуры и в то же время всеобъемлющее качество своего христианства; здесь у подножия креста вместе со святым Домиником стоят основатели соперничающих орденов — Августин, Бенедикт, Бернард, Франциск, Иоанн Гуальберто из валломброзанов, Альберт из кармелитов. В люнете над входом в хоспис, где монахи должны были оказывать гостеприимство любому путнику, Анджелико рассказал историю о паломнике, который оказался Христом; с каждым паломником нужно было обращаться так, как будто ему могло быть явлено это. В хосписе сейчас собраны некоторые сюжеты, написанные Анджелико для различных церквей и гильдий: Мадонна льняных рабочих, где ангелы-хористы имеют податливые женские фигуры и улыбающиеся лица бесхитростных детей; Сошествие с креста, равное по красоте и нежности любому из тысячи изображений этой сцены в искусстве Возрождения; Страшный суд, немного слишком симметричный и переполненный яркими и отталкивающими фантазиями, как будто прощать — это человеческое, а ненавидеть — божественное. На вершине лестницы, ведущей в кельи, стоит шедевр Анджелико «Благовещение» — ангел бесконечной благодати уже в поклоне почитает будущую Богоматерь, а Мария склоняется и скрещивает руки в смиренном недоумении. В каждой из полусотни келий любящий монах с помощью своих учеников нашел время написать фреску, напоминающую о какой-нибудь вдохновляющей евангельской сцене — Преображении, причащении апостолов, Магдалине, помазывающей ноги Христа. В двойной келье, где Козимо играл монаха, Анджелико написал Распятие и Поклонение царей, великолепное, с восточными костюмами, которые, возможно, художник видел во Флорентийском соборе. В своей собственной келье он изобразил Коронацию Богородицы. Это была его любимая тема, которую он писал снова и снова; в галерее Уффици есть одна ее форма, во Флорентийской академии — другая, в Лувре — третья; лучше всего та, которую Анджелико написал для дортуара Сан-Марко, где фигуры Христа и Марии являются одними из самых изысканных в истории искусства.

Слава об этих благочестивых творениях принесла Джованни сотни предложений. Всем просителям он отвечал, что сначала они должны получить согласие своего настоятеля, и тогда он не откажет им. Когда Николай V попросил его приехать в Рим, он покинул свою флорентийскую келью и отправился украшать капеллу Папы сценами из жизни святого Стефана и святого Лаврентия; они до сих пор являются одними из самых приятных достопримечательностей Ватикана. Николай так восхищался художником, что предложил сделать его архиепископом Флоренции; Анджелико оправдался и порекомендовал своего любимого настоятеля; Николай принял предложение, и фра Антонино остался святым даже под паллиумом.

Ни один художник, за исключением Эль Греко, не создал столь уникального стиля, как Фра Анджелико; даже новичок может определить его руку. Простота линий и форм, восходящая к Джотто; узкий, но неземной набор цветов — золотой, лиловый, алый, синий и зеленый — отражает светлый дух и счастливую веру; фигуры, возможно, слишком просто изображены и почти лишены анатомии; лица прекрасные и нежные, но слишком бледные, чтобы быть живыми, слишком однообразно похожие друг на друга монахи, ангелы и святые, задуманные скорее как цветы в раю; и все это искуплено идеальным духом нежной преданности, чистотой настроения и мыслей, напоминающей лучшие моменты Средневековья, которые никогда не будут повторены Ренессансом. Это был последний крик средневекового духа в искусстве.

Фра Джованни год работал в Риме, некоторое время в Орвието, три года служил настоятелем доминиканского монастыря во Фьезоле, был призван обратно в Рим и умер там в возрасте шестидесяти восьми лет. Вероятно, именно классическое перо Лоренцо Валлы написало его эпитафию:

«Пусть не будет мне в похвалу, что я был как другой Апеллес, но что я отдал все свои приобретения, о Христос, Твоим верным; ибо одни дела — для земли, другие — для неба. Я, Джованни, был ребенком из тосканского города Флоренции».

От нежного Анджелико, скрещенного с похотливым Масаччо, пришло искусство человека, предпочитавшего жизнь вечности. Филиппо, сын мясника Томмазо Липпи, родился во Флоренции на бедной улице за монастырем кармелитов. Осиротев в два года, он неохотно воспитывался теткой, которая избавилась от него, когда ему было восемь лет, введя его в орден кармелитов. Вместо того чтобы изучать заданные ему книги, он покрывал их поля карикатурами. Настоятель, заметив их превосходство, поручил ему рисовать фрески, которые Масаччо только что написал в церкви кармелитов. Вскоре юноша написал свои собственные фрески в той же церкви; они исчезли, но Вазари считал их не хуже, чем у Масаччо. В возрасте двадцати шести лет (1432) Филиппо покинул монастырь; он продолжал называть себя фра, братом, монахом, но жил в «миру» и поддерживал себя своим искусством. Вазари рассказывает историю, которую традиция приняла, хотя мы не можем проверить ее истинность.

Рассказывают, что Филиппо был настолько влюбчив, что, увидев женщину, которая ему понравилась, отдал бы все свое имущество, чтобы заполучить ее; а если ему это не удавалось, он утишал пламя своей любви, рисуя ее портрет. Этот аппетит настолько овладевал им, что, пока длилось умиление, он почти не обращал внимания на свою работу. Так, однажды, когда Козимо нанимал его, он закрыл его в доме, чтобы тот не выходил и не терял времени. Филиппо просидел так два дня; но, одолеваемый амурными и зверскими желаниями, он изрезал ножницами свою простыню и, выпустив себя в окно, много дней посвятил своим удовольствиям. Когда Козимо не смог его найти, он приказал искать его, пока Филиппо не вернулся к своим обязанностям. С тех пор Козимо предоставил ему свободу уходить и приходить по своему усмотрению, раскаиваясь в том, что запер его… ибо, по его словам, гении — это небесные формы, а не вьючные ослы….. С тех пор он стремился удержать Филиппо узами привязанности, и поэтому тот служил ему с большей готовностью».49

В 1439 году в письме к Пьеро Медичи фра Липпо описывал себя как самого бедного монаха во Флоренции, живущего с шестью племянницами, желающими выйти замуж, и содержащего их с трудом.50 Его работа пользовалась спросом, но, видимо, оплачивалась не так хорошо, как хотелось бы племянницам. Его нравственность не могла быть плохой, так как мы находим его занятым написанием картин для различных женских монастырей. В монастыре Санта-Маргерита в Прато (если только Вазари и традиция не ошибаются) он влюбился в Лукрецию Бути, монахиню или подопечную монахинь; он уговорил настоятельницу позволить Лукреции позировать ему в образе Девы Марии; вскоре они сбежали. Несмотря на упреки и призывы отца, она осталась с художником в качестве его любовницы и модели, сидела для многих Девственниц и родила ему сына, знаменитого впоследствии Филиппино Липпи. Смотрители собора в Прато не стали препятствовать Филиппо в его приключениях и в 1456 году поручили ему расписать хор фресками, иллюстрирующими жизнь святых Иоанна Крестителя и Стефана. Эти картины, ныне сильно пострадавшие от времени, были признаны шедеврами: совершенные по композиции, богатые по цвету, живые по драматизму, достигающие кульминации на одной стороне хора с танцем Саломеи, на другой — с побиванием камнями Стефана. Задача показалась Филиппо слишком утомительной для его подвижности; дважды он сбегал от нее. В 1461 году Козимо уговорил Пия II освободить художника от монашеского обета; Филиппо, похоже, считал себя освобожденным и от верности Лукреции, которая больше не могла изображать девственницу. Надзиратели Прато исчерпали все способы вернуть его к фрескам; наконец, спустя десять лет после начала работы, его побудил закончить ее Карло Медичи, незаконнорожденный сын Козимо, ныне апостольский нотариус. В сцене погребения Стефана Филиппо проявил все свои способности: обманчивая перспектива архитектурного фона, резко индивидуализированные фигуры, окружающие труп, крепкие пропорции и спокойное ротозейное лицо бастарда Козимо, читающего службу по усопшему.

Несмотря на его сексуальные отклонения и, возможно, благодаря его приятной чувствительности к женской красоте, лучшими картинами Филиппо были изображения Богородицы.* Им не хватает неземной духовности мадонн Анджелико, но они передают глубокое чувство мягкой физической красоты и бесконечной нежности. В картине Фра Липпо Святое семейство превратилось в итальянскую семью, окруженную домашними происшествиями, а Богородица приобрела чувственную прелесть, предвещающую языческий Ренессанс. К этим женским чарам Филиппо в своих «Мадоннах» добавил воздушную грацию, которая перешла к его ученику Боттичелли.

В 1466 году город Сполето пригласил его вновь рассказать историю Девы Марии в апсиде своего собора. Он добросовестно трудился, пыл его остыл; но силы его угасли вместе со страстью, и он не смог повторить совершенства своих фресок в Прато. Во время этих усилий он умер (1469), отравленный, как думал Вазари, родственниками девушки, которую он соблазнил. Эта история неправдоподобна, так как Филиппо был похоронен в соборе Сполето, и там же, несколько лет спустя, его сын, по заказу Лоренцо Медичи, построил для отца великолепную мраморную гробницу.

Каждый, кто создает красоту, заслуживает памяти, но мы должны с постыдной поспешностью пройти мимо Доменико Венециано и его предполагаемого убийцы Андреа дель Кастаньо. Доменико был вызван из Перуджи (1439) для росписи фресок в Санта-Мария-Нуова; в помощниках у него был многообещающий юноша из Борго Сан-Сеполькро — Пьеро делла Франческа; и в этих работах — ныне утраченных — он сделал один из самых ранних флорентийских экспериментов с красками, смешанными с маслом. Он оставил нам один шедевр — «Женский портрет» (Берлин) с взметнувшимися вверх волосами, тоскливыми глазами, навязчивым носом и выпуклой грудью. По словам Вазари, Доменико обучил новой технике Андреа дель Кастаньо, который также занимался росписью стен в Санта-Мария-Нуова. Соперничество могло омрачить их дружбу, так как Андреа был мрачным и вспыльчивым человеком; Вазари рассказывает, как он убил Доменико; но другие записи говорят о том, что Доменико пережил Андреа на четыре года. Андреа прославился благодаря своей картине «Бичевание Христа» в монастыре Санта-Кроче, где его трюки с перспективой поразили даже его коллег-художников. В старом монастыре Сант-Аполлония во Флоренции спрятаны его воображаемые портреты Данте, Петрарки, Боккаччо, Фаринаты дельи Уберти, яркое изображение разбойника Пиппо Спана и Тайная вечеря (1450), которая кажется плохо нарисованной и безжизненной, но, тем не менее, могла подсказать идею или две Леонардо.

Чтобы почувствовать жизнь искусства во Флоренции времен Козимо, мы должны не только созерцать тех главных гениев, которых мы так поспешно помянули. Мы должны войти в боковые улочки и переулки искусства и посетить сотни магазинов и мастерских, где гончары лепили и расписывали глину, стеклодувы выдували или резали стекло в формы хрупкой прелести, а ювелиры превращали драгоценные металлы или камень в драгоценные камни и медали, печати и монеты, и тысячи украшений для платья или лица, дома или церкви. Мы должны слышать, как шумные ремесленники бьют или чеканят железо, медь или бронзу, создавая оружие и доспехи, сосуды, посуду и инструменты. Мы должны наблюдать, как краснодеревщики проектируют, вырезают, инкрустируют или покрывают дерево; граверы вырезают узоры на металле; другие работники высекают детали дымохода, или обрабатывают кожу, или вырезают слоновую кость, или производят тонкие ткани, чтобы сделать плоть соблазнительной или украсить дом. Мы должны войти в монастыри и увидеть терпеливых монахов, освещающих манускрипты, спокойных монахинь, сшивающих старинные гобелены. Прежде всего мы должны представить себе население, достаточно развитое, чтобы понимать красоту, и достаточно мудрое, чтобы оказывать почести, обеспечивать пропитание и стимулировать тех, кто посвящает себя ее созданию.

Гравировка на металле была одним из изобретений Флоренции, а ее Гутенберг умер в тот же год, что и Козимо. Томмазо Финигуэрра занимался чернением, то есть вырезал рисунки на металле или дереве, а пустоты заполнял черным составом из серебра и свинца. Однажды, гласит красивая история, на только что инкрустированную металлическую поверхность упал обрывок бумаги или ткани; вынув его, он обнаружил отпечаток узора. Эта история имеет признаки выдумки; в любом случае Финигуэрра и другие специально делали такие оттиски на бумаге, чтобы судить об эффекте выгравированных узоров. Баччо Бальдини (ок. 1450 г.), флорентийский ювелир, был, по-видимому, первым, кто стал снимать такие оттиски с металлических поверхностей, как средство сохранения и размножения рисунков художников. Боттичелли, Мантенья и другие художники поставляли ему эскизы. Поколение спустя Маркантонио Раймонди разработает новую технику гравировки, чтобы передать миру все, кроме цвета, картины эпохи Возрождения.

Мы оставили напоследок человека, который не поддается классификации и может быть понят как воплощенный синтез своего времени. Леон Баттиста Альберти прожил все фазы своего века, кроме политической. Он родился в Венеции в семье флорентийского изгнанника, вернулся во Флоренцию, когда Козимо был отозван, и влюбился в ее искусство, музыку, литературные и философские кружки. В ответ Флоренция прославила его как почти чудовищно совершенного человека. Он был красив и силен; преуспел во всех телесных упражнениях; мог, связав ноги, перепрыгнуть через стоящего человека; мог в большом соборе бросить монету далеко вверх, чтобы она звякнула о свод; развлекался тем, что укрощал диких лошадей и взбирался на горы. Он был хорошим певцом, выдающимся органистом, очаровательным собеседником, красноречивым оратором, человеком бдительного, но трезвого ума, утонченным и любезным джентльменом, щедрым ко всем, кроме женщин, которых он сатириковал с неприятным упорством и, возможно, искусственным негодованием. Мало заботясь о деньгах, он поручал заботу о своем имуществе друзьям и делил с ними его доходы. «Люди могут делать все, если захотят», — говорил он; и действительно, в эпоху итальянского Возрождения было мало крупных художников, не преуспевших в нескольких искусствах. Как и Леонардо полвека спустя, Альберти был мастером или, по крайней мере, опытным практиком в дюжине областей — математике, механике, архитектуре, скульптуре, живописи, музыке, поэзии, драматургии, философии, гражданском и каноническом праве. Он писал почти на все эти темы, включая трактат о живописи, который оказал влияние на Пьеро делла Франческа и, возможно, на Леонардо; он добавил два диалога о женщинах и искусстве любви, а также знаменитое эссе «Забота о семье». После написания картины он вызывал детей и спрашивал их, что она означает; если картина озадачивала их, он считал ее неудачной.51 Он был одним из первых, кто открыл возможности камеры-обскуры. Будучи по преимуществу архитектором, он переезжал из города в город, возводя фасады или часовни в римском стиле. В Риме он участвовал в планировании зданий, с помощью которых, по словам Вазари, Николай V «переворачивал столицу вверх дном». В Римини он превратил старую церковь Сан-Франческо почти в языческий храм. Во Флоренции он возвел мраморный фасад церкви Санта-Мария-Новелла, а для семьи Ручеллаи построил капеллу в церкви Сан-Панкрацио и два дворца простого и величественного дизайна. В Мантуе он украсил собор капеллой Инкоронаты, а церковь Сант-Андреа облицевал фасадом в виде римской триумфальной арки.

Он написал комедию «Филодоксус» на такой идиоматической латыни, что никто не усомнился, когда он, обманывая свое время, выдал ее за новооткрытое произведение древнего автора; а Альдус Мануций, сам ученый, напечатал ее как римскую классику. Он писал свои трактаты в форме болтливых диалогов и на «простом и понятном» итальянском языке, чтобы его мог читать даже занятой бизнесмен. Его религия была скорее римской, чем христианской, но он всегда был христианином, когда слышал соборный хор. Заглядывая далеко вперед, он выражал опасение, что упадок христианской веры ввергнет мир в хаос поведения и идей. Он любил сельскую местность вокруг Флоренции, уединялся там при любой возможности и заставил заглавного героя своего диалога Теогенио сказать:

Здесь я могу на досуге наслаждаться обществом прославленных мертвецов; а когда я захочу пообщаться с мудрецами, государственными деятелями или великими поэтами, мне достаточно обратиться к моим книжным полкам, и мое общество будет лучше любого, что могут предложить ваши дворцы со всей их толпой клиентов и льстецов.

Козимо согласился с ним и в старости не нашел большего утешения, чем свои виллы, близкие люди, коллекция произведений искусства и книги. Он тяжело страдал от подагры и в последние годы жизни оставил внутренние дела государства Луке Питти, который воспользовался возможностью приумножить свое богатство. Состояние самого Козимо не уменьшилось от его многочисленных благотворительных акций; он капризно жаловался, что Бог всегда на шаг впереди него, возвращая его благодеяния с процентами.52 В своих загородных резиденциях он посвятил себя изучению Платона под руководством своего протеже Фичино. Когда Козимо умирал, Фичино пообещал ему жизнь за гробом, опираясь на авторитет платоновского Сократа, а не на авторитет Христа. Друзья и враги одинаково скорбели о его смерти (1464), опасаясь хаоса в правительстве; и почти весь город следовал за его трупом к гробнице, которую он поручил Дезидерио да Сеттиньяно подготовить для него в церкви Сан-Лоренцо.

Патриоты вроде Гиччардини, возмущенные поведением поздних Медичи, думали о нем так же, как Брут думал о Цезаре;53 Макиавелли почитал его, как почитал Цезаря.54 Козимо сверг республику, но свобода, которую он пресек, была свободой богачей управлять государством с помощью насилия. Хотя он и запятнал свой послужной список случайными жестокостями, в целом его правление было одним из самых благодушных, мирных и упорядоченных периодов в истории Флоренции; а вторым был внук, воспитанный на его прецедентах. Редко какой принц был так мудро щедр и так искренне заинтересован в развитии человечества. «Я многим обязан Платону, — говорил Фичино, — но Козимо не меньше; он реализовал для меня те добродетели, о которых Платон дал мне понятие».55 При нем расцвело гуманистическое движение; при нем получили щедрое поощрение разнообразные гении Донателло, Фра Анджелико и Липпо Липпи; при нем Платон, так долго заслоняемый Аристотелем, вернулся в сознание человечества. Когда прошел год после смерти Козимо и время успело притупить его славу и выявить недостатки, флорентийская синьория решила начертать на его гробнице самый благородный титул, какой только можно было присвоить: Pater Patriae, Отец своей страны. И это было заслуженно. При нем Возрождение подняло голову; при его внуке оно достигло своего наивысшего совершенства; при его правнуке оно покорило Рим. Такой династии можно простить многие грехи.

Сын Козимо, Пьеро, в возрасте пятидесяти лет, унаследовал его богатство, власть и подагру. Эта болезнь преуспевающих людей поражала Пьеро еще с детства, поэтому современники, чтобы отличить его от других питерцев, называли его Il Gottoso. Он был человеком с неплохими способностями и добрым нравом; он достаточно хорошо выполнял некоторые дипломатические миссии, возложенные на него отцом; он был щедр к своим друзьям, к литературе, религии и искусству; но ему не хватало ума, живости и такта Козимо. Чтобы заручиться политической поддержкой, Козимо ссужал крупные суммы влиятельным гражданам; теперь Пьеро неожиданно потребовал эти займы. Несколько должников, опасаясь банкротства, провозгласили революцию под «именем свободы, которую, — говорит Макиавелли, — они приняли в качестве своего знака, чтобы придать своей цели изящное прикрытие».1 В течение короткого промежутка времени они контролировали правительство, но мединская партия вскоре вернула его себе, и Пьеро продолжал беспокойное правление до своей смерти (1469).

Он оставил двух сыновей: Лоренцо — двадцати лет, Джулиано — шестнадцати. Флоренция не могла поверить, что такие молодые люди смогут успешно руководить делами своей семьи, а тем более делами государства. Некоторые граждане требовали восстановления республики как по факту, так и по форме; многие опасались поколения хаоса и гражданской войны. Лоренцо удивил их.

Заметив нездоровье Пьеро, Козимо сделал все возможное, чтобы подготовить Лоренцо к выполнению государственных задач. Мальчик изучал греческий язык у Иоаннеса Аргиропулоса, философию — у Фичино, а образование впитывал бессознательно, слушая разговоры государственных деятелей, поэтов, художников и гуманистов. Он научился и военному искусству, а в девятнадцать лет на турнире, в котором участвовали сыновья ведущих семей Флоренции, получил первый приз «не по милости, а благодаря собственной доблести».2 На его доспехах в том состязании был французский девиз Le temps revient, который мог бы стать темой эпохи Возрождения — «Золотой век возвращается». Тем временем он начал писать сонеты в стиле Данте и Петрарки; и, будучи обязанным писать о любви, он искал среди аристократии даму, которую он мог бы поэтически желать. Он выбрал Лукрецию Донати и прославил все ее достоинства, кроме прискорбного целомудрия, ибо она, похоже, никогда не позволяла себе больше, чем страсти пера. Пьеро, считая брак верным лекарством от романтики, уговорил юношу жениться на Клариче Орсини (1469), тем самым связав Медичи с одной из двух самых могущественных семей в Риме. По этому случаю весь город пировал у Медичи три дня подряд, и было съедено пять тысяч фунтов сладостей.

Козимо дал мальчику некоторую практику в государственных делах, а Пьеро, получив власть, расширил круг его обязанностей в сфере финансов и управления. После смерти Пьеро Лоренцо стал самым богатым человеком во Флоренции, а возможно, и во всей Италии. Управление его состоянием и бизнесом могло бы стать достаточным бременем для его молодых плеч, а у республики появился шанс вновь утвердить свой авторитет. Но клиентов, должников, друзей и ставленников Медичи было так много, и они так хотели продолжения мединского правления, что через два дня после смерти Пьеро депутация ведущих горожан ждала Лоренцо у него дома и просила его взять на себя руководство государством. Убедить его было несложно. Финансы фирмы Медичи были настолько переплетены с финансами города, что он опасался разорения, если враги или соперники его дома захватят политическую власть. Чтобы утихомирить критику своей молодости, он назначил совет из опытных горожан, которые должны были консультировать его по всем вопросам, представляющим большой интерес. Он советовался с этим советом на протяжении всей своей карьеры, но вскоре проявил настолько здравый смысл, что его лидерство редко ставилось под сомнение. Он предложил своему младшему брату щедрую долю власти; но Джулиано любил музыку и поэзию, поединки и любовь; он восхищался Лоренцо и с радостью передал ему заботы и почести правления. Лоренцо правил так же, как Козимо и Пьеро, оставаясь (до 1490 года) частным лицом, но рекомендуя политику балии, в которой сторонники его дома имели надежное большинство. По конституции балия обладала абсолютной, но лишь временной властью; при Медичи она превратилась в постоянный Совет семидесяти.

Горожане смирились, потому что процветание продолжалось. Когда Галеаццо Мария Сфорца, герцог Милана, посетил Флоренцию в 1471 году, он был поражен признаками богатства города, а еще больше — искусством, которое Козимо, Пьеро и Лоренцо собрали во дворце и садах Медичи. Здесь уже был музей статуй, ваз, драгоценных камней, картин, иллюминированных манускриптов, и архитектурных остатков. Галеаццо утверждал, что в одной этой коллекции он видел больше прекрасных картин, чем во всей остальной Италии; так далеко продвинулась Флоренция в этом характерном для эпохи Возрождения искусстве. Состояние Медичи еще более укрепилось, когда в 1471 году Лоренцо возглавил делегацию флорентийцев в Риме, чтобы поздравить Сикста IV с возведением на папский престол; Сикст в ответ возобновил управление папскими финансами со стороны Медичи. Пятью годами ранее Пьеро получил для своего дома выгодное право на разработку папских рудников близ Чивитавеккьи, где производились драгоценные квасцы, использовавшиеся для окраски и отделки тканей.

Вскоре после возвращения из Рима Лоренцо не слишком успешно преодолел свой первый серьезный кризис. Глиноземный рудник в районе Вольтерры — части флорентийского владения — был сдан в аренду частным подрядчикам, вероятно, связанным с Медичи. Когда шахта оказалась чрезвычайно прибыльной, жители Вольтерры потребовали часть прибыли в свой муниципальный доход. Подрядчики запротестовали и обратились к флорентийскому синьору; синьор удвоил проблему, постановив, что прибыль должна поступать в общую казну всего флорентийского государства. Вольтерра осудила этот указ, объявила о своей независимости и предала смерти нескольких граждан, выступавших против отделения. На совете Флоренции Томмазо Содерини рекомендовал примирительные меры; Лоренцо отверг их, сославшись на то, что они подтолкнут к восстанию и отделению в других местах. К его совету прислушались, восстание было подавлено силой, а флорентийские наемники, выйдя из-под контроля, разграбили мятежный город. Лоренцо поспешил в Вольтерру и постарался восстановить порядок и загладить вину, но это дело осталось пятном в его послужном списке.

Флорентийцы охотно прощали ему суровость по отношению к Вольтерре и аплодировали той энергии, с которой в 1472 году он предотвратил голод в городе, быстро обеспечив большой импорт зерна. Они также были счастливы, когда Лоренцо заключил тройственный союз с Венецией и Миланом, чтобы сохранить мир в Северной Италии. Папа Сикст не был так доволен: папство никогда не сможет чувствовать себя комфортно в своей слабой временной власти, если сильная и объединенная Северная Италия будет ограничивать папские государства с одной стороны, а обширное Неаполитанское королевство — с другой. Когда Сикст узнал, что Флоренция пытается приобрести город и территорию Имола (между Болоньей и Равенной), он заподозрил Лоренцо в планах расширить флорентийскую территорию до Адриатики. Вскоре Сикст сам купил Имолу как необходимое звено в цепи городов, юридически — редко фактически — подчинявшихся папе. В этой сделке он воспользовался услугами и средствами банковской фирмы Пацци, которая теперь была сильнейшим соперником Медичи; он передал от Лоренцо к Пацци прибыльную привилегию управлять папскими доходами; и он назначил двух врагов Медичи — Джироламо Риарио и Франческо Сальвиати — соответственно губернатором Имолы и архиепископом Пизы, тогда еще флорентийского владения. Лоренцо отреагировал на это с гневной поспешностью, которую Козимо не оценил бы: он принял меры, чтобы разорить фирму Пацци, и приказал Пизе исключить Сальвиати из епископского сана. Папа был настолько разгневан, что дал свое согласие на заговор Пацци, Риарио и Сальвиати с целью свержения Лоренцо; он отказался санкционировать убийство юноши, но заговорщики не сочли такую щепетильность препятствием. С поразительным безразличием к религиозным приличиям они задумали убить Лоренцо и Джулиано на мессе в соборе в Пасхальное воскресенье (26 апреля 1478 года), в тот момент, когда священник должен был поднять Святыню. В это же время Сальвиати и другие должны были захватить Палаццо Веккьо и изгнать синьорию.

В назначенный день Лоренцо вошел в собор безоружным и без охраны, как это было принято. Джулиано задерживался, но Франческо де Пацци и Бернардо Бандини, задумавшие убить его, пришли к нему домой, развлекли его шутками и уговорили прийти в церковь. Там, когда священник поднял Святыню, Бандини ударил Джулиано ножом в грудь. Джулиано упал на землю, и Франческо де Пацци, прыгнув на него, нанес ему несколько ударов с такой яростью, что сильно порезал себе ногу. Тем временем Антонио да Вольтерра и Стефано, священник, набросились на Лоренцо с кинжалами. Он защищался руками и получил лишь легкий порез; друзья окружили его и увели в ризницу, а нападавшие скрылись от враждебной толпы. Джулиано мертвым отнесли во дворец Медичи.

Пока эти церемонии проходили в соборе, архиепископ Сальвиати, Якопо де Пацци и сотня вооруженных сторонников направились к Палаццо Веккьо. Они пытались призвать на помощь население, выкрикивая Popolo! Libertà! Но народ в этот кризисный момент поддержал Медичи с криком «Vivano le palle!» — «Да здравствуют шары!» — эмблемой семьи Медичи. Когда Сальвиати вошел во дворец, его сбил с ног гонфалоньер Чезаре Петруччи; Якопо ди Поджио, сын гуманиста, был повешен из дворцового окна; несколько других заговорщиков, поднявшихся по лестнице, были схвачены решительными приорами и выброшены из окон, чтобы быть добитыми каменной мостовой или толпой. Когда появился Лоренцо, теперь уже с многочисленным эскортом, радость народа по поводу его безопасности выразилась в жестокой ярости против всех, кого подозревали в участии в заговоре. Франческо де Пацци, ослабевшего от потери крови, стащили с постели и повесили рядом с архиепископом, который в предсмертной агонии вгрызался в плечо Франческо. Тело Якопо де Пацци, старого и почитаемого главы семьи, протащили голым по улицам и бросили в Арно. Лоренцо сделал все возможное, чтобы умерить кровожадность толпы, и спас нескольких человек, несправедливо обвиненных; но инстинкты, скрытые даже в цивилизованных людях, не могли отказаться от возможности безопасно выразить себя в анонимности толпы.

Сикст IV, потрясенный повешением архиепископа, отлучил от церкви Лоренцо, гонфалоньера и магистратов Флоренции, а также приостановил все религиозные службы во флорентийских владениях. Часть духовенства выразила протест против этого интердикта и выпустила документ, осуждающий папу в выражениях безмерной язвительности.3 По предложению Сикста Ферранте — король Неаполя Фердинанд I — отправил во Флоренцию посланника, призывавшего синьорию и горожан выдать Лоренцо папе или, по крайней мере, изгнать его. Лоренцо посоветовал синьории подчиниться; вместо этого она ответила Фердинанду, что Флоренция скорее перенесет любые испытания, чем предаст своего вождя врагам. Сикст и Ферранте объявили Флоренции войну (1479). Сын короля Альфонсо разбил флорентийскую армию под Поджибонси и опустошил сельскую местность.

Вскоре жители Флоренции начали жаловаться на налоги, взимаемые для финансирования кампании, и Лоренцо понял, что ни одно общество не будет долго жертвовать собой ради отдельного человека. В этот поворотный момент своей карьеры он принял характерное и беспрецедентное решение. Высадившись в Пизе, он отплыл в Неаполь и попросил доставить его к королю. Ферранте восхищался его смелостью; между двумя странами шла война; у Лоренцо не было ни конвоя, ни оружия, ни охраны; совсем недавно кондотьер Франческо Пиччинино, приглашенный в Неаполь в качестве гостя короля, был вероломно убит по королевскому приказу. Лоренцо откровенно признал трудности, с которыми столкнулась Флоренция; но он указал, как опасно для Неаполя, если папство настолько усилится в результате расчленения флорентийских владений, что сможет предъявить свои старые претензии на Неаполь как на папскую и данническую вотчину. Турки продвигались на запад по суше и по морю; они могли в любой момент вторгнуться в Италию и напасть на адриатические провинции Ферранте; в такой кризис не следовало, чтобы Италия была разделена внутренней ненавистью и войной. Ферранте не стал брать на себя обязательства, но отдал приказ задержать Лоренцо и как пленника, и как почетного гостя.

Миссия Лоренцо осложнялась постоянными победами Альфонсо над флорентийскими войсками, а также неоднократными просьбами Сикста отправить Лоренцо в Рим в качестве папского пленника. В течение трех месяцев флорентийца держали в напряжении, зная, что неудача, вероятно, означает его смерть и конец независимости Флоренции. Тем временем он приобрел друзей своим гостеприимством и щедростью, хорошими манерами и жизнерадостностью. Граф Караффа, государственный министр, был покорен и поддержал его дело. Ферранте оценил культуру и характер своего пленника; очевидно, перед ним был человек утонченный и честный; мир, заключенный с таким человеком, обеспечил бы дружбу Флоренции с Неаполем по крайней мере до конца жизни Лоренцо. Он подписал с ним договор, подарил ему великолепного коня и разрешил отплыть на корабле из Неаполя. Когда Флоренция узнала, что Лоренцо принес мир, она оказала ему благодарный и бурный прием. Сикст бушевал и хотел продолжать войну в одиночку; но когда Мухаммед II, завоеватель Константинополя, высадил армию в Отранто (1480) и пригрозил переправиться через Италию и захватить саму цитадель латинского христианства, Сикст пригласил флорентийцев обсудить условия. Посланники принесли папе положенные почести, он их как следует отругал, простил, уговорил снарядить пятнадцать галер против турок и заключил мир. С этого момента Лоренцо стал неоспоримым повелителем Тосканы.

Теперь он правил более мягко, чем в молодости. Ему только-только исполнилось тридцать, но в теплице Ренессанса мужчины быстро взрослели. Он не был красив: крупный плоский нос нависал над верхней губой и выпирал наружу; цвет лица был смуглым; суровые брови и тяжелая челюсть скрывали гениальность духа, очарование вежливости, живость остроумия, поэтическую чувствительность ума. Высокий, широкоплечий и крепкий, он больше походил на атлета, чем на государственного деятеля; и действительно, его редко превосходили в физических играх. Он держал себя с умеренным достоинством, необходимым для его положения, а в частной жизни заставлял своих многочисленных друзей сразу же забывать о своей власти и богатстве. Как и его сын Лев X, он наслаждался тончайшим искусством и простейшими шутами. Он был юмористом с Пульчи, поэтом с Полицианом, ученым с Ландино, философом с Фичино, мистиком с Пико, эстетом с Боттичелли, музыкантом со Скварчалупи, весельчаком с самыми веселыми в фестивальное время. «Когда мой ум тревожат общественные дела, — писал он Фичино, — а уши оглушены криками буйных горожан, как мог бы я поддерживать такие споры, если бы не находил отдохновения в науке?» — под которой он подразумевал стремление к знаниям во всех их формах.4

Его мораль не была столь же образцовой, как ум. Как и многие его современники, он не позволял своей религиозной вере мешать ему наслаждаться жизнью. Он писал благочестивые гимны с очевидной искренностью, но без видимого сожаления переходил от них к стихам, воспевающим развратную любовь. Похоже, он редко испытывал угрызения совести, разве что по поводу упущенных удовольствий. Неохотно согласившись по политическим соображениям на жену, которую он скорее уважал, чем любил, он, по моде того времени, развлекался прелюбодеянием. Но одним из его отличий считалось то, что у него не было незаконнорожденных детей. До сих пор не утихают споры о его коммерческой морали. Никто не ставит под сомнение его либеральность; она была такой же щедрой, как у Козимо. Он никогда не успокаивался, пока не отплачивал за каждый дар еще большим даром; он финансировал дюжину религиозных начинаний, поддерживал бесчисленных художников, ученых и поэтов, а также ссужал огромные суммы государству. После заговора Пацци он обнаружил, что его государственные и частные расходы привели к тому, что его фирма оказалась не в состоянии выполнять свои обязательства; тогда покладистый Совет постановил выплатить его долги из государственной казны (1480). Неясно, было ли это справедливым возмещением за оказанные услуги и частные средства, потраченные на государственные цели,5 или же это была обычная растрата;6 Тот факт, что эта мера, хотя и была открыто известна, не повредила популярности Лоренцо, предполагает более мягкое толкование. Именно его либеральность, а также его богатство и роскошную свиту имели в виду люди, когда называли его Il Magnifico.

Его культурная деятельность была связана с пренебрежением к дальним делам его фирмы. Его агенты, пользуясь его озабоченностью, предавались экстравагантности и сутяжничеству. Он спас семейное состояние, постепенно выводя его из коммерции и вкладывая в городскую недвижимость и крупное сельское хозяйство; он с удовольствием лично следил за своими фермами и садами и разбирался в удобрениях не хуже, чем в философии. Научно обоснованное орошение и удобрение земель возле его вилл в Кареджи и Поджио-а-Кайано стали образцами сельскохозяйственной экономии.

При нем экономическая жизнь Флоренции процветала.7 Процентная ставка упала до пяти процентов, и коммерческие предприятия, легко финансируемые, процветали, пока к концу карьеры Лоренцо Англия не стала беспокойным конкурентом в экспортной торговле текстилем. Еще больше процветанию способствовала его политика мира и баланс сил, который он поддерживал в Италии в течение второго десятилетия своего правления. Флоренция вместе с другими итальянскими государствами изгнала турок из Италии; добившись этого, Лоренцо побудил Ферранте Неаполитанского и Галеаццо Сфорца Миланского подписать с Флоренцией союз для взаимной обороны; когда папа Иннокентий VIII присоединился к этой лиге, большинство мелких государств тоже присоединились к ней; Венеция держалась в стороне, но страх перед союзниками склонил ее к хорошему поведению; таким образом, с небольшими перерывами, мир в Италии сохранялся до самой смерти Лоренцо. Тем временем он проявил весь свой такт и влияние, чтобы защитить слабые государства от сильных, рассудить и примирить межгосударственные интересы и споры и пресечь все casus belli в зародыше.8 В это счастливое десятилетие (1480–90) Флоренция достигла апогея своей славы в политике, литературе и искусстве.

Внутри страны Лоренцо управлял через Консильо ди Сеттанта. По конституции 1480 года этот Совет семидесяти состоял из тридцати членов, выбранных синьорией того года, и сорока других, выбранных этими тридцатью. Членство было пожизненным, а вакансии заполнялись путем кооптации. При таком раскладе синьор и гонфалоньер имели полномочия только как исполнительные агенты Совета. Народные парламенты и выборы были отменены. Оппозиция была затруднена, так как Лоренцо использовал шпионов для ее выявления и имел средства для материальной поддержки своих противников. Старые группировки спали, преступность спрятала голову, порядок процветал, а свобода угасала. «У нас здесь, — писал современник, — нет ни грабежей, ни ночных волнений, ни убийств. Ночью или днем каждый человек может вести свои дела в полной безопасности».9 «Если Флоренция должна была иметь тирана, — сказал Гиччардини, — она никогда не могла найти лучшего или более восхитительного».10 Купцы предпочитали экономическое процветание политической свободе; пролетариат был занят масштабными общественными работами и прощал диктатуру до тех пор, пока Лоренцо снабжал его хлебом и играми. Турниры привлекали богачей, скачки будоражили буржуазию, а зрелища веселили народ.

В дни карнавалов у флорентийцев был обычай прогуливаться по улицам в страшных или страшных масках, распевая сатирические или эротические песни, и устраивать трионфи-парады разукрашенных и украшенных гирляндами плавучих средств, изображающих мифологических или исторических персонажей или события. Лоренцо нравился этот обычай, но не нравилась его склонность к беспорядку; он решил взять его под контроль, придав ему одобрение и порядок со стороны правительства; при его правлении представления стали самой популярной чертой флорентийской жизни. Он привлек ведущих художников для разработки и росписи колесниц, знамен и костюмов; он и его друзья сочиняли тексты песен, которые пелись из карет, и эти песни отражали моральную раскованность карнавала. Самым известным из представлений Лоренцо был «Триумф Вакха», когда процессия плавучих средств, несущих прекрасных девиц, и кавалькада богато одетых юношей на резвых конях переправлялись через Понте Веккьо на просторную площадь перед собором, а голоса в полифонической гармонии, под аккомпанемент цимбал и лютни, пели поэму, сочиненную самим Лоренцо и едва ставшую соборной:

Подобные поэмы и зрелища придают бледный оттенок обвинению в том, что Лоренцо развратил флорентийскую молодежь. Вероятно, она была бы «развращена» и без него; нравы в Венеции, Ферраре и Милане были не лучше, чем во Флоренции; во Флоренции при банкирах Медичи они были лучше, чем позднее в Риме при папах Медичи.

Эстетические чувства Лоренцо были слишком острыми для его морали. Поэзия была одним из его главных занятий, и его сочинения соперничали с лучшими произведениями своего времени. В то время как его единственный начальник, Полициан, все еще колебался между латынью и итальянским, стихи Лоренцо восстановили литературное первенство, установленное Данте и низвергнутое гуманистами. Он предпочитал сонеты Петрарки любовной поэзии латинских классиков, хотя легко читал их в оригинале; и не раз сам сочинял сонеты, которые могли бы украсить «Канцоньере» Петрарки. Но он не относился к поэтической любви слишком серьезно. С большей искренностью он писал о сельских пейзажах, которые давали нагрузку его конечностям и покой его разуму; его лучшие стихи воспевают леса и ручьи, деревья и цветы, стада и пастухов сельской местности. Иногда он писал юмористические пьесы в terza rima, которые поднимали простой язык крестьянства в энергичный стих; иногда он сочинял сатирические фарсы раблезианской свободы; затем, опять же, религиозную пьесу для своих детей и несколько гимнов, в которых то тут, то там проскальзывают нотки честного благочестия. Но самыми характерными его стихами были «Карнавальные песни» (Canti carnascialeschi- Carnival Songs), написанные для исполнения в праздничное время и настроение, и выражающие законность удовольствий и неучтивость девичьего благоразумия. Ничто не может лучше проиллюстрировать нравы и манеры, сложность и разнообразие итальянского Ренессанса, чем изображение его главного героя, управляющего государством, распоряжающегося состоянием, сражающегося на турнирах, пишущего прекрасные стихи, поддерживающего художников и писателей разборчивым меценатством, непринужденно общающегося с учеными и философами, крестьянами и шутами, участвующего в балаганах, поющего бравурные песни, сочиняющего нежные гимны, играющего с любовницами, породившего Папу Римского и почитаемого во всей Европе как величайший и благороднейший итальянец своего времени.

Воодушевленные его помощью и примером, флорентийские литераторы стали писать все больше и больше своих произведений на итальянском. Постепенно они сформировали тот литературный тосканский, который стал образцом и эталоном для всего полуострова — «самый сладкий, самый богатый и самый культурный не только из всех языков Италии, — говорил патриот Варчи, — но и из всех языков, которые известны сегодня».12

Но, возрождая итальянскую литературу, Лоренцо ревностно продолжал дело своего деда — собирать для использования учеными Флоренции всех классиков Греции и Рима. Он отправил Полициана и Иоанна Ласкариса в разные города Италии и за границу для покупки рукописей; из одного монастыря на горе Афон Ласкарис привез двести, из которых восемьдесят были еще неизвестны Западной Европе. По словам Полициана, Лоренцо хотел, чтобы ему разрешили тратить все свое состояние, даже залог мебели, на покупку книг. Он платил писцам, чтобы те делали для него копии рукописей, которые нельзя было купить, а взамен разрешал другим коллекционерам, например венгерскому королю Матиасу Корвину и герцогу Федериго Урбинскому, посылать своих переписчиков для расшифровки рукописей в Медицейской библиотеке. После смерти Лоренцо эта коллекция была объединена с той, которую Козимо поместил в монастырь Сан-Марко; вместе в 1495 году они насчитывали 1039 томов, из которых 460 были греческими. Позже Микеланджело создал для этих книг роскошный дом, а потомки дали ему имя Лоренцо — Лаврентьевская библиотека (Bibliotheca Laurentiana). Когда Бернардо Ченнини установил во Флоренции печатный станок (1471), Лоренцо не стал, подобно своему другу Полициану или Федериго из Урбино, воротить нос от нового искусства; похоже, он сразу же осознал революционные возможности подвижного шрифта; он привлек ученых для сопоставления различных текстов, чтобы классики могли быть напечатаны с максимально возможной на тот момент точностью. Воодушевленный таким образом, Бартоломмео ди Либри напечатал editio princeps Гомера (1488) под тщательным научным руководством Димитрия Халкондила; Иоанн Ласкарис выпустил editiones principes Еврипида (1494), Греческую антологию (1494) и Лукиана (1496); а Кристофоро Ландино отредактировал Горация (1482), Вергилия, Плиния Старшего и Данте, язык и аллюзии которого уже требовали разъяснения. Мы улавливаем дух того времени, когда узнаем, что Флоренция вознаградила Кристофоро за эти ученые труды подарком в виде великолепного дома.

Привлеченные репутацией Медичи и других флорентийцев, оказывавших щедрое покровительство, ученые стекались во Флоренцию и превращали ее в столицу литературной учености. Веспасиано да Бистиччи, работавший книготорговцем и библиотекарем во Флоренции, Урбино и Риме, написал красноречивую, но рассудительную серию «Жизней выдающихся людей», посвященную писателям и меценатам эпохи. Чтобы развить и передать интеллектуальное наследие рода, Лоренцо восстановил и расширил старый Пизанский университет и Платоновскую академию во Флоренции. Последняя была не формальным колледжем, а объединением людей, интересующихся Платоном, которые собирались через нерегулярные промежутки времени в городском дворце Лоренцо или на вилле Фичино в Кареджи, обедали вместе, читали вслух часть или весь платоновский диалог и обсуждали его философию. 7 ноября, предполагаемая годовщина рождения и смерти Платона, отмечалась Академией с почти религиозной торжественностью; бюст, считавшийся бюстом Платона, увенчивался цветами, и перед ним горела лампада, как перед изображением божества. Кристофоро Ландино использовал эти встречи как основу для воображаемых бесед, которые он написал под названием Disputationes Camaldulenses (1468). Он рассказал, как он и его брат, посетив монастырь камальдулезских монахов, встретили молодых Лоренцо и Джулиано Медичи, Леона Баттисту Альберти и еще шесть флорентийских синьоров; Как они расположились на траве у фонтана, сравнивали беспокойную спешку города с целебной тишиной сельской местности, обсуждали активную и созерцательную карьеру, и как Альберти восхвалял жизнь в сельской медитации, а Лоренцо убеждал, что зрелый ум находит свое полное функционирование и удовлетворение на службе государству и в мирской торговле.13

Среди тех, кто участвовал в дискуссиях Платоновской академии, были Полициан, Пико делла Мирандола, Микеланджело и Марсилио Фичино. Марсилио был настолько верен поручению Козимо, что почти всю свою жизнь посвятил переводу Платона на латынь, изучению, преподаванию и написанию работ о платонизме. В молодости он был так красив, что флорентийские девы заглядывались на него, но он заботился о них меньше, чем о своих книгах. На какое-то время он утратил религиозную веру; платонизм казался ему превосходным; он обращался к своим ученикам «возлюбленный в Платоне», а не «возлюбленный во Христе»;14 Он жег свечи перед бюстом Платона и почитал его как святого.15 В таком настроении христианство представлялось ему лишь одной из многих религий, скрывающих элементы истины за аллегорическими догмами и символическими обрядами. Труды святого Августина и благодарность за выздоровление после тяжелой болезни вернули его к христианской вере. В сорок лет он стал священником, но оставался восторженным платоником. Сократ и Платон, утверждал он, излагали монотеизм, столь же благородный, как и пророки; они тоже получили божественное откровение своим незначительным путем; так же, в сущности, поступали все люди, в которых господствовал разум. Следуя его примеру, Лоренцо и большинство гуманистов стремились не заменить христианство другой верой, а переосмыслить его в терминах, которые мог бы принять философ. В течение нескольких поколений (1447–1534) церковь терпимо относилась к этому начинанию. Савонарола осуждал его как мошенничество.

Рядом с самим Лоренцо граф Джованни Пико делла Мирандола был самой интересной личностью в Платоновской академии. Он родился в городе (близ Модены), прославленном его именем, учился в Болонье и Париже, был принят с почетом почти при всех дворах Европы; в конце концов Лоренцо убедил его сделать Флоренцию своим домом. Его пытливый ум брался за одно занятие за другим — поэзия, философия, архитектура, музыка — и в каждом достигал выдающихся успехов. Полициан описывал его как образец, в котором природа соединила все свои дары: «высокий, прекрасно сложенный, с чем-то божественным в лице»; человек с проницательным взглядом, неутомимой учебой, чудесной памятью и вселенской эрудицией, красноречивый на нескольких языках, любимый женщинами и философами, столь же любезный по характеру, сколь красив лицом и выдающийся по всем качествам интеллекта. Его ум был открыт для любой философии и любой веры; он не мог найти в себе силы отвергнуть ни одну систему, ни одного человека; и хотя в последние годы жизни он отверг астрологию, он приветствовал мистицизм и магию с такой же готовностью, с какой принимал Платона и Христа. У него нашлось доброе слово для философов-схоластов, которых большинство других гуманистов отвергали как варварски выражавших абсурд. Он находил много интересного в арабской и еврейской мысли, и среди его учителей и почетных друзей было несколько евреев.16 Он изучил древнееврейскую Кабалу, невинно принял ее предполагаемую древность и объявил, что нашел в ней полные доказательства божественности Христа. Поскольку одним из его феодальных титулов был граф Конкордии, он взял на себя высокую обязанность примирить все великие религии Запада — иудаизм, христианство и ислам, их с Платоном, а Платона с Аристотелем. Хотя ему льстили все, он до конца своей короткой жизни сохранил очаровательную скромность, которую подрывало лишь бесхитростное доверие к точности своей образованности и силе человеческого разума.

Отправившись в Рим в возрасте двадцати четырех лет (1486), он поразил священников и знатоков, опубликовав список из девятисот положений, охватывающих логику, метафизику, теологию, этику, математику, физику, магию и Кабалу, включая щедрую ересь о том, что даже самый большой смертный грех, будучи конечным, не может заслуживать вечного наказания. Пико заявил о своей готовности защищать любое из этих положений или все из них в публичных дебатах против любого человека и предложил оплатить дорожные расходы любого претендента, из какой бы страны он ни прибыл. В качестве предисловия к этому философскому турниру он подготовил знаменитую орацию, позже озаглавленную De hominis dignitate («О достоинстве человека»), в которой с юношеским пылом выражалось высокое мнение гуманистов, противоречащее большинству средневековых взглядов, о человеческом роде. «В школах принято считать, — писал Пико, — что человек — это маленький мир, в котором мы можем различить тело, состоящее из земных элементов, и небесный дух, и растительную душу растений, и чувства низших животных, и разум, и ум ангелов, и подобие Бога».17 А затем Пико вложил в уста Самого Бога, как слова, сказанные Адаму, божественное свидетельство о безграничных возможностях человека: «Я создал тебя ни небесным, ни земным… чтобы ты мог свободно формировать и преодолевать себя. Ты можешь превратиться в зверя или родиться заново, обретя божественное подобие». К этому Пико добавил, в высоком духе молодого Возрождения:

Это кульминационный дар Бога, это высшее и чудесное счастье человека… что он может быть тем, кем хочет быть. Животные с момента своего рождения несут в себе от тел своих матерей все, что им суждено иметь или быть; высшие духи [ангелы] с самого начала являются тем, чем они будут всегда. Но Бог-Отец с самого рождения наделил человека семенами всех возможностей и всех жизней.18

Никто не захотел принять многогранный вызов Пико, но папа Иннокентий VIII осудил три предложения как еретические. Поскольку они составляли столь малую долю от общего числа, Пико мог рассчитывать на пощаду, и действительно, Иннокентий не стал настаивать на своем. Но Пико опубликовал осторожное опровержение и уехал в Париж, где университет предложил ему защиту. В 1493 году Александр VI с присущим ему великодушием уведомил Пико, что все прощено. Вернувшись во Флоренцию, Пико стал набожным последователем Савонаролы, отказался от стремления к всезнанию, сжег свои пять томов любовной поэзии, отдал свое состояние на обеспечение брачного приданого для бедных девушек, а сам принял полумонашеский образ жизни. Он подумывал о вступлении в доминиканский орден, но умер, так и не успев принять решение, будучи еще тридцатиоднолетним юношей. Его влияние сохранилось на всю его короткую карьеру и вдохновило Рейхлина продолжить в Германии изучение иврита, которое было одной из страстей жизни Пико.

Полициан, который щедро восхищался Пико и исправлял его стихи с самыми любезными извинениями, был человеком менее метеоритной привлекательности, но более глубокого проникновения и более значительных свершений. Анджелус Бассус, как он первоначально называл себя — Анджело Амброгини, как его называли некоторые, — получил свое более известное имя от Монте Полициано, во флорентийской глубинке. Приехав во Флоренцию, он изучал латынь у Кристофоро Ландино, греческий у Андроника Салоникского, платонизм у Фичино и аристотелевскую философию у Аргиропулоса. В шестнадцать лет он начал переводить Гомера на латынь, настолько идиоматичную и энергичную, что она казалась продуктом по меньшей мере Серебряного века римской поэзии. Закончив первые две книги, он отправил их Лоренцо. Этот князь-меценат, внимательный к любому совершенству, поощрил его к продолжению работы, взял его в свой дом в качестве воспитателя своего сына Пьеро и обеспечил все его нужды. Освободившись от нужды, Полициан редактировал древние тексты — в том числе «Пандекты» Юстиниана — с ученостью и рассудительностью, заслужившими всеобщее одобрение. Когда Ландино опубликовал издание Горация, Полициан предварил его одой, сравнимой по латинскому языку, фразеологии и сложному стихосложению со стихами самого Горация. Его лекции по классической литературе посещали Медичи, Пико делла Мирандола и иностранные студенты — Рейхлин, Гроцин, Линакр и другие, — которые слышали за Альпами эхо его славы ученого, поэта и оратора на трех языках. Нередко он предварял лекцию обширной латинской поэмой, написанной специально для этого случая; одно из таких произведений, написанное звучным гекзаметром, было не чем иным, как историей поэзии от Гомера до Боккаччо. Эта и другие поэмы, опубликованные Полицианом под названием «Sylvae», открыли латинский стиль, столь легкий и беглый, столь яркий по образности, что гуманисты прославили его как своего мастера, несмотря на его молодость, и радовались, что благородный язык, который они стремились восстановить, был научен жить заново.

Став почти латинским классиком, Полициан с плодотворной легкостью создал череду итальянских стихотворений, не имеющих себе равных между Петраркой и Ариосто. Когда брат Лоренцо Джулиано выиграл поединок в 1475 году, Полициан описал La giostra in ottava rima с мелодичной элегантностью; а в La bella Simonetta он воспел аристократическую красоту возлюбленной Джулиано с таким красноречием и изяществом, что итальянская любовная поэзия приобрела после этого новую изысканность дикции и чувства. Джулиано рассказывает, как, отправившись на охоту, он наткнулся на Симонетту и других девушек, танцующих в поле.

Для своей любовницы, Ипполиты Леонсины, Полициан сочинил любовные песни изысканной грации и нежности; переполненный рифмами, он создал похожие тексты, которые использовались его друзьями в качестве талисманов для изгнания скромности. Он изучил баллады крестьянства и переделал их в законченную литературную форму; в таком виде они вновь обрели популярность, и их отголоски до сих пор звучат в Тоскане. В «Милой брюнетке» он описывает деревенскую красавицу, омывающую лицо и грудь в фонтане и увенчивающую волосы цветами: «Грудь ее была как майская роза, губы — как земляника»; это заезженная тема, которая никогда не надоедает. Пытаясь воссоздать тот союз драмы, поэзии, музыки и песни, который был достигнут в Дионисийском театре греков, Полициан за два дня сочинил небольшую лирическую драму из 434 строк, которая была исполнена для кардинала Франческо Гонзага в Мантуе (1472). Она называлась La favola di Orfeo — «Басня об Орфее» — и рассказывала о том, как жена Орфея Эвридика умерла от укуса змеи, убегая от влюбленного пастуха; как покинутый Орфей спустился в Аид и так очаровал Плутона своей лирой, что владыка подземного мира вернул ему Эвридику с условием, что он не должен смотреть на нее, пока не выйдет из Аида. Он провел ее всего несколько шагов, когда в экстазе своей любви повернулся, чтобы взглянуть на нее; тогда она была унесена обратно в Аид, а ему было запрещено следовать за ней. В безумной реакции Орфей стал женоненавистником и посоветовал мужчинам игнорировать женщин и удовлетворять себя с мальчиками по примеру насытившегося Зевса с Ганимедом. Лесные менады, разъяренные его презрением к женщинам, избили его до полусмерти, покрыли пламенем, разорвали на части и мелодично радовались своей мести. Музыка, сопровождавшая эти строки, утеряна, но мы можем смело причислить «Орфея» к предвестникам итальянской оперы.

Полициану не удалось стать великим поэтом, потому что он избежал ловушек страсти и никогда не погружался в глубины жизни и любви; он всегда очарователен, но никогда не глубок. Его любовь к Лоренцо была самым сильным чувством, которое он знал. Он был на стороне своего покровителя, когда Джулиано был убит в соборе; он спас Лоренцо, захлопнув и задвинув двери ризницы перед лицом заговорщиков. Когда Лоренцо вернулся из опасного путешествия в Неаполь, Полициан встретил его стихами, почти скандально ласковыми. Когда Лоренцо скончался, Полициан безутешно оплакивал его, а затем постепенно угас. Он умер через два года, как и Пико, в роковом 1494 году, когда французы открыли Италию.

Лоренцо не стал бы полноценным человеком, если бы не любил юмор в своей философии, сомнения в своей вере, свободу в своей любви. Как его сын приветствовал шутов и улыбался рискованным комедиям при папском дворе, так и принц-банкир Флоренции приглашал к себе в друзья и за свой стол Луиджи Пульчи и наслаждался грубой сатирой Morgante maggiore. Эта знаменитая поэма, которой так восхищался Байрон, читалась вслух, канто за канто, Лоренцо и его домашним гостям. Луиджи был человеком сильного и несдержанного остроумия, который привел в смятение дворец и нацию, применив язык, идиомы и взгляды буржуазии к рыцарским романам. Легенды о приключениях Карла Великого во Франции, Испании и Палестине попали в Италию в XII веке или раньше, и распространялись по полуострову менестрелями и импровизаторами к удовольствию всех сословий. Но в обычном мужчине всегда присутствовал грубый и похотливый самоистязающий реализм, сопровождающий и сдерживающий романтический дух, который придают литературе и искусству женщины и юноши. Пульчи объединил все эти качества и сложил из народных легенд, из рукописей Лаврентьевской библиотеки и из разговоров за столом Лоренцо эпос, который смеется над великанами, демонами и битвами рыцарских сказаний и повествует, иногда серьезно, иногда насмешливо, о приключениях христианского рыцаря Орландо и сарацинского великана, который дал поэме половину ее названия.*

Напав на Орландо, Морганте спасается, объявив о своем внезапном обращении в христианство. Орландо учит его богословию, объясняет, что два его брата, только что убитые, теперь находятся в аду как неверные, обещает ему рай, если он станет добрым христианином, но предупреждает, что на небесах он должен будет без жалости смотреть на своих горящих родственников. «Доктора нашей церкви, — говорит христианский рыцарь, — сходятся во мнении, что если бы прославленные на небесах люди жалели своих несчастных родственников, которые лежат в таком ужасном смятении в аду, то их блаженство сошло бы на нет». Морганта это не беспокоит. «Вы увидите, — уверяет он Орландо, — скорблю ли я о своих братьях, подчиняюсь ли воле Божьей и веду ли себя как ангел… Я отрублю руки своим братьям и отнесу их этим святым монахам, чтобы они были уверены, что их враги мертвы».

В восемнадцатом канто Пульчи вводит еще одного великана — Маргуте, веселого вора и легкого убийцу, который приписывает себе все пороки, кроме предательства друга. На вопрос Морганте, верит ли он в Христа или предпочитает Магомета, Маргуте отвечает:

Маргуте умирает от смеха после двух канто; Пульчи не тратит на него слез, но извлекает из своей волшебной фантазии демона первого порядка, Астаротту, восставшего вместе с Люцифером. Вызванный из ада колдуном Малагиги, чтобы быстро доставить Ринальдо из Египта в Ронсесваллес, он ловко справляется с задачей и завоевывает такую привязанность Ринальдо, что христианский рыцарь предлагает молить Бога освободить Астаротту из ада. Но учтивый дьявол — прекрасный богослов и указывает, что восстание против бесконечной Справедливости — это бесконечное преступление, требующее вечного наказания. Малагиги задается вопросом, почему Бог, предвидевший все, включая непослушание Люцифера и его вечное проклятие, решил создать его; Астаротт признается, что это тайна, которую не может разрешить даже мудрый дьявол.22

На самом деле он был мудрым дьяволом, ведь Пульчи, пишущий в 1483 году, вкладывает в его уста удивительное предвосхищение Колумба. Ссылаясь на старое предупреждение у Геркулесовых столбов (Гибралтар): ne plus ultra — «дальше не ходи», — Астаротта говорит Ринальдо:

Это было частью метода Пульчи — начинать каждое канто, как бы оно ни было полно шутовства, благочестивым воззванием к Богу и святым; чем больше профанации, тем торжественнее пролог. Поэма заканчивается декларацией веры в благость всех религий — предложение, которое наверняка оскорбит каждого истинно верующего. Время от времени Пульчи позволяет себе робкую ересь, как, например, когда он цитирует Писание, чтобы доказать, что предвидение Христа не равно предвидению Бога-Отца, или когда он позволяет себе надеяться, что все души, даже Люцифер, в конце концов будут спасены. Но, как хороший флорентиец и другие члены окружения Лоренцо, он сохранял внешнюю верность Церкви, неразрывно связанной с итальянской жизнью. Экклезиасты не были обмануты его покорностью; когда он умер (1484), его тело отказались похоронить в освященной земле.

Если группа Лоренцо смогла создать столь разнообразную литературу в одном поколении, мы можем с полным основанием предположить и найти подобное пробуждение в других городах — Милане, Ферраре, Неаполе, Риме. За столетие между рождением Козимо и смертью Лоренцо Италия достигла и преодолела первый этап своего Возрождения. Она заново открыла Древнюю Грецию и Рим, заложила основы классической науки и сделала латынь языком мужественного великолепия и язвительной силы. Но и это еще не все: в поколение между смертью Козимо и Лоренцо Италия заново открыла свой собственный язык и душу, применила новые стандарты дикции и формы к просторечию и создала поэзию классическую по духу, но исконную и «современную» по языку и мысли, уходящую корнями в дела и проблемы своего времени или в сцены и людей сельской местности. И снова: Италия в одном поколении, благодаря Пульчи, вознесла юмористический роман в литературу, подготовила почву для Боярдо и Ариосто, даже предвосхитила улыбки Сервантеса над рыцарской суетой и притворством. Эпоха ученых отступила, подражание уступило место творчеству; итальянская литература, зачахшая после того, как Петрарка выбрал латынь для своего эпоса, возродилась. Вскоре возрождение античности было почти забыто в буйстве итальянской культуры, лидирующей в мире в области письма и наводнившей его искусством.

Лоренцо с энтузиазмом продолжал медиевистскую традицию поддержки искусства. «Он был таким поклонником всех остатков античности, — писал его современник Валор, — что не было ничего, чему бы он радовался больше. Те, кто желал оказать ему услугу, имели обыкновение собирать со всех концов света медали, монеты… статуи, бюсты и все остальное, что носило печать» Древней Греции или Рима.24 Объединив свои архитектурные и скульптурные коллекции с теми, что оставили Козимо и Пьеро, он разместил их в саду между дворцом Медичи и монастырем Сан-Марко и допускал к ним всех ответственных ученых и посетителей. Ученикам, проявившим прилежание и подающим надежды, среди которых был и юный Микеланджело, он выдавал стипендию на содержание и награды за особые успехи. Вазари отмечает: «Весьма заслуживает внимания тот факт, что все те, кто учился в садах Медичи и пользовался благосклонностью Лоренцо, стали прекрасными художниками. Это можно приписать только изысканному суждению этого великого покровителя… который не просто различал гениальных людей, но имел волю и власть награждать их».25

Ключевым событием в истории искусства периода правления Лоренцо стала публикация (1486) трактата Витрувия «De architectura» (I век до н. э.), который Поджио обнаружил в монастыре Святого Галла за семьдесят лет до этого. Лоренцо полностью поддался этой жесткой классике и использовал свое влияние для распространения стиля императорского Рима. Возможно, в этом деле он принес не только пользу, но и вред, поскольку препятствовал в архитектуре тому, что плодотворно практиковалось в литературе, — развитию местных форм. Но его дух был великодушен. Благодаря его поддержке и во многих случаях на его средства Флоренция украсилась элегантными гражданскими зданиями и частными резиденциями. Он завершил церковь Сан-Лоренцо и аббатство во Фьезоле, а также привлек Джулиано да Сангалло к проектированию монастыря у ворот Сан-Галло, давшего архитектору его имя. Джулиано построил для него величественную виллу в Поджо-а-Каяно, причем так красиво, что Лоренцо рекомендовал его, когда король Неаполя Фердинанд попросил у него архитектора. О том, как любили его художники, свидетельствует последующая щедрость Джулиано, который прислал в подарок Лоренцо те же дары, что и Ферранте — бюст императора Адриана, «Спящего Амура» и другие античные скульптуры. Лоренцо добавил их к коллекции в своем саду, которая впоследствии стала основой скульптуры в галерее Уффици.

Другие богачи соперничали, а некоторые и превосходили его в великолепии своих резиденций. Около 1489 года Бенедетто да Майано построил для Филиппо Строцци Старшего самое совершенное воплощение «тосканского» стиля архитектуры, который Брунеллеско развил во дворце Питти — внутреннее великолепие и роскошь за массивным фасадом из «деревенских» или незаконченных каменных блоков. Он был начат с тщательного астрологического расчета времени, с религиозных служб в нескольких церквях и с примирительной раздачи милостыни. После смерти Бенедетто (1497) Симоне Поллайуоло* завершил строительство и добавил прекрасный карниз по образцу того, который он видел в Риме. Насколько прекрасным мог быть интерьер этих кажущихся тюрьмами помещений, можно судить по их великолепным каминам — могучим мраморным антаблементам, поддерживаемым колоннами с цветочной резьбой и увенчанными рельефами. Тем временем Синьория продолжала совершенствовать свой уникальный и прекрасный дом, Палаццо Веккьо.

Большинство архитекторов были также скульпторами, ведь скульптура играла ведущую роль в архитектурном орнаменте, вырезая карнизы и молдинги, пилястры и капители, дверные косяки и дымоходы, настенные рельефы, алтари, хоровые кассы, кафедры и крестильные купели. Джулиано да Майано вырезал лавки в ризнице собора и в аббатстве во Фьезоле. Его брат Бенедетто развил искусство интарсии и прославился им настолько, что король Венгрии Матиас Корвин заказал у него два сундука из инкрустированного дерева и пригласил его к своему двору. Бенедетто поехал, и за ним прислали кофры; когда они прибыли в Будапешт и были распакованы в присутствии короля, инкрустированные части выпали, так как клей был ослаблен влажным морским воздухом; и Бенедетто, хотя он успешно заменил части, отвратился от маркетри и посвятил себя впоследствии скульптуре. Мало найдется скульптурных дев, прекраснее его «Мадонны с троном», мало бюстов, превосходящих честного и откровенного Филиппо Строцци, мало гробниц, столь прекрасных, как гробница того же Строцци в Санта Мария Новелла, нет кафедры, более изящно вырезанной, чем та, что Бенедетто сделал для церкви Санта Кроче, и мало алтарей, столь близких к совершенству, как Санта Фина в коллегиальной церкви Сан Джиминьяно.

Скульптура и архитектура, как правило, передавались по наследству — делла Роббиа, Сангалли, Росселлини, Поллайуоли. Антонио Поллайуоло, дядя Симоне, научился точности и тонкости дизайна как ювелир в мастерской своего отца Якопо. Изделия Антонио из бронзы, серебра и золота сделали его Челлини своего времени и любимцем Лоренцо, церкви, синьории и гильдии. Заметив, как редко такие маленькие предметы сохраняют имя своего создателя, и разделяя ренессансный мираж бессмертной славы, Антонио обратился к скульптуре и отлил в бронзе две великолепные фигуры Геркулеса, соперничающие с напряженной силой «Пленников» Микеланджело и мучительной страстью «Лаокоона». Перейдя к живописи, он рассказал историю Геркулеса в трех фресках для дворца Медичи, бросил вызов Боттичелли в «Аполлоне и Дафне» и сравнялся с нелепостью сотни художников, показав, как спокойно Святой Себастьян принимает в свое безупречное тело стрелы, пущенные в него неторопливыми лучниками. В последние годы жизни Антонио вернулся к скульптуре и отлил для старой церкви Святого Петра в Риме два великолепных надгробных памятника — Сикста IV и Иннокентия VIII — с энергичностью чеканки и точностью анатомии, вновь предвещающей Микеланджело.

Мино да Фьезоле не был ни столь разносторонним, ни столь буйным; он довольствовался тем, что учился искусству скульптора у Дезидерио да Сеттиньяно, а когда его учитель умер, продолжил его традицию плавной элегантности. Если верить Вазари, на Мино так повлияла ранняя смерть Дезидерио, что он не нашел счастья во Флоренции и искал новые сцены в Риме. Там он прославился тремя шедеврами: гробницами Франческо Торнабуони и папы Павла II, а также мраморным табернаклем для кардинала д'Эстутевиля. Восстановив уверенность в себе и платежеспособность, он вернулся во Флоренцию и украсил изысканными алтарями церкви Сант-Амброджо и Санта-Кроче, а также баптистерий. В соборе родного Фьезоле он установил в классическом стиле богато украшенную гробницу епископа Салутати, а для аббатства Фьезоле вылепил аналогичный памятник, более сдержанный в орнаменте, в память о графе Уго, основавшем этот монастырь. Собор Прато может похвастаться кафедрой его работы, а в дюжине музеев можно увидеть один или несколько бюстов, которыми его покровители не столько льстили, сколько бальзамировали: лицо Никколо Строцци, опухшее, как от свинки, слабые черты Пьеро Подагрика, прекрасная голова Дитизальви Нерони, симпатичный рельеф Марка Аврелия в молодости, великолепный бюст св. Иоанна Крестителя в младенчестве, а также несколько прекрасных рельефов Девы Марии с Младенцем. Почти во всех этих работах есть женское изящество, которому Мино научился у Дезидерио; они приятны, но не вызывают интереса и не глубоки; они не захватывают наш интерес, как скульптуры Антонио Поллайуоло или Антонио Росселлино. Мино слишком любил Дезидерио, он не мог отвернуться от образцов своего мастера и искать в безжалостном нейтралитете природы значимые реалии жизни.

Верроккьо — «Верный глаз» — был достаточно смел, чтобы сделать это, и создал две величайшие скульптуры своего времени. Андреа ди Микеле Чионе (таково было его настоящее имя) был золотых дел мастером, скульптором, литейщиком колоколов, художником, геометром, музыкантом. Как живописец он прославился тем, что учил и оказал влияние на Леонардо, Лоренцо ди Креди и Перуджино; его собственные картины в основном чопорны и мертвы. Мало найдется картин эпохи Возрождения, более неприятных, чем знаменитое «Крещение Христа»; Креститель — унылый пуританин, Христос, которому предположительно тридцать лет, выглядит как старик, а два ангела слева, включая того, которого традиционно приписывают Леонардо, — женоподобно бесчувственны. Но «Тобиас и три ангела» превосходен; центральный ангел предвосхищает изящество и настроение Боттичелли, а юный Тобиас так прекрасен, что мы должны либо приписать его Леонардо, либо признать, что да Винчи получил больше живописного стиля от Верроккьо, чем мы предполагали. Рисунок женской головы в церкви Христа в Оксфорде снова наводит на мысль о смутной и задумчивой бесплотности женщин Леонардо; а в мрачных пейзажах Верроккьо уже прослеживаются мрачные скалы и мистические потоки из мечтательных шедевров Леонардо.

Вероятно, в рассказе Вазари в основном присутствует басня о том, что когда Верроккьо увидел ангела, нарисованного Леонардо в «Крещении Христа», он «решил никогда больше не прикасаться к кисти, потому что Леонардо, хотя и был так молод, намного превзошел его».26 Но хотя Верроккьо продолжал заниматься живописью и после «Крещения», верно и то, что большую часть зрелых лет он отдал скульптуре. Некоторое время он работал с Донателло и Антонио Поллайуоло, научился чему-то у каждого из них, а затем выработал свой собственный стиль сурового и угловатого реализма. Он взял свою карьеру в свои руки, вылепив в терракоте нелестный бюст Лоренцо — нос с челкой и озабоченные брови. Как бы то ни было, II Магнифико остался доволен двумя бронзовыми рельефами Александра и Дария, сделанными для него Верроккьо; он отправил их на Матиашу Корвину Венгерскому и поручил скульптору (1472) спроектировать в церкви Сан-Лоренцо гробницу для его отца Пьеро и дяди Джованни. Верроккьо вырезал саркофаг из порфира и украсил его бронзовыми опорами и венками в изысканной цветочной форме. Четыре года спустя он отлил мальчишеского Давида, стоящего в спокойной гордости над отрубленной головой Голиафа; он так понравился синьории, что она поставила статую во главе главной лестницы в Палаццо Веккьо. В том же году она приняла от него бронзового Мальчика, держащего дельфина, и использовала его в качестве фонтанной струи во внутреннем дворе дворца. В расцвете сил Верроккьо разработал и отлил в бронзе для ниши в экстерьере Ор Сан Микеле группу Христа и сомневающегося Фомы (1483). Христос — фигура божественного благородства, Фома изображен с понимающим сочувствием, руки выполнены с редко достигаемым в скульптуре совершенством, одеяния — триумф скульптурного искусства; вся группа обладает живой и подвижной реальностью.

Превосходство Верроккьо в бронзе было столь очевидным, что венецианский сенат пригласил его (1479) приехать в Венецию и отлить статую Бартоломмео Коллеони, кондотьера, который одержал столько побед для островного государства. Андреа отправился в путь, сделал модель лошади и готовился отлить ее в бронзе, когда узнал, что сенат рассматривает целесообразность ограничить его заказ лошадью и позволить Веллано из Падуи сделать человека. Андреа, по словам Вазари, разбил голову и ноги своей модели и в ярости вернулся во Флоренцию. Сенат предупредил его, что если он еще раз ступит на венецианскую землю, то потеряет голову не в переносном смысле; он ответил, что они никогда не должны ожидать его там, поскольку сенаторы не так искусны в замене разбитых голов, как скульпторы. Сенат решил, что так будет лучше, вернул Верроккьо всю сумму заказа и уговорил его вернуться, заплатив вдвое больше первоначального гонорара. Он починил модель лошади и успешно отлил ее, но в процессе работы перегрелся, простудился и умер через несколько дней, в возрасте пятидесяти шести лет (1488). В последние часы жизни перед ним поставили грубое распятие; он попросил слуг забрать его и принести ему распятие работы Донателло, чтобы он мог умереть, как и жил, в присутствии прекрасных вещей.

Венецианский скульптор Алессандро Леопарди завершил работу над великой статуей в таком ярком стиле, с таким мастерством движения и владения, что Коллеони не понесли потерь из-за смерти Верроккьо. Она была установлена (1496) на Кампо ди Сан Дзаниполо — поле святых Иоанна и Павла; и по сей день там красуется, самая гордая и прекрасная конная статуя, сохранившаяся от эпохи Возрождения.

Процветающая мастерская Верроккьо была характерна для Флоренции эпохи Возрождения — она объединяла все искусства в одной мастерской, иногда в одном человеке; В одной и той же боттеге один художник мог проектировать церковь или дворец, другой — вырезать или отливать статую, третий — делать наброски или писать картины, третий — гранить или оправлять драгоценные камни, третий — заниматься резьбой или инкрустацией по слоновой кости или дереву, плавить или бить металл, делать поплавки и вымпелы для праздничной процессии; такие люди, как Верроккьо, Леонардо или Микеланджело, могли делать все это. Во Флоренции было много таких мастерских, и студенты-художники бесчинствовали на улицах,27 или жили в богемных кварталах, или становились богачами, которых папы и принцы почитали как вдохновенных духов, не знающих цены и, подобно Челлини, стоящих над законом. Больше, чем любой другой город, за исключением Афин, Флоренция придавала значение искусству и художникам, говорила и спорила о них, рассказывала о них анекдоты28,28 как мы сейчас рассказываем об актерах и актрисах. Именно во Флоренции эпохи Возрождения сформировалось романтическое представление о гении — человеке, вдохновленном обитающим в нем божественным духом (латинское genius).

Примечательно, что в мастерской Верроккьо не осталось ни одного великого скульптора (за исключением одной стороны Леонардо), который продолжил бы дело мастера, но зато он обучил двух живописцев высокой степени — Леонардо и Перуджино — и одного менее талантливого, но заметного, Лоренцо ди Креди. Живопись постепенно вытесняла скульптуру как любимое искусство. Вероятно, преимуществом было то, что художники не были обучены и не были заторможены утраченными фресками античности. Они знали, что были такие люди, как Апеллес и Протоген, но мало кто из них видел даже александрийские или помпейские остатки античной живописи. В этом искусстве не было возрождения античности, и преемственность Средневековья с Ренессансом была наиболее заметна: линия от византийцев к Дуччо, Джотто, Фра Анджелико, Леонардо, Рафаэлю и Тициану была извилистой, но четкой. Поэтому живописцам, в отличие от скульпторов, пришлось методом проб и ошибок вырабатывать собственную технологию и стиль; оригинальность и эксперименты были вынужденными. Они трудились над деталями анатомии человека, животных и растений; они пробовали круглые, треугольные и другие схемы композиции; они исследовали трюки перспективы и иллюзии кьяроскуро, чтобы придать глубину фону и тело фигурам; они рыскали по улицам в поисках апостолов и девственниц, рисовали с моделей одетыми или обнаженными; они переходили от фрески к темпере и обратно и осваивали новые техники масляной живописи, привнесенные в Северную Италию Рогиром ван дер Вейденом и Антонио да Мессиной. По мере того как росло их мастерство и смелость, а светские покровители множились, они добавляли к старым религиозным сюжетам истории из классической мифологии и языческие сладости плоти. Они брали в мастерскую природу или отдавались ей; ничто человеческое или природное не казалось им чуждым искусству, ни одно лицо не было столь уродливым, чтобы искусство могло раскрыть его просветляющее значение. Они запечатлели мир; и когда война и политика превратили Италию в тюрьму и руины, художники оставили после себя линию и цвет, жизнь и страсть Ренессанса.

Опираясь на такие исследования, наследуя все более богатую традицию методов, материалов и идей, талантливые люди рисовали сейчас лучше, чем гениальные люди рисовали столетие назад. Беноццо Гоццоли, говорит Вазари в немилостивый момент, «не отличался большим совершенством… однако он превосходил всех других людей своего века своим упорством, ибо среди множества его работ некоторые не могли не быть хорошими».29 Он начинал как ученик Фра Анджелико, а затем последовал за ним в Рим и Орвието в качестве помощника. Пьеро Готский отозвал его во Флоренцию и пригласил изобразить на стенах капеллы во дворце Медичи путешествие волхвов с Востока в Вифлеем. Эти фрески — шеф-повар Беноццо: величественное и одновременно живое шествие королей и рыцарей в роскошных одеждах, оруженосцев, пажей, ангелов, охотников, ученых, рабов, лошадей, леопардов, собак, полдюжины Медичи — и сам Беноццо, лукаво введенный в парад — и все это на фоне чудесных и живописных пейзажей. Раскрасневшийся от триумфа, Беноццо отправился в Сан-Джиминьяно и украсил хор Сант-Агостино семнадцатью сценами из жизни святого покровителя. В Кампо Санто в Пизе он трудился шестнадцать лет, покрывая огромные стены двадцатью одной ветхозаветной сценой от Адама до царицы Савской; некоторые из них, например «Вавилонская башня», стали одними из главных фресок эпохи Возрождения. Беноццо растерял свое мастерство из-за торопливости; он рисовал небрежно, делал многие фигуры удручающе однообразными и переполнял свои картины непонятным множеством лиц и деталей; но в нем была кровь и радость жизни, он любил ее пышную панораму и славу великого; и несовершенство его линии наполовину забывается в великолепии его цвета и энтузиазме его плодовитости.

Благотворное влияние Фра Анджелико передалось Алессо Бальдовинетти и Козимо Розелли, а через Алессо — одному из главных живописцев эпохи Возрождения Доменико Гирландайо. Отец Доменико был ювелиром, получившим прозвище Гирландайо за золотые и серебряные гирлянды, которые он мастерил для прелестных голов Флоренции. У этого отца и Бальдовинетти Доменико учился с усердием и рвением; проводил многие часы перед фресками Масаччо в Кармине; неустанно учился искусству перспективы, ракурса, моделирования и композиции; «он рисовал всех, кто проходил мимо мастерской», — говорит Вазари, — «делая необыкновенные сходства» после мимолетного взгляда. Ему едва исполнился двадцать один год, когда ему поручили написать историю Санта-Фины в ее капелле в соборе Сан-Джиминьяно. В тридцать один год (1480) он заслужил звание мастера четырьмя фресками в церкви и трапезной Огниссанти во Флоренции — «Святой Иероним», «Сошествие с креста», «Мадонна делла Мизерикордия» (включающая портрет дарителя, Америго Веспуччи) и «Тайная вечеря», дающая некоторые намеки на Леонардо.

Призванный Сикстом IV в Рим, он написал в Сикстинской капелле картину «Христос, вызывающий Петра и Андрея из сетей», особенно прекрасную на фоне гор, моря и неба. Во время пребывания в Риме он изучал и рисовал арки, бани, колонны, акведуки и амфитеатры древнего города, причем с таким натренированным глазом, что мог сразу, без правил и компаса, уловить справедливые пропорции каждой детали. Флорентийский купец в Риме Франческо Торнабуони, оплакивая умершую жену, поручил Гирландайо написать фрески для ее мемориала в Санта-Мария-сопра-Минерва, и Доменико так преуспел, что Торнабуони отправил его обратно во Флоренцию, вооружив флоринами и письмом, свидетельствующим о его превосходстве. Вскоре синьоры доверили ему украшение Зала дель Оролоджио в своем дворце. В следующие четыре года (1481–5) он написал сцены из жизни святого Франциска в капелле Сассетти в Санта-Тринита. Весь прогресс живописного искусства, за исключением использования масла, воплотился в этих фресках: гармоничная композиция, точная линия, градации света, верность перспективы, реалистичный портрет (Лоренцо, Полициана, Пульчи, Палла Строцци, Франческо Сассетти) и в то же время анджелесская традиция идеальности и благочестия. От почти совершенного алтарного образа «Поклонение пастухов» — всего лишь шаг более глубокого воображения и тонкого изящества к Леонардо и Рафаэлю.

В 1485 году Джованни Торнабуони, глава банка Медичи в Риме, предложил Гирландайо двенадцать сотен дукатов (30 000 долларов) на роспись капеллы в Санта-Мария-Новелла и пообещал еще двести, если работа окажется полностью удовлетворительной. С помощью нескольких учеников, включая Микеланджело, Гирландайо посвятил этой кульминации своей карьеры большую часть последующих пяти лет. На потолке он написал четырех евангелистов; на стенах — святого Франциска, Петра Мученика, Иоанна Крестителя и сцены из жизни Марии и Христа, от Благовещения до великолепной Коронации Девы. Здесь он снова восхищался современными портретами: статная Лодовика Торнабуони, пригодная для роли королевы, дерзкая красавица Джиневра де Бенчи, ученые Фичино, Полициан и Ландино, художники Бальдовинетти, Майнарди и сам Гирландайо. Когда в 1490 году капелла была открыта для публики, все сановники и литераторы Флоренции собрались, чтобы осмотреть картины; реалистичные портреты стали предметом всеобщего обсуждения, а Торнабуони выразил свое полное удовлетворение. В то время он просил Доменико простить ему лишние двести дукатов; художник ответил, что удовлетворение его покровителя для него дороже любого золота.

Он отличался любвеобильностью, его так обожали братья, что один из них, Давид, чуть не зарубил аббата выдержанной буханкой хлеба за то, что тот приносил Доменико и его помощникам еду, которую Давид считал недостойной гения брата. Гирландайо открыл свою мастерскую для всех желающих работать или учиться в ней, превратив ее в настоящую школу искусств. Он принимал все заказы, большие и малые, заявляя, что ни в одном не должен отказывать; заботу о своем хозяйстве и финансах он оставил Давиду, сказав, что не будет доволен, пока не распишет весь контур стены Флоренции. Он создал множество посредственных картин, но и случайных произведений, обладающих большим очарованием, таких как восхитительный дедушка с луковичным носом в Лувре и прекрасный женский портрет в коллекции Моргана в Нью-Йорке — картины, полные характера, который год за годом отражается на человеческом лице. Великие критики с бесспорным образованием и репутацией отводят ему лишь незначительное место;30 И это правда, что он преуспел скорее в линии, чем в цвете, что он писал слишком быстро и перегружал свои картины несущественными деталями, и сделал шаг назад, возможно, предпочтя темперу после экспериментов Бальдовинетти с маслом. Тем не менее, он довел накопленную технологию своего искусства до высшей точки, которой оно могло достичь в его стране и в его веке; и он завещал Флоренции и всему миру такие сокровища, что критика в благодарности повесила голову.

Только один флорентиец превзошел его в своем поколении. Сандро Боттичелли отличался от Гирландайо так же, как бесплотная фантазия от физического факта. Отец Алессандро, Мариано Филипепи, не сумев убедить мальчика, что жизнь невозможна без чтения, письма и арифметики, отдал его в ученики к ювелиру Боттичелли, чье имя, благодаря привязанности ученика или капризу истории, навсегда привязалось к имени Сандро. Из этой боттеги в шестнадцать лет парень перешел к фра Филиппо Липпи, который полюбил беспокойного и порывистого юношу. Позднее Филиппо изобразил Сандро угрюмым парнем с глубоко посаженными глазами, острым носом, чувственным мясистым ртом, ниспадающими локонами, пурпурным колпаком, красной мантией и зелеными рукавами;31 Кто бы мог предположить такого человека по нежным фантазиям, оставленным Боттичелли в музеях? Возможно, каждый художник должен быть чувственником, прежде чем он сможет писать идеальные картины; он должен знать и любить тело как высший источник и стандарт эстетического чувства. Вазари описывает Сандро как «веселого парня», который разыгрывал своих коллег-художников и тупых горожан. Несомненно, как и все мы, он был многоликим человеком, включался в ту или иную личность в зависимости от случая и держал свое настоящее «я» в страшном секрете от мира.

Около 1465 года Боттичелли открыл собственную мастерскую и вскоре получил заказы от Медичи. По-видимому, для матери Лоренцо, Лукреции Торнабуони, он написал Юдифь; а для Пьеро Готтозо, ее мужа, он сделал «Мадонну Магнификат» и «Поклонение волхвов» — гимны в цвете трем поколениям Медичи. В «Мадонне» Боттичелли изобразил Лоренцо и Джулиано мальчиками шестнадцати и двенадцати лет, держащими книгу, на которой Дева — заимствованная у Фра Липпо — пишет свою благородную хвалебную песнь; в «Поклонении» Козимо стоит на коленях у ног Марии, Пьеро — ниже, перед ними, а Лоренцо, которому уже семнадцать, держит в руке меч в знак того, что он достиг возраста законного убийства.

Лоренцо и Джулиано продолжали покровительствовать Пьеро в творчестве Боттичелли. Его лучшие портреты — Джулиано и возлюбленная Джулиано Симонетта Веспуччи. Он по-прежнему писал религиозные картины, такие как мощный Святой Августин в церкви Огниссанти; но в этот период, возможно, под влиянием круга Лоренцо, он все больше и больше обращался к языческим сюжетам, обычно из классической мифологии, и отдавал предпочтение обнаженной натуре. Вазари сообщает, что «во многих домах Боттичелли рисовал… множество обнаженных женщин», и обвиняет его в «серьезных расстройствах в быту»;32 Гуманисты и животные духи на время покорили Сандро эпикурейской философией. По-видимому, именно для Лоренцо и Джулиано он написал (1480) картину «Рождение Венеры». Из золотой раковины в море поднимается скромная обнаженная девушка, используя свои длинные белокурые локоны как единственный фиговый листок под рукой; справа от нее крылатые зефиры сдувают ее на берег; слева прелестная служанка (Симонетта?), одетая в белое платье с цветами, предлагает богине мантию, чтобы подчеркнуть ее красоту. Картина представляет собой шедевр изящества, в котором дизайн и композиция — это все, цвет подчинен, реализм игнорируется, и все направлено на то, чтобы вызвать неземную фантазию через плавный ритм линии. Боттичелли взял тему из отрывка из поэмы Полициана La giostra. Из описания в той же поэме побед Джулиано в поединках и любви художник взял свою вторую языческую картину «Марс и Венера»; здесь Венера одета и может снова быть Симонеттой; Марс лежит измученный и спящий, не грубый воин, а юноша с безупречной плотью, которого можно принять за другую Афродиту. Наконец, в «Весне» (Primavera) Боттичелли выразил настроение гимна Лоренцо к Вакху («Кто счастлив, пусть будет счастлив!»): вновь появляется вспомогательная дама Рождения в струящемся одеянии и с красивыми ногами; слева Джулиано (?) срывает яблоко с дерева, чтобы подарить его одной из трех граций, стоящих рядом с ним полуобнаженными; справа похотливый мужчина овладевает девой, одетой в легкую дымку; Симонетта скромно наблюдает за сценой, а в воздухе над ней Купидон пускает свои совершенно лишние дротики. Эти три картины символизировали многое, ведь Боттичелли любил аллегоризировать; но, возможно, сам того не осознавая, они также олицетворяли победу гуманистов в искусстве. Теперь церковь в течение полувека (1480–1534) будет бороться за восстановление своего господства над живописными темами.

Как будто для того, чтобы решить этот вопрос, Сикст IV вызвал Боттичелли в Рим (1481) и поручил ему написать три фрески в Сикстинской капелле. Они не относятся к числу его шедевров; он не был настроен на благочестие. Но когда он вернулся во Флоренцию (1485), то увидел, что город охвачен проповедями Савонаролы, и отправился послушать его. Он был глубоко тронут. Он всегда питал склонность к аскетизму, и весь скептицизм, который он мог уловить от Лоренцо, Пульчи и Полициана, затерялся в тайном колодце его юношеской веры. Теперь же пламенный проповедник в Сан-Марко давил на него и Флоренса ужасными последствиями этой веры: Бог позволил оскорбить Себя, подвергнуть бичеванию и распять, чтобы искупить человечество от вины за грех Адама и Евы; только добродетельная жизнь или искреннее покаяние могли снискать благодать от этой жертвы Бога Богу и таким образом избежать вечного ада. Примерно в это время Боттичелли иллюстрировал «Божественную комедию» Данте. Он снова обратил свое искусство на службу религии и вновь рассказал чудесную историю Марии и Христа. Для церкви святого Варнавы он написал мастерскую группу с изображением Девы Марии с различными святыми; она все еще была той нежной и прекрасной девой, которую он рисовал в мастерской Фра Липпо. Вскоре после этого он написал Мадонну с гранатом — Богородица в окружении поющих херувимов, Младенец, держащий в руке плод, чьи бесчисленные семена символизируют распространение христианской веры. В 1490 году он повторил эпопею Божественной Матери в двух картинах: «Благовещение» и «Коронация». Но он уже старел и утратил свежую ясность и изящество своего искусства.

В 1498 году Савонарола был повешен и сожжен. Боттичелли был в ужасе от этого самого громкого убийства эпохи Возрождения. Возможно, именно вскоре после этой трагедии он написал свою сложную символическую картину «Обман». На фоне классических арок и далекого моря три женщины — Мошенничество, Обман, Обманщица — во главе с оборванным мужчиной (Зависть) тащат за волосы обнаженную жертву к трибуналу, где судья с длинными ушами осла, поддерживаемый женщинами, олицетворяющими Подозрительность и Невежество, готовится уступить ярости и жажде крови толпы и осудить падшего человека; А слева Раскаяние, облаченное в черное, с печалью взирает на обнаженную Истину — Венеру Боттичелли, снова облаченную в те же рептильные волосы. Была ли эта жертва предназначена для изображения Савонаролы? Возможно, хотя обнаженная натура могла испугать монаха.

Рождество Христово» в Национальной галерее в Лондоне — последний шедевр Боттичелли, сумбурный, но красочный и в последний раз запечатлевший его ритмическую грацию. Кажется, что все здесь дышит небесным счастьем; дамы Весны возвращаются в образе крылатых ангелов, приветствуют чудесное и спасительное рождение и танцуют на ветвях, подвешенных в пространстве. Но на картине Боттичелли написал по-гречески эти слова, напоминающие о Савонароле и о Средневековье в разгар Ренессанса:

Эту картину я, Алессандро, написал в конце 1500 года, во время бедствий в Италии… во время исполнения одиннадцатой [главы] святого Иоанна, во втором горе Апокалипсиса, в отстранении дьявола на три года с половиной. Позже он будет закован в цепи, согласно двенадцатой главе святого Иоанна, и мы увидим его растерзанным, как на этой картине.

После 1500 года мы не имеем ни одной картины, написанной его рукой. Ему было всего пятьдесят шесть лет, и, возможно, в нем еще оставалось какое-то искусство; но он уступил место Леонардо и Микеланджело и впал в угрюмую бедность. Медичи, которые были его опорой, оказывали ему помощь, но сами находились в падшем состоянии. Он умер в одиночестве и немощи, в возрасте шестидесяти шести лет, в то время как забытый мир спешил дальше.

Среди его учеников был сын его учителя, Филиппино Липпи. Это «дитя любви»* был любим всеми, кто его знал: человек мягкий, приветливый, скромный, обходительный, чье «совершенство было таково, — говорит Вазари, — что он стер пятно своего рождения, если таковое имелось». Под опекой отца и Сандро он так быстро освоил искусство живописца, что уже в двадцать три года создал в «Видении святого Бернарда» портрет, которому, по мнению Вазари, «не хватало только речи». Когда монахи-кармелиты решили завершить фрески, начатые в капелле Бранкаччи за шестьдесят лет до этого, они поручили это Филиппино, которому еще не исполнилось и двадцати семи. Результат не сравнился с Масаччо, но в картине «Святой Павел, обращающийся к Святому Петру в тюрьме» Филиппино создал запоминающуюся фигуру простого достоинства и спокойной силы.

В 1489 году по предложению Лоренцо кардинал Караффа вызвал его в Рим, чтобы украсить капеллу в Санта-Мария-сопра-Минерва сценами из жизни святого Фомы Аквинского. На главной фреске художник, возможно, вспомнив аналогичную картину Андреа да Фиренце столетием ранее, изобразил философа в триумфе, у ног которого лежат Арий, Аверроэс и другие еретики; тем временем в университетах Болоньи и Падуи доктрины Аверроэса одерживали верх над ортодоксальной верой. Во Флоренции, в капелле Филиппо Строцци в Санта-Мария Новелла, Филиппино изобразил на фресках путь апостолов Филиппа и Иоанна так реалистично, что легенда рассказывала, как мальчик пытался спрятать тайное сокровище в отверстии, которое Филиппино изобразил на стене. Прервав на время эту серию и заменив медлительного Леонардо, он написал алтарный образ для монахов Скопето; он выбрал старый сюжет волхвов, поклоняющихся Младенцу, но оживил его маврами, индийцами и многими Медичи; один из последних, служащий астрологом с квадрантом в руках, относится к самым человечным и юмористическим портретам эпохи Возрождения. Наконец (1498), как бы говоря, что грехи его отца были прощены, Филиппино был приглашен в Прато для написания Мадонны; Вазари похвалил ее, вторая мировая война уничтожила ее. В сорок лет он вступил в брак и несколько лет познавал радости и невзгоды родительского воспитания. Внезапно, в сорок семь лет, он умер от такого простого недуга, как ангина (1505).

Сам Лоренцо не принадлежал к числу тех немногих, кто в те века достиг преклонного возраста. Как и его отец, он страдал от артрита и подагры, к которым добавилось расстройство желудка, часто причинявшее ему изнурительные боли. Он испробовал дюжину лекарств, но не нашел ничего лучше, чем мимолетное облегчение, которое давали теплые минеральные ванны. За некоторое время до смерти он почувствовал, что ему, проповедовавшему Евангелие радости, осталось жить недолго.

Его жена умерла в 1488 году; и хотя он был ей неверен, он искренне оплакивал ее потерю и скучал по ее руке помощи. Она подарила ему многочисленное потомство, из которого выжили семеро. Он тщательно следил за их воспитанием, а в последние годы жизни старался склонить их к браку, который мог бы принести счастье как Флоренции, так и им самим. Старший сын, Пьеро, сочетался браком с Орсини, чтобы приобрести друзей в Риме; младший, Джулиано, женился на сестре герцога Савойского, получил от Франциска I титул герцога Немурского и таким образом помог навести мост между Флоренцией и Францией. Джованни, второй сын, был направлен на церковную карьеру, и он с радостью принял ее; он радовал всех своим добрым характером, хорошими манерами и хорошим знанием латыни. Лоренцо убедил Иннокентия VIII нарушить все прецеденты и сделать его кардиналом в четырнадцать лет; папа уступил по той же причине, по которой заключалось большинство королевских браков — чтобы связать одно правительство с другим в дружбе одной крови.

Лоренцо отошел от активного участия в управлении Флоренцией, делегировал все больше государственных и частных дел своему сыну Пьеро и искал утешения в сельском покое и общении с друзьями. Он оправдывался в характерном письме.

Что может быть более желанным для хорошо воспитанного человека, чем достойное проведение досуга? Это то, что желают получить все хорошие люди, но чего добиваются только великие. В разгар государственных дел нам, конечно, можно позволить себе с нетерпением ждать дня отдыха; но никакой отдых не должен полностью лишать нас внимания к заботам нашей страны. Я не могу отрицать, что путь, который мне выпало пройти, был тяжелым и изрезанным, полным опасностей и сопряженным с предательством; но я утешаю себя тем, что внес свой вклад в благополучие моей страны, процветание которой сейчас может соперничать с процветанием любого другого государства, каким бы процветающим оно ни было. Я также не был невнимателен к интересам и процветанию собственной семьи, всегда предлагая для подражания пример моего деда Космо, который с одинаковой бдительностью следил за своими общественными и частными заботами. Теперь, получив предмет своих забот, я верю, что мне будет позволено наслаждаться сладостями досуга, разделять репутацию моих сограждан и ликовать во славу моего родного места.

Но наслаждаться непривычным покоем ему оставалось недолго. Он едва успел переехать на свою виллу в Кареджи (21 марта 1492 года), как боли в желудке стали тревожными. Были вызваны врачи-специалисты, которые заставили его выпить микстуру из драгоценностей. Ему стало быстро хуже, и примирился со смертью. Он выразил Пико и Полициану свое сожаление по поводу того, что не сможет прожить достаточно долго, чтобы завершить свою коллекцию рукописей для их проживания и использования студентами. С приближением конца он послал за священником и из последних сил настоял на том, чтобы покинуть постель и принять таинство на коленях. Теперь он думал о бескомпромиссном проповеднике, который обличал его как разрушителя свободы и развратителя молодежи, и жаждал получить прощение этого человека перед смертью. Он послал друга просить Савонаролу прийти к нему, чтобы выслушать его исповедь и дать ему более ценное отпущение грехов. Савонарола пришел. По словам Полициана, он предложил отпущение грехов на трех условиях: Лоренцо должен живо верить в милосердие Божие, пообещать исправить свою жизнь, если выздоровеет, и встретить смерть со стойкостью; Лоренцо согласился и был отпущен. Согласно раннему биографу Савонаролы, Дж. Ф. Пико (не гуманисту), третьим условием было обещание Лоренцо «восстановить свободу Флоренции»; по словам Пико, Лоренцо не ответил на это требование, и монах оставил его не отпущенным.34 9 апреля 1492 года Лоренцо умер в возрасте сорока трех лет.

Когда весть об этой преждевременной смерти достигла Флоренции, почти весь город скорбел, и даже противники Лоренцо задавались вопросом, как теперь можно поддерживать общественный порядок во Флоренции или мир в Италии без его направляющей руки.35 Европа признала его авторитет как государственного деятеля и почувствовала в нем характерные качества того времени; он был «человеком эпохи Возрождения» во всем, кроме своего отвращения к насилию. Его медленно приобретаемое благоразумие в политике, его простое, но убедительное красноречие в спорах, его твердость и мужество в действиях заставили всех флорентийцев, кроме немногих, забыть о свободе, которую разрушила его семья; а многие, кто не забыл, помнили ее как свободу богатых кланов соперничать силой и сутяжничеством за эксплуататорское господство в «демократии», где только тридцатая часть населения могла голосовать. Лоренцо использовал свою власть умеренно и на благо государства, даже пренебрегая своим личным состоянием. Он был виновен в сексуальной распущенности и подавал дурной пример флорентийской молодежи. Он подавал хороший пример в литературе, восстановил литературный уровень итальянского языка и соперничал со своими протеже в поэзии. Он поддерживал искусство, обладая разборчивым вкусом, который стал эталоном для Европы. Из всех «деспотов» он был самым мягким и самым лучшим. «Этот человек, — сказал король Неаполя Фердинанд, — жил достаточно долго для своей славы, но слишком короткое время для Италии».36 После него Флоренция пришла в упадок, и Италия не знала покоя.

Преимущество наследственного правления — преемственность; его заклятый враг — посредственность. Пьеро ди Лоренцо без проблем унаследовал власть своего отца, но его характер и неверные суждения лишили его популярности, на которой основывалось правление Медичи. Он был наделен буйным нравом, средним умом, колеблющейся волей и восхитительными намерениями. Он продолжил щедрость Лоренцо по отношению к художникам и литераторам, но с меньшей разборчивостью и тактом. Он был физически силен, преуспел в спорте и чаще и чаще принимал участие в атлетических состязаниях, чем Флоренция считала нужным для главы вымирающего государства. Среди его несчастий было то, что предприятия и экстравагантность Лоренцо истощили городскую казну; что конкуренция британского текстиля вызвала экономическую депрессию во Флоренции; что жена Пьеро Орсини задрала свой римский нос на флорентийцев как на нацию лавочников; что боковая ветвь семьи Медичи, происходящая от брата Козимо, Лоренцо «Старшего», начала теперь бросать вызов потомкам Козимо и возглавила партию оппозиции во имя свободы. Венцом несчастья Пьеро стало то, что он был современником Карла VIII Французского, вторгшегося в Италию, и Савонаролы, который предлагал заменить Медичи Христом. Пьеро не был создан для того, чтобы выдерживать такие нагрузки.

Семья Савонарола приехала из Падуи в Феррару около 1440 года, когда Микеле Савонарола был приглашен Никколо III д'Эсте стать его придворным врачом. Микеле был человеком набожным, редким для медиков; он был склонен упрекать феррарцев в том, что они предпочитают романтику религии.1 Его сын Никколо был посредственным врачом, но жена Никколо Елена Бонакосси была женщиной с сильным характером и высокими идеалами. Джироламо был третьим из их семи детей. В свое время его отдали учиться медицине, но Фома Аквинский показался ему более увлекательным, чем анатомия, а уединение с книгами — более приятным, чем юношеский спорт. В Болонском университете он с ужасом обнаружил, что ни один студент не был настолько беден, чтобы вызывать почтение у добродетели. «Чтобы считаться здесь мужчиной, — писал он, — вы должны осквернять свои уста самыми грязными, жестокими и потрясающими богохульствами….. Если ты изучаешь философию и добрые искусства, тебя считают мечтателем; если ты живешь целомудренно и скромно — глупцом; если ты благочестив — лицемером; если ты веришь в Бога — имбецилом».2 Он покинул университет и вернулся к матери и одиночеству. Он стал замкнутым, его мучили мысли об аде и греховности людей; самым ранним известным его сочинением была поэма, обличающая пороки Италии, включая римских пап, и обещающая исправить свою страну и Церковь. Он проводил долгие часы в молитвах и постился так усердно, что его родители оплакивали его истощение. В 1474 году постные проповеди фра Микеле побудили его к еще более суровому благочестию, и он радовался, видя, как многие феррарезе приносят маски, накладные волосы, игральные карты, непристойные картинки и другие мирские вещи, чтобы бросить их на горящий костер на рынке. Через год, в возрасте двадцати трех лет, он тайно бежал из дома и поступил в доминиканский монастырь в Болонье.

Он написал родителям нежное письмо, в котором просил прощения за то, что разочаровал их ожидания, связанные с его продвижением в мире. Когда они умоляли его вернуться, он гневно отвечал: «Вы слепые! Почему вы все еще плачете и сетуете? Вы мешаете мне, хотя должны радоваться….. Что я могу сказать, если вы еще скорбите, кроме того, что вы — мои заклятые враги и противники Добродетели? Если так, то я говорю вам: «Отойдите от меня, все, кто творит зло!»3» Шесть лет он пробыл в болонском монастыре. Он с гордостью просил дать ему самые скромные поручения, но тут обнаружился его ораторский талант, и он стал проповедовать. В 1481 году его перевели в Сан-Марко во Флоренции и поручили проповедовать в церкви Сан-Лоренцо. Его проповеди оказались непопулярными; они были слишком теологическими и дидактическими для города, знавшего красноречие и блеск гуманистов; его прихожане уменьшались с каждой неделей. Настоятель поручил ему обучать послушников.

Вероятно, именно в последующие пять лет сформировался его окончательный характер. По мере того как возрастала интенсивность его чувств и целей, они проступали на его чертах: нахмуренный лоб, толстые губы, сжатые в решимости, огромный нос, выгнутый так, словно он должен был охватить весь мир, лик, мрачный и суровый, выражающий безграничную способность любить и ненавидеть; маленькая рама, измученная и преследуемая видениями, несостоявшимися стремлениями и интровертными бурями. «Я все еще плоть, как вы, — писал он своим родителям, — и чувства непокорны разуму, так что я должен жестоко бороться, чтобы Демон не вскочил мне на спину».4 Он постился и порол себя, чтобы укротить то, что казалось ему врожденной испорченностью человеческой природы. Если побуждения плоти и гордыни он олицетворял как сатанинские голоса, то с такой же готовностью он мог олицетворять и наставления своего лучшего «я». Уединившись в своей келье, он прославлял свое одиночество, представляя себя полем битвы духов, витающих над ним во зло или во благо. Наконец ему показалось, что с ним говорят ангелы, архангелы; он принял их слова за божественные откровения и вдруг заговорил с миром как пророк, избранный посланником Бога. Он с жадностью впитывал апокалиптические видения, приписываемые апостолу Иоанну, и унаследовал эсхаталогию мистика Иоахима Флорского. Подобно Иоахиму, он объявил, что наступило царствование антихриста, что сатана захватил мир, что скоро появится Христос, чтобы начать свое земное правление, и что божественное возмездие охватит тиранов, прелюбодеев и атеистов, которые, казалось, господствовали в Италии.

Когда настоятель отправил его проповедовать в Ломбардию (1486), Савонарола отказался от своего юношеского педагогического стиля и перевел свои проповеди в форму обличений безнравственности, пророчеств гибели и призывов к покаянию. Тысячи людей, которые не могли уследить за его прежними аргументами, с благоговением внимали вновь зазвучавшему красноречию человека, который, казалось, говорил с авторитетом. Пико делла Мирандола услышал об успехе монаха; он попросил Лоренцо предложить настоятелю вернуть Савонаролу во Флоренцию. Савонарола вернулся (1489); два года спустя он был избран настоятелем Сан-Марко, и Лоренцо нашел в нем врага более ярого и сильного, чем все, кто когда-либо пересекал его путь.

Флоренс с удивлением обнаружила, что смуглый проповедник, который десять лет назад охлаждал их доводами, теперь может внушать им трепет апокалиптическими фантазиями, захватывать яркими описаниями язычества, разврата и безнравственности их соседей, поднимать их души к покаянию и надежде и возрождать в них всю силу веры, которая вдохновляла и ужасала их юность.

Женщины, которые хвалятся своими украшениями, волосами, руками, я говорю вам, что все вы безобразны. Хотите ли вы увидеть истинную красоту? Посмотрите на благочестивого мужчину или женщину, в которых дух преобладает над материей; понаблюдайте за ним, когда он молится, когда луч божественной красоты озаряет его по окончании молитвы; вы увидите, как красота Божья сияет на его лице, вы увидите его, как лицо ангела.5

Люди удивлялись его смелости, ведь он поносил духовенство и папство больше, чем мирян, принцев больше, чем народ; а нотка политического радикализма согревала сердца бедняков:

В наши дни нет ни одной благодати, ни одного дара Святого Духа, который нельзя было бы купить или продать. С другой стороны, бедные угнетены тяжким бременем; и когда их заставляют платить суммы, превышающие их возможности, богатые кричат им: «Отдайте мне остальное». Есть люди, которые, имея доход в пятьдесят [флоринов в год], платят налог со ста, в то время как богатые платят мало, поскольку налоги регулируются по их желанию. Подумайте хорошенько, о богатые, ибо беда постигнет вас. Этот город больше не будет называться Флоренцией, а станет притоном воров, подлости и кровопролития. Тогда все вы будете нищими… и имя ваше, о священники, превратится в ужас.6

После священников — банкиры:

Вы нашли множество способов наживы и множество обменов, которые вы называете законными, но которые являются самыми несправедливыми; и вы развратили чиновников и судей города. Никто не может убедить вас в том, что ростовщичество (проценты) греховно; вы защищаете его во вред своим душам. Никто не стыдится давать в долг под ростовщичество; а те, кто поступают иначе, выдают себя за глупцов….. Ваше чело — чело блудницы, и вы не краснеете. Вы говорите, что хорошая и радостная жизнь состоит в приобретении; а Христос говорит: блаженны нищие духом, ибо они наследуют небо.7

И пару слов для Лоренцо:

Тираны неисправимы, потому что горды, потому что любят лесть, и не возвращают незаконно нажитого….. Они не прислушиваются к бедным и не осуждают богатых…. Они подкупают избирателей и взимают налоги, чтобы усугубить бремя народа.8…. Тиран склонен занимать народ зрелищами и празднествами, чтобы люди думали о своих развлечениях, а не о его замыслах, и, отвыкнув от управления государством, оставили бразды правления в его руках.9

Нельзя оправдать эту диктатуру и тем, что она финансирует литературу и искусство. Литература и искусство, говорит Савонарола, языческие; гуманисты лишь притворяются христианами; те древние авторы, которых они так старательно извлекают, редактируют и восхваляют, чужды Христу и христианским добродетелям, а их искусство — это идолопоклонство языческим богам или бесстыдная демонстрация обнаженных женщин и мужчин.

Лоренцо был встревожен. Его дед основал и обогатил монастырь Сан-Марко; он сам щедро одаривал его; ему казалось неразумным, что монах, мало знавший о трудностях управления и идеализировавший свободу, которая была всего лишь правом сильного использовать слабого без помех со стороны закона, теперь должен подрывать из святилища Медичи ту общественную поддержку, на которой строилось политическое могущество его семьи. Он попытался умиротворить монаха; он ходил на мессу в Сан-Марко и посылал монастырю богатые подарки. Савонарола презрел их, заметив в одной из последующих проповедей, что верный пес не перестает лаять в защиту своего хозяина, если ему бросают кость. Обнаружив в ящике для милостыни необычайно большую сумму в золоте, он заподозрил, что она исходит от Лоренцо, и отдал ее в другой монастырь, сказав, что серебра вполне достаточно для нужд его братии. Лоренцо послал пятерых горожан возразить ему, что его подстрекательские проповеди ведут к бесполезному насилию и нарушают порядок и мир во Флоренции; в ответ Савонарола велел им потребовать от Лоренцо покаяния за его грехи. Францисканскому монаху, известному своим красноречием, было предложено читать популярные проповеди, чтобы отвлечь аудиторию доминиканца; францисканцу не удалось. В Сан-Марко стекались огромные толпы людей, пока церковь уже не могла их вместить. Для проповедей в Великий пост 1491 года Савонарола перенес свою кафедру в собор; и хотя это здание было рассчитано на целый город, оно переполнялось всякий раз, когда монаху предстояло выступать. Больной Лоренцо больше не пытался помешать его проповедям.

После смерти Лоренцо слабость его сына Пьеро сделала Савонаролу самым влиятельным во Флоренции. С неохотного согласия нового папы, Александра VI, он отделил свой монастырь от Ломбардской конгрегации (доминиканских монастырей), частью которой тот являлся, и на деле стал независимым главой своей монашеской общины. Он реформировал устав, повысил моральный и интеллектуальный уровень монахов, находившихся под его властью. К его пастве присоединялись новые люди, и большинство из 250 членов общины прониклись к нему любовью и верностью, которые поддерживали его во всех испытаниях, кроме последнего. Он стал более смелым в своей критике безнравственности лаиков и духовенства того времени. Унаследовав, пусть и неосознанно, антиклерикальные взгляды вальденсов и еретиков-патаринов, которые все еще таились то тут, то там в Северной Италии и Центральной Европе, он осуждал мирское богатство духовенства, пышность церковных церемоний, «великих прелатов с великолепными митрами из золота и драгоценных камней на головах… с прекрасными копнами и палантинами из парчи»; он противопоставлял это изобилие простоте священников ранней Церкви; у них «было меньше золотых митр и меньше потиров, потому что те немногие, которыми они обладали, разбивались на нужды бедных; тогда как наши прелаты, ради получения потиров, лишают бедных их единственного средства к существованию.»10 К этим обличениям он добавил пророчества об обреченности. Он предсказал, что Лоренцо и Иннокентий VIII умрут в 1492 году; так и случилось. Теперь он предсказывал, что грехи Италии, ее деспотов и духовенства будут отомщены ужасным бедствием; что после этого Христос поведет народ к славной реформе; и что он сам, Савонарола, умрет насильственной смертью. В начале 1494 года он предсказал, что Карл VIII вторгнется в Италию, и приветствовал это вторжение как карающую руку Божью. Его проповеди в это время, по словам современника, были «так полны ужасов и тревог, криков и причитаний, что все ходили по городу в недоумении, потеряв дар речи и, как бы, полумертвые».11

В сентябре 1494 года Карл VIII перешел через Апеннины в Италию, решив присоединить Неаполитанское королевство к французской короне. В октябре он вступил на флорентийскую территорию и осадил крепость Сарцана. Пьеро решил, что сможет спасти Флоренцию от Франции так же, как его отец спас ее от Неаполя, — лично отправившись к врагу. Он встретился с Карлом в Сарзане и уступил все требования: Пиза, Ливорно и все западные бастионы Флоренции были сданы французам на время войны, а Флоренция должна была выдать 200 000 флоринов (5 000 000 долларов), чтобы помочь финансировать кампанию Карла.12 Когда новости об этих уступках достигли Флоренции, Синьория и Совет были потрясены: вопреки прецедентам Лоренцо, с ними не советовались на этих переговорах. Возглавляемые Медичи противники Пьеро, синьоры решили сместить его и восстановить старую республику. Когда Пьеро вернулся из Сарзаны, ворота Палаццо Веккьо были закрыты перед его носом. Когда он ехал к своему дому, народ насмехался над ним, а ежи забрасывали его камнями. Опасаясь за свою жизнь, он бежал из города вместе со своей семьей и братьями. Народ разграбил дворец и сады Медичи, а также дома финансовых агентов Пьеро; коллекция произведений искусства, собранная четырьмя поколениями Медичи, была разграблена и разбросана, а ее остатки были проданы с аукциона правительством. Синьория предложила награду в пять тысяч флоринов за доставку Пьеро и кардинала Джованни Медичи живыми и две тысячи за доставку их мертвыми. Она отправила пять человек, включая Савонаролу, к Карлу в Пизу, чтобы попросить о лучших условиях; Карл встретил их с ничего не выражающей вежливостью. Когда делегация уехала, пизанцы сорвали со своих зданий льва и лилии Флоренции и объявили о своей независимости. Карл вошел во Флоренцию, согласился на незначительное изменение своих требований и, стремясь добраться до Неаполя, повел свою армию на юг. Флоренция теперь занималась одним из самых впечатляющих в истории экспериментов с демократией.

2 декабря 1494 года горожане были созваны на заседание парламента, которое открыл большой колокол на башне Палаццо Веккьо. Синьория попросила и получила право назвать двадцать человек, которые назначат нового синьора и новых магистратов на год, после чего все должности должны были быть заполнены по жребию из реестра примерно трех тысяч мужчин, получивших право голоса. Двадцатка упразднила советы и агентства, которые при Медичи рассматривали и управляли государственными делами, и распределила между собой разнообразные функции. Они не имели достаточного опыта для выполнения этих задач, и их раздирали семейные фракции; новый правительственный механизм сломался, и хаос был неизбежен; торговля и промышленность колебались, люди были брошены на произвол судьбы, а на улицах собирались разъяренные толпы. Пьеро Каппони убедил Двадцатку, что порядок можно спасти, только пригласив Савонаролу в свои советы.

Монах созвал их в свой монастырь и изложил им амбициозную программу политических, экономических и моральных законов. Под его руководством и руководством Пьетро Содерини Двадцатка разработала новую конституцию, отчасти по образцу той, что так успешно поддерживала стабильность в Венеции. Большой совет (Maggior Consiglio) должен был формироваться из людей, которые — или их предки в предыдущих трех поколениях — занимали важный пост в государстве; эти первоначальные члены должны были выбирать двадцать восемь дополнительных членов совета в каждом году. Исполнительные органы власти должны были остаться в основном такими же, как при Медичи: синьория из восьми приоров и гонфалоньера, выбираемых Советом на два месяца, и различные комитеты — Двенадцать, Шестнадцать, Десять, Восемь — для управления, налогообложения и ведения войны. Введение полной демократии было отложено как нецелесообразное в обществе, все еще во многом неграмотном и подверженном волнам страстей; но Большой совет, насчитывавший почти три тысячи членов, считался представительным органом. Поскольку ни одна комната в Палаццо Веккьо не могла вместить такое большое собрание, Симоне Поллайуоло-II Кронака — был привлечен для переделки части интерьера в Зал Чинквеченто, или Зал Пятисот, где Совет мог собираться по частям; здесь, восемь лет спустя, Леонардо да Винчи и Микеланджело поручат расписать противоположные стены в знаменитом соперничестве. Благодаря влиянию и красноречию Савонаролы предложенная конституция получила общественное признание, и 10 июня 1495 года новая республика вступила в силу.

Началось все дружелюбно — с амнистии всем сторонникам свергнутого режима Медичи. С уважающей себя щедростью оно отменило все налоги, кроме десятипроцентного сбора с доходов от недвижимого имущества; купцы, доминировавшие в Совете, таким образом освободили торговлю от налогов и возложили все бремя на землевладельческую аристократию и бедняков, пользующихся землей. По настоянию Савонаролы правительство учредило monte di pietà, или государственную ссудную кассу, которая давала деньги в долг под пять-семь процентов и освобождала бедняков от зависимости от частных ростовщиков, которые взимали до тридцати процентов. Опять же по инициативе монаха Совет попытался реформировать нравы с помощью законов: он запретил скачки, грубые карнавальные песни, сквернословие и азартные игры; слуг поощряли доносить на хозяев, которые играли в азартные игры, а осужденных преступников наказывали пытками; богохульникам протыкали языки, а гомосексуалистов унижали безжалостными наказаниями. Чтобы помочь в проведении этих реформ, Савонарола организовал из мальчиков своей общины полицию нравов. Они обязались регулярно посещать церковь, избегать скачек, конкурсов, акробатических представлений, разгульных компаний, непристойной литературы, танцев и музыкальных школ, а также носить короткие волосы. Эти «группы надежды» бродили по улицам, собирая милостыню для церкви; они разгоняли компании, собравшиеся для азартных игр, и срывали с тел женщин то, что считали непристойной одеждой.

На какое-то время город принял эти реформы; многие женщины с энтузиазмом поддержали их, вели себя скромно, одевались просто и отложили свои украшения. Моральная революция преобразила ту Флоренцию, которая до этого была веселой Флоренцией Медичи. Люди пели на улицах гимны, а не вакхические песни. Церкви были переполнены, а милостыня раздавалась в невиданном количестве. Некоторые банкиры и купцы восстановили незаконно нажитое состояние.13 Савонарола призвал все население, богатых и бедных, отказаться от безделья и роскоши, усердно трудиться и подавать хороший пример своей жизнью. «Ваша реформа, — говорил он, — должна начинаться с вещей духа… Ваше мирское благо должно служить вашему моральному и религиозному благополучию, от которого оно зависит. И если вы слышали, что «государствами не управляют патеры», помните, что это правило тиранов… правило для угнетения, а не для освобождения города. Если вы хотите иметь хорошее правительство, вы должны вернуть его Богу».14 Он предлагал Флоренции думать о своем правительстве как о невидимом царе — Самом Христе; и при такой теократии он предсказывал Утопию: «О Флоренция! Тогда ты будешь богата духовными и мирскими благами; ты добьешься реформации Рима, Италии, всех стран; крылья твоего величия будут простираться над миром».15 И по правде, Флоренция еще редко была так счастлива. Это был светлый момент в суматошной истории добродетели.

Но человеческая природа осталась. Люди не добродетельны от природы, и социальный порядок держится неустойчиво в условиях открытого или тайного конфликта эго, семей, классов, рас и вероисповеданий. Влиятельный элемент флорентийского общества жаждал таверн, борделей и игорных залов как выхода инстинктам или источника наживы. Пацци, Нерли, Каппони, младшая ветвь Медичи и другие аристократы, которые добились отставки Пьеро, были в ярости от того, что власть перешла в руки монаха. Остатки партии Пьеро выжили и ждали шанса восстановить его и свое состояние. Францисканцы с религиозным рвением боролись с доминиканцем Савонаролой, а небольшая группа скептиков призывала наслать чуму на оба их дома. Эти разнообразные враги нового ордена сходились в том, что сатирически называли его сторонников плакальщиками (Piagnoni), ибо многие плакали на проповедях Савонаролы), кривляками (Collitorti), лицемерами (Stropiccioni), молитвенниками (Masticapaternostri), а сами получали эти титулы, называя своих противников, от ярости их враждебности, бешеными собаками (Arrabiati). В начале 1496 года аррабиати удалось избрать своего кандидата в гонфалоньеры, Филиппо Корбицци. Собрав в Палаццо Веккьо совет церковников, он вызвал к себе Савонаролу и обвинил его в политической деятельности, неподобающей монаху; несколько церковников, в том числе один из его собственного доминиканского ордена, присоединились к обвинению. Он ответил: «Ныне исполнились слова Господа: «Сыновья матери моей воюют против меня»… Заниматься делами мира сего… не является преступлением для монаха, если только он не участвует в них без какой-либо высшей цели и не стремится содействовать делу религии».16 Они потребовали от него сказать, вдохновлены ли его проповеди Богом, но он отказался отвечать. Он вернулся в свою келью еще более печальным человеком.

Он мог бы одолеть своих врагов, если бы внешние дела были ему благосклонны. Флорентийцы, превозносившие свободу, были в ярости от того, что Пиза требовала и обеспечивала ее. Даже Савонарола не осмелился защитить мятежный город, а каноник собора, заметивший, что пизанцы тоже имеют право быть свободными, был жестоко наказан синьором Пьяньоне. Савонарола обещал вернуть Пизу Флоренции и опрометчиво утверждал, что держит Пизу в своей руке; но он был, как презрительно сказал Макиавелли, пророком без оружия. Когда Карл VIII был изгнан из Италии, Пиза укрепила свою независимость союзом с Миланом и Венецией, а флорентийцы оплакивали, что Савонарола привязал их к падающей звезде Карла и что они одни не участвовали в славном изгнании французов из Италии.17Прежде чем покинуть флорентийские крепости Сарзана и Пьетра Санта, французские коменданты продали одну из них Генуе, а другую — Лукке. Монтепульчано, Ареццо, Вольтерра и другие флорентийские владения были взбудоражены освободительными движениями; некогда гордый и могущественный город, казалось, был на грани потери почти всех своих окраинных владений и всех торговых выходов через Арно, Адриатику и дороги на Милан и Рим. Торговля страдала, налоговые поступления падали. Совет пытался финансировать войну с Пизой за счет принудительных займов у богатых горожан, предлагая им взамен государственные облигации; но по мере приближения банкротства стоимость этих облигаций снижалась до восьмидесяти — пятидесяти — десяти процентов от номинальной стоимости. В 1496 году казна была исчерпана, и правительство, подражая Лоренцо, заняло деньги из фонда, доверенного государству для обеспечения приданого бедным невестам. В управлении государственными средствами, будь то Аррабиати или Пьяньони, росли и ширились коррупция и некомпетентность. Франческо Валори, назначенный гонфалоньером (январь 1497 года) большинством голосов в Совете, привел в бешенство «бешеных псов», исключив их из всех магистратур, отказав им в членстве в Совете, если они просрочили налоги, не позволив никому, кроме Пьяньони, выступать в Совете и изгнав из Флоренции любого францисканского монаха, проповедующего против Савонаролы. В течение одиннадцати месяцев в 1496 году дожди шли почти ежедневно, уничтожая урожай в тесных внутренних районах; в 1497 году люди умирали от голода на улицах. Правительство открыло пункты помощи, чтобы обеспечить бедняков зерном; в толпах просителей женщины погибали. Медичи замышляли восстановить Пьеро; пять лидеров были обнаружены и приговорены к смерти (1497); в апелляции к Совету, гарантированной конституцией, им было отказано; их казнили через несколько часов после вынесения приговора; многие флорентийцы противопоставляли фракционность, насилие и суровость Республики порядку и миру времен Лоренцо. Враждебные толпы неоднократно устраивали демонстрации перед монастырем Савонаролы; Пиньони и Аррабиати побивали друг друга камнями на улицах. В день Вознесения 1497 года проповедь монаха была прервана бунтом, в ходе которого враги пытались схватить его, но были отбиты его друзьями. Гонфалоньер предложил синьории изгнать его, чтобы успокоить город, и это предложение было отклонено с перевесом в один голос. На фоне этого горького краха своей мечты Савонарола столкнулся с самой сильной властью в Италии и бросил ей вызов.

Папу Александра VI не сильно взволновала критика Савонаролы в адрес духовенства и нравов Рима. Ему уже приходилось слышать подобное; сотни церковников на протяжении веков жаловались на то, что многие священники ведут безнравственный образ жизни, а папы любят богатство и власть больше, чем становятся наместниками Христа.18 Александр обладал мягким нравом; он не возражал против критики, пока чувствовал себя уверенно на апостольской кафедре. Что беспокоило его в Савонароле, так это политика монаха. Не полудемократический характер новой конституции; Александр не испытывал особого интереса к Медичи и, возможно, предпочитал во Флоренции слабую республику сильной диктатуре. Александр опасался нового французского вторжения; он участвовал в создании лиги итальянских государств, чтобы изгнать Карла VIII и предотвратить второе нападение Франции; он возмущался приверженностью Флоренции к союзу с Францией, считал Савонаролу силой, стоящей за этой политикой, и подозревал его в тайной переписке с французским правительством. Примерно в это время Савонарола написал Карлу VIII три письма, в которых поддержал предложение кардинала Джулиано делла Ровере о том, чтобы король созвал общий собор церковных и государственных деятелей для реформирования церкви и низложил Александра как «неверного и еретика».19 Кардинал Асканио Сфорца, представлявший Милан при папском дворе, призвал Папу положить конец проповеди и влиянию монаха.

21 июля 1495 года Александр написал краткую записку Савонароле:

Нашему возлюбленному сыну — приветствие и апостольское благословение. Мы слышали, что из всех работников в винограднике Господнем ты самый ревностный, чему мы глубоко радуемся и благодарим Всемогущего Бога. Мы также слышали, что ты утверждаешь, что твои предсказания исходят не от тебя, а от Бога.* Поэтому мы желаем, как подобает нашей пасторской должности, иметь с тобой беседу об этих вещах, чтобы, будучи таким образом лучше осведомлены о воле Божьей, мы могли лучше исполнить ее. Итак, по обету святого послушания твоего, повелеваем тебе ожидать нас без промедления и будем приветствовать тебя с любовию.20

Это письмо стало триумфом для врагов Савонаролы, поскольку поставило его в ситуацию, когда он должен был либо закончить свою карьеру реформатора, либо грубо ослушаться Папу. Он боялся, что, оказавшись в папской власти, ему никогда не позволят вернуться во Флоренцию; он может закончить свои дни в темнице Сант-Анджело; а если он не вернется, то его сторонники будут разорены. По их совету он ответил Александру, что слишком болен, чтобы ехать в Рим. О том, что мотивы папы были политическими, стало ясно, когда 8 сентября он написал синьору, протестуя против дальнейшего союза Флоренции с Францией и увещевая флорентийцев не терпеть упреков в том, что они единственные итальянцы, союзники врагов Италии. В то же время он приказал Савонароле воздержаться от проповедей, подчиниться власти доминиканского генерального викария в Ломбардии и отправиться туда, куда прикажет викарий. Савонарола ответил (29 сентября), что его община не желает подчиняться генеральному викарию, но тем не менее он воздержится от проповедей. Александр в примирительном ответе (16 октября) повторил свое запрещение проповедовать и выразил надежду, что, когда здоровье Савонаролы позволит, он приедет в Рим, чтобы быть принятым в «радостном и отеческом духе».21 Там, в течение года, Александр дал проблеме отдохнуть.

Тем временем партия приора вернула себе контроль над Собором и Синьорией. Эмиссары флорентийского правительства в Риме просили Папу снять интердикт на проповеди монаха, убеждая, что Флоренция нуждается в его моральном стимулировании в Великий пост. Александр, по-видимому, дал устное согласие, и 17 февраля 1496 года Савонарола возобновил свои проповеди в соборе. Примерно в это время Александр поручил ученому епископу-доминиканцу изучить опубликованные проповеди Савонаролы на предмет ереси. Епископ доложил: «Святейший отец, этот монах не говорит ничего, что не было бы мудрым и честным; он выступает против симонии и развращения священства, которое, по правде говоря, очень велико; он уважает догматы и авторитет Церкви; поэтому я скорее постараюсь сделать его своим другом — если потребуется, предложив ему кардинальский пурпур».22 Александр любезно послал во Флоренцию доминиканца, чтобы тот предложил Савонароле красную шапку. Монах почувствовал себя не комплиментом, а потрясенным; для него это был еще один случай симонии. Его ответ посланцу Александра гласил: «Приходите на мою следующую проповедь, и вы получите мой ответ Риму».23

Его первая проповедь в этом году возобновила его конфликт с Папой. Это было событие в истории Флоренции. Послушать его пожелала половина взволнованного города, и даже огромный дуомо не смог вместить всех желающих, хотя внутри было так тесно, что никто не мог пошевелиться. Группа вооруженных друзей сопроводила настоятеля в собор. Он начал с того, что объяснил свое долгое отсутствие на кафедре и подтвердил свою полную верность учению Церкви. Но затем он бросил дерзкий вызов Папе:

Настоятель не может давать мне никаких распоряжений, противоречащих правилам моего ордена; Папа не может давать никаких распоряжений, противоречащих милосердию или Евангелию. Я не верю, что Папа когда-либо попытается это сделать; но если бы он это сделал, я бы сказал ему: «Теперь ты не пастор, ты не Римская Церковь, ты заблуждаешься»… Если ясно видно, что повеления начальства противоречат Божьим заповедям, и особенно если они противоречат заповедям милосердия, никто в таком случае не обязан повиноваться….. Если бы я ясно видел, что мой уход из города повлечет за собой духовную и временную гибель народа, я бы не послушался ни одного живого человека, который приказал бы мне уйти… ибо, повинуясь ему, я нарушил бы повеления Господа.24

В проповеди на второе воскресенье Великого поста он в резких выражениях осудил нравы столицы христианства: «Тысяча, десять тысяч, четырнадцать тысяч блудниц — мало для Рима, ибо там и мужчины, и женщины делаются блудницами».25 Эти проповеди распространились по всей Европе благодаря новому чуду — печатному станку — и были прочитаны повсюду, даже султаном Турции. Они вызвали войну памфлетов во Флоренции и за ее пределами, одни из которых обвиняли монаха в ереси и недисциплинированности, другие защищали его как пророка и святого.

Александр искал косвенный выход из открытой войны. В ноябре 1496 года он приказал объединить все тосканские доминиканские монастыри в новую тоскано-римскую конгрегацию, которая должна была находиться под непосредственным управлением падре Джакомо да Сицилия. Падре Джакомо был благосклонен к Савонароле, но предположительно принял бы папское предложение о переводе монаха в другую среду. Савонарола отказался подчиниться приказу о союзе и вынес свое дело на суд широкой общественности в памфлете под названием «Апология братьев Сан-Марко». «Этот союз, — утверждал он, — невозможен, неразумен и вреден, и братья Сан-Марко не могут быть обязаны согласиться на него, поскольку начальство не имеет права издавать приказы, противоречащие правилам ордена, а также закону милосердия и благополучия наших душ».26 Формально все монашеские конгрегации подчинялись непосредственно папе; папа мог принудить к слиянию конгрегаций против их воли; сам Савонарола в 1493 году одобрил приказ Александра об объединении доминиканской конгрегации Святой Екатерины в Пизе, против ее воли, с конгрегацией Святого Марка Савонаролы.27 Александр, однако, не предпринял никаких немедленных действий. Савонарола продолжал проповедовать и опубликовал серию писем, в которых защищал свое неповиновение папе.

С наступлением Великого поста 1497 года аррабиаты готовились отпраздновать карнавал такими же празднествами, шествиями и песнями, какие были санкционированы при Медичи. В противовес этим планам верный помощник Савонаролы, фра Доменико, поручил детям прихожан организовать совсем другой праздник. В течение недели карнавала, предшествовавшей Великому посту, эти мальчики и девочки ходили по городу с оркестрами, стучали в двери и просили, а иногда и требовали отдать то, что они называли «суетными» или проклятыми предметами (anathemase) — картины, считавшиеся безнравственными, любовные песни, карнавальные маски и костюмы, фальшивые волосы, маскарадные костюмы, игральные карты, кости, музыкальные инструменты, косметику, нечестивые книги вроде «Декамерона» или «Морганте маджоре»….В последний день карнавала, 7 февраля, самые ярые сторонники Савонаролы, распевая гимны, торжественной процессией прошли за вырезанной Донателло фигурой Младенца Иисуса, которого несли четверо детей в облике ангелов, на площадь Синьории. Там была воздвигнута огромная пирамида из горючего материала высотой 60 футов и 240 футов в окружности у основания. На семи ступенях пирамиды были разложены или брошены «суетные вещи», собранные в течение недели или принесенные в жертву, включая драгоценные рукописи и произведения искусства. Огонь на костре разводили в четырех точках, и колокола Палаццо Веккьо звонили, чтобы провозгласить это первое савонарольское «сожжение сует».*

Постные проповеди монаха донесли войну до Рима. Соглашаясь с принципом, что Церковь должна обладать некими землями мирской власти, он утверждал, что богатство Церкви является источником ее деградации. Его инвективы теперь не знали границ.

Земля кипит от кровопролития, но священники не обращают на это внимания; напротив, своим дурным примером они навлекают на всех духовную смерть. Они удалились от Бога, и их благочестие заключается в том, что они проводят ночи с блудницами….. Они говорят, что Бог не заботится о мире, что все происходит случайно; они также не верят, что Христос присутствует в таинствах….. Приди сюда, ты, рябая церковь! Господь говорит: Я дал тебе прекрасные облачения, но ты сделал из них идолов. Ты посвятил священные сосуды тщеславию, таинства — симонии. Ты стал бесстыдной блудницей в своих похотях; ты ниже зверя; ты чудовище мерзости. Когда-то ты испытывал стыд за свои грехи, но теперь ты бесстыден. Когда-то помазанные священники называли своих сыновей племянниками, а теперь они говорят о своих сыновьях.†…И так, о блудная Церковь, ты явила всему миру мерзость свою и смердишь до небес.28

Савонарола подозревал, что подобные тирады приведут к его отлучению от церкви. Он приветствовал это.

Многие из вас говорят, что будет принято решение об отлучении….. Со своей стороны я умоляю Тебя, Господи, чтобы это произошло быстро…. Вознеси это отлучение на копье, открой перед ним ворота! Я отвечу на него: и если я не поражу тебя, то можешь говорить, что хочешь…. Господи, я ищу только креста Твоего! Пусть меня будут гнать, я прошу у Тебя этой милости. Не дай мне умереть на ложе моем, но дай мне отдать кровь мою за Тебя, как и Ты отдал кровь свою за меня.29

Эти страстные проповеди произвели фурор во всей Италии. Люди приезжали из дальних городов, чтобы послушать их; герцог Феррары пришел переодетым; толпа переполняла собор на площади, и каждое поразительное предложение передавалось от тех, кто был внутри, к тем, кто был снаружи. В Риме народ почти единодушно ополчился против монаха и потребовал его наказания.30 В апреле 1497 года Аррабиати получил контроль над Собором и под предлогом опасности от чумы запретил проповедовать в церквях после 5 мая. Подстрекаемый римскими агентами Аррабиати, Александр подписал декрет об отлучении монаха от церкви (13 мая); но он дал понять, что отменит отлучение, если Савонарола подчинится вызову в Рим. Настоятель, опасаясь тюремного заключения, все же отказался, но в течение шести месяцев хранил покой. Затем на Рождество он отпел высокую мессу в Сан-Марко, дал евхаристию своим монахам и повел их торжественной процессией вокруг площади. Многие были возмущены тем, что отлученный от церкви человек совершает мессу, но Александр не стал протестовать; напротив, он намекнул, что снимет отлучение, если Флоренция присоединится к лиге, чтобы противостоять второму вторжению из Франции.31 Синьория, рассчитывая на успех французов, отклонила это предложение. 11 февраля 1498 года Савонарола завершил свое восстание проповедью в Сан-Марко. Он осудил отлучение как несправедливое и недействительное и обвинил в ереси любого, кто поддержал бы его законность. В конце концов он сам объявил отлучение:

Поэтому на того, кто дает повеления, противные милосердию, да будет анафема сит [да будет проклятие]. Если бы такое повеление было произнесено ангелом, даже самой Девой Марией и всеми святыми (что, конечно, невозможно), то анафема сит…. А если какой-либо папа когда-либо говорил обратное, пусть он будет объявлен отлученным от церкви.32

В последний день перед Великим постом Савонарола прочитал мессу на открытой площади перед Сан-Марко, причастил великую толпу и публично помолился: «Господи, если мои дела не искренни, если мои слова не вдохновлены Тобой, порази меня в этот миг». В тот же день его последователи устроили второе сожжение сует.

Александр сообщил синьории, что если она не сможет отговорить Савонаролу от дальнейших проповедей, он наложит на город интердикт. Хотя теперь синьоры были настроены к приору весьма враждебно, они отказались заставить его замолчать, предпочитая, чтобы бремя такого запрета оставалось за папой; кроме того, красноречивый монах мог быть полезен в борьбе с папой, который превращал папские государства в слишком сильную державу, чтобы это могло успокоить соседей. Савонарола продолжал проповедовать, но только в церкви своего монастыря. Флорентийский посол сообщил, что чувства против монаха настолько сильны в Риме, что ни один флорентиец не находится там в безопасности; он опасался, что если папа издаст угрожающий интердикт, то все флорентийские купцы в Риме будут брошены в тюрьму. Синьория уступила и приказала Савонароле прекратить проповеди (17 марта). Тот повиновался, но предсказал Флоренции великие бедствия. Вместо него кафедру монастыря занял фра Доменико, который служил голосом своего настоятеля. Тем временем Савонарола написал государям Франции, Испании, Германии и Венгрии, умоляя их созвать всеобщий собор для реформы церкви:

Настал момент возмездия. Господь повелевает мне открыть новые тайны и явить миру опасность, которая угрожает коре святого Петра из-за вашего долгого пренебрежения. Церковь вся кишит мерзостью, от венца ее головы до подошв ног; но вы не только не применяете никаких средств, но и воздаете должное причине бед, которыми она осквернена. Поэтому Господь сильно разгневался и надолго оставил Церковь без пастыря….. Ибо я свидетельствую… что этот Александр не папа и не может быть им; так как, оставляя в стороне смертный грех симонии, которым он купил папскую кафедру и ежедневно продает церковные блага тому, кто больше заплатит, а также оставляя в стороне другие его явные пороки, я заявляю, что он не христианин и не верит в Бога.33

Если, добавлял он, короли созовут совет, он предстанет перед ним и предоставит доказательства всех этих обвинений. Одно из этих писем было перехвачено миланским агентом и отправлено Александру.

25 марта 1498 года францисканский монах, проповедуя в церкви Санта-Кроче, перевел драматизм дела на себя, вызвав Савонаролу на испытание огнем. Он заклеймил доминиканца как еретика и лжепророка и предложил пройти через огонь, если Савонарола сделает то же самое. По его словам, он ожидал, что они оба будут сожжены, но надеялся своей жертвой освободить Флоренцию от беспорядков, вызванных неповиновением папе со стороны гордого доминиканца. Савонарола отклонил вызов; Доменико принял его. Враждебная синьория воспользовалась шансом дискредитировать приора, который, по ее мнению, превратился в беспокойного демагога. Она одобрила обращение к средневековым методам и договорилась, что 7 апреля фра Джулиано Рондинелли из францисканцев и фра Доменико да Пешиа должны войти в костер на площади Синьории.

В назначенный день большая площадь была заполнена толпой, жаждущей насладиться чудом или зрелищем человеческих страданий. Все окна и крыши, выходящие на сцену, были заняты зрителями. В центре площади, через проход шириной в два фута, были возведены костры-близнецы из дерева, смешанного с смолой, маслом, смолой и порохом, что гарантировало испепеляющее пламя. Францисканские монахи заняли позицию в Лоджии деи Ланци; доминиканцы вошли с противоположной стороны; фра Доменико нес освященную святыню, Савонарола — распятие. Францисканцы жаловались, что красная накидка фра Доменико могла быть зачарована настоятелем на несгораемость; они настаивали на том, чтобы он сбросил ее; он протестовал; толпа убеждала его уступить; он уступил. Францисканцы попросили его снять другие одежды, которые, по их мнению, могли быть зачарованы; Доменико согласился, пошел во дворец Синьории и переоделся с другим монахом. Францисканцы настояли на том, чтобы запретить ему приближаться к Савонароле, дабы он не был вновь очарован; Доменико согласился, чтобы его окружили францисканцы. Они возражали против того, чтобы он нес в огонь либо распятие, либо освященную Святыню; он отдал распятие, но сохранил Святыню, и между Савонаролой и францисканцами началась долгая богословская дискуссия о том, должен ли Христос быть сожжен вместе с явлением хлеба. Тем временем поборник францисканцев оставался во дворце, умоляя синьора спасти его любой хитростью. Приоры позволили дискуссии продолжаться до наступления темноты, а затем объявили, что испытание больше не может проводиться. Толпа, обманутая в крови, напала на дворец, но была отбита; некоторые аррабиаты попытались схватить Савонаролу, но его защитила стража. Доминиканцы вернулись в Сан-Марко, осмеянные населением, хотя, очевидно, именно францисканцы были главной причиной задержки. Многие жаловались, что Савонарола, заявив, что он вдохновлен Богом и что Бог защитит его, позволил Доменико представлять его в испытании, вместо того чтобы самому принять в нем участие. Эти мысли распространились по городу, и почти в одночасье последователи приора исчезли.

На следующий день, в Вербное воскресенье, толпа аррабиати и других людей отправилась на, чтобы напасть на монастырь Сан-Марко. По дороге они убили нескольких Пьяньони, в том числе Франческо Валори; его жена, привлеченная его криками к окну, была прострелена стрелой; его дом был разграблен и сожжен; один из его внуков был задушен до смерти. Колокол Сан-Марко зазвонил, призывая Пьяньони на помощь, но они не пришли. Монахи приготовились защищаться мечами и дубинками; Савонарола тщетно просил их сложить оружие, а сам стоял безоружным у алтаря, ожидая смерти. Монахи сражались доблестно; фра Энрико орудовал мечом со светским восторгом, сопровождая каждый удар громким криком: Salvum fac populum tuum, Domine — «Спаси народ твой, Господи!» Но враждебная толпа была слишком многочисленна для монахов; в конце концов Савонарола убедил их сложить оружие, и когда из синьории пришел приказ об аресте его и Доменико, оба сдались и были проведены через толпу, которая осыпала их насмешками, ударами, пинками и плевками, в кельи Палаццо Веккьо. На следующий день к заключенным добавился фра Сильвестро.

Синьория отправила папе Александру отчет о мытарствах и аресте, просила у него отпущения грехов за насилие, совершенное над церковником, и разрешения подвергнуть пленников суду и, если потребуется, пыткам. Папа настоял на том, чтобы трех монахов отправили в Рим для предания церковному суду; синьория отказалась, и папе пришлось довольствоваться тем, что два папских делегата участвовали в допросе обвиняемых.34 Синьория решила, что Савонарола должен умереть. Пока он жив, будет жива и его партия; только его смерть, считали они, может исцелить раздор фракций, который настолько расколол город и его правительство, что союз с Флоренцией стал бесполезен для любой иностранной державы, а Флоренция была открыта для внутреннего заговора или внешнего нападения.

По обычаю, установленному инквизицией, в период с 9 апреля по 22 мая экзаменаторы подвергали трех монахов пыткам по разным поводам. Сильвестро сразу же сдался и с такой готовностью ответил, как того хотели экзаменаторы, что его признание было слишком поверхностным, чтобы быть полезным. Доменико сопротивлялся до последнего; замученный до смерти, он продолжал утверждать, что Савонарола — святой без коварства и греха. Савонарола, измотанный и измученный, вскоре потерял сознание под пытками и давал любые ответы, которые ему предлагали. Придя в себя, он отказывался от признания; его снова пытали, и он снова уступал. После трех испытаний его дух сломился, и он подписал сбивчивое признание в том, что не имел божественного вдохновения, что был виновен в гордыне и честолюбии, что призывал иностранные и светские власти созвать всеобщий церковный собор и что замышлял низложение папы. По обвинению в расколе и ереси, в разглашении тайны исповеди в виде притворных видений и пророчеств, в разжигании смуты и беспорядков в государстве, три монаха были приговорены к смерти по единому приговору государства и Церкви. Александр милостиво послал им отпущение грехов.

23 мая 1498 года Республика отцеубийц казнила своего основателя и его товарищей. Небритых и босых их привели на ту же площадь Синьории, где дважды сжигали «тщеславие». Как и тогда, как и в случае с испытанием через суд, на зрелище собралась огромная толпа; но теперь правительство снабжало ее едой и питьем. Один священник спросил Савонаролу: «В каком духе ты переносишь это мученичество?» Он ответил: «Господь много страдал за меня». Он поцеловал распятие, которое нес, и больше не разговаривал. Монахи мужественно шли к своей гибели, Доменико почти радостно пел Te Deum в благодарность за мученическую смерть. Трое мужчин были повешены на виселице, и мальчикам разрешили забрасывать их камнями, когда они задыхались. Под ними разожгли большой костер и сожгли их в пепел. Пепел выбросили в Арно, чтобы не поклоняться ему как мощам святых. Некоторые Пьяньони, не выдержав осуждения, встали на колени на площади, плакали и молились. Каждый год, вплоть до 1703 года, утром после 23 мая на место, где упала горячая кровь монахов, возлагали цветы. Сегодня на мостовой установлена мемориальная доска, отмечающая место самого знаменитого преступления в истории Флоренции.

Савонарола — это Средневековье, перешедшее в Ренессанс, и Ренессанс его погубил. Он видел моральное разложение Италии под влиянием богатства и упадка религиозной веры, и он смело, фанатично, тщетно противостоял чувственному и скептическому духу времени. Он унаследовал нравственный пыл и душевную простоту средневековых святых и казался не на своем месте и не в своей тарелке в мире, который пел дифирамбы заново открытой языческой Греции. Он потерпел неудачу из-за своей интеллектуальной ограниченности и простительного, но раздражающего эгоизма; он преувеличивал свое просвещение и свои возможности и наивно недооценивал задачу противостоять одновременно власти папства и инстинктам людей. По понятным причинам он был потрясен нравами Александра, но был несдержан в своих обличениях и непримирим в своей политике. До Лютера он был протестантом только в том смысле, что призывал к реформе Церкви; он не разделял ни одного из теологических разногласий Лютера. Но память о нем стала силой в протестантском сознании; Лютер назвал его святым. Его влияние на литературу было незначительным, поскольку литература находилась в руках скептиков и реалистов, таких как Макиавелли и Гиччардини; но его влияние на искусство было огромным. Фра Бартоломмео подписал свой портрет монаха: «Портрет Джироламо из Феррары, пророка, посланного Богом». Боттичелли под проповедью Савонаролы обратился от язычества к благочестию. Микеланджело часто слышал монаха и преданно читал его проповеди; именно дух Савонаролы двигал кистью по потолку Сикстинской капеллы и прорисовывал за алтарем страшный Страшный суд.

Величие Савонаролы заключалось в его стремлении совершить нравственную революцию, сделать людей честными, добрыми и справедливыми. Мы знаем, что это самая трудная из всех революций, и не можем удивляться, что Савонарола потерпел неудачу там, где Христос преуспел с таким жалким меньшинством людей. Но мы также знаем, что такая революция — единственная, которая ознаменует реальный прогресс в человеческих делах; и что рядом с ней кровавые перевороты истории — преходящие и неэффективные зрелища, меняющие все, кроме человека.

Хаос, который практически свел на нет власть в последние годы правления Савонаролы, не уменьшился после его смерти. Короткий двухмесячный срок, отведенный каждому синьору и гонфалоньеру, привел к суматошной прерывистости в исполнительной власти и склонил приоров к безответственности и коррупции. В 1502 году Совет, в котором доминировала торжествующая олигархия богатых людей, попытался частично преодолеть эту трудность, избрав гонфалоньера пожизненно, чтобы, оставаясь подчиненным синьории и Совету, он мог предстать перед папой и светскими правителями Италии на равных условиях. Первым, кто удостоился этой чести, был Пьетро Содерини, миллионер, дружественный народу, честный патриот, чьи ум и воля не были столь выдающимися, чтобы угрожать Флоренции диктатурой. Он привлек Макиавелли в число своих советников, управлял разумно и экономно и использовал свое состояние, чтобы возобновить покровительство искусству, которое было прервано при Савонароле. При его поддержке Макиавелли заменил наемные войска Флоренции гражданским ополчением, которое в конце концов (1508) заставило Пизу вновь уступить флорентийскому «протекторату».

Но в 1512 году внешняя политика республики привела к катастрофе, которую предсказывал Александр VI. Несмотря на все усилия «Священной лиги» Венеции, Милана, Неаполя и Рима избавить Италию от французских захватчиков, Флоренция продолжала оставаться в союзе с Францией. Когда победа увенчала Лигу, она отомстила Флоренции и послала свои войска, чтобы заменить республиканскую олигархию мединской диктатурой. Флоренция сопротивлялась, и Макиавелли упорно трудился над организацией ее обороны. Ее форпост, Прато, был взят и разграблен, а ополченцы Макиавелли обратились в бегство и от обученных наемников Лиги. Содерини ушел в отставку, чтобы избежать дальнейшего кровопролития. Джулиано Медичи, сын Лоренцо, внеся в казну Лиги 10 000 дукатов (250 000 долларов), вошел во Флоренцию под защиту испанского, немецкого и итальянского оружия; вскоре к нему присоединился его брат, кардинал Джованни; Савонарольская конституция была отменена, и господство Медичи было восстановлено (1512).

Джулиано и Джованни вели себя сдержанно, и публика, переполненная восторгом, с готовностью приняла перемены. Когда Джованни стал Львом X (1513), Джулиано, оказавшийся слишком мягким, чтобы быть успешным правителем, уступил управление Флоренцией своему племяннику Лоренцо. Этот амбициозный юноша умер после шести лет безрассудного правления. Кардинал Джулио Медичи, сын Джулиано, убитого во время заговора Пацци, теперь прекрасно управлял Флоренцией, а после того, как он стал Климентом VII (1521), он управлял городом с папской кафедры. Воспользовавшись его несчастьями, Флоренция изгнала его представителей (1527), и в течение четырех лет она снова наслаждалась испытаниями свободы. Но Климент смягчил поражение дипломатией и использовал войска Карла V, чтобы отомстить за своих изгнанных родственников; армия испанских и немецких войск пошла на Флоренцию (1529) и повторила историю 1512 года; сопротивление было героическим, но тщетным, и Алессандро Медичи начал (1531) режим угнетения, жестокости и разврата, невиданный в летописи семьи. Пройдет еще три столетия, прежде чем Флоренция вновь познает свободу.

Эпоха политических волнений обычно стимулирует литературу, и позже мы рассмотрим двух писателей первого ранга — Макиавелли и Гиччардини, которые принадлежали к этому периоду. Но государство, постоянно находящееся на грани банкротства и вовлеченное в почти перманентную революцию, не способствует развитию искусства — и в первую очередь архитектуры. Некоторые богачи, умеющие плыть по течению, все еще давали заложников фортуны, строя дворцы; так, Джованни Франческо и Аристотель да Сангалло, работая по планам Рафаэля, возвели дворцовый особняк для семьи Пандольфини. В 1520–4 годах Микеланджело спроектировал для кардинала Джулио Медичи Новую сакристию, или Новую ризницу, для церкви Сан-Лоренцо — простой четырехугольник и скромный купол, известный всему миру как дом лучших скульптур Микеланджело, гробницы Медичи.

Среди соперников Титана был скульптор Пьетро Торриджано, который работал с ним в саду статуй Лоренцо и сломал ему нос, чтобы выиграть спор. Лоренцо был так разгневан этим насилием, что Торриджано укрылся в Риме. Он стал солдатом на службе Цезаря Борджиа, храбро сражался в нескольких битвах, попал в Англию и создал там один из шедевров английского искусства — гробницу Генриха VII в Вестминстерском аббатстве (1519). Беспокойно скитаясь по Испании, он вырезал прекрасную Мадонну с младенцем для герцога Аркоса. Но герцог недоплатил ему, скульптор разбил статую вдребезги, мстительный аристократ донес на него в инквизицию как на еретика, Торриджано был приговорен к суровому наказанию, но обманул своих врагов, уморив себя голодом.

Во Флоренции никогда не было столько великих художников одновременно, как в 1492 году; но многие из них бежали от ее неспокойной жизни и посвятили свою славу другим сценам. Леонардо отправился в Милан, Микеланджело — в Болонью, Андреа Сансовино — в Лиссабон. Сансовино взял свой псевдоним из Монте-Сан-Савино и сделал его настолько известным, что мир забыл его настоящее имя — Андреа ди Доменико Контуччи. Он родился в семье бедного рабочего, но у него появилась страсть к рисованию и лепке из глины; добрый флорентиец отправил его в мастерскую Антонио дель Поллайуоло. Быстро повзрослев, он построил для церкви Санто-Спирито капеллу Таинств со статуями и рельефами, «столь энергичными и превосходными, — говорит Вазари, — что в них нет ни единого изъяна»; а перед ней он установил бронзовую решетку, задерживающую дыхание своей красотой. Король Португалии Иоанн II умолял Лоренцо прислать к нему молодого художника; Андреа отправился и девять лет занимался там скульптурой и архитектурой. Тоскуя по Италии, он вернулся во Флоренцию (1500), но вскоре перебрался в Геную и, наконец, в Рим. В Санта-Мария-дель-Пополо он построил две мраморные гробницы для кардиналов Сфорца и Бассо делла Ровере, которые получили большое признание в городе, в то время (1505–7) кипевшем гениями. Лев X отправил его в Лорето, и там (1523–8) Андреа украсил церковь Санта-Мария серией рельефов из жизни Богородицы, настолько прекрасных, что ангел в Благовещении показался Вазари «не мраморным, а небесным». Вскоре после этого Андреа удалился на ферму близ родного Монте-Сан-Савино, жил энергично, как крестьянин, и умер в 1529 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

Тем временем семья делла Роббиа преданно и умело продолжала дело Луки в глазурованной глине. Андреа делла Роббиа по продолжительности жизни превзошел даже восьмидесятипятилетнего дядю и успел обучить искусству трех сыновей — Джованни, Луку и Джироламо. В терракотах Андреа есть блеск тона и нежность чувств, которые приковывают взгляд и не отпускают ноги музейного путешественника. Одна из комнат в Барджелло богата его работами, а Госпиталь невинных выделяется декоративным люнетом Благовещения. Джованни делла Роббиа соперничал с отцом Андреа в совершенстве, что можно увидеть в Барджелло и Лувре. На протяжении трех поколений делла Роббиа практически ограничивались религиозной тематикой; они были одними из самых горячих сторонников Савонаролы, а двое сыновей Андреа вступили в братство Сан-Марко, чтобы искать спасения у монаха.

Наиболее глубоко влияние Савонаролы ощутили живописцы. Лоренцо ди Креди учился своему искусству у Верроккьо, подражал стилю своего сокурсника Леонардо и черпал нежность своих религиозных картин из благочестия, взращенного в нем красноречием и судьбой Савонаролы. Он провел половину своей жизни, рисуя Мадонн; мы находим их почти везде — в Риме, Флоренции, Турине, Авиньоне, Кливленде; лица бедные, одеяния великолепные; возможно, лучшее — Благовещение в Уффици. В возрасте семидесяти двух лет, почувствовав, что пора принять аромат святости, Лоренцо отправился жить к монахам Санта-Мария-Нуова; там же, шесть лет спустя, он и умер.

Пьеро ди Козимо взял свой псевдоним у своего учителя Козимо Росселли, ведь «тот, кто наставляет на путь способностей и способствует благополучию, является таким же истинным отцом, как и тот, кто воспитывает».35 Козимо пришел к выводу, что его ученик превзошел его; вызванный Сикстом IV для украшения Сикстинской капеллы, он взял Пьеро с собой, и Пьеро написал там картину «Гибель фараоновых войск в Красном море» с мрачным пейзажем из воды, скал и облачного неба. Он оставил нам два великолепных портрета, оба в Гааге: Джулиано да Сангалло и Франческо да Сангалло. Пьеро был полностью художником, мало заботясь об обществе или дружбе, любя природу и одиночество, поглощенный картинами и сценами, которые он писал. Он умер непризнанным и одиноким, передав свое искусство двум ученикам, которые последовали его примеру, превзойдя своего мастера: Фра Бартоломмео и Андреа дель Сарто.

Баччо делла Порта получил свою фамилию от ворот Сан-Пьеро, где он жил; став монахом, он получил имя Фра Бартоломмео — брат Варфоломей. Учился у Козимо Росселли и Пьеро ди Козимо, открыл мастерскую у Мариотто Альбертинелли, написал в сотрудничестве с ним множество картин и оставался связан с ним прекрасной дружбой до самой смерти. Он был скромным юношей, жаждущим обучения и восприимчивым к любому влиянию. Некоторое время он стремился уловить тонкую светотень Леонардо; когда Рафаэль приехал во Флоренцию, Баччо учился у него перспективе и лучшему сочетанию цветов; позже он посетил Рафаэля в Риме и написал вместе с ним благородную голову святого Петра. Наконец, он влюбился в величественный стиль Микеланджело, но ему не хватало ужасающей интенсивности этого разгневанного гиганта; и когда Бартоломмео попытался создать монументальную картину, он потерял в расширении своих простых идей очарование его качеств — насыщенную глубину и мягкие оттенки его цветов, величественную симметрию его композиции, благочестие и сентиментальность его тем.

Его глубоко взволновали проповеди Савонаролы. Он принес на костер тщеславия все свои картины с обнаженной натурой. Когда враги монаха напали на монастырь Сан-Марко (1498), он встал на его защиту; во время стычки он поклялся стать монахом, если выживет; он сдержал свое обещание и в 1500 году поступил в доминиканский монастырь в Прато. В течение пяти лет он отказывался от живописи, предаваясь религиозным упражнениям. Переведенный в Сан-Марко, он согласился добавить свои шедевры в синих, красных и черных тонах к радужным фрескам Фра Анджелико. Там, в трапезной, он написал Мадонну с младенцем и Страшный суд, в клуатрах — святого Себастьяна, а в келье Савонаролы — мощный портрет монаха в образе святого Петра Мученика. Святой Себастьян — единственная обнаженная натура, которую он написал после того, как стал монахом. Первоначально картина была помещена в церковь Сан-Марко, но она была настолько красива, что некоторые женщины признались, что она возбуждает у них нечестивые мысли, и настоятель продал ее флорентийцу, который отправил ее королю Франции. Фра Бартоломмео продолжал писать картины до 1517 года, когда болезнь настолько парализовала его руки, что он больше не мог держать кисть. Он умер в том же году в возрасте сорока пяти лет.

Единственным его соперником за первенство среди итальянских живописцев этого периода был другой ученик Пьеро ди Козимо. Андреа Доменико д'Аньоло ди Франческо Ваннучи известен нам как Андреа дель Сарто, потому что его отец был портным. Как и большинство художников эпохи Возрождения, он быстро развивался, начав свое ученичество в семь лет. Пьеро восхищался мастерством мальчика и с теплым одобрением отмечал, как Андреа, когда святой день закрывал мастерскую, проводил время, рисуя фигуры в знаменитых карикатурах, выполненных Леонардо и Микеланджело для Зала пятисот в Палаццо Веккьо. Когда Пьеро в старости стал слишком эксцентричным мастером, Андреа и его ученик Франчабиджо открыли собственную боттегу и некоторое время работали вместе. Андреа начал свою самостоятельную карьеру с росписи во дворе церкви Аннунциаты (1509) пяти сцен из жизни Сан-Филиппо Беницци, флорентийского дворянина, основавшего орден сервитов для особого поклонения Марии. Эти фрески, хотя и сильно пострадали от времени и воздействия, настолько замечательны по рисунку, композиции, живости повествования и мягкому слиянию теплых и гармоничных цветов, что этот атриум сегодня является одной из целей паломничества во Флоренцию. Для одной из женских фигур Андреа использовал в качестве модели женщину, которая в ходе работы над этими картинами стала его женой — Лукрецию дель Феде, чувственно красивую строптивую женщину, чье смуглое лицо и вороные волосы преследовали художника до самой смерти.

В 1515 году Андреа и Франчабиджо выполнили серию фресок в клуатрах братства Скальцо. В качестве сюжета они выбрали житие святого Иоанна Крестителя; но, несомненно, именно рука Андреа в нескольких фигурах продемонстрировала одну из своих особенностей — изображение женской груди во всем совершенстве ее фактуры и формы. В 1518 году он принял приглашение Франциска I приехать во Францию; там он написал фигуру Милосердия, которая висит в Лувре. Но его жена, оставленная во Флоренции, умоляла его вернуться; король разрешил Андреа вернуться под честное слово и доверил ему значительную сумму для покупки произведений искусства для него в Италии. Во Флоренции Андреа потратил королевские средства на строительство дома и больше не возвращался во Францию. Тем не менее, столкнувшись с банкротством, он возобновил занятия живописью и создал для монастыря Аннунциата шедевр, который, по словам Вазари, «по замыслу, изяществу, совершенству колорита, живости и рельефности доказал, что он намного превосходит всех своих предшественников», среди которых были Леонардо и Рафаэль.36 Эта Мадонна дель Сакко — нелепо названная так потому, что Мария и Иосиф изображены прислонившимися к мешку — теперь повреждена и потускнела, и уже не передает всего великолепия красок; но ее совершенная композиция, мягкие тона и спокойное изображение семьи — с Иосифом, неожиданно грамотным, читающим книгу — делают ее одной из величайших картин эпохи Возрождения.

В трапезной монастыря Сальви Андреа бросил вызов Леонардо с Тайной вечерей (1526), выбрав тот же момент и тему — «Один из вас предаст меня». Более смелый, чем Леонардо, Андреа дорисовал лицо своего Христа; однако даже ему не хватило той духовной глубины и понимающей мягкости, которые ассоциируются у нас с Иисусом. Но апостолы поразительно индивидуализированы, действие живо, цвета богаты, мягки и насыщенны, а картина, увиденная со стороны входа в трапезную, почти неотразимо передает иллюзию живой сцены.

Богоматерь оставалась любимой темой Андреа, как и большинства художников Италии эпохи Возрождения. Он рисовал ее снова и снова в этюдах Святого семейства, как в галерее Боргезе в Риме или в музее Метрополитен в Нью-Йорке. В одной из сокровищниц галереи Уффици он изобразил ее как Мадонну делле Арпи, Мадонну гарпий;* Это самая прекрасная из дев Лукреции, а ребенок — лучший в итальянском искусстве. Через Арно, в галерее Питти, «Успение Богородицы» показывает, как апостолы и святые женщины с изумлением и обожанием смотрят на херувимов, поднимающих молящуюся Мадонну — опять же Лукрецию — к небу. Так в красочной иллюминации Андреа завершается трогательный эпос Богородицы.

В Андреа дель Сарто редко встретишь возвышенность, нет ни величия Микеланджело, ни непостижимых нюансов Леонардо, ни законченного совершенства Рафаэля, ни размаха или мощи великих венецианцев. Однако только он один из флорентийцев соперничает с венецианцами в цвете и с Корреджо в изяществе; его мастерство тонов — их глубина, модуляция и прозрачность — вполне можно предпочесть щедрости цвета Тициана, Тинторетто и Веронезе. Нам не хватает разнообразия в Андреа; его картины находятся в слишком узком кругу тем и чувств; сто его Мадонн — это всегда одна и та же молодая итальянская мать, скромная, милая и, наконец, слащавая. Но никто не превзошел его в композиции, немногие — в анатомии, моделировании и дизайне. «Во Флоренции есть один малый, — сказал Микеланджело Рафаэлю, — который, если когда-нибудь займется великими работами, заставит тебя попотеть».37

Сам Андреа так и не дожил до зрелого возраста. Победоносные немцы, захватив Флоренцию в 1530 году, заразили ее чумой, и Андреа стал одной из ее жертв. Его жена, вызывавшая в нем все муки ревности, которые красота приносит в брак, избегала его комнаты в те последние лихорадочные дни; и художник, подаривший ей почти безжизненную жизнь, умер, не имея никого рядом с собой, в возрасте сорока четырех лет. Около 1570 года Якопо да Эмполи отправился ко двору Аннунциаты, чтобы скопировать «Рождество Христово» дель Сарто. Пожилая дама, пришедшая на мессу, остановилась рядом с ним и указала на фигуру на переднем плане картины. «Это я», — сказала она. Лукреция пережила себя на сорок лет.

Тех немногих художников, о которых мы здесь рассказали, следует рассматривать не как рекордсменов, а как представителей пластического и графического гения этого периода. Были и другие скульпторы и живописцы того времени, которые до сих пор ведут призрачное существование в музеях — Бенедетто да Ровеццано, Франчабиджо, Ридольфо Гирландайо и сотни других. Были полузакрытые художники, монастырские и светские, которые все еще занимались интимным искусством иллюминирования рукописей, такие как фра Евстахио и Антонио ди Джироламо; были каллиграфы, чей почерк мог бы извинить Федериго Урбинского за сожаление об изобретении печати; мозаичисты, презиравшие живопись как тленную гордость одного дня; резчики по дереву, такие как Баччо д'Аньоло, чьи резные стулья, столы, сундуки и кровати составляли славу флорентийских домов; и другие безымянные работники мелких искусств. Флоренция была настолько богата искусством, что могла вынести посягательства захватчиков, понтификов и миллионеров от Карла VIII до наших дней, и при этом сохранить столько тонкой работы, что ни один человек не смог собрать все сокровища, накопленные в этом городе за два века Ренессанса. Или за одно столетие; ведь как великий век Флоренции в искусстве начался с возвращением Козимо из изгнания в 1434 году, так и закончился со смертью Андреа дель Сарто в 1530 году. Гражданские распри, пуританский режим Савонаролы, осады, поражения и чума разрушили радостный дух времен Лоренцо, сломали хрупкую лиру искусства.

Но великие аккорды уже прозвучали, и их музыка эхом разнеслась по всему полуострову. Заказы приходили к флорентийским художникам из других итальянских городов, даже из Франции, Испании, Венгрии, Германии и Турции. Во Флоренцию стекались тысячи художников, чтобы изучить ее традиции и сформировать свои стили — Пьеро делла Франческа, Перуджино, Рафаэль….. Из Флоренции сто художников разнесли евангелие искусства по полусотне итальянских городов и по зарубежным странам. В этих полусотне городов дух и вкус эпохи, щедрость богатства, наследие техники работали вместе с флорентийским стимулом. Вскоре вся Италия, от Альп до Калабрии, рисовала, вырезала, строила, сочиняла, пела в творческом безумии, которое, казалось, в лихорадке своей поспешности знало, что скоро богатство исчезнет в войне, гордость Италии будет смирена под чужой тиранией, и двери тюрьмы догм снова закроются перед чудесным буйным умом человека Возрождения.

Мы поступаем несправедливо по отношению к эпохе Возрождения, когда концентрируем свое внимание на Флоренции, Венеции и Риме. В течение десятилетия оно было более блестящим в Милане, при Лодовико и Леонардо, чем во Флоренции. Его освобождение и возвышение женщины нашли свое лучшее воплощение в Изабелле д'Эсте в Мантуе. Она прославила Парму благодаря Корреджо, Перуджу — благодаря Перуджино, Орвието — благодаря Синьорелли. Литература достигла апогея благодаря Ариосто в Ферраре, а воспитание манер — в Урбино во времена Кастильоне. Она дала название керамическому искусству в Фаэнце и палладианскому архитектурному стилю в Виченце. Она возродила Сиену с Пинтуриккьо, Сассеттой и Содомой и сделала Неаполь домом и символом радостной жизни и идиллической поэзии. Мы должны неторопливо проехать по несравненному полуострову от Пьемонта до Сицилии и позволить разнообразным голосам городов слиться в полифоническом хоре Ренессанса.

Экономическая жизнь итальянских государств в XV веке была столь же разнообразна, как их климат, диалекты и костюмы. На севере, то есть выше Флоренции, зимы бывали суровыми, иногда По замерзала от края до края; в то же время в прибрежных районах Генуи, защищенных Лигурийскими Альпами, почти каждый месяц стояла мягкая погода. Венеция могла окутать свои дворцы, башни и жидкие улицы облаками и туманом; Рим был солнечным, но миазматичным; Неаполь был климатическим раем. Везде, в то или иное время, города и их сельская местность страдали от землетрясений, наводнений, засух, торнадо, голода, чумы и войн, которые мальтузианская природа предусмотрительно обеспечивает, чтобы компенсировать репродуктивные экстазы человечества. В городах старые ремесла давали бедным средства к существованию, а богатым — излишества. Только текстильная промышленность достигла фабричной и капиталистической стадии; одна шелковая фабрика в Болонье заключила контракт с городскими властями на выполнение «работы 4000 прядильщиц».1 Мелкие торговцы, купцы, занимающиеся импортом и экспортом, учителя, адвокаты, врачи, администраторы, политики составляли сложный средний класс; богатое и мирское духовенство добавляло свой цвет и изящество дворам и улицам; монахи и монахини, мрачные или веселые, бродили по городу в поисках милостыни или романтики. Аристократия, состоящая из землевладельцев и финансистов, по большей части жила в городских стенах, изредка в сельских виллах. На самом верху банкир, кондотьер, маркиз, герцог, дож или король с женой или любовницей возглавляли двор, изобилующий роскошью и позолотой. В сельской местности крестьянин обрабатывал свои скромные гектары или владения какого-нибудь лорда и жил в такой традиционной бедности, что редко задумывался о ней.

Рабство существовало в незначительных масштабах, в основном в качестве домашней прислуги у богатых людей, иногда в качестве дополнения и корректировки свободного труда в крупных поместьях, особенно на Сицилии, но местами даже в Северной Италии.2 С XIV века работорговля расширяется; венецианские и генуэзские купцы ввозят их с Балкан, юга России и из ислама; мавританские рабы мужского или женского пола считались блестящим украшением итальянских дворов.3 В 1488 году папа Иннокентий VIII получил в подарок от Фердинанда Католика сотню мавританских рабов и распределил их в качестве вознаграждения среди своих кардиналов и других друзей.4 В 1501 году, после взятия Капуи, многие капуанские женщины были проданы в рабство в Рим.5 Но эти незначительные факты свидетельствуют скорее о морали, чем об экономике эпохи Возрождения; рабство редко играло значительную роль в производстве или транспортировке товаров.

Передвигались в основном на мулах или повозках, а также по реке, каналу или морю. Зажиточные люди путешествовали верхом или в конных экипажах. Скорость была умеренной, но захватывающей; чтобы проехать от Перуджи до Урбино шестьдесят четыре мили, требовалось два дня и хороший позвоночник; путь от Барселоны до Генуи на лодке мог занять четырнадцать дней. Трактиры были многочисленными, шумными, грязными и неуютными. Одна из них в Падуе вмещала 200 гостей и содержала 200 лошадей. Дороги были неровными и опасными. Главные улицы городов были вымощены камнем, но освещались лишь в исключительных случаях по ночам. Хорошую воду привозили с гор, редко в отдельные дома, обычно в общественные фонтаны, художественно оформленные, у прохладных струй которых простые женщины и праздные мужчины собирались и распространяли новости дня.

Города-государства, разделившие полуостров, управлялись в некоторых случаях — Флоренция, Сиена, Венеция — меркантильными олигархиями, чаще — «деспотами» разной степени, которые пришли на смену республиканским или общинным институтам, погрязшим в классовой эксплуатации и политическом насилии. Из соперничества сильных людей появлялся один — почти всегда скромного происхождения — который покорял, уничтожал или нанимал остальных, становился абсолютным правителем и в некоторых случаях передавал свою власть наследнику. Так Висконти или Сфорца правили в Милане, Скалигери — в Вероне, Каррарези — в Падуе, Гонзага — в Мантуе, Эстенси — в Ферраре. Такие люди пользовались шаткой популярностью, потому что они закрывали глаза на фракции и обеспечивали безопасность жизни и имущества в пределах своей прихоти и городских стен. Низшие классы приняли их как последнее убежище от диктатуры дукатов; окружающее крестьянство примирилось с ними, потому что коммуна не давала ему ни защиты, ни справедливости, ни свободы.

Деспоты были жестоки, потому что не были уверены в себе. Не имея традиций легитимности, которые могли бы их поддержать, в любой момент подвергаясь опасности убийства или восстания, они окружали себя охраной, ели и пили в страхе перед ядом и надеялись на естественную смерть. В первые десятилетия они управляли с помощью ремесла, коррупции и тихого убийства, практикуя все искусства Макиавелли еще до его рождения; после 1450 года они чувствовали себя в большей безопасности благодаря освящению временем и довольствовались мирными средствами в управлении страной. Они подавляли критику и инакомыслие и содержали целую орду шпионов. Они жили роскошно и отличались впечатляющей помпезностью. Тем не менее они заслужили терпимость и уважение, а в Ферраре и Урбино даже преданность своих подданных, совершенствуя администрацию, осуществляя беспристрастное правосудие там, где не затрагивались их собственные интересы, помогая людям во время голода и других чрезвычайных ситуаций, сокращая безработицу общественными работами, строя церкви и монастыри, украшая свои города искусством и поддерживая ученых, поэтов и художников, которые могли бы отшлифовать их дипломатию, придать им яркость и увековечить их имя.

Они вели частые, но, как правило, мелкие войны, ища мираж безопасности в расширении своих границ и имея непомерный аппетит к налогооблагаемой территории. Они не посылали на войну своих людей, поскольку тогда пришлось бы вооружать их, а это было бы самоубийственно; вместо этого они нанимали наемников и платили им из доходов от завоеваний, выкупов, конфискаций и грабежей. Лихие авантюристы спускались через Альпы, часто с отрядами голодных солдат в обозе, и продавали свои услуги в качестве кондотьеров тому, кто больше заплатит, меняя стороны в зависимости от колебаний платы. Портной из Эссекса, известный в Англии как сэр Джон Хоквуд, а в Италии как Акуто, со стратегической тонкостью и тактическим мастерством сражался против Флоренции и за нее, накопил несколько сотен тысяч флоринов, умер как джентльмен-фермер в 1394 году и был похоронен с почестями и искусством в Санта-Мария-дель-Фьоре.

Деспот финансировал образование, как и войну, строил школы и библиотеки, поддерживал академии и университеты. В каждом городе Италии была школа, обычно предоставляемая церковью; в каждом крупном городе был университет. Под влиянием гуманистов, университетов и судов улучшались вкусы и манеры общества, каждый второй итальянец становился знатоком искусства, каждый важный центр имел своих художников и свой архитектурный стиль. Радость жизни распространялась для образованных классов от одного конца Италии до другого; манеры были относительно утонченными, а инстинкты — беспрецедентно свободными. Никогда со времен Августа гений не находил такой аудитории, такой стимулирующей конкуренции и такой свободы.

На северо-западе Италии и на территории современной юго-восточной Франции располагалось княжество Савойя-Пьемонт, чей правящий дом до 1945 года был старейшей королевской семьей в Европе. Основанное графом Гумбертом I как зависимое от Священной Римской империи, маленькое гордое государство достигло момента славы при «зеленом графе» Амадее VI (1343–83), который присоединил Женеву, Лозанну, Аосту и Турин, который он сделал своей столицей. Ни один правитель его времени не пользовался такой репутацией мудрого, справедливого и щедрого. Император Сигизмунд возвел графов в герцоги (1416), но первый герцог, Амадей VIII, потерял голову, когда принял назначение Антипапы Феликса V (1439). Столетие спустя Савойя была завоевана Франциском I для Франции (1536). Савойя и Пьемонт стали ареной борьбы между Францией и Италией; Аполлон отдал их Марсу; они остались в глубине итальянского потока и так и не ощутили на себе весь поток Ренессанса. В богатой Туринской галерее и в его родном Верчелли находятся приятные, но посредственные картины Дефенденте Феррари.

К югу от Пьемонта Лигурия охватывает всю славу Итальянской Ривьеры: на востоке — Ривьера-ди-Леванте, или Берег Восходящего Солнца; на западе — Ривьера-ди-Поненте, или Берег Заходящего; и на их стыке — Генуя, почти такая же великолепная, как Неаполь, на троне холмов и раскинувшемся пьедестале синего моря. Петрарке она казалась «городом королей, храмом процветания, вратами радости»;6 Но это было до генуэзского поражения при Кьоджии (1378). В то время как Венеция быстро восстанавливалась благодаря организованному и преданному сотрудничеству всех классов в восстановлении торговли и платежеспособности, Генуя продолжала традицию гражданских распрей между знатными и благородными, дворянами и простолюдинами. Олигархический гнет спровоцировал небольшую революцию (1383); мясники, вооруженные убедительными столовыми приборами своего ремесла, привели толпу к дворцу дожа и добились снижения налогов и исключения дворян из правительства. За пять лет (1390–4) в Генуе произошло десять революций, десять дожей поднимались и падали; в конце концов порядок оказался дороже свободы, и измученная республика, опасаясь поглощения Миланом, отдалась вместе со своими Ривьерами Франции (1396). Два года спустя французы были изгнаны в результате страстного восстания; на улицах города произошло пять кровавых сражений; двадцать дворцов были сожжены, правительственные здания разграблены и разрушены, имущество на сумму в миллион флоринов уничтожено. Генуя вновь сочла хаос свободы невыносимым и сдалась Милану (1421). Правление миланцев стало невыносимым, революция восстановила республику (1435), и распри между фракциями возобновились.

Единственным элементом стабильности среди этих колебаний был Банк Святого Георгия. Во время войны с Венецией правительство заняло деньги у своих граждан и выдало им векселя. После войны оно не смогло погасить эти обещания, но передало кредиторам таможенные сборы порта. Кредиторы объединились в Casa di San Giorgio, Дом Святого Георгия, выбрали дирекцию из восьми губернаторов и получили от государства дворец в свое пользование. Дом или компания хорошо управлялась, будучи наименее коррумпированным учреждением в республике. На него возлагался сбор налогов; он одалживал часть своих средств правительству и получал взамен значительные владения в Лигурии, на Корсике, в восточном Средиземноморье и на Черном море. Он стал одновременно государственным казначейством и частным банком, принимая вклады, дисконтируя векселя, выдавая ссуды торговцам и промышленникам. Поскольку все фракции были финансово связаны с ним, все уважали его и оставляли невредимым во время революций и войн. Его великолепный ренессансный дворец до сих пор стоит на площади Карикаменто.

Падение Константинополя стало почти смертельным ударом для Генуи. Богатое генуэзское поселение в Пера, недалеко от Константинополя, было захвачено турками. Когда обедневшая республика вновь подчинилась Франции (1458), Франческо Сфорца профинансировал революцию, которая изгнала французов и сделала Геную вновь зависимой от Милана (1464). Смятение, ослабившее Милан после убийства Галеаццо Марии Сфорца (1476), позволило генуэзцам на короткое время обрести свободу; но когда Людовик XII захватил Милан (1499), Генуя тоже уступила его власти. Наконец, в ходе длительного конфликта между Франциском I и Карлом V генуэзский адмирал Андреа Дориа направил свои корабли против французов, изгнал их из Генуи и установил новую республиканскую конституцию (1528). Как и правительства Флоренции и Венеции, это была торговая олигархия; право голоса получали только те семьи, чьи имена были занесены в Золотую книгу (il libro d'oro). Новый режим — сенат из 400 человек, совет из 200, дож, избираемый на два года, — обеспечил дисциплинированный мир между фракциями и сохранил независимость Генуи до прихода Наполеона (1797).

В этом страстном беспорядке город внес гораздо меньший вклад в развитие итальянской литературы, науки и искусства. Ее капитаны жадно исследовали моря, но когда среди них появился ее сын Колумб, Генуя оказалась слишком робкой или слишком бедной, чтобы финансировать его мечту. Дворяне были поглощены политикой, купцы — наживой; ни то, ни другое сословие не жалело средств на приключения ума. Старый собор Сан-Лоренцо был перестроен в готическом стиле (1307) с величественным интерьером; его капелла Сан-Джованни-Баттиста (1451f) была украшена красивым алтарем и балдахином работы Маттео Чивитали и мрачной статуей Крестителя работы Якопо Сансовино. Андреа Дориа произвел почти столь же значительную революцию в генуэзском искусстве, как и в управлении государством. Он привез из Флоренции Фра Джованни да Монторсоли, чтобы перестроить Палаццо Дориа (1529), и Перино дель Вага из Рима, чтобы украсить его фресками и лепными рельефами, гротесками и арабесками; в результате получилась одна из самых богато украшенных резиденций в Италии. Леоне Леони, соперник и враг Челлини, приехал из Рима, чтобы отлить прекрасный медальон с изображением адмирала, а Монторсоли спроектировал его гробницу. В Генуе эпоха Возрождения недолго предшествовала Дориа и недолго пережила его смерть.

Между Генуей и Миланом вдоль реки Тичино тихо лежал древний город Павия. Когда-то он был резиденцией лангобардских королей; теперь, в XIV веке, он подчинялся Милану и использовался Висконти и Сфорца в качестве второй столицы. Здесь Галеаццо Висконти II начал (1360), а Джан (то есть Джованни, Джон) Галеаццо Висконти завершил строительство величественного Кастелло, который служил герцогской резиденцией для его второго основателя и дворцом удовольствий для последующих герцогов Милана. Петрарка назвал его «благороднейшим произведением современного искусства», а многие современники ставили его на первое место среди королевских резиденций Европы. Библиотека содержала одну из самых ценных коллекций книг в Европе, включая 951 иллюминированный манускрипт. Людовик XII, захватив Милан в 1499 году, в числе трофеев унес и библиотеку Павии, а французская армия разрушила внутреннюю часть замка с помощью новейшей артиллерии (1527 год). От замка не осталось ничего, кроме стен.

Хотя Кастелло разрушен, лучшая жемчужина Висконти и Сфорца сохранилась нетронутой — Чертоза, или Картузианский монастырь, спрятанный у шоссе между Павией и Миланом. Здесь, на безмятежной равнине, Джангалеаццо Висконти взялся построить кельи, монастыри и церковь во исполнение обета, данного его женой. С самого начала и до 1499 года миланские герцоги продолжали развивать и украшать это сооружение как любимое воплощение их благочестия и искусства. В Италии нет ничего более изысканного. Ломбардско-романский фасад из белого каррарского мрамора был спроектирован, высечен и возведен (1473f) Кристофоро Мантегацца и Джованни Антонио Амадео из Павии на средства Галеаццо Марии Сфорца и Лодовико иль Моро. Она слишком богато украшена, слишком прихотливо одарена арками, статуями, рельефами, медальонами, колоннами, пилястрами, капителями, арабесками, резными ангелами, святыми, сиренами, принцами, фруктами и цветами, чтобы передать ощущение единства и гармонии; каждая часть притягивает внимание независимо от целого. Но каждая часть — это труд любви и мастерства; четыре ренессансных окна Амадео сами по себе дали бы ему право на память человечества. В некоторых итальянских церквях фасад — это смелое прикрытие в остальном ничем не примечательного экстерьера; но в Чертозе ди Павия все внешние черты и аспекты поражают своей красотой: величественные приставные контрфорсы, благородные башни, аркады и шпили северного трансепта и апсиды, изящные колонны и арки клуатров. Внутри двора взгляд поднимается от этих стройных колонн через три последовательных этажа аркад к четырем накладным колоннадам купола; это ансамбль, гармонично задуманный и восхитительно выполненный. Внутри церкви все выполнено с непревзойденным совершенством: колонны, поднимающиеся гроздьями, и готические арки с резными и кессонными сводами; бронзовые и железные решетки, изысканные, как королевские кружева; двери и арки изящной формы и орнамента; алтари из мрамора, усыпанные драгоценными камнями; картины Перуджино, Боргоньоне и Луини; великолепные инкрустированные хоровые кабинки; светящиеся витражи; тщательная резьба колонн, эспандрелей, архивольтов и карнизов; величественная гробница Джангалеаццо Висконти работы Кристофоро Романо и Бенедетто Бриоско; и, как последняя реликвия патетической романтики, гробница и фигуры Лодовико иль Моро и Беатриче д'Эсте, соединенные здесь в изысканном мраморе, хотя они умерли через десять лет и пятьсот миль друг от друга. В подобном союзе различных настроений ломбардский, готический и ренессансный стили соединились здесь в самом совершенном архитектурном произведении эпохи Возрождения. Ведь при Лодовико Мавре Милан собрал прекрасных женщин, чтобы создать непревзойденный двор, и таких верховных художников, как Браманте, Леонардо и Карадоссо, чтобы вырвать лидерство в Италии на одно яркое десятилетие у Флоренции, Венеции и Рима.

Умирая в 1378 году, Галеаццо II завещал свою долю миланского королевства своему сыну Джангалеаццо Висконти, который продолжал использовать Павию в качестве столицы. Это был человек, который мог бы согреть сердце Макиавелли. Погруженный в огромную библиотеку своего дворца, заботящийся о хрупкой конституции, завоевывающий своих подданных умеренным налогообложением, посещающий церковь с впечатляющей набожностью, наполняющий свой двор священниками и монахами, он был последним принцем в Италии, которого дипломаты могли бы заподозрить в планах объединения всего полуострова под своей властью. Однако именно это стремление кипело в его мозгу; он преследовал его до конца своей жизни и почти реализовал его; и на службе ему он использовал хитрость, вероломство и убийство, как если бы он с благоговением изучал неписаного князя и никогда не слышал о Христе.

Тем временем его дядя Бернабо управлял другой половиной владений Висконти из Милана. Бернабо был откровенным негодяем; он довел своих подданных до предела, заставлял крестьян содержать и кормить пять тысяч гончих, которых он использовал в погоне, и усмирял недовольство, объявляя, что преступники будут подвергаться пыткам в течение сорока дней. Он смеялся над набожностью Джангалеаццо и строил планы, как избавиться от него и сделать себя хозяином всего наследия Висконти. Джан, снабженный шпионами, необходимыми любому компетентному правительству, узнал об этих планах. Он организовал встречу с Бернабо, который пришел с двумя сыновьями; тайная стража Джана арестовала всех троих и, по-видимому, отравила Бернабо (1385). Теперь Джан правил Миланом, Новарой, Павией, Пьяченцей, Пармой, Кремоной и Брешией. В 1387 году он взял Верону, в 1389 году — Падую; в 1399 году он потряс Флоренцию, купив Пизу за 200 000 флоринов; в 1400 году Перуджа, Ассизи и Сиена, в 1401 году Лукка и Болонья покорились его генералам, и Джан стал хозяином почти всей Северной Италии от Новары до Адриатики. Папские государства были ослаблены расколом (1378–1417), последовавшим за возвращением папства из Авиньона. Джан играл в папу против папы-соперника и мечтал поглотить все земли Церкви. Затем он направит свои войска против Неаполя; контролируя Пизу и другие города, он заставит Флоренцию подчиниться; одна Венеция останется непокоренной, но беспомощной против объединенной Италии. Однако в 1402 году Джангалеаццо, в возрасте пятидесяти одного года, умер.

Все это время он почти не выезжал из Павии и Милана. Он любил интриги больше, чем войну, и добивался хитростью большего, чем его генералы завоевывали для него оружием. Эти политические предприятия также не могли исчерпать плодородие его ума. Он издал свод законов, в том числе о здравоохранении и обязательной изоляции инфекционных заболеваний.7 Он построил замок в Павии, начал строительство Чертозы в Павии и Миланского собора. Он призвал Мануэля Хрисолораса на кафедру греческого языка в Миланском университете, способствовал развитию Павийского университета, помогал поэтам, художникам, ученым и философам и наслаждался их обществом. Он расширил Naviglio Grande, или Великий канал, от Милана до Павии, открыв таким образом внутренний водный путь через всю Италию от Альп через Милан и По до Адриатического моря, и обеспечил орошение тысяч акров земли. Сельское хозяйство и торговля способствовали развитию промышленности; Милан стал соперничать с Флоренцией в производстве шерстяных изделий; его кузнецы делали оружие и доспехи для воинов всей Западной Европы; в один из кризисов два мастера-оружейника за несколько дней выковали оружие для шести тысяч солдат.8 В 1314 году шелковые ткачи Лукки, обедневшие из-за раздоров и войн, сотнями переселились в Милан; к 1400 году шелковая промышленность там была хорошо развита, и моралисты жаловались, что одежда стала постыдно красивой. Джангалеаццо защищал эту процветающую экономику мудрым управлением, справедливым правосудием, надежной валютой и умеренным налогообложением, которое распространялось как на духовенство и дворянство, так и на мирян и простолюдинов. При нем была расширена почтовая служба; в 1425 году на почте регулярно работало более сотни лошадей; частная корреспонденция принималась в почтовых отделениях и перевозилась в течение всего дня, а в экстренных случаях и ночи. В 1423 году годовой доход Флоренции составлял 4 000 000 золотых флоринов (100 000 000 долларов), Венеции — 11 000 000, Милана — 12 000 000.9 Короли были рады, что их сыновья и дочери вступают в брак с семьей Висконти. Император Вацлав лишь увенчал факт формой, когда в 1395 году дал императорскую санкцию и легитимность герцогскому титулу Джана и наделил его и его наследников миланским герцогством «навечно».

Это оказалось пятьдесят два года. Старший сын Джана, Джанмария Висконти,* было тринадцать лет, когда умер его отец (1402). Генералы, возглавлявшие победоносные армии Джана, боролись за регентство. Пока они сражались за Милан, Италия возобновила свою раздробленность: Флоренция захватила Пизу, Венеция — Верону, Виченцу и Падую, Сиена, Перуджа и Болонья подчинились отдельным деспотам. Италия была такой же, как прежде, и даже хуже, потому что Джанмария, оставив управление страной деспотичным регентам, посвятил себя своим собакам, приучил их есть человеческую плоть и с удовольствием наблюдал, как они питаются живыми людьми, которых он осудил как политических преступников или социальных преступников.10 В 1412 году трое дворян закололи его до смерти.

Его брат Филиппо Мария Висконти, казалось, унаследовал от отца тонкий ум, терпеливую расчетливость, амбициозную и дальновидную политику. Но то, что в Джангалеаццо было оседлым мужеством, в Филиппо превратилось в оседлую робость, вечный страх перед покушением, преследующую веру во всеобщее человеческое коварство. Он затворился в замке Порта Джовия в Милане, объедался и толстел, лелеял суеверия и астрологов, и все же благодаря чистому ремеслу до конца своего долгого правления оставался абсолютным хозяином своей страны, своих генералов и даже своей семьи. Он женился на Беатриче Тенда из-за ее денег и обрек ее на смерть за неверность. Он женился на Марии Савойской, держал ее в уединении со всеми, кроме своих фрейлин, размышлял над отсутствием сына, завел любовницу и стал отчасти человеком в своей привязанности к прелестной дочери Бьянке, которая родилась от этой связи. Он продолжал покровительствовать учености своего отца, призывал известных ученых в университет Павии, давал заказы Брунеллеско и несравненному медальеру Пизанелло. Он управлял Миланом с эффективным самодержавием, подавляя фракции, поддерживая порядок, защищая крестьян от феодальных поборов, а купцов от разбойничьих нападений. Благодаря ловкой дипломатии и умелому управлению войсками он вернул в подданство Милана Парму и Пьяченцу, всю Ломбардию до Брешии, все земли между Миланом и Альпами; в 1421 году он убедил генуэзцев, что его диктатура мягче их гражданских войн. Он поощрял браки между враждующими семьями, положив тем самым конец многим междоусобицам. На сотню мелких тираний он установил одну, и население, лишенное свободы, но свободное от внутренних распрей, роптало, процветало и размножалось.

Он умел находить способных генералов, подозревал их в желании заменить его, разыгрывал их между собой и продолжал войну в надежде вернуть все, что завоевал его отец и потерял его брат. В войнах с Венецией и Флоренцией сформировалась целая плеяда могущественных кондотьеров: Гаттамелата, Коллеони, Карманьола, Браччо, Фортебраччо, Монтоне, Пиччинино, Муцио АттендолоCOPY00. Муцио был деревенским парнем, одним из большой семьи мужчин и женщин; он получил титул Сфорца благодаря силе тела и воли, с которой служил королеве Неаполя Джоанне II; он потерял ее расположение и был брошен в тюрьму; его сестра, в полном вооружении, заставила тюремщиков освободить его; он получил командование над одной из миланских армий, но вскоре утонул при переправе через ручей (1424). Его внебрачный сын, которому тогда было двадцать два года, вскочил на место отца и, сражаясь и женившись, проложил себе путь к трону.

Франческо Сфорца был идеалом солдата эпохи Возрождения: высокий, красивый, атлетически сложенный, храбрый; лучший бегун, прыгун, борец в своей армии; мало спал, маршировал с обнаженной головой зимой и летом; завоевал преданность своих людей, разделяя их тяготы и рацион, и вел их к прибыльным победам с помощью стратегии и тактики, а не благодаря превосходству в численности или вооружении. Его репутация была настолько непревзойденной, что вражеские войска не раз складывали оружие при виде него и приветствовали его с непокрытыми головами как величайшего полководца своего времени. Стремясь основать собственное государство, он не позволял никаким препятствиям мешать своей политике; он сражался попеременно за Милан, Флоренцию и Венецию, пока Филиппо не завоевал его лояльность, выдав за него замуж Бьянку с Кремоной и Понтремоли в качестве приданого (1441). Когда шесть лет спустя Филиппо умер без наследника, положив конец династии Висконти, Франческо решил, что в приданое должен войти Милан.

Миланцы думали иначе; они провозгласили республику, названную Амброзианской в честь искусного епископа, который за тысячу лет до этого наказал Феодосия и обратил Августина. Но враждующие группировки в городе не могли договориться; зависимые от Милана области ухватились за возможность объявить себя свободными; некоторые из них пали перед венецианским оружием; надвигалась опасность венецианского или флорентийского нападения; кроме того, герцог Орлеанский, император Фридрих III и король Альфонсо Арагонский претендовали на Милан как на свой собственный. В этот кризисный момент к Сфорце прибыла депутация, которая передала ему Брешию и умоляла защитить Милан. Он с находчивой энергией отбивался от врагов; но когда новое правительство заключило мир с Венецией, не посоветовавшись с ним, он направил свои войска против республики, осадил Милан до грани голода, принял его капитуляцию, вошел в город под аплодисменты голодного населения и заглушил жажду свободы раздачей хлеба. Было созвано общее собрание, состоящее из одного человека от каждого дома; оно наделило его герцогской властью, несмотря на протесты императора, и династия Сфорца начала свою короткую и блестящую карьеру (1450).

Его возвышение не изменило его характера. Он продолжал жить просто и много работать. Время от времени он проявлял жестокость или вероломство, оправдываясь государственным благом; в целом же он был человеком справедливым и гуманным. Он страдал от беззаконной чувствительности к женской красоте. Его опытная жена убила его любовницу, а затем простила его; она родила ему восемь детей, давала мудрые советы в политике и завоевала народ под свое правление, помогая нуждающимся и защищая угнетенных. Его управление государством было столь же компетентным, как и руководство армиями. Утвержденный им социальный порядок вернул городу процветание, которое затмило память о его страданиях и непостоянной свободе. В качестве цитадели против восстания или осады он начал строить огромный замок Сфорцеско. Он проложил новые каналы, организовал общественные работы и построил Ospedale Maggiore, или Большую больницу. Он привез в Милан гуманиста Филельфо, поощрял образование, ученость и искусство; он переманил Винченцо Фоппу из Брешии, чтобы тот создал школу живописи. Оказавшись под угрозой интриг Венеции, Неаполя и Франции, он сдержал их всех, заручившись решающей поддержкой и крепкой дружбой Козимо Медичи. Он обезоружил Неаполь, выдав свою дочь Ипполиту замуж за сына Фердинанда Альфонсо; он успокоил герцога Орлеанского, подписав союз с Людовиком XI Французским. Некоторые вельможи продолжали добиваться его смерти и власти, но успех его правления нарушил их планы, и он дожил до мирной смерти, традиционной смерти полководцев (1466).

Рожденный в пурпуре, его сын Галеаццо Мария Сфорца никогда не знал дисциплины бедности и борьбы. Он предавался удовольствиям, роскоши и помпезности, с особым наслаждением соблазнял жен своих друзей и карал оппозицию с жестокостью, которая, казалось, коварно и таинственно перешла к нему через любезную Бьянку от горячей крови Висконти. Народ Милана, привыкший к абсолютному правлению, не оказывал никакого сопротивления его деспотизму, но частная месть карала то, что не допускал государственный террор. Джироламо Ольгиати скорбел о сестре, которую герцог соблазнил, а затем бросил; Джованни Лампуньяни считал себя лишенным собственности тем же господином; вместе с Карло Висконти они были обучены Никколо Монтено римской истории и идеалам, включая тираноубийство от Брута до Брута. Обратившись за помощью к святым, трое молодых людей вошли в церковь Святого Стефана, где совершал богослужение Галеаццо, и закололи его до смерти (1476). Лампуньяни и Висконти были убиты на месте. Ольджати пытали до тех пор, пока почти все кости в его теле не были сломаны или вырваны из гнезда; затем его заживо истязали, но до последнего вздоха он отказывался раскаиваться, призывал языческих героев и христианских святых одобрить его поступок и умер с классической и ренессансной фразой на устах: Mors acerba, fama perpetua — «Смерть горька, но слава вечна».11

Галеаццо оставил свой трон семилетнему мальчику Джангалеаццо Сфорца. В течение трех хаотичных лет группировки гвельфов и гибеллинов соревновались в силе и мошенничестве, чтобы захватить регентство. Победителем стала одна из самых колоритных и сложных личностей на всей многолюдной галерее эпохи Возрождения. Лодовико Сфорца был четвертым из сыновей Франческо Сфорца. Отец дал ему прозвище Мауро; современники в шутку превратили его в il Moro- «мавр» — из-за темных волос и глаз; сам он с добрым юмором принял это прозвище, а мавританские эмблемы и костюмы стали популярны при его дворе. Другие умники нашли в этом имени синоним тутового дерева (по-итальянски moro); оно тоже стало символом, сделало тутовый цвет модным в Милане и послужило темой и мотивом для некоторых украшений Леонардо в комнатах Кастелло. Главным учителем Лодовико был ученый Филельфо, который дал ему богатую подготовку по классике; но его мать Бьянка предупреждала гуманиста, что «мы должны воспитывать принцев, а не только ученых»; она заботилась о том, чтобы ее сыновья были также искусны в государственном и военном искусстве. Лодовико редко отличался физической храбростью; но в нем интеллект Висконти освободился от жестокости, и, несмотря на все свои недостатки и грехи, он стал одним из самых цивилизованных людей в истории.

Он не был красив; как и большинство великих людей, он был избавлен от этого отвлекающего недостатка. Его лицо было слишком полным, нос слишком длинным и изогнутым, подбородок слишком широким, губы слишком крепко сомкнутыми; и все же в профиле, приписываемом Больтраффио, в бюстах в Лионе и Лувре, есть спокойная сила черт, чувствительный интеллект, почти мягкая утонченность. Он заслужил репутацию самого хитрого дипломата своего времени, иногда колеблющегося, часто коварного, не всегда скрупулезного, иногда неверного; таковы были общие недостатки дипломатии эпохи Возрождения; возможно, они являются суровой необходимостью для любой дипломатии. Тем не менее мало кто из принцев эпохи Возрождения мог сравниться с ним в милосердии и великодушии; жестокость была ему противопоказана, и бесчисленные мужчины и женщины пользовались его благосклонностью. Мягкий и обходительный, чувственно восприимчивый к любой красоте и любому искусству, изобретательный и эмоциональный, но редко теряющий перспективу и самообладание, скептик и суеверный, повелитель миллионов и раб своего астролога — таков был Лодовико, нестабильный наследник, ставший кульминацией столкнувшихся между собой направлений.

В течение тринадцати лет (1481–94) он управлял Миланом в качестве регента своего племянника. Джангалеаццо Сфорца был робким тихоней, боявшимся ответственности правления; он был подвержен частым болезням и неспособен к серьезным делам — incapacissimo, называл его Гиччардини; он предавался развлечениям или безделью и с удовольствием оставлял управление государством дяде, которым восхищался с завистью и доверял с сомнением. Лодовико передал ему всю пышность и великолепие герцогского титула и должности; именно Джан восседал на троне, принимал почести и жил в царской роскоши. Но его жена, Изабелла Арагонская, возмущалась сохранением власти Лодовико, призывала Джана взять бразды правления в свои руки и умоляла своего отца Альфонсо, наследника Неаполитанского престола, прийти со своей армией и дать ей полномочия фактической правительницы.

Лодовико управлял эффективно. Вокруг своего летнего домика в Виджевано он создал огромную экспериментальную ферму и животноводческую станцию; здесь проводились опыты по выращиванию риса, виноградной лозы и тутового дерева; молочные заводы производили масло и сыр такого качества, какого Италия еще не знала; поля и холмы пасли 28 000 быков, коров, буйволов, овец и коз; просторные конюшни давали приют жеребцам и кобылам, которые разводили лучших лошадей в Европе. Тем временем в Милане в шелковой промышленности было занято двадцать тысяч рабочих, и она отвоевала у Флоренции множество зарубежных рынков. Железячники, ювелиры, резчики по дереву, эмальеры, гончары, мозаичисты, художники по стеклу, парфюмеры, вышивальщицы, гобеленовые ткачи и изготовители музыкальных инструментов вносили свой вклад в оживленный шум миланской промышленности, украшали дворцы и придворных особ орнаментами и экспортировали достаточно излишков, чтобы оплачивать более мягкие предметы роскоши, привозимые с Востока. Чтобы облегчить движение людей и товаров и «дать людям больше света и воздуха».12 Лодовико расширил главные улицы; на проспектах, ведущих к Кастелло, появились дворцы и сады для аристократии, а великий собор, который теперь приобрел окончательную форму, стал соперничающим центром пульсирующей жизни города. В 1492 году население Милана составляло около 128 000 человек.13 При Лодовико он процветал так, как не процветал даже при Джангалеаццо Висконти, но раздавались жалобы на то, что доходы от процветающей экономики шли скорее на укрепление регента и прославление его двора, чем на поднятие населения из его вековой нищеты. Домовладельцы стонали от непосильных налогов, а бунты протеста будоражили Кремону и Лоди. Лодовико отвечал, что деньги нужны ему для строительства новых больниц и ухода за больными, для поддержки университетов Павии и Милана, для финансирования экспериментов в области сельского хозяйства, селекции и промышленности, а также для того, чтобы поразить искусством и пышным великолепием своих придворных послов, правительства которых уважали только те государства, которые были богаты и сильны.

Милан не был убежден, но, похоже, разделил счастье Лодовико, когда тот привел к нему в качестве невесты самую нежную и любвеобильную из феррарских принцесс (1491). Он не претендовал на то, что может сравниться с живой девственностью Беатриче д'Эсте; ему было уже тридцать девять, и он успел послужить нескольким любовницам, которые подарили ему двух сыновей и дочь — нежную Бьянку, которую он любил так же, как его отец любил страстную даму, от которой она получила свое имя. Беатриче не возражала против этих обычных приготовлений мужчины эпохи Возрождения к моногамии; но когда она добралась до Милана, то была потрясена, обнаружив, что последняя любовница ее господина, прекрасная Чечилия Галлерани, все еще живет в апартаментах в Кастелло. Что еще хуже, Лодовико продолжал навещать Чечилию в течение двух месяцев после свадьбы; он объяснил феррарскому послу, что у него не хватило духу отослать культурную поэтессу, которая так любезно развлекала его тело и душу. Беатриче пригрозила вернуться в Феррару; Лодовико уступил и уговорил графа Бергамини жениться на Чечилии.

Беатриче было четырнадцать лет, когда она приехала к Лодовико. Она не была особенно красива; ее очарование заключалось в невинном веселье, с которым она подходила к жизни и присваивала ее себе. Она выросла в Неаполе и познала его веселье; она покинула его прежде, чем он смог испортить ее бесхитростность, но он привил ей беззаботную экстравагантность, которая теперь, на лоне богатства Лодовико, так потворствовала ей, что миланцы называли ее amantissima del lusso- безумно влюбленная в роскошь.14 Все прощали ей это, ведь она распространяла такое невинное веселье — «веселилась день и ночь», сообщает современный летописец,15 «в пении, танцах и всяческих удовольствиях», — что весь двор подхватил ее дух, и радость была безудержной. Серьезный Лодовико, спустя несколько месяцев после свадьбы, влюбился в нее и признался, что на какое-то время вся власть и мудрость стали ничтожными вещами рядом с его новым счастьем. Под его опекой она добавила душевных граций к соблазну своего юношеского очарования: она научилась произносить латинские речи, вскружила голову государственными делами и временами служила своему господину неотразимой посланницей. Ее письма к еще более знаменитой сестре, Изабелле д'Эсте, — благоухающие цветы в макиавеллиевских джунглях ренессансных распрей.16

С игривой Беатриче, ведущей танцы, и трудолюбивым Лодовико, оплачивающим счета, миланский двор стал самым роскошным не только в Италии, но и во всей Европе. Замок Сфорцеско разросся во всей своей красе: величественная центральная башня, бесконечный лабиринт роскошных комнат, инкрустированные полы, витражи, вышитые подушки и персидские ковры, гобелены, вновь повествующие о легендах Трои и Рима; здесь потолок Леонардо, там статуя Кристофоро Солари или Кристофоро Романо, и почти везде какая-нибудь роскошная реликвия греческого, римского или итальянского искусства. В этой великолепной обстановке ученые смешивались с воинами, поэты с философами, художники с генералами, и все это с женщинами, чьи природные прелести были усилены всеми изысками косметики, украшений и одежды. Мужчины, даже солдаты, были тщательно причесаны и богато одеты. Оркестры играли на множестве музыкальных инструментов, и песни наполняли залы. Пока Флоренция трепетала перед Савонаролой и сжигала суету любви и искусства, в столице Лодовико царили музыка и свободные нравы. Мужья попустительствовали похождениям своих жен в обмен на собственные экскурсии.17 Балы в масках были частым явлением, и тысяча великолепных костюмов скрывали множество грехов. Мужчины и женщины танцевали и пели, как будто нищета не преследовала городские стены, как будто Франция не планировала вторжение в Италию, как будто Неаполь не замышлял разорения Милана.

Бернардино Корио, приехавший из родного Комо к этому двору, описал его с классической пышностью в своей оживленной «Истории Милана» (ок. 1500 г.):

Двор наших принцев был великолепен, полон новых мод, нарядов и удовольствий. Тем не менее в это время добродетель так превозносилась со всех сторон, что Минерва вступила в сильное соперничество с Венерой, и каждая стремилась сделать свою школу самой блестящей. В школу Купидона приходили самые красивые юноши. Отцы отдавали ему своих дочерей, мужья — жен, братья — сестер, и так бездумно стекались они в зал любовных утех, что это считалось потрясающим явлением для тех, кто понимал. Минерва тоже всеми силами стремилась украсить свою нежную Академию. Поэтому славный и самый знаменитый принц Лодовико Сфорца призвал к себе на службу — из самых отдаленных уголков Европы — людей, наиболее сведущих в знаниях и искусствах. Здесь была греческая ученость, здесь пышно расцвели латинские стихи и проза, здесь были поэтические Музы; сюда из дальних стран съехались мастера скульптурного искусства и передовики живописи, и здесь раздавались песни и сладостные звуки всех видов и такие нежные созвучия, что казалось, они сошли с небес на этот превосходный двор.17a

Возможно, именно Беатриче в порыве материнской любви принесла катастрофу Лодовико и Италии. В 1493 году она родила ему сына, которого назвали Максимилианом в честь его крестного отца, законного наследника императорского престола. Беатриче задавалась вопросом, каким будет ее будущее и будущее мальчика, если Лодовико умрет. Ведь ее господин не имел законного права править Миланом; Джангалеаццо Сфорца с помощью неаполитанцев мог в любой момент свергнуть, сослать или убить его; а если бы Джан сумел родить сына, герцогство, предположительно, перешло бы к нему, независимо от судьбы Лодовико. Сочувствуя этим опасениям, Лодовико отправил тайное посольство к королю Максимилиану, предлагая ему в жены свою племянницу, Бьянку Марию Сфорца, с заманчивым приданым в 400 000 дукатов (5 000 000 долларов), при условии, что Максимилиан, став императором, передаст Лодовико титул и полномочия герцога Миланского. Максимилиан согласился. Следует добавить, что императоры, передавшие герцогский титул правящим Висконти, отказались санкционировать его принятие Сфорца. Юридически Милан по-прежнему подчинялся императорской власти.

Джангалеаццо был слишком занят своими собаками и врачами, чтобы забивать себе голову этими событиями, но его разгоряченная Изабелла почувствовала их тенденцию и вновь обратилась к отцу с мольбами. В январе 1494 года Альфонсо стал королем Неаполя и начал откровенно враждебную политику по отношению к миланскому регенту. Папа Александр VI был не только союзником Неаполя, он стремился объединить город Форли, которым в то время правили Сфорца, с другими городами в мощное папское государство. Лоренцо Медичи, который был дружен с Лодовико, умер в 1492 году. Пойдя на отчаянные меры, чтобы защитить себя, Лодовико заключил союз Милана с Францией и согласился предоставить Карлу VIII и французской армии беспрепятственный проход через северо-западную Италию, когда Карл решит заявить о своих правах на неаполитанский престол.

Пришли французы. Лодовико принял Карла и пожелал ему удачи в его экспедиции против Неаполя. Пока французы шли на юг, Джангалеаццо Сфорца умер от множества болезней. Лодовико ошибочно подозревали в том, что он отравил его, но он подкрепил эти слухи поспешностью, с которой сам пожаловал себе герцогский титул (1495). Тем временем Людовик, герцог Орлеанский, вторгся в Италию со второй французской армией и объявил, что получит Милан в свое законное владение благодаря своему происхождению от Джангалеаццо Висконти. Лодовико понял, что совершил трагическую ошибку, приняв Карла. Быстро изменив свою политику, он помог сформировать вместе с Венецией, Испанией, Александром VI и Максимилианом «Священную лигу», чтобы изгнать французов с полуострова. Карл поспешно ретировался, потерпел поражение при Форново (1495) и едва успел вернуть свою потрепанную армию во Францию. Людовик Орлеанский решил дождаться более удачного дня.

Лодовико гордился очевидным успехом своей извилистой политики: он преподал урок Альфонсо, сорвал Орлеан и привел Лигу к победе. Теперь его положение казалось безопасным; он ослабил бдительность своей дипломатии и снова наслаждался великолепием своего двора и вольностями своей молодости. Когда Беатриче забеременела во второй раз, он освободил ее от супружеских обязательств и вступил в связь с Лукрецией Кривелли (1496). Беатриче переносила его неверность с нетерпением; она больше не распространяла вокруг себя песни и веселье, а погрузилась в своих двух сыновей. Лодовико колебался между любовницей и женой, уверяя, что любит обеих. В 1497 году Беатриче в третий раз оказалась в родовых путах. Она родила мертворожденного сына, а через полчаса, после сильных мучений, умерла в возрасте двадцати двух лет.

С этого момента все изменилось в городе и герцоге. Народ, по словам современника, «проявил такую скорбь, какой еще никогда не знали в Милане». Двор надел траур; Лукреция Кривелли скрылась в безвестности; Лодовико, подавленный раскаянием и горем, проводил дни в уединении и молитвах; и сильный человек, который раньше почти не думал о религии, теперь просил только об одном — чтобы он мог умереть, снова увидеть Беатриче, заслужить ее прощение и вновь обрести ее любовь. В течение двух недель он отказывался принимать чиновников, посланников и детей, ежедневно посещал три мессы и гробницу жены в церкви Санта-Мария-делле-Грацие. Он поручил Кристофоро Солари высечь лежащее чучело Беатриче; а поскольку после смерти он хотел быть похороненным вместе с ней в одной гробнице, он попросил, чтобы его собственное чучело было помещено рядом с ее. Так и было сделано, и этот простой памятник в Чертозе ди Павия до сих пор напоминает о том коротком светлом дне, который для Лодовико и Милана, а также для Беатриче и Леонардо подошел к концу.

Трагедия назревала стремительно. В 1498 году герцог Орлеанский стал Людовиком XII Французским и сразу же подтвердил свое намерение захватить Милан. Лодовико искал союзников, но не нашел их; Венеция прямо напомнила ему о приглашении Карла VIII. Он отдал командование своей армией Галеаццо ди Сан-Северино, который был слишком красив для генерала; Галеаццо бежал при виде врага, и французы беспрепятственно двинулись на Милан. Лодовико назначил своего верного друга Бернардино да Корте охранять хорошо укрепленный Кастелло и велел ему удерживать его до тех пор, пока Лодовико не получит помощь от Максимилиана. Затем Лодовико, переодевшись и пройдя через сотню превратностей, направился (2 сентября 1499 года) к Инсбруку и Максимилиану. Когда Джан Тривульцио, миланский генерал, которого Лодовико обидел, ввел французов в Милан, Бернардино за взятку в 150 000 дукатов (1 875 000 долларов) без сопротивления сдал ему замок и его сокровища. «Со времен Иуды, — оплакивал Лодовико, — не было большего предательства».18 И вся Италия согласилась с ним.

Людовик велел Тривульцио заставить побежденных платить за завоевание; генерал взимал большие налоги; французские солдаты вели себя грубо и нагло; народ стал молить о возвращении Лодовико. Он пришел с небольшим отрядом швейцарских, немецких и итальянских наемников; французские войска отступили в Кастелло, и Лодовико с триумфом вошел в Милан (5 февраля 1500 года). Во время его краткого пребывания там к нему привели знатного французского пленника, шевалье Баярда, известного своей храбростью и учтивостью; Лодовико вернул ему меч и коня, освободил его и отправил под конвоем обратно во французский лагерь. Французы не ответили на любезность; гарнизон в Кастелло обстреливал улицы Милана, пока Лодовико, чтобы защитить или умиротворить население, не перевел свой штаб в Павию. Его средства начали истощаться, и он не смог выплатить жалованье своим войскам. Они предложили возместить убытки за счет грабежа итальянских городов и пришли в ярость, когда он запретил им это. Он предложил Джанфранческо Гонзага, мужу сестры Беатриче Изабеллы, возглавить его маленькую армию; Франческо согласился, но тайно вел переговоры с французами.19 Когда французы появились в Новаре, Лодовико повел свое разношерстное войско в бой; оно повернуло при первом же ударе и бежало; его предводители заключили с французами соглашение, а когда Лодовико попытался скрыться, его швейцарские наемники предали его врагу (10 апреля 1500 года). Он спокойно принял свою участь, попросив лишь принести ему экземпляр «Божественной комедии» из библиотеки в Павии. Белобрысого, но все еще гордого, его провели через враждебные насмешливые толпы на улицах Лиона и заключили в замок Лис-Сен-Жорж в Берри. Людовик XII отказывался видеться с ним, игнорировал мольбы императора Максимилиана освободить сломленного пленника, но разрешал Лодовико гулять по территории замка, ловить рыбу во рву и принимать друзей. Когда Лодовико серьезно заболел, Людовик прислал ему собственного врача, мэтра Саломона, и привез из Милана одного из карликов Лодовико, чтобы тот его развлекал. В 1504 году он перевел Лодовико в замок Лош и предоставил ему еще более широкую свободу. В 1508 году Лодовико попытался бежать; он выбрался за пределы замка на грузе соломы, заблудился в лесу, его выследили ищейки, и после этого он подвергся более строгому заключению. Его лишили книг и письменных принадлежностей и заключили в подземную темницу. Там, 17 мая 1508 года, в мрачном одиночестве, вдали от яркой жизни своей некогда шумной столицы, Лодовико, в возрасте пятидесяти семи лет, скончался.20

Он грешил против мужчин, женщин и Италии, но он любил красоту и дорожил людьми, которые принесли в Милан искусство и музыку, поэзию и образование. Столетие назад один из величайших историков Италии Джироламо Тирабоски сказал:

Если мы подумаем о том, какое огромное количество ученых людей стекалось к его двору со всех концов Италии в надежде получить большие почести и богатое вознаграждение; если мы вспомним, скольких знаменитых архитекторов и художников он пригласил в Милан и сколько благородных зданий он возвел; как он построил и содержал великолепный университет в Павии и открыл в Милане школы всех видов наук; если, кроме всего этого, мы прочитаем великолепные хвалебные речи и посвятительные послания, адресованные ему учеными всех национальностей, мы будем склонны назвать его лучшим принцем, который когда-либо жил.21

Лодовико и Беатриче собрали вокруг себя множество поэтов, но жизнь при этом дворе была слишком приятной, чтобы вдохновить поэта на упорную и настойчивую преданность, которая приводит к созданию шедевра. Серафино из Аквилеи был невысок и некрасив, но его стихи, исполняемые им самим под лютню, на которой он играл, доставляли удовольствие Беатриче и ее друзьям. Когда она умерла, он уехал из Милана, не в силах вынести тяжелую тишину комнат, которые звенели от ее смеха и знали легкость ее ног. Лодовико пригласил к своему двору тосканских поэтов Камелли и Беллинчоне в надежде, что они облагородят грубую дикцию Ломбардии. В результате началась война тосканских и ломбардских поэтов, в которой ядовитые сонеты вытеснили честную поэзию. Беллинчоне был настолько ссорен, что после его смерти соперник написал надпись на его могиле, предупреждая прохожего ступать тихо, чтобы труп не поднялся и не укусил его. Поэтому Лодовико сделал своим придворным поэтом лангобарда Гаспаро Висконти. В 1496 году Висконти подарил Беатриче 143 сонета и другие стихи, написанные серебряными и золотыми буквами на пергаменте слоновой кости, украшенные изящными миниатюрами и переплетенные в серебряно-позолоченные доски, эмалированные цветами. Он был настоящим поэтом, но время подточило его. Он любил Петрарку и вступил в серьезный, но дружеский спор с Браманте, в стихах, о сравнительных достоинствах Петрарки и Данте, поскольку великий архитектор любил считать себя также поэтом. Такие рифмованные поединки были излюбленным развлечением при дворах эпохи Возрождения; в них принимали участие почти все, и даже генералы становились сонетистами. Лучшие стихи, написанные при Сфорцах, принадлежат перу придворного Никколо да Корреджо; он приехал в Милан в свадебном поезде Беатриче и был задержан там любовью к ней и Лодовико; он служил им как поэт и дипломат и написал свои самые благородные стихи на смерть Беатриче. Любовница Лодовико, Чечилия Галлерани, сама поэтесса, руководила выдающимся салоном поэтов, ученых, государственных деятелей и философов. В Милане Лодовико процветали все утонченности жизни и культуры, которыми был отмечен XVIII век во Франции.

Лодовико не сравнился с Лоренцо ни по интересу к учености, ни по дискриминации в меценатстве; он привез в свой город сотню ученых, но их общение не породило ни одного выдающегося отечественного эрудита. Франческо Филельфо, заставивший всю Италию гудеть от своей эрудиции и язвительности, родился в Толентино, учился в Падуе, в восемнадцать лет стал там профессором, некоторое время преподавал в Венеции и обрадовался возможности посетить Константинополь в качестве секретаря венецианского консульства (1419). Там он изучал греческий язык под руководством Иоанна Хрисолораса, женился на дочери Иоанна и несколько лет служил мелким чиновником при византийском дворе. Когда он вернулся в Венецию, он был знатоком эллинизма; он хвастался, с некоторой долей правды, что ни один другой итальянец не обладал таким глубоким знанием классических букв и языков; он писал стихи и произносил оратории на греческом и латыни; и Венеция платила ему, как профессору этих языков и их литературы, необычно высокую стипендию в 500 секвинов (12 500 долларов) в год. Еще более высокий гонорар привлек его во Флоренцию (1429), где он стал львом схоластики. «Весь город, — уверял он друга, — оборачивается, чтобы посмотреть на меня….. Мое имя у всех на устах. Не только общественные деятели, но и женщины самого благородного происхождения уступают мне дорогу, оказывая мне такое уважение, что я стыжусь их поклонения. Ежедневно моя аудитория насчитывает четыреста человек, в основном мужчины преклонных лет и сенаторского достоинства.»22 Все это вскоре закончилось, поскольку Филельфо обладал склонностью к ссорам и оттолкнул от себя тех самых людей — Никколо де' Никколи, Амброджо Траверсари и других, — которые пригласили его во Флоренцию. Когда Козимо Медичи был заключен в тюрьму в Палаццо Веккьо, Филельфо призвал правительство предать его смерти; когда Козимо одержал победу, Филельфо бежал. В течение шести лет он преподавал в Сиене и Болонье; наконец (1440) Филиппо Мария Висконти переманил его в Милан с беспрецедентным гонораром в 750 флоринов в год. Там Филельфо провел остаток своей долгой и бурной карьеры.

Он был человеком потрясающей энергии. Он читал лекции по четыре часа в день на греческом, латыни или итальянском, излагая классику, Данте или Петрарку; произносил публичные речи на правительственных церемониях или частных праздниках; написал латинскую эпопею о Франческо Сфорца, десять «декад» сатир, десять «книг» од и двадцать четыре сотни строк греческой поэзии. Он написал десять тысяч строк De seriis et iocis (1465), которые никогда не были напечатаны и часто являются непечатными. Он похоронил двух жен, женился на третьей и имел двадцать четыре ребенка в дополнение к бастардам, которые были причиной его неверности. За этими трудами он находил время для гигантских литературных войн с поэтами, политиками и гуманистами. Несмотря на солидное жалованье и случайные гонорары, он периодически признавался в бедности и в классических двустишиях просил у своих покровителей денег, еды, одежды, лошадей и кардинальской шляпы. Он ошибся, включив Поджио в число своих мишеней, и обнаружил, что этот веселый негодяй — его мастер по части скаредности.*

Несмотря на это, его образованность сделала его самым востребованным ученым эпохи. В 1453 году папа Николай V, принимая его в Ватикане, подарил ему кошелек в 500 дукатов (12 500 долларов); Альфонсо I в Неаполе короновал его как поэта-лауреата и посвятил в рыцари; герцог Борсо принимал его в Ферраре, маркес Лодовико Гонзага в Мантуе, диктатор Сиджизмондо Малатеста в Римини. Когда смерть Франческо Сфорца и последовавший за ней хаос сделали его положение в Милане небезопасным, он без труда получил должность в Римском университете. Но папский казначей задерживал платежи, и Филельфо вернулся в Милан. Тем не менее он жаждал закончить свои дни рядом с Лоренцо Медичи, чтобы стать одним из тех, кто окружал внука человека, которого он назначил на смерть. Лоренцо простил его и предложил ему кафедру греческой литературы во Флоренции. Филельфо был настолько беден, что миланское правительство вынуждено было одолжить ему денег на поездку. Ему удалось добраться до Флоренции, но он умер от дизентерии через две недели после прибытия, в возрасте восьмидесяти трех лет (1481). Его карьера — одна из ста, которые, взятые вместе, передают уникальный аромат итальянского Возрождения, в котором ученость могла быть страстью, а литература — войной.

Деспотизм был благом для итальянского искусства. Дюжина правителей соревновалась в поисках архитекторов, скульпторов и живописцев для украшения своих столиц и своей памяти; и в этом соперничестве они тратили такие суммы, которые демократия редко жалеет на красоту и которые никогда не были бы доступны для искусства, если бы доходы от человеческого труда и гения были разделены по справедливости. В результате в Италии эпохи Возрождения появилось искусство, отличающееся придворным размахом и аристократическим вкусом, но слишком часто ограниченное по форме и тематике потребностями светских властителей или церковных властей. Самое благородное искусство — это то, которое из труда и вклада множества людей создает для них общий дар и славу; такими были готические соборы и храмы классической Греции и Рима.

Каждый критик осуждает миланский дуомо как изобилие орнаментов, путающих структурные линии; но жители Милана на протяжении пяти веков с любовью собирались в его прохладной необъятности и даже в этот сомневающийся день лелеют его как свое коллективное достижение и гордость. Джангалеаццо Висконти начал его строительство (1386) и спланировал его с размахом, подобающим столице объединенной Италии его мечты; 40 000 человек должны были найти в нем место, чтобы поклоняться Богу и восхищаться Джаном. Предание рассказывает, что в то время миланские женщины страдали от таинственной болезни во время беременности, и многие из их детей умирали в младенчестве; сам Джан оплакивал трех сыновей, которые мучительно рождались и все вскоре умерли; и он посвятил великую святыню как приношение Mariae nascenti, «Марии в ее рождении», молясь, чтобы у него был наследник, и чтобы матери Милана могли родить здоровое потомство. Он вызвал архитекторов из Франции и Германии, а также из Италии; северяне диктовали готический стиль, итальянцы изобиловали орнаментами; гармония стиля и формы померкла в конфликте советов и двух столетий задержки; настроение и вкус мира менялись в процессе, и те, кто закончил строительство, уже не чувствовали себя так, как те, кто его начал. Когда Джангалеаццо умер (1402), были построены только стены; затем работа затянулась из-за нехватки средств. Лодовико пригласил Браманте, Леонардо и других, чтобы спроектировать купол, который должен был привести гордую пустыню пинаклов к некоему венчающему единству; их идеи были отвергнуты; наконец (1490) Джованни Антонио Амадео был отвлечен от своих трудов над Чертозой ди Павия и получил полное руководство всем соборным предприятием. Он и большинство его помощников были скорее скульпторами, чем архитекторами; они не могли смириться с тем, что какая-либо поверхность должна остаться без резьбы или украшений. На эту работу он потратил последние тридцать лет своей жизни (1490–1522); несмотря на это, купол был закончен только в 1759 году, а фасад, начатый в 1616 году, был завершен только после того, как Наполеон сделал это завершение императорским приказом (1809).

Во времена Лодовико это была вторая по величине церковь в мире, занимавшая 120 000 квадратных футов; сегодня она уступает по размерам собору Святого Петра и Севильскому собору; но она по-прежнему гордится своей длиной и шириной (486 на 289 футов), высотой в 354 фута от земли до головы Богородицы на шпиле купола, 135 пинаклями, которые рассыпают ее славу, и 2300 статуями, которые украшают пинакли, колонны, стены и крышу. Все это — даже крыша — было построено из белого мрамора, кропотливо доставленного из дюжины каменоломен в Италии. Фасад слишком низок для своей ширины, но при этом скрывает изысканный купол. Нужно быть в воздухе, чтобы увидеть этот лабиринт молящихся сталагмитов, поднимающихся из земли; или снова и снова обходить вокруг огромного дольмена, среди множества контрфорсов, чтобы ощутить экстравагантное величие массы; или пройти по узким и кишащим улицам города и внезапно выйти на огромную открытую площадь Пьяцца-дель-Дуомо, чтобы увидеть все великолепие фасада и шпиля, превращающего солнце Италии в сияние камня; Или пройти вместе с народом через порталы в какой-нибудь святой день, и пусть все эти пространства, колонны, капители, арки, своды, статуи, алтари и цветные стекла передадут без слов тайну веры, надежды и обожания.

Как кафедральный собор является памятником Джангалеаццо Висконти, а Чертоза в Павии — святыней Лодовико и Беатриче, так и Оспедале Маджоре, или Большой госпиталь, — простой и величественный памятник Франческо Сфорца. Чтобы оформить его в манере, «достойной герцогского владения и столь великого и прославленного города», Сфорца привез из Флоренции (1456) Антонио Аверулино, известного как Филарете, который выбрал для него величественную форму ломбардского романского стиля. Браманте, вероятный архитектор внутреннего двора или кортиле, обратил его к двойному ярусу круглых арок, каждый ярус которых был увенчан элегантным карнизом. Большой госпиталь оставался одной из главных достопримечательностей Милана, пока Вторая мировая война не оставила большую его часть в руинах.

По мнению Лодовико и его двора, верховным художником в Милане был не Леонардо, а Браманте, поскольку Леонардо открыл своему времени лишь часть себя. Донато д'Аньоло родился в Кастель-Дуранте близ Урбино и начал свою карьеру как живописец, получив прозвище Браманте, означающее человека, охваченного ненасытными желаниями. Он отправился в Мантую, чтобы учиться у Мантеньи; он научился достаточно, чтобы написать несколько посредственных фресок и великолепный портрет математика Луки Пачоли. Возможно, в Мантуе он познакомился с Леоном Баттистой Альберти, который проектировал церковь Сант-Андреа; в любом случае повторяющиеся эксперименты с перспективой привели Браманте от живописи к архитектуре. В 1472 году он был в Милане, изучая собор с интенсивностью человека, решившегося на великие дела. Около 1476 года он получил шанс проявить свои способности, спроектировав церковь Санта-Мария вокруг маленькой церкви Сан-Сатиро. В этом скромном шедевре он показал свой особый архитектурный стиль — полукруглые апсиды и ризницы, восьмиугольные купола и круглые купола, увенчанные изящными карнизами, и все это теснилось друг на друге в увлекательном ансамбле. Не имея места для апсиды, Браманте, резвясь с перспективой, расписал стену за алтарем изображением апсиды, сходящиеся линии которой создают полную иллюзию пространственной глубины. К церкви Санта-Мария-делле-Грацие он добавил апсиду, купол и прекрасные портики клуатра, которые стали еще одной жертвой Второй мировой войны. После падения Лодовико Браманте отправился на юг, готовый разрушить и перестроить Рим.

Скульпторы при дворе Лодовико не были такими гигантами, как Донателло и Микеланджело, но они вырезали для Чертозы, собора и дворцов сотню фигур с завораживающим изяществом. Горбуна Кристофоро Солари (il Gobbo) будут помнить до тех пор, пока сохранится его гробница Лодовико и Беатриче. Джан Кристофоро Романо покорил все сердца своими мягкими манерами и прекрасным пением; он был главным скульптором в Чертозе, но после смерти Беатриче поддался годичному настоянию и уехал в Мантую. Там он вырезал для Изабеллы прелестный дверной проем ее кабинета в Парадизо и высек ее изображение в одном из лучших медальонов эпохи Возрождения. Затем он переехал в Урбино, чтобы работать для герцогини Элизабетты Гонзага, и стал ведущей фигурой в «Придворном» Кастильоне. Величайшим миланским резчиком по медальонам был Кристофоро Фоппа по прозвищу Карадоссо, который вырезал сверкающие драгоценные камни, которые носила Беатриче, и заслужил зависть Челлини.

За поколение до появления Леонардо в Милане были хорошие художники. Винченцо Фоппа, родившийся в Брешии и получивший образование в Падуе, работал в основном в Милане; его фрески в Сант-Эусторджо были знамениты в свое время, а его «Мученичество святого Себастьяна» до сих пор украшает стену в Кастелло. Его последователь Амброджо Боргоньоне оставил нам более приятное наследие: Мадонны в галереях Брера и Амброзиана в Милане, в Турине и Берлине, все в чистых традициях теплого благочестия; восхитительный портрет Джангалеаццо Сфорца в детстве в коллекции Уоллеса в Лондоне; и в церкви Инкороната в Лоди — Благовещение, которое является одним из самых удачных воплощений этой сложной темы. Амброджио де Предис был придворным художником Лодовико, когда туда прибыл Леонардо; кажется, он приложил руку к «Деве со скал» Леонардо; возможно, он написал пленительного ангела-музыканта в Лондонской Национальной галерее; но его лучшими реликвиями являются два портрета, хранящиеся сейчас в Амброзиане: один — очень серьезного молодого человека, личность которого неизвестна;* другой — молодой женщины, которую сейчас принято отождествлять с родной дочерью Лодовико — Бьянкой. Редко кому из художников удавалось уловить противоречивое очарование девушки, невинно скромной и в то же время гордо сознающей свою простую красоту.

Города, подчиненные Милану, пострадали от переманивания талантов в столицу, но некоторые из них сумели занять достойное место в истории искусства. Комо не довольствовался тем, что был лишь миланскими воротами к озеру, которое принесло ему славу; он также гордился своей Торре дель Комуне, своим Бролетто и, прежде всего, своим величественным мраморным собором. Превосходный готический фасад возвысился во времена правления Сфорца (1457–87); Браманте спроектировал красивый дверной проем на южной стороне, а на востоке Кристофоро Солари построил очаровательную апсиду в брамантиновском стиле. Интереснее этих особенностей пара статуй, примыкающих к главному порталу: слева Плиний Старший, справа Плиний Младший, древние жители Комо, цивилизованные язычники, нашедшие место на фасаде христианского собора в толерантные времена Лодовико Мавра.

Жемчужиной Бергамо стала капелла Коллеони. Венецианский кондотьер, родившийся здесь, пожелал построить капеллу, чтобы принять свои кости, и скульптурный кенотаф в память о своих победах. Джованни Антонио Амадео спроектировал часовню и гробницу с великолепием и вкусом; а Сикст Сири из Нюрнберга возвысил над усыпальницей конную статую из дерева, которая завоевала бы еще большую славу, если бы Верроккьо не отлил великого полководца в более гордой бронзе. Бергамо был слишком близок к Милану, чтобы держать своих художников дома; но один из них, Андреа Превитали, после обучения у Джованни Беллини в Венеции, вернулся в Бергамо (1513), чтобы завещать ему несколько картин образцового благочестия и скромного совершенства.

Брешия, подчиняясь то Венеции, то Милану, сохраняла равновесие между двумя влияниями и развивала собственную школу искусства. Распространив свой талант по полудюжине городов, Винченцо Фоппа вернулся, чтобы провести свои угасающие годы в родной Брешии. Его ученик Винченцо Чиверчио разделил с Флориано Феррамоло честь формирования Брешианской школы. Джироламо Романи, прозванный Романино, учился у Феррамоло, затем в Падуе и Венеции; затем, сделав Брешию своим центром, он написал там и в других городах Северной Италии длинную серию фресок, алтарных картин и портретов, превосходных по цвету, менее похвальных по линии; назовем лишь Мадонну с младенцем в великолепной раме Стефано Ламберти в церкви Сан-Франческо. Его ученик Алессандро Бонвичино, известный как Моретто да Брешиа, довел эту династию до зенита, соединив чувственную славу венецианцев с теплым религиозным чувством, которым до конца отличалась брешианская живопись. В церкви Св. Назаро и Сельсо, где Тициан поместил Благовещение, Моретто написал не менее прекрасное Коронование Богородицы, архангел которой соперничает по изысканности форм и особенностей с самыми изящными фигурами Корреджо. Как и Тициан, он мог написать, когда хотел, аппетитную Венеру; а его Саломея, вместо того чтобы показать убийцу по доверенности, являет нам одно из самых милых и нежных лиц во всей гамме искусства Ренессанса.

Кремона жила своей жизнью вокруг собора XII века и примыкающей к нему Торразо — кампанилы, почти бросающей вызов Джотто и Джиральде. В дуомо Джованни де Сакки, прозванный в честь своего родного города Порденоне, написал свой шедевр «Иисус, несущий свой крест». Три замечательных семейства сменяли друг друга в кремонской живописи: Бемби (Бонифацио, Бенедетто, Джан Франческо), Боккаччини и Кампи. Боккаччо Боккаччини, после обучения в Венеции и сожжения пальцев на конкурсе с Микеланджело в Риме, вернулся в Кремону и завоевал признание своими фресками Богородицы в соборе; его сын Камилло продолжил его мастерство. Творчество Галеаццо Кампи продолжили его сыновья Джулио и Антонио, а также ученик Джулио Бернардино Кампи. Галеаццо спроектировал церковь Санта-Маргерита в Кремоне, а затем расписал в ней великолепное Сретение в храме. Таким образом, в Италии эпохи Возрождения искусства объединялись в единое целое и расцветали гениями такой многогранности, какой не знала даже перикловская Греция.

Самая интересная фигура эпохи Возрождения родилась 15 апреля 1452 года в деревне Винчи, в шестидесяти милях от Флоренции. Его матерью была крестьянка Катерина, которая не потрудилась выйти замуж за его отца. Ее соблазнитель, Пьеро д'Антонио, был флорентийским адвокатом с некоторым достатком. В год рождения Леонардо Пьеро женился на женщине своего ранга. Катерине пришлось довольствоваться мужем-крестьянином, она уступила своего прелестного ребенка Пьеро и его жене, и Леонардо воспитывался в полуаристократическом комфорте без материнской любви. Возможно, в этом раннем окружении он приобрел вкус к изысканной одежде и отвращение к женщинам.

Он учился в соседней школе, с увлечением занимался математикой, музыкой и рисованием и радовал отца своим пением и игрой на лютне. Чтобы хорошо рисовать, он с любопытством, терпением и тщательностью изучал все предметы в природе; наука и искусство, столь удивительно объединенные в его сознании, имели одно происхождение — детальное наблюдение. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, отец привел его в мастерскую Верроккьо во Флоренции и уговорил этого разностороннего художника взять его в ученики. Весь образованный мир знает рассказ Вазари о том, как Леонардо написал ангела слева на картине Верроккьо «Крещение Христа», и как мастер был настолько потрясен красотой фигуры, что оставил живопись и посвятил себя скульптуре. Возможно, это отречение — посмертная легенда; Верроккьо сделал несколько картин после «Крещения». Возможно, именно в эти ученические дни Леонардо написал Благовещение в Лувре, с его неловким ангелом и изумленной служанкой. Вряд ли он мог научиться изяществу у Верроккьо.

Тем временем сер Пьеро процветал, купил несколько владений, перевез семью во Флоренцию (1469) и женился на четырех женах по очереди. Вторая была всего на десять лет старше Леонардо. Когда третья подарила Пьеро ребенка, Леонардо облегчил ситуацию, переехав жить к Верроккьо. В том же году (1472) он был принят в члены Общества Святого Луки. Эта гильдия, состоявшая в основном из аптекарей, врачей и художников, имела свою штаб-квартиру в госпитале Санта-Мария-Нуова. Предположительно, Леонардо нашел там возможности для изучения внутренней и внешней анатомии. Возможно, в те годы он — или это был он? — нарисовал исхудавшего анатомического святого Иеронима, приписываемого ему в Ватиканской галерее. И, вероятно, именно он в 1474 году написал красочное и незрелое Благовещение в Уффици.

За неделю до своего двадцать четвертого дня рождения Леонардо и еще трое юношей были вызваны в комитет флорентийской синьории, чтобы ответить на обвинение в гомосексуальных связях. Результат этого вызова неизвестен. 7 июня 1476 года обвинение было повторено; комитет ненадолго заключил Леонардо в тюрьму, освободил его и снял обвинение как недоказанное.1 Несомненно, он был гомосексуалистом. Как только он смог позволить себе собственную студию, он собрал вокруг себя красивых молодых людей; он брал некоторых из них с собой в свои переезды из города в город; он называл того или иного из них в своих рукописях amantissimo или carissimo- «самый любимый», «самый дорогой».2 Каковы были его интимные отношения с этими юношами, мы не знаем; некоторые отрывки в его записях свидетельствуют о неприятии сексуальных контактов в любой форме.* Леонардо вполне мог сомневаться, почему его и еще нескольких человек выделили для публичных обвинений, когда гомосексуальность была так широко распространена в Италии того времени. Он так и не простил Флоренции унизительного ареста.

По всей видимости, он отнесся к этому делу серьезнее, чем город. Через год после обвинения его пригласили и он согласился принять студию в садах Медичи; а в 1478 году сама синьория попросила его написать алтарный образ для капеллы Святого Бернарда в Палаццо Веккьо. По какой-то причине он не выполнил это задание; его взял на себя Гирландайо, а завершил Филиппино Липпи. Тем не менее синьория вскоре дала ему — и Боттичелли — еще одно поручение: написать — мы не можем сказать, в натуральную величину — портреты двух человек, повешенных за заговор Пацци против Лоренцо и Джулиано Медичи. Леонардо, с его полубезумным интересом к человеческому уродству и страданиям, возможно, почувствовал некоторое очарование в этой жуткой задаче.

Но его действительно интересовало все. Все позы и действия человеческого тела, все выражения лица в молодости и старости, все органы и движения животных и растений — от взмаха пшеницы в поле до полета птиц в воздухе, все циклические эрозии и возвышения гор, все течения и завихрения воды и ветра, настроения погоды, оттенки атмосферы и неисчерпаемый калейдоскоп неба — все это казалось ему бесконечно прекрасным; Многократное повторение никогда не притупляло его удивления и таинственности; он заполнил тысячи страниц наблюдениями о них и рисунками их бесчисленных форм. Когда монахи Сан-Скопето попросили его написать картину для их часовни (1481), он сделал так много набросков для стольких черт и форм, что потерял себя в деталях и так и не закончил «Поклонение волхвов».

Тем не менее это одна из величайших его картин. План, на основе которого он ее создал, был нарисован по строго геометрической схеме перспективы, с разделением всего пространства на уменьшающиеся квадраты; математик в Леонардо всегда соперничал, а часто и сотрудничал с художником. Но художник был уже развит; Богородица имела позу и черты, которые она сохранит в творчестве Леонардо до конца; волхвы были нарисованы с удивительным для юноши пониманием характера и выражения стариков; а «Философ» слева был буквально коричневым этюдом полускептического размышления, как будто художник так скоро пришел к тому, чтобы смотреть на христианскую историю с духом невольного недоверия и все еще набожности. А вокруг этих фигур собралось еще полсотни человек, как будто все виды мужчин и женщин спешили к этой колыбели, жадно ища смысл жизни и Свет мира, и находили ответ в потоке рождений.

Незаконченный шедевр, почти стертый временем, висит в Уффици во Флоренции, но именно Филиппино Липпи выполнил картину, принятую братством Скопетини. Начать с того, что слишком богато представить себе картину, потерять себя в экспериментах с деталями; увидеть за своим предметом безграничную перспективу человеческих, животных, растительных и архитектурных форм, скал и гор, ручьев, облаков и деревьев, в мистическом свете кьяроскуро; быть поглощенным философией картины, а не ее техническим исполнением; оставить другим менее сложную задачу раскрашивания фигур, нарисованных и расположенных так, чтобы раскрыть их значение; в отчаянии, после долгого труда души и тела, отвернуться от несовершенства, с которым рука и материалы воплотили мечту: таков был характер и судьба Леонардо, за небольшими исключениями, до конца.

В письме, которое тридцатилетний Леонардо отправил в 1482 году Лодовико, регенту Милана, не было ничего нерешительного, никакого ощущения безжалостной краткости времени, только безграничные юношеские амбиции, подпитываемые растущими силами. Ему надоела Флоренция; желание увидеть новые места и лица бурлило в его крови. Он слышал, что Лодовико нужен военный инженер, архитектор, скульптор, живописец; что ж, он мог предложить себя в качестве всех этих людей. И вот он написал свое знаменитое письмо:

Светлейший Государь, достаточно ознакомившись с доказательствами всех тех, кто считает себя мастерами и изобретателями орудий войны, и обнаружив, что их изобретение и использование упомянутых орудий ничем не отличается от общепринятых, я решаюсь без ущерба для кого-либо другого вступить в сношения с вашим превосходительством, дабы ознакомить вас с моими секретами, после чего предлагаю себя в ваше удовольствие эффективно продемонстрировать в любое удобное время все те вопросы, которые вкратце изложены ниже.

1. У меня есть планы мостов, очень легких и прочных, которые можно легко переносить…

2. Когда место осаждено, я знаю, как отрезать траншеи от воды, и как построить бесконечное количество… лестниц и других приспособлений…

4. У меня есть планы сделать пушку, очень удобную и легкую в транспортировке, из которой можно будет метать мелкие камни почти как град…

5. А если случится так, что сражение будет происходить на море, у меня есть планы по строительству множества двигателей, наиболее подходящих для атаки или обороны, и кораблей, способных выдержать огонь всех самых тяжелых пушек, а также порох и дым.

6. Также у меня есть способы добраться до определенного места по пещерам и тайным извилистым ходам, сделанным без шума, даже если придется пройти под траншеями или рекой.

7. Также я могу сделать крытые машины, безопасные и неприступные, которые войдут в строй врага с артиллерией, и нет такой роты людей при оружии, которая не была бы сломлена ею. А за ними пехота сможет следовать совершенно невредимой и без всякого сопротивления.

8. Также, если возникнет необходимость, я могу изготовить пушки, мортиры и легкие орудия очень красивой и полезной формы, совершенно отличной от общепринятой.

9. Там, где невозможно использовать пушки, я могу поставить катапульты, мангонели, ловушки и другие удивительно эффективные орудия, которые не используются повсеместно. Короче говоря, в зависимости от обстоятельств я могу предоставить бесконечное количество различных средств нападения и защиты.

10. В мирное время я полагаю, что могу доставить вам такое же полное удовлетворение, как и любому другому, в архитектуре, в строительстве зданий, как общественных, так и частных, и в проведении воды из одного места в другое.

Также я могу выполнить скульптуру из мрамора, бронзы или глины, а также живопись, в которой моя работа будет стоять в одном ряду с работой любого другого, кем бы он ни был.

Кроме того, я возьму на себя работу над бронзовым конем, который должен украсить бессмертной славой и вечной честью благородную память принца, вашего отца, и прославленного дома Сфорца.

И если что-либо из вышеперечисленного покажется кому-либо невозможным или невыполнимым, я предлагаю себя в качестве готового испытать это в вашем парке или в любом другом месте, которое будет угодно вашему превосходительству, которому я отдаю себя со всем возможным смирением.

Мы не знаем, как ответил Лодовико, но нам известно, что Леонардо добрался до Милана в 1482 или 1483 году и вскоре вошел в сердце «мавра». По одной версии, Лоренцо в качестве дипломатической приманки послал его к Лодовико, чтобы доставить красивую лютню; по другой — он выиграл там музыкальный конкурс и был оставлен не за какие-то способности, которые он утверждал «со всей возможной скромностью», а за музыку его голоса, очарование его разговора, мягкий сладкий тон лиры, которую его собственные руки сделали в форме лошадиной головы.5 Лодовико, похоже, принял его не по собственной оценке, а как блестящего юношу, который — пусть он и не такой архитектор, как Браманте, и слишком неопытен, чтобы поручать ему военное дело, — мог бы планировать придворные маскарады и городские празднества, украшать платья для жены, любовницы или принцессы, писать фрески и портреты и, возможно, строить каналы для улучшения орошения ломбардской равнины. Нам обидно узнавать, что мириады людей должны были тратить безвозвратно время на изготовление диковинных кушаков для прелестной невесты Лодовико, Беатриче д'Эсте, придумывать костюмы для поединков и праздников, организовывать конкурсы или украшать конюшни. Но от художника эпохи Возрождения ожидали, что он будет делать все эти вещи между мадоннами; Браманте тоже принимал участие в этой придворной жизни; и кто знает, не была ли женщина в Леонардо в восторге от дизайна платьев и украшений, а опытный конник в нем наслаждался рисованием быстрых лошадей на стенах конюшен? Он украсил бальный зал Кастелло к свадьбе Беатриче, построил для нее специальную ванную комнату, возвел в саду красивый павильон для ее летних радостей и расписал другие комнаты-камерины для дворцовых торжеств. Он написал портреты Лодовико, Беатриче и их детей, а также любовниц Лодовико — Чечилии Галлерани и Лукреции Кривелли; эти картины утрачены, если только «Красавица Ферроньер» из Лувра не является Лукрецией. Вазари отзывается о семейных портретах как о «чудесных», а изображение Лукреции вдохновило одного поэта на пылкие восхваления красоты дамы и мастерства художника.6

Возможно, Чечилия была моделью Леонардо для «Девы со скал». Картина была заказана (1483) Конгрегацией Зачатия в качестве центральной части алтарного образа для церкви Сан-Франческо. Позднее оригинал был куплен Франциском I и находится в Лувре. Стоя перед ним, мы замечаем нежно-материнское лицо, которое Леонардо будет использовать дюжину раз в более поздних работах; ангела, напоминающего ангела из «Крещения Христа» Верроккьо; двух младенцев, изысканно прорисованных; и фон из выступающих, нависающих скал, которые только Леонардо мог представить как место обитания Марии. Краски потемнели от времени, но, возможно, художник хотел добиться эффекта затемнения и наполнил свои картины туманной атмосферой, которую в Италии называют sfumato — «дымкой». Это одна из величайших картин Леонардо, которую превзошли только «Тайная вечеря», «Мона Лиза» и «Дева, младенец и святая Анна».

Тайная вечеря» и «Мона Лиза» — самые известные картины в мире. Час за часом, день за днем, год за годом паломники входят в трапезную, где хранится самая амбициозная работа Леонардо. В этом простом прямоугольном здании принимали пищу монахи-доминиканцы, приписанные к любимой церкви Лодовико — Санта-Мария-делле-Грацие. Вскоре после приезда художника в Милан Лодовико попросил его изобразить Тайную вечерю на самой дальней стене этой трапезной. В течение трех лет (1495–8) Леонардо то работал, то отлынивал от работы, в то время как герцог и монахи волновались из-за его неисчислимых задержек. Настоятель (если верить Вазари) жаловался Лодовико на явную лень Леонардо и недоумевал, почему тот иногда часами сидит перед стеной, не нанеся ни мазка. Леонардо без труда объяснил герцогу, а тот в свою очередь объяснил настоятелю, что самая важная работа художника заключается в замысле, а не в исполнении, и (как выразился Вазари) «гениальные люди добиваются наибольшего успеха, когда работают меньше всего». В данном случае, сказал Леонардо Лодовико, есть две особые трудности — придумать черты, достойные Сына Божьего, и изобразить человека, столь бессердечного, как Иуда; возможно, лукаво предположил он, он мог бы использовать слишком часто встречающееся лицо настоятеля в качестве модели для Искариота.* Леонардо охотился по всему Милану в поисках голов и лиц, которые могли бы послужить ему в изображении апостолов; из сотни таких карьер он выбрал те черты, которые были переплавлены в чеканке его искусства в те удивительно индивидуализированные головы, составляющие чудо умирающего шедевра. Иногда он спешил с улицы или из мастерской в трапезную, добавлял пару штрихов к картине и уходил.8

Тема была превосходной, но с точки зрения художника она была сопряжена с опасностями. Он должен был ограничиваться мужскими фигурами и скромным столом в простой комнате; здесь мог быть только самый тусклый пейзаж или вид; никакая женская грация не могла служить фолом для мужской силы; никакое яркое действие не могло быть введено, чтобы привести фигуры в движение и передать ощущение жизни. Леонардо впустил проблеск пейзажа через три окна позади Христа. Вместо действия он изобразил собрание в тот напряженный момент, когда Христос пророчествует, что один из апостолов предаст его, и каждый из них в страхе, ужасе или изумлении спрашивает: «Неужели это я?» Можно было бы выбрать учреждение Евхаристии, но тогда все тринадцать лиц застыли бы в неподвижной и стереотипной торжественности. Здесь же, напротив, происходит нечто большее, чем насильственное физическое действие; здесь происходит поиск и раскрытие духа; никогда еще художник не раскрывал так глубоко в одной картине столько душ. Для апостолов Леонардо сделал множество предварительных набросков; некоторые из них — Иаков Великий, Филипп, Иуда — представляют собой рисунки такой тонкости и силы, с которыми могли сравниться только Рембрандт и Микеланджело. Когда он попытался представить себе черты Христа, Леонардо обнаружил, что апостолы исчерпали его вдохновение. Согласно Ломаццо (написанному в 1557 году), старый друг Леонардо Дзенале посоветовал ему оставить лицо Христа незавершенным, сказав: «По правде говоря, невозможно представить себе лица прекраснее или нежнее, чем у Иакова Большого или Иакова Меньшого. Прими же свое несчастье и оставь своего Христа незавершенным, ибо в противном случае, по сравнению с апостолами, он не был бы ни их Спасителем, ни их Учителем».9 Леонардо последовал этому совету. Он сам или его ученик сделал знаменитый эскиз головы Христа (сейчас он находится в галерее Брера), но он изображает скорее женоподобную грусть и покорность, чем героическую решимость, с которой он спокойно вошел в Гефсиманию. Возможно, Леонардо не хватило благоговейного благочестия, которое, если бы оно было добавлено к его чувствительности, глубине и мастерству, могло бы приблизить картину к совершенству.

Поскольку он был не только художником, но и мыслителем, Леонардо избегал фресковой живописи как врага мысли; такую живопись на влажной, только что нанесенной штукатурке нужно было делать быстро, пока она не высохла. Леонардо предпочитал рисовать на сухой стене темперными красками, замешанными на студенистом веществе, поскольку этот метод позволял ему размышлять и экспериментировать. Но эти краски не прочно держались на поверхности; даже при жизни Леонардо — при обычной сырости в трапезной и ее периодическом затоплении во время сильных дождей — краски начали шелушиться и осыпаться; когда Вазари увидел картину (1536), она уже была размыта; когда Ломаццо увидел ее через шестьдесят лет после завершения, она уже была разрушена до неузнаваемости. Позднее монахи способствовали разрушению, прорубив дверь через ноги апостолов на кухню (1656). Гравюра, с которой картина была воспроизведена во всем мире, была сделана не с испорченного оригинала, а с несовершенной копии, сделанной одним из учеников Леонардо, Марко д'Оджоно. Сегодня мы можем изучить только композицию и общие контуры, но не оттенки и тонкости. Но какими бы ни были недостатки работы, когда Леонардо оставил ее, некоторые сразу же поняли, что это величайшая картина, которую когда-либо создавало искусство Возрождения.

Тем временем (1483) Леонардо взялся за совершенно другую и еще более сложную работу. Лодовико давно хотел увековечить память своего отца, Франческо Сфорца, конной статуей, которая могла бы сравниться с «Гаттамелатой» Донателло в Падуе и «Коллеони» Верроккьо в Венеции. Амбиции Леонардо разгорелись. Он занялся изучением анатомии, действий и характера лошади и нарисовал сотню эскизов животного, почти все с фыркающей живостью. Вскоре он был поглощен изготовлением гипсовой модели. Когда жители Пьяченцы попросили его порекомендовать художника для создания эскиза и отливки бронзовых дверей для их собора, он характерно написал в ответ: «Нет никого способного, кроме флорентийца Леонардо, который делает бронзового коня герцога Франческо, и вам не нужно с ним считаться, потому что у него есть работа, которой хватит на всю его жизнь; и я боюсь, что это настолько великое дело, что он никогда его не закончит».10 Лодовико временами тоже так думал и просил Лоренцо, чтобы другие художники приехали и завершили работу (1489). Лоренцо, как и Леонардо, не мог придумать никого лучше самого Леонардо.

Наконец (1493) гипсовая модель была закончена; оставалось только отлить ее в бронзе. В ноябре модель была выставлена на всеобщее обозрение под аркой, чтобы украсить свадебную процессию племянницы Лодовико Бьянки Марии. Люди дивились ее размерам и великолепию; лошадь и всадник возвышались на двадцать шесть футов; поэты писали сонеты в ее честь; и никто не сомневался, что, будучи отлитой, она превзойдет по силе и жизни шедевры Донателло и Верроккьо. Но она так и не была отлита. По всей видимости, Лодовико не смог выделить средства на пятьдесят тонн бронзы. Модель так и осталась лежать под открытым небом, пока Леонардо занимался искусством и мальчиками, наукой и экспериментами, механизмами и рукописями. Когда французы захватили Милан (1499), их лучники сделали из гипсового кавалло мишень и откололи от него множество кусков. Людовик XII в 1501 году выразил желание увезти его во Францию в качестве трофея. Больше мы о нем не слышали.

Это грандиозное фиаско на некоторое время выбило Леонардо из колеи и, возможно, нарушило его отношения с герцогом. Обычно Лодовико хорошо платил своим «Апеллесам»; один кардинал был удивлен, узнав, что Леонардо получал 2000 дукатов (25 000 долларов?) в год, в дополнение к многочисленным подаркам и привилегиям.11 Художник жил как аристократ: у него было несколько подмастерьев, слуг, пажей, лошадей; он привлекал музыкантов; одевался в шелка и меха, вышитые перчатки и модные кожаные сапоги. Хотя он создавал произведения, не имеющие цены, временами он, казалось, медлил с выполнением своих заданий или прерывал их ради личных исследований и сочинений в области науки, философии и искусства. В 1497 году, устав от таких задержек, Лодовико пригласил Перуджино приехать и украсить несколько комнат в Кастелло. Перуджино не смог приехать, и задание взял на себя Леонардо, но этот инцидент оставил обиду у обеих сторон. Примерно в это время Лодовико, стесненный в средствах из-за дипломатических и военных расходов, задерживает выплату жалованья Леонардо. Леонардо сам оплачивал свои расходы в течение почти двух лет, а затем послал герцогу мягкое напоминание (1498). Лодовико милостиво извинился и через год подарил Леонардо виноградник в качестве источника дохода. К тому времени политическое здание Лодовико стало рушиться; французы захватили Милан, Лодовико бежал, и Леонардо оказался на неудобной свободе.

Он переехал в Мантую (декабрь 1499 года) и там сделал замечательный рисунок Изабеллы д'Эсте. Она позволила своему мужу подарить его в качестве первого этапа пути в Лувр; и Леонардо, не радуясь такой щедрости, отправился в Венецию. Он восхитился ее гордой красотой, но нашел ее насыщенные цвета и готическо-византийские орнаменты слишком яркими для своего флорентийского вкуса. Он повернул свои шаги назад, в город своей юности.

Ему было сорок восемь, когда он попытался снова взять в руки пуповину жизни, которую разорвал семнадцать лет назад. Он изменился, Флоренция тоже, но по-разному. В его отсутствие она превратилась в полудемократическую, полупуританскую республику; он же привык к герцогскому правлению и мягкой аристократической роскоши и укладу. Флорентийцы, всегда критически настроенные, с недоверием смотрели на его шелка и бархат, его любезные манеры и свиту кудрявых юношей. Микеланджело, младше его на двадцать два года, возмущался его внешностью, которая так контрастировала с его собственным сломанным носом, и удивлялся в своей бедности, где Леонардо находил средства для поддержания такой богатой жизни. Леонардо спас около шестисот дукатов, полученных в Милане; теперь он отказывался от многих заказов, даже от властной маркизы Мантуи, а когда работал, то с присущей ему неторопливостью.

Монахи-сервиты поручили Филиппино Липпи написать алтарный образ для их церкви Аннунциаты; Леонардо вскользь выразил желание сделать подобную работу; Филиппино вежливо уступил задание человеку, который в то время считался величайшим художником Европы. Сервиты привезли Леонардо и его «домочадцев» жить в монастырь и оплачивали их расходы в течение, казалось, очень долгого времени. И вот однажды в 1501 году он представил карикатуру на предложенную им картину «Дева с младенцем и Святой Анной и младенцем Святым Иоанном». Она «не только наполнила всех художников удивлением», — говорит Вазари, — «но когда ее установили… мужчины и женщины, молодые и старые, два дня стекались посмотреть на нее, как на праздник, и дивились безмерно». Мы не знаем, был ли это тот самый рисунок в натуральную величину, который сегодня является сокровищем Королевской академии художеств в Берлингтон-хаусе в Лондоне; вероятно, так оно и было, хотя французские власти12 предпочитают верить, что это была первая форма совершенно другой картины в Лувре. Улыбка нежной гордости, которая смягчает и освещает лицо Богородицы на карикатуре, — одно из чудес Леонардо; рядом с ней улыбка Моны Лизы выглядит приземленной и циничной. Тем не менее, хотя это один из величайших рисунков эпохи Возрождения, он неудачен; есть что-то неуклюжее и безвкусное в неустойчивой посадке Девы Марии на широко расставленных ногах ее матери. Леонардо, очевидно, не позаботился о том, чтобы превратить этот эскиз в картину для сервитов; им пришлось обратиться к Липпи, а затем к Перуджино для создания своего алтарного образа. Но вскоре после этого, возможно, по варианту карикатуры из Берлингтона, Леонардо написал картину «Богородица, святая Анна и младенец Иисус» из Лувра. Это технический триумф, от украшенной диадемой головы Анны до ног Марии — скандально обнаженных, но божественно прекрасных. Треугольная композиция, неудавшаяся в карикатуре, здесь полностью удалась: четыре головы Анны, Марии, Младенца и ягненка составляют одну насыщенную линию; Младенец и его бабушка устремлены на Марию, а несравненные драпировки женщин заполняют расходящееся пространство. Характерное сфумато кисти Леонардо смягчило все контуры, как тени смягчают их в жизни. Леонардовская улыбка, которая на карикатуре изображена на Марии, а на картине — на Анне, задала моду, которая будет продолжаться у последователей Леонардо в течение полувека.

Из мистического экстаза этих нежных воспоминаний Леонардо путем почти невероятного перехода перешел на службу к Цезарю Борджиа в качестве военного инженера (июнь 1502 года). Борджиа начинал свою третью кампанию в Романье; ему нужен был человек, способный составлять топографические карты, строить и оборудовать крепости, наводить мосты и отводить ручьи, изобретать оружие для нападения и обороны. Возможно, он слышал об идеях, которые Леонардо высказывал или рисовал для новых двигателей войны. Например, его эскиз бронированной машины или танка, колеса которого должны были приводиться в движение солдатами, находящимися в его стенах. «Эти машины, — писал Леонардо, — займут место слонов — ими можно будет наклоняться; в них можно будет держать мехи, чтобы устрашать лошадей противника; в них можно будет засунуть карабинеры, чтобы разбить любую роту».13 Или, говорит Леонардо, на боках колесницы можно установить страшные косы, а на выступающем вперед валу — еще более смертоносную вращающуюся косу; они будут косить людей, как поле зерно.14 Или же можно заставить колеса колесницы вращать механизм, который будет раскачивать смертоносные когти на четырех концах.15 Вы можете атаковать форт, поместив своих солдат под защитное покрытие;16 и вы можете отразить осаждающих, обрушив на них бутылки с ядовитым газом.17 Леонардо задумал «Книгу о том, как оттеснить армии яростью наводнений, вызванных спуском вод», и «Книгу о том, как затопить армии, закрыв выходы» вод, текущих по долинам.18 Он сконструировал устройства для механического выпуска стрел с вращающейся платформы, для подъема пушки на лафете, для опрокидывания переполненных лестниц осаждающих, пытающихся преодолеть стены.19 Борджиа отбросил большинство этих приспособлений как неосуществимые; одно или два он опробовал во время осады Сери в 1503 году. Тем не менее, он выдал следующий патент на полномочия (август 1502 года):

Всем нашим лейтенантам, кастелянам, капитанам, кондотьерам, чиновникам, солдатам и подданным. Мы наказываем и повелеваем, чтобы предъявителю, нашему превосходнейшему и любимейшему слуге, архитектору и главному инженеру Леонардо Винчи, которого мы назначили осматривать крепости и укрепления в наших владениях с тем, чтобы в соответствии с их потребностями и его советом мы могли обеспечить их нужды, был предоставлен проход, совершенно свободный от всяких пошлин и налогов, дружеский прием как для него самого, так и для его компании; свободу видеть, осматривать и снимать мерки в точности, как он пожелает; и для этой цели помощь в людях, сколько он пожелает; и всю возможную помощь и благосклонность. Мы желаем, чтобы при выполнении любых работ в наших владениях каждый инженер был обязан советоваться с ним и следовать его советам».20

Леонардо писал много, но редко о себе. Нам следовало бы ознакомиться с его мнением о Борджиа, и мы могли бы с блеском изложить его рядом с мнением посланника, которого Флоренция в это время отправляла к Цезарю, — Никколо Макиавелли. Но мы знаем только, что Леонардо посетил Имолу, Фаэнцу, Форли, Равенну, Римини, Пезаро, Урбино, Перуджу, Сиену и другие города; что он был в Сенигаллии, когда Цезарь схватил и задушил там четырех капитанов-изменников; и что он представил Цезарю шесть обширных карт центральной Италии, на которых были указаны направление потоков, характер и очертания местности, расстояния между реками, горами, крепостями и городами. И вдруг он узнал, что Цезарь в Риме почти мертв, империя Цезарей рушится, а на папский престол взошел враг Борджиа. И снова Леонардо, перед которым меркнет его новый мир, возвращается во Флоренцию (апрель 1503 года).

В октябре того же года глава флорентийского правительства Пьетро Содерини предложил Леонардо и Микеланджело написать по фреске в новом Зале пятисот в Палаццо Веккьо. Оба согласились, были составлены строгие контракты, и художники удалились в отдельные студии, чтобы разработать свои направляющие карикатуры. Каждый должен был изобразить какой-нибудь триумф флорентийского оружия: Анджело — действия в войне с Пизой, Леонардо — победу Флоренции над Миланом при Ангиари. Бдительные горожане следили за ходом работ, как за состязанием гладиаторов; разгорелся спор о достоинствах и стилях соперников; некоторые наблюдатели полагали, что определенное превосходство одной картины над другой решит, будут ли последующие художники следовать склонности Леонардо к тонкому и деликатному изображению чувств или склонности Микеланджело к могучим мышцам и демонической силе.

Возможно, именно в это время (ведь этот случай не имеет даты) младший художник довел свою неприязнь к Леонардо до вопиющего оскорбления. Однажды несколько флорентийцев на площади Санта-Тринита обсуждали отрывок из «Божественной комедии». Увидев проходящего мимо Леонардо, они остановили его и попросили дать свое толкование. В этот момент появился Микеланджело, который, как известно, ревностно изучал Данте. «Вот Микеланджело», — сказал Леонардо, — «он объяснит стихи». Подумав, что Леонардо смеется над ним, несчастный титан разразился яростным презрением: «Объясни их сам! Ты, который сделал модель лошади для отливки в бронзе, но не смог ее отлить и оставил незаконченной, к своему стыду! А эти миланские каплуны думали, что ты сможешь это сделать!» Леонардо, как нам рассказывают, сильно покраснел, но ничего не ответил; Микеланджело ушел в ярости.21

Леонардо тщательно подготовил свою карикатуру. Он побывал на месте сражения в Ангиари, читал отчеты о нем, сделал бесчисленные зарисовки лошадей и людей в пылу битвы или предсмертной агонии. Теперь, как редко в Милане, ему представилась возможность привнести в свое искусство движение. Он воспользовался ею в полной мере и изобразил такую ярость смертельной схватки, что Флоренция едва не содрогнулась от этого зрелища; никто не предполагал, что этот самый утонченный из флорентийских художников способен придумать или изобразить такое видение патриотического убийства. Возможно, Леонардо использовал здесь свой опыт участия в кампании Цезаря Борджиа; ужасы, свидетелем которых он, возможно, был тогда, могли быть выражены в его рисунке и изгнаны из его сознания. К февралю 1505 года он закончил свою карикатуру и начал писать ее центральную картину — «Битву при Штандарте» — в Зале деи Чинквеченто.

Но вот снова тот, кто изучал физику и химию и еще не узнал судьбу своей Тайной вечери, совершил трагическую ошибку. Экспериментируя с техникой энкаустики, он задумал закрепить краски на оштукатуренной стене с помощью тепла от мангала на полу. В комнате было сыро, зима была холодной, жар не достигал достаточной высоты, штукатурка не впитала краску, верхние цвета начали растекаться, и никакие неистовые усилия не смогли остановить разрушение. Тем временем возникли финансовые трудности. Синьория платила Леонардо пятнадцать флоринов ($188?) в месяц, что едва ли можно было сравнить с теми 160 или около того, которые Лодовико назначал ему в Милане. Когда бестактный чиновник предложил заплатить за месяц медяками, Леонардо отказался от них. Он бросил это предприятие с позором и отчаянием, лишь немного утешившись тем, что Микеланджело, закончив свою карикатуру, вообще не сделал из нее картины, а принял вызов папы Юлия II приехать работать в Рим. Великое соревнование обернулось плачевно, и Флоренция осталась недовольна двумя величайшими художниками в своей истории.

В течение 1503–6 годов Леонардо то и дело писал портрет Моны Лизы — то есть мадонны Элизабетты, третьей жены Франческо дель Джокондо, который в 1512 году должен был стать членом Синьории. Предположительно, ребенок Франческо, похороненный в 1499 году, был одним из детей Элизабетты, и эта потеря, возможно, помогла сформировать серьезные черты лица, скрывающиеся за улыбкой Ла Джоконды. То, что Леонардо так часто звал ее в свою мастерскую в течение этих трех лет; что он потратил на ее портрет все секреты и нюансы своего искусства — мягко моделируя ее светом и тенью, обрамляя ее причудливыми видами деревьев и вод, гор и неба, одевая ее в одежды из бархата и атласа, сотканные в складках, каждая морщинка которых — шедевр, со страстной тщательностью изучая тонкие мышцы, формирующие и двигающие рот, приглашая музыкантов, чтобы они играли для нее и вызывали на ее чертах разочарованную нежность матери, вспоминающей об ушедшем ребенке: таковы отголоски того духа, в котором он пришел к этому увлекательному слиянию живописи и философии. Тысяча перерывов, сотня отвлекающих интересов, одновременная борьба с замыслом Ангиари оставили нерушимым единство его замысла, неоправданную настойчивость его рвения.

Вот лицо, на которое ушло тысяча пачек чернил. Это лицо не назовешь необычайно прекрасным; более короткий нос мог бы выпустить еще больше пачек; и многие девицы в масле или мраморе — как и любой Корреджо — по сравнению с ними сделали бы Лизу лишь умеренно красивой. Именно ее улыбка сделала ее судьбу на протяжении веков — зарождающийся блеск в глазах, забавный и выверенный изгиб губ. Чему она улыбается? Стараниям музыкантов развлечь ее? Неторопливому усердию художника, который рисует ее тысячу дней и никак не может закончить? Или это не просто Мона Лиза улыбается, а женщина, все женщины, говорящие всем мужчинам: «Бедные пылкие влюбленные! Природа, слепо требующая продолжения, сжигает ваши нервы абсурдной жаждой нашей плоти, размягчает ваши мозги совершенно необоснованной идеализацией наших прелестей, возносит вас к лирике, которая утихает с завершением, и все это для того, чтобы вы были ввергнуты в родительский дом! Разве может быть что-то более нелепое? Но мы тоже попали в ловушку; мы, женщины, платим за свое увлечение более тяжелую цену, чем вы. И все же, милые дурочки, приятно быть желанной, и жизнь становится краше, когда нас любят». Или это была улыбка самого Леонардо, которую носила Лиза, — улыбка того извращенного духа, который с трудом вспоминает нежное прикосновение женской руки и не верит ни в какую другую судьбу для любви или гения, кроме непристойного разложения и славы, меркнущей в людском забвении?

Когда, наконец, сеансы закончились, Леонардо оставил картину у себя, утверждая, что этот самый законченный из всех портретов все еще не завершен. Возможно, мужу не понравилась перспектива того, что его жена час за часом будет кривить губы, глядя на него и его гостей со своих стен. Много лет спустя Франциск I купил ее за 4000 крон (50 000 долларов),22 и поместил ее в рамку в своем дворце в Фонтенбло. Сегодня, после того как время и реставрации размыли ее тонкости, она висит в величественном Салоне Карре Лувра, ежедневно веселя тысячу поклонников и ожидая времени, чтобы стереть и подтвердить улыбку Моны Лизы.

Созерцая такую картину и подсчитывая, сколько часов размышлений должно было направлять столько минут работы кисти, мы пересматриваем свое суждение о кажущейся лености Леонардо и снова убеждаемся, что его работа воплотила в себе размышления множества бездеятельных дней; как автор во время вечерней прогулки или бессонной ночи лепит на следующий день главу, страницу или стих, или перекатывает на языке какое-то пикантное прилагательное или завораживающую фразу. И в те же пять лет во Флоренции, когда появились «Дева, младенец и святая Анна» во всех ее проявлениях, и Мона Лиза, и свирепая карикатура, и тающая Битва, Леонардо находил время писать и другие картины, такие как прекрасный портрет Джиневры де Бенчи, хранящийся сейчас в Вене, и потерянный Юноша Христос, которого он наконец уступил настойчивой Маркизе Мантуи (1504). Но ее агент прислал ей разоблачительную записку: «Леонардо становится очень нетерпеливым к живописи и тратит большую часть своего времени на геометрию».23 Возможно, в эти внешне праздные часы Леонардо хоронил художника в ученом, Апеллеса в Фаусте.

Однако наука не приносила гонораров; и хотя теперь он жил просто, он, должно быть, оплакивал уходящие дни, когда он был миланским принцем-художником. Когда Карл д'Амбуаз, вице-король Милана при Людовике XII, пригласил его вернуться, Леонардо попросил Содерини освободить его на несколько месяцев от обязательств перед Флоренцией. Содерини пожаловался, что Леонардо еще не заработал деньги, выплаченные ему за «Битву при Ангиари»; Леонардо собрал незаработанную сумму и принес ее Содерини, который отказался от нее. Наконец (1506) Содерини, желая сохранить добрую волю французского короля, отпустил Леонардо при условии, что тот вернется во Флоренцию через три месяца или заплатит штраф в 150 дукатов ($1875?). Леонардо уехал; и хотя он снова приезжал во Флоренцию в 1507, 1509 и 1511 годах, он оставался на службе у Амбуаза и Людовика в Милане до 1513 года. Содерини протестовал, но Людовик отменил его решение с любезной вежливостью уверенной силы. Чтобы прояснить ситуацию, Людовик в 1507 году назначил Леонардо peintre et ingénieur ordinaire — художником и инженером в ординарном звании — при короле Франции.

Это не было синекурой; Леонардо зарабатывал себе на жизнь. Мы снова слышим о нем, украшающем дворцы, проектирующем или строящем каналы, готовящем представления, пишущем картины, планирующем конный памятник маршалу Тривульцио и сотрудничающем в анатомических исследованиях с Маркантонио делла Торре. Вероятно, во время второго пребывания в Милане он написал две картины, которые относятся к низшему уровню его гения. Св. Иоанн из Лувра имеет округлые очертания женщины, такие ниспадающие локоны и тонкие черты лица, которые могли бы украсить Магдалину. Лицо и телесная мягкость «Леды и лебедя» (находится в частной коллекции в Риме) напоминают «Святого Иоанна и Вакха», ранее приписывавшегося Леонардо; но, скорее всего, это копия с утраченной картины или карикатуры мастера. Его слава могла бы возрасти, если бы эти картины умерли при рождении.

В 1512 году французы были изгнаны из Милана, и сын Лодовико Максимилиан начал недолгое правление. Леонардо остался на некоторое время, писал нелегальные заметки о науке и искусстве, пока Милан горел от пожаров, устроенных швейцарцами. Но в 1513 году, услышав, что Лев X избран папой, он решил, что в мединском Риме найдется место даже для шестидесятиоднолетнего художника, и отправился туда с четырьмя своими учениками. Во Флоренции брат Льва, Джулиано Медичи, включил Леонардо в свою свиту и назначил ему ежемесячное жалованье в тридцать три дуката (412 долларов?). Прибыв в Рим, Леонардо был радушно принят любящим искусство Папой, который предоставил ему комнаты во дворце Бельведер. Предположительно, Леонардо познакомился с Рафаэлем и Содомой — несомненно, оказал на них влияние. Возможно, Лев дал ему заказ на картину, поскольку Вазари рассказывает, как Папа был удивлен, увидев, что Леонардо смешивает лак, прежде чем приступить к работе над картиной; «этот человек, — как сообщается, сказал Лев, — никогда ничего не сделает, поскольку начинает думать о последнем этапе еще до первого».24 По правде говоря, Леонардо уже перестал быть художником; наука все больше и больше поглощала его; он изучал анатомию в больнице, работал над проблемами света и написал много страниц по геометрии. На досуге он сконструировал механическую ящерицу с бородой, рогами и крыльями, которую он заставил трепетать с помощью инъекции зыбучего серебра. Лео потерял к нему интерес.

Тем временем Франциск I, королевский ценитель искусства, сменил Людовика XII. В октябре 1515 года он захватил Милан. По всей видимости, он пригласил Леонардо присоединиться к нему там. В начале 1516 года Леонардо попрощался с Италией и отправился вместе с Франциском во Францию.

Каким человеком был этот принц искусства? Существует несколько предполагаемых его портретов, но ни один из них не был написан раньше пятидесяти лет. Вазари с необыкновенной горячностью говорит о «никогда не воспеваемой красоте его тела» и «великолепии его внешности, которая была чрезвычайно красива и делала безмятежной любую скорбную душу»; но Вазари говорит об этом понаслышке, и у нас нет никакого изображения этой богоподобной стадии. Даже в среднем возрасте Леонардо носил длинную бороду, тщательно надушенную и завитую. На портрете самого Леонардо, хранящемся в Королевской библиотеке в Виндзоре, изображено широкое и благодушное лицо с длинными струящимися волосами и огромной белой бородой. Великолепная картина в галерее Уффици, написанная неизвестным художником, изображает его с сильным лицом, ищущими глазами, белыми волосами и бородой, в мягкой черной шляпе. Благородная фигура Платона в «Афинской школе» Рафаэля (1509) по традиции и некоторыми учеными называется портретом Леонардо.24a На автопортрете мелом, хранящемся в Туринской галерее, он изображен лысым до середины таза, с морщинами на лбу, щеках и носу и почти без волос. Похоже, он состарился раньше времени и умер в шестьдесят семь лет, несмотря на тщательное соблюдение вегетарианской диеты, в то время как Микеланджело, презиравший гигиену и лечивший один недуг за другим, дожил до восьмидесяти девяти. Он одевался в роскошные одежды, в то время как Микеланджело жил в сапогах. И все же Леонардо в расцвете сил был известен своей силой, сгибая руками подкову; он был искусным фехтовальщиком, умел ездить верхом и управлять лошадьми, которых он любил как самых благородных и прекрасных животных. По-видимому, он рисовал, писал и писал левой рукой; это, а не желание быть неразборчивым, заставляло его писать справа налево.

Мы предположили, что его гомосексуальность не была врожденной, а выросла из неприятных отношений обремененной мачехи с незаконнорожденным пасынком. Его потребность получать и возвращать ласку находила удовлетворение в красивых юношах, которых он впоследствии коллекционировал. Женщин он рисовал гораздо реже, чем мужчин; он признавал их красоту, но, похоже, разделял предпочтение Сократа к мальчикам. Во всех джунглях его рукописей нет ни слова о любви или нежности к женщинам. Однако он хорошо понимал многие стороны женской природы; никто не превзошел его в изображении девственной нежности, материнской заботливости или женской тонкости. Возможно, его чувствительность, тайные анаграммы и коды, двойное запирание студии на ночь имели корни в его сознании ненормальности, а также в страхе быть обвиненным в ереси. Он не стремился к тому, чтобы его читали многие. «Истина вещей, — писал он, — это высшая пища для тонких интеллектуалов, но не для блуждающих умов».25

Его сексуальная инверсия, возможно, повлияла на другие элементы его характера. Он был душой нежной доброты к своим друзьям. Он протестовал против убийства животных, «не позволяя никому причинить вред ни одному живому существу»;26 Он покупал птиц в клетках, чтобы освободить их.27 В других аспектах он казался морально бесчувственным. Его, очевидно, увлекала проблема проектирования орудий войны. Похоже, он не испытывал сильной обиды на французов за то, что они приговорили к темнице Лодовико, который в течение шестнадцати лет прекрасно содержал его в Милане. Он без видимых сомнений отправился служить Борджиа, которого Флоренция опасалась как угрозы своей свободе. Как и каждый художник, каждый писатель и каждый гомосексуалист, он был необычайно застенчив, чувствителен и тщеславен. Se tu sarai solo tu sarai tutto tuo, — писал он, — «если ты один, ты весь свой; со спутником ты наполовину свой; так что ты растрачиваешь себя в зависимости от неосмотрительности своей компании».28 Он мог блистать в компании как музыкант или собеседник, но ему больше нравилось уединяться и сосредоточиваться на своих задачах. «Главный дар природы, — говорил он (никогда не голодая), — это свобода».29

Его достоинства были лучшей стороной его недостатков. Его отвращение к сексуальному поведению, возможно, позволило ему тратить свою кровь на работу. Его болезненная чувствительность открывала ему тысячи граней реальности, невидимых для обычного глаза. Он проходил по дюжине улиц, а то и целый день, за каким-нибудь необычным лицом, а потом, в своей студии, рисовал его так же хорошо, как если бы взял модель с собой. Его ум устремлялся к особенностям — странным формам, действиям, идеям. «Нил, — писал он, — влил в море больше воды, чем содержится в настоящее время во всех водах земли»; следовательно, «все моря и реки проходили через устье Нила бесконечное число раз».30 По родственной склонности он предавался странным проделкам; так, однажды он спрятал в комнате вычищенные кишки барана, а когда там собрались его друзья, раздул кишки с помощью мехов в соседней комнате, пока раздувшаяся шкура не придавила гостей к стенам. В своих тетрадях он записал множество второсортных басен и анекдотов.

Его любопытство, его инверсия, его чувствительность, его страсть к совершенству — все это стало причиной его самого рокового недостатка: неспособности или нежелания завершить начатое. Возможно, он приступал к каждому произведению искусства с целью решить техническую проблему композиции, цвета или дизайна и терял интерес к работе, когда решение было найдено. Искусство, говорил он, заключается в замысле и дизайне, а не в фактическом исполнении; это труд для низших умов. Или же он представлял себе некую тонкость, значимость или совершенство, которые его терпеливая, а в конце концов и нетерпеливая рука не могла воплотить, и он в отчаянии оставлял попытки, как в случае с ликом Христа.31 Он слишком быстро переходил от одной задачи или предмета к другому; его интересовало слишком много вещей; ему не хватало объединяющей цели, доминирующей идеи; этот «универсальный человек» представлял собой мешанину блестящих фрагментов; он обладал слишком многими способностями, чтобы направить их на достижение одной цели. В конце концов он скорбел: «Я потратил свои часы впустую».32

Он написал пять тысяч страниц, но так и не завершил ни одной книги. В количественном отношении он был скорее автором, чем художником. Он говорит, что написал 120 рукописей; осталось пятьдесят. Они написаны справа налево полувосточным шрифтом, который почти придает цвет легенде о том, что в свое время он путешествовал по Ближнему Востоку, служил египетскому султану и принял магометанскую веру.33 Его грамматика бедна, орфография индивидуалистична. Его чтение было разнообразным и неспешным. У него была небольшая библиотека из тридцати семи томов: Библия, Эзоп, Диоген Лаэрций, Овидий, Ливий, Плиний Старший, Данте, Петрарка, Поджио, Филельфо, Фичино, Пульчи, «Путешествия Мандевиля», трактаты по математике, космографии, анатомии, медицине, сельскому хозяйству, пальмире и военному искусству. Он отмечал, что «знание прошлых времен и географии украшает и питает интеллект».34 Но его многочисленные анахронизмы свидетельствуют лишь о поверхностном знакомстве с историей. Он стремился стать хорошим писателем; сделал несколько попыток красноречия, как, например, в неоднократном описании наводнения35;35 и написал яркие рассказы о буре и битве.36 Он явно намеревался опубликовать некоторые из своих трудов и часто начинал приводить свои записи в порядок с этой целью. Насколько нам известно, при жизни он ничего не опубликовал, но, должно быть, разрешил некоторым друзьям ознакомиться с избранными рукописями, поскольку ссылки на его труды есть у Флавио Бьондо, Иеронима Кардана и Челлини.

Он одинаково хорошо писал о науке и искусстве и почти равномерно делил свое время между ними. Самая значительная из его рукописей — «Трактат о живописи», впервые опубликованный в 1651 году. Несмотря на тщательное современное редактирование, он по-прежнему представляет собой рыхлое скопление фрагментов, плохо подобранных и часто повторяющихся. Леонардо предвосхищает тех, кто утверждает, что живописи можно научиться, только рисуя; он считает, что хорошее знание теории помогает; и смеется над своими критиками, считая их подобными «тем, о ком Деметрий заявил, что он не больше принимает во внимание ветер, вылетающий из их уст, чем тот, который они извергают из своих нижних частей».37 Его основная заповедь заключается в том, что изучающий искусство должен изучать природу, а не копировать работы других художников. «Смотри, о художник, чтобы, выходя в поле, ты уделял внимание различным предметам, внимательно рассматривая по очереди сначала один предмет, затем другой, делая связку из различных вещей, отобранных среди менее ценных».38 Конечно, художник должен изучать анатомию, перспективу, моделирование светом и тенью; резко очерченные границы делают картину деревянной. «Всегда делайте фигуру так, чтобы грудь не была повернута в ту же сторону, что и голова»;39 вот один из секретов изящества композиций самого Леонардо. Наконец, он призывает: «Делайте фигуры с такими действиями, которых достаточно, чтобы показать, что у фигуры на уме».40 Забыл ли он сделать это с Моной Лизой или преувеличил нашу способность читать душу по глазам и губам?

Леонардо-человек предстает в своих рисунках более ярко и разнообразно, чем в картинах или записях. Их множество; только в одном манускрипте — Codice Atlantico в Милане — их семнадцать сотен. Многие из них — поспешные наброски; многие — такие шедевры, что мы должны признать Леонардо самым искусным, тонким, глубоким рисовальщиком эпохи Возрождения; нет ничего в рисунках Микеланджело или Рембрандта, что могло бы сравниться с удивительной Девой, Христом и Святой Анной в Берлингтон-Хаусе. Леонардо использовал серебряную точку, уголь, красный мел или перо и чернила, чтобы нарисовать почти каждый этап физической и многие духовной жизни. Сотня путти или бамбини раскинули свои упитанные ножки с ямочками на его эскизах; сотня юношей, наполовину греков в профиль, наполовину женщин в душе; сотня прелестных дев, скромных и нежных, с развевающимися на ветру волосами; атлеты, гордящиеся своими мускулами, и воины, дышащие битвой или сверкающие доспехами и оружием; святые от нежной красоты Себастьяна до изможденной кожи Иеронима; нежные мадонны, видящие искупленный мир в своих младенцах; сложные рисунки костюмов для маскарадов; этюды шалей, шарфов, кружев и одеяний, ласкающих голову или шею, вьющихся по руке, ниспадающих с плеча или колена складками, которые ловят свет, приглашают прикоснуться и кажутся более реальными, чем одежда на нашей плоти. Все эти формы воспевают изюминку и чудо жизни; но среди них разбросаны ужасные гротески и карикатуры — деформированные головы, оскаленные имбецилы, звериные морды, искалеченные тела, искаженные яростью землеройки, Медуза со змеями вместо волос, иссушенные и сморщенные от возраста мужчины, женщины на последней стадии разложения; Это была другая сторона реальности, и беспристрастный вселенский глаз Леонардо уловил ее, зафиксировал, решительно положил на свои листы, как бы глядя безобразному злу прямо в лицо. Он не допускал этих ужасов в свои картины, которые были обязаны красотой, но он должен был найти для них место в своей философии.

Возможно, природа радовала его больше, чем человек, ведь она была нейтральна, и ее нельзя было обвинить в злом умысле; все в ней было простительно для непредвзятого взгляда. Поэтому Леонардо рисовал много пейзажей и ругал Боттичелли за то, что тот их игнорировал; он точно следовал пером за усиками цветов; он почти не писал картины, не придавая ей дополнительной магии и глубины с помощью фона из деревьев, ручьев, скал, гор, облаков и моря. Он почти изгнал архитектурные формы из своего искусства, чтобы оставить больше места для природы, чтобы она могла войти и поглотить нарисованного человека или группу в примиряющую совокупность вещей.

Иногда Леонардо пробовал свои силы в архитектурном проектировании, но безуспешно. Среди его рисунков есть архитектурные фантазии, причудливые и наполовину сирийские. Ему нравились купола, и он сделал красивый эскиз своего рода Святой Софии, которую Лодовико мог построить в Милане; она так и не поднялась с земли. Лодовико отправил его в Павию, чтобы помочь переделать собор, но Леонардо нашел математиков и анатомов в Павии более интересными, чем собор. Он оплакивал шум, грязь и тесноту итальянских городов, изучал градостроительство и представил Лодовико эскиз двухуровневого города. На нижнем уровне должен был двигаться весь торговый транспорт, «а также грузы для обслуживания и удобства простого народа»; верхний уровень представлял собой проезжую часть шириной в двадцать браччиа (около сорока футов), поддерживаемую аркадами с колоннами, и «не должен был использоваться для транспорта, а исключительно для удобства синьоров»; винтовые лестницы должны были время от времени соединять два уровня, а фонтан то тут, то там должен был охлаждать и очищать воздух.41 У Лодовико не было средств на такой переворот, и миланская аристократия осталась на земле.

Нам трудно осознать, что для Лодовико, как и для Цезаря Борджиа, Леонардо был прежде всего инженером. Даже спектакли, которые он планировал для миланского герцога, включали в себя хитроумные автоматы. «Каждый день, — говорит Вазари, — он создавал модели и проекты для того, чтобы с легкостью передвигать горы и пробивать их, чтобы переходить с одного места на другое; с помощью рычагов, кранов и лебедок поднимать и тянуть тяжелые грузы; он придумывал способы очистки гаваней и подъема воды с большой глубины».42 Он разработал машину для нарезания резьбы в винтах; работал над созданием водяного колеса; изобрел ленточные тормоза без трения на роликовых подшипниках.43 Он сконструировал первый пулемет и мортиру с зубчатой передачей для увеличения дальности стрельбы; многоременную ременную передачу; трехскоростную трансмиссию; регулируемый гаечный ключ; машину для прокатки металла; подвижную станину для печатного станка; самоблокирующуюся червячную передачу для подъема лестницы.44 У него был план подводной навигации, но он отказался его объяснить.45 Он возродил идею Героя Александрийского о паровой машине и показал, как давление пара в пушке может продвинуть железный болт на двенадцатьсот ярдов. Он изобрел устройство для наматывания и равномерного распределения пряжи на вращающееся веретено,46 и ножницы, которые открывались и закрывались одним движением руки. Часто он давал волю своей фантазии, как, например, когда предлагал надутые лыжи для ходьбы по воде или водяную мельницу, которая могла бы одновременно играть на нескольких музыкальных инструментах.47 Он описал парашют: «Если у человека будет палатка из льна, в которой все отверстия заделаны, и она будет двенадцать локтей в поперечнике и двенадцать в глубину, он сможет броситься вниз с любой большой высоты, не получив при этом никаких травм».48

Полжизни он размышлял над проблемой человеческого полета. Как и Толстой, он завидовал птицам как виду, во многом превосходящему человека. Он подробно изучал работу их крыльев и хвостов, механику подъема, скольжения, поворота и спуска. Его острый глаз со страстным любопытством подмечал эти движения, а стремительный карандаш зарисовывал и фиксировал их. Он наблюдал, как птицы используют воздушные потоки и давление. Он планировал покорение воздушного пространства:

Вы сделаете анатомическое изображение крыльев птицы, а также мышц груди, которые приводят в движение эти крылья. И сделайте то же самое для человека, чтобы показать, что человек может поддерживать себя в воздухе с помощью биения крыльев.49…Подъем птиц без биения крыльев не производится ничем иным, как их круговым движением среди потоков ветра».50…У вашей птицы не должно быть другой модели, кроме летучей мыши, потому что ее перепонки служат… средством скрепления каркаса крыльев».51… Птица — это инструмент, работающий по механическим законам. Этот инструмент человек в состоянии воспроизвести всеми своими движениями, но не с соответствующей степенью силы.52

Он сделал несколько чертежей винтового механизма, с помощью которого человек, действуя ногами, может заставить крылья биться достаточно быстро, чтобы поднять его в воздух.53 В кратком эссе Sul volo, «О полете», он описал летательный аппарат, сделанный им самим из прочного накрахмаленного льна, кожаных суставов и нитей из шелка-сырца. Он назвал ее «птицей» и написал подробные инструкции по управлению ею.54

Если этот инструмент, сделанный с помощью винта… быстро повернуть, то упомянутый винт закрутится в воздухе и поднимется высоко вверх.55…Испытайте эту машину над водой, чтобы в случае падения не причинить себе вреда.56…Великая птица совершит свой первый полет… наполнив весь мир изумлением и все летописи своей славой; и она принесет вечную славу гнезду, в котором родилась.57

Он действительно пытался летать? Заметка в Codice Atlantico58 гласит: «Завтра утром, во второй день января 1496 г., я сделаю попытку»; мы не знаем, что это значит. Фацио Кардано, отец физика Жерома Кардана (1501–76), рассказывал своему сыну, что Леонардо сам пробовал летать.59 Некоторые считают, что когда Антонио, один из помощников Леонардо, сломал ногу в 1510 году, он пытался управлять одной из машин Леонардо. Мы этого не знаем.

Леонардо ошибся; человек стал летать не благодаря подражанию птице, за исключением скольжения, а благодаря применению двигателя внутреннего сгорания к пропеллеру, который мог гнать воздух не вниз, а назад; скорость движения вперед сделала возможным полет вверх. Но самое благородное отличие человека — это его страсть к знаниям. Потрясенные войнами и преступлениями человечества, удрученные эгоизмом способностей и вечной нищетой, опечаленные суевериями и доверчивостью, которыми народы и поколения озолотили краткость и унизительность жизни, Мы чувствуем, что наша раса в какой-то мере искуплена, когда видим, что она может хранить в своем уме и сердце парящую мечту на протяжении трех тысяч лет, начиная с легенды о Дедале и Икаре, через озадаченные поиски Леонардо и тысячи других, до славной и трагической победы нашего времени.

Бок о бок с его рисунками, иногда на одной странице, иногда набросанными поперек эскиза мужчины или женщины, пейзажа или машины, идут заметки, в которых этот ненасытный ум ломал голову над законами и действиями природы. Возможно, ученый вырос из художника: Живопись Леонардо заставила его изучать анатомию, законы пропорции и перспективы, композицию и отражение света, химию пигментов и масел; из этих исследований его потянуло к более глубокому изучению структуры и функций растений и животных; и из них он поднялся до философской концепции универсального и неизменного природного закона. Часто в ученом снова проглядывал художник; научный рисунок мог быть сам по себе прекрасен или заканчиваться изящным арабеском.

Как и большинство ученых своего времени, Леонардо был склонен отождествлять научный метод с опытом, а не с экспериментом.60 «Помни, — советует он себе, — рассуждая о воде, приводи сначала опыт, а потом разум».61 Поскольку опыт любого человека может быть не более чем микроскопическим фрагментом реальности, Леонардо дополнял его чтением, которое может быть опытом по доверенности. Он внимательно, но критически изучал труды Альберта Саксонского,62 частично познакомился с идеями Роджера Бэкона, Альберта Магнуса и Николая Кузского, многое почерпнул из общения с Лукой Пачоли, Маркантонио делла Торре и другими профессорами Павийского университета. Но все он проверял собственным опытом. «Тот, кто в споре об идеях ссылается на авторитеты, работает скорее с памятью, чем с разумом».63 Он был наименее оккультным из мыслителей своего века. Он отвергал алхимию и астрологию и надеялся, что наступит время, когда «все астрологи будут кастрированы».64

Он пробовал свои силы почти во всех науках. Он с энтузиазмом отнесся к математике как к самой чистой форме рассуждения; он чувствовал определенную красоту в геометрических фигурах и нарисовал несколько на одной странице с этюдом к «Тайной вечере».65 Он энергично выражал один из основополагающих принципов науки: «Нет уверенности в том, что нельзя применить ни одну из математических наук, ни одну из тех, что на них основаны».66 И он с гордостью вторит Платону: «Пусть ни один человек, не являющийся математиком, не читает элементы моего труда».67

Его увлекала астрономия. Он предложил «сделать очки, чтобы видеть луну большой».68 но, по-видимому, не сделал их. Он пишет: «Солнце не движется… Земля не находится ни в центре солнечного круга, ни в центре Вселенной».69 «У луны в каждом месяце есть зима и лето».70 Он остро обсуждает причины появления пятен на Луне и борется по этому вопросу со взглядами Альберта Саксонского.71 Взяв пример с того же Альберта, он утверждает, что, поскольку «всякое тяжелое вещество давит вниз и не может держаться вечно, вся Земля должна стать шарообразной» и в конце концов будет покрыта водой.72

Он заметил на высоких возвышенностях ископаемые раковины морских животных и пришел к выводу, что когда-то воды достигали этих высот.73 (Боккаччо предположил это около 1338 года в своем «Филокопо74). Он отверг идею вселенского потопа,75 и приписывал земле древность, которая потрясла бы ортодоксов его времени. Он приписал накоплениям, принесенным По, продолжительность в 200 000 лет. Он составил карту Италии, какой она, по его мнению, должна была быть в раннюю геологическую эпоху. Пустыня Сахара, по его мнению, когда-то была покрыта соленой водой.76 Горы образовались в результате эрозии под воздействием дождя.77 Дно моря постоянно поднимается вместе с остатками всех впадающих в него потоков. «Очень большие реки текут под землей»;78 и движение живительной воды в теле земли соответствует движению крови в теле человека.79 Содом и Гоморра были уничтожены не человеческим нечестием, а медленным геологическим действием, вероятно, оседанием их почвы в Мертвое море.80

Леонардо с жадностью следил за достижениями в области физики, сделанными Жаном Буриданом и Альбертом Саксонским в XIV веке. Он написал сто страниц о движении и весе и еще сотни — о тепле, акустике, оптике, цвете, гидравлике и магнетизме. «Механика — это рай математических наук, ибо с ее помощью можно прийти к плодам математики» в полезной работе.81 Он восхищался шкивами, кранами и рычагами, не видя конца тому, что они могут поднять или сдвинуть с места; но он смеялся над искателями вечного двигателя. «Сила с материальным движением и вес с ударной силой — вот четыре случайные силы, в которых все произведения смертных имеют свое существо и свой конец».82 Несмотря на эти строки, он не был материалистом. Напротив, он определял силу как «духовную способность… духовную, потому что жизнь в ней невидима и лишена тела… бестелесную, потому что тело, в котором она производится, не увеличивается ни в размере, ни в весе».83

Он изучал передачу звука и сводил его среду к воздушным волнам. «Когда ударяют по струне лютни, она… передает движение аналогичной струне того же тона на другой лютне, в чем можно убедиться, положив соломинку на струну, похожую на ту, по которой ударили».84 У него было свое представление о телефоне. «Если вы заставите свой корабль остановиться, опустите головку длинной трубки в воду, а другой конец приложите к уху, вы услышите корабли на большом расстоянии от вас. То же самое можно сделать, положив головку трубки на землю, и тогда вы услышите любого проходящего на расстоянии человека».85

Но зрение и свет интересовали его больше, чем звук. Он восхищался глазом: «Кто бы мог поверить, что в таком маленьком пространстве могут храниться образы всей Вселенной?»86 — и еще больше он удивлялся способности разума вызывать в памяти давно прошедшие образы. Он дал прекрасное описание средств, с помощью которых очки компенсируют ослабление мышц глаз.87 Он объяснил работу глаза по принципу камеры-обскуры: в камере и в глазу изображение инвертируется из-за пирамидального пересечения световых лучей, идущих от объекта в камеру или глаз.88 Он проанализировал преломление солнечного света в радуге. Как и Леон Баттиста Альберти, он имел хорошее представление о дополнительных цветах за четыре столетия до окончательной работы Мишеля Шеврёля.89

Он задумал, начал и оставил бесчисленные заметки к трактату о воде. Движения воды завораживали его глаз и ум; он изучал спокойные и бурные потоки, источники и водопады, пузырьки и пену, смерчи и облака, а также одновременное буйство ветра и дождя. «Без воды, — писал он, повторяя Фалеса через двадцать одну сотню лет, — ничто не может существовать среди нас».90 Он предвосхитил основополагающий принцип гидростатики Паскаля, согласно которому давление, оказываемое на жидкость, передается ей.91 Он отметил, что жидкости в сообщающихся сосудах сохраняют одинаковый уровень.92 Унаследовав миланскую традицию гидротехники, он проектировал и строил каналы, предлагал способы проведения судоходных каналов под или над пересекающими их реками, а также предложил освободить Флоренцию от необходимости использовать Пизу в качестве порта, проведя канал Арно из Флоренции к морю.93 Леонардо не был утопическим мечтателем, но он планировал свои исследования и работы так, как будто ему предстояло прожить дюжину жизней.

Вооружившись великим текстом Теофраста о растениях, он обратил свой бдительный ум к «естественной истории». Он изучил систему, по которой листья располагаются на стеблях, и сформулировал ее законы. Он заметил, что кольца на поперечном срезе ствола дерева по их количеству фиксируют годы его роста, а по их ширине — влажность года.94 Похоже, он разделял некоторые заблуждения своего времени относительно способности некоторых животных исцелять некоторые человеческие болезни своим присутствием или прикосновением.95 Он искупил этот нехарактерный для него провал в суеверия, исследовав анатомию лошади с такой тщательностью, которой не было в истории. Он подготовил специальный трактат на эту тему, но он был утерян во время оккупации Милана французами. Он почти открыл современную сравнительную анатомию, изучая конечности людей и животных в сопоставлении. Он отбросил устаревший авторитет Галена и работал с реальными телами. Анатомию человека он описал не только словами, но и рисунками, которые превосходили все, что было сделано в этой области. Он задумал написать книгу на эту тему и оставил для нее сотни иллюстраций и заметок. Он утверждал, что «препарировал более тридцати человеческих трупов».96 и его бесчисленные рисунки плода, сердца, легких, скелета, мускулатуры, внутренностей, глаз, черепа и мозга, а также главных органов женщины подтверждают его утверждение. Он первым дал в замечательных рисунках и заметках научное представление о матке и точно описал три оболочки, окружающие плод. Он первым очертил полость кости, поддерживающей щеку, которая теперь известна как антрум Хаймора. Он залил воск в клапаны сердца мертвого быка, чтобы получить точный отпечаток камер. Он первым охарактеризовал модераторную полосу (катена) правого желудочка.97 Его завораживала сеть кровеносных сосудов; он догадывался о циркуляции крови, но не совсем понимал ее механизм. «Сердце, — писал он, — гораздо сильнее других мышц… Кровь, которая возвращается, когда сердце открывается, не такая, как та, что закрывает клапаны».98 Он с достаточной точностью проследил кровеносные сосуды, нервы и мышцы тела. Он приписывал старость артериосклерозу, а тот — недостатку физических упражнений.99 Он начал работу над томом De figura umana, посвященным правильным пропорциям человеческой фигуры в помощь художникам, и некоторые его идеи были включены в трактат его друга Пачоли De divina proportione. Он проанализировал физическую жизнь человека от рождения до распада, а затем запланировал исследование психической жизни. «О, да будет угодно Богу, чтобы я также излагал психологию привычек человека так же, как я описываю его тело!»100

Рис. 15 — ANDREA DEL SARTO: Мадонна делле Арпи; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 167

Рис. 16 — Кристофоро Солари: надгробные фигуры Лодовико иль Моро и Беатриче д'Эсте; Чертоза ди Павия PAGE 190

Рис. 17 — АМБРОДЖИО ДА ПРЕДИС или ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ: Портрет Бьянки Сфорца; Пинакотека Амброзиана, Милан PAGE 197

Рис. 18 — ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ: Дева со скал; Лувр, Париж PAGE 204

Рис. 19 — LEONARDO DA VINCI: Автопортрет, красный мел; Галерея Турина PAGE 215

Рис. 20 — ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ: Мона Лиза; Лувр, Париж PAGE 211

Рис. 21 — PIERO DELLA FRANCESCA: Портрет герцога Федериго да Монтефельтро; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 232

Рис. 22 — Лука Сигнорелли: Конец света (деталь), фреска; собор Орвието, капелла Сан-Бризио PAGE 234

Рис. 23 — IACOPO DELLA QUERCIA: Рождество Христово, один из четырех рельефов главного портала; Сан Петронио, Болонья PAGE 237

Рис. 24 — IACOPO DELLA QUERCIA: Ноев ковчег, рельеф; Сан Петронио, Болонья PAGE 237

Рис. 25 — Перуджино: Автопортрет; Сикстинская капелла, Рим PAGE 245

Рис. 26 — ПИНТУРИККИО: Рождество Христово; Санта Мария дель Пополо, Рим PAGE 244

Рис. 27 — ANDREA MANTEGNA: Лодовико Гонзага и его семья; замок, Мантуя PAGE 253

Рис. 28 — АНДРЕА МАНТЕГНА: Поклонение пастухов; Метрополитен-музей, Нью-Йорк PAGE 253

Рис. 29 — LEONARDO DA VINCI: Портрет Изабеллы д'Эсте; Лувр, Париж PAGE 255

Рис. 30 — Тициан: Портрет Изабеллы д'Эсте; Кунсторический музей, Вена PAGE 256

Был ли Леонардо великим ученым? Александр фон Гумбольдт считал его «величайшим физиком пятнадцатого века».101 а Уильям Хантер считал его «величайшим анатомом своей эпохи».102 Он был не так оригинален, как предполагал Гумбольдт; многие его идеи в области физики перешли к нему от Жана Буридана, Альберта Саксонского и других предшественников. Он был способен на вопиющие ошибки, как, например, когда писал, что «ни одна поверхность воды, граничащая с воздухом, никогда не будет ниже поверхности моря»;103 но таких промахов удивительно мало в столь обширном труде, содержащем заметки почти обо всем на земле и в небе. Его теоретическая механика принадлежала высокоинтеллектуальному любителю; ему не хватало подготовки, инструментов и времени. То, что он достиг столь многого в науке, несмотря на эти недостатки и его труды в искусстве, относится к чудесам чудесного века.

От своих исследований в столь разных областях Леонардо временами поднимался до философии. «О чудесная Необходимость! Ты с высшим разумом заставляешь все следствия быть прямым результатом их причин, и по высшему и непреложному закону каждое естественное действие повинуется тебе кратчайшим путем».104 В этих словах звучит гордость науки XIX века, и они наводят на мысль, что Леонардо пролил свет на теологию. Вазари, в первом издании своей жизни художника, писал, что он был «столь еретического склада ума, что не придерживался никакой религии, считая, что лучше быть философом, чем христианином».105 — Но Вазари опустил этот отрывок в более поздних изданиях. Как и многие христиане того времени, Леонардо то и дело огрызался на духовенство; он называл их фарисеями, обвинял в том, что они обманывают простых людей фальшивыми чудесами, и улыбался «фальшивой монете» небесных векселей, которые они обменивали на монету этого мира.106 В одну из Страстных пятниц он написал: «Сегодня весь мир скорбит, потому что один человек умер на Востоке».107 Похоже, он считал, что умершие святые не способны слышать молитвы, обращенные к ним.108 «Я хотел бы обладать такой силой языка, которая помогла бы мне порицать тех, кто превозносит поклонение людям выше поклонения солнцу… Те, кто хотел поклоняться людям как богам, совершили очень серьезную ошибку».109 Он позволил себе больше вольностей с христианской иконографией, чем любой другой художник эпохи Возрождения: он подавил нимбы, поместил Деву через колено ее матери и заставил младенца Иисуса пытаться оседлать символического ягненка. Он видел разум в материи и верил в духовную душу, но, по-видимому, считал, что душа может действовать только через материю и только в согласии с неизменными законами.110 Он писал, что «душа никогда не может быть развращена с развращением тела».111 но добавлял, что «смерть уничтожает память так же, как и жизнь».112 и «без тела душа не может ни действовать, ни чувствовать».113 В некоторых отрывках он обращался к Божеству со смирением и горячностью;114 но в других случаях он отождествлял Бога с природой, естественным законом и «необходимостью».115 Мистический пантеизм был его религией до последних лет жизни.

Прибыв во Францию, шестидесятичетырехлетний и больной Леонардо поселился вместе со своим верным спутником двадцатичетырехлетним Франческо Мельци в красивом доме в Клу, между городом и замком Амбуаз на Луаре, который в то время был частой резиденцией короля. В контракте с Франциском I он значился как «художник, инженер и архитектор короля, а также государственный механик» с годовым жалованьем в семьсот крон ($8750). Франциск был щедр и ценил гений даже в период его упадка. Он наслаждался беседами с Леонардо и «утверждал, — сообщал Челлини, — что никогда в мире не появлялся человек, который знал бы так много, как Леонардо, и не только в скульптуре, живописи и архитектуре, ибо, кроме того, он был великим философом».116 Анатомические рисунки Леонардо поразили врачей при французском дворе.

Некоторое время он трудился не покладая рук, чтобы заработать свое жалованье. Он устраивал маскарады и спектакли для королевских представлений; работал над планами связать каналами Луару и Сону и осушить болота в Сольне,117 и, возможно, участвовал в проектировании некоторых замков Луары; некоторые свидетельства связывают его имя с драгоценностями Шамбора.118 Вероятно, он мало занимался живописью после 1517 года, поскольку в том же году он перенес паралитический удар, обездвиживший его правую сторону; он писал левой рукой, но для тщательной работы ему требовались обе руки. Теперь он был морщинистым обломком того юноши, чья слава о красоте тела и лица дошла до Вазари через полвека. Его некогда гордая уверенность в себе угасла, спокойствие духа уступило болям распада, жизнелюбие уступило место религиозной надежде. Он составил простое завещание, но попросил, чтобы на его похоронах служили все церковные службы. Однажды он написал: «Как от хорошо проведенного дня сладко спать, так от хорошо прожитой жизни сладко умирать».119

Вазари рассказывает трогательную историю о том, как Леонардо умер 2 мая 1519 года на руках у короля; но, очевидно, Франциск в это время находился в другом месте.120 Тело было погребено в клуатре коллегиальной церкви Святого Флорентина в Амбуазе. Мельци написал братьям Леонардо, сообщив им об этом событии, и добавил: «Мне невозможно выразить страдания, которые я испытал от этой смерти; и пока мое тело держится, я буду жить в вечном несчастье. И не зря. Потеря такого человека оплакивается всеми, ибо не в силах природы создать другого. Да упокоит Всемогущий Бог его душу навеки!»121

Как же нам расставить его по ранжиру? Хотя кто из нас обладает таким разнообразием знаний и умений, которое необходимо для оценки столь многогранного человека? Очарование его многогранного ума соблазняет нас преувеличить его реальные достижения; ведь он был более плодовит в замыслах, чем в исполнении. Он не был величайшим ученым, инженером, художником, скульптором или мыслителем своего времени; он был просто человеком, который был всем этим вместе и в каждой области соперничал с лучшими. В медицинских школах наверняка были люди, знавшие больше анатомии, чем он; самые выдающиеся инженерные работы на территории Милана были выполнены еще до прихода Леонардо; и Рафаэль, и Тициан оставили более впечатляющее количество прекрасных картин, чем сохранилось от кисти Леонардо; Микеланджело был более великим скульптором; Макиавелли и Гвиччардини были более глубокими умами. И все же исследования лошади, выполненные Леонардо, были, вероятно, лучшей работой по анатомии того времени; Лодовико и Цезарь Борджиа выбрали его из всей Италии в качестве своего инженера; ничто в картинах Рафаэля, Тициана или Микеланджело не сравнится с «Тайной вечерей»; Ни один живописец не сравнился с Леонардо в тонкости нюансов, в деликатном изображении чувств, мыслей и задумчивой нежности; ни одна статуя того времени не была так высоко оценена, как гипсовый Сфорца Леонардо; ни один рисунок не превзошел «Деву, Младенца и св. Анны; и ничто в философии эпохи Возрождения не превзошло концепцию Леонардо о естественном праве.

Он не был «человеком эпохи Возрождения», поскольку был слишком мягким, интровертным и утонченным, чтобы типизировать эпоху, столь бурную и мощную в действиях и речах. Он не был и «универсальным человеком», поскольку качества государственного деятеля или администратора не находили места в его многообразии. Но, при всех своих ограничениях и незавершенности, он был самым полным человеком эпохи Возрождения, а возможно, и всех времен. Размышляя о его достижениях, мы удивляемся тому, как далеко ушел человек от своих истоков, и вновь обретаем веру в возможности человечества.

Он оставил после себя в Милане группу молодых художников, которые восхищались им слишком сильно, чтобы быть оригинальными. Четверо из них — Джованни Антонио Больтраффио, Андреа Салаино, Чезаре да Сесто и Марко д'Оджоно — изображены в камне у основания патриархальной статуи Леонардо на площади Скала в Милане. Были и другие — Андреа Солари, Гауденцио Феррари, Бернардино де Конти, Франческо Мельци… Все они работали в мастерской Леонардо и научились подражать изяществу его линий, не достигнув при этом его тонкости и глубины. Еще два художника признавали его своим учителем, хотя мы не уверены, что они знали его во плоти. Джованни Антонио Бацци, который позволил себе войти в историю под именем Содома, возможно, встречался с ним в Милане или Риме. Бернардино Луини возвышал чувства, но с привлекательной прямотой, которая отводит упреки. Он избрал своей постоянной темой Мадонну с младенцем; возможно, он справедливо видел в этой самой избитой из всех живописных тем высшее воплощение жизни как потока рождений, любви как преодоления смерти и женской красоты, которая никогда не бывает зрелой, кроме как в материнстве. Как никто другой из последователей Леонардо, он уловил женственную деликатность мастера и нежность, но не тайну леонардовской улыбки; Святое семейство в Амброзиане в Милане — восхитительная вариация на тему Девы, Младенца и Святой Анны мастера; а Спозалицио в Саронно обладает всем изяществом Корреджо. Он, кажется, никогда не сомневался, как Леонардо, в трогательной истории крестьянской служанки, родившей бога; он смягчил линии и цвета своих картин простым благочестием, которое Леонардо вряд ли мог почувствовать или изобразить; и невольный скептик, который все еще может уважать прекрасный и вдохновляющий миф, в Лувре дольше задержится перед «Сном младенца Иисуса» и «Поклонением волхвов» Луини, чем перед «Святым Иоанном» Леонардо, и найдет в них больше удовлетворения и правды.

С этими элегантными эпигонами угас великий век Милана. Архитекторы, живописцы, скульпторы и поэты, сделавшие двор Лодовико необычайно блестящим, редко были уроженцами города, и многие из них ушли на другие пастбища, когда мягкий деспот пал. В наступившем хаосе и рабстве не нашлось ни одного выдающегося таланта, который мог бы занять их место; и поколение спустя замок и собор оставались единственным напоминанием о том, что в течение великолепного десятилетия — последнего в XV веке — Милан возглавлял конкурс Италии.

Если теперь мы вернемся в Тоскану, то обнаружим, что Флоренция, подобно другому Парижу, впитала в себя таланты зависимых от нее городов, оставив среди них лишь то тут, то там фигуры, которые заставляют нас приостановиться в нашем паломничестве. Лукка купила хартию об автономии у императора Карла IV (1369) и сумела остаться свободным городом до Наполеона. Лукки по праву гордились своим собором одиннадцатого века; они поддерживали его в форме, неоднократно реставрируя, и превратили в настоящий музей искусства. Здесь глаз и душа до сих пор могут наслаждаться прекрасными лавками (1452) и витражами (1485) хора; благородной гробницей Якопо делла Кверча (1406); одной из самых глубоких картин Фра Бартоломмео — Мадонной со Святым Стефаном и Святым Иоанном Крестителем (1509); и одной за другой прекрасными работами сына самого Лукки, Маттео Чивитали.

Пистойя предпочла Флоренцию свободе. Конфликт «белых» и «черных» настолько дезорганизовал город, что правительство обратилось к флорентийской синьории с просьбой взять на себя управление (1306). После этого Пистойя получила от Флоренции как искусство, так и законы. Для Оспедале дель Чеппо, названного так из-за полого пня, в который можно было опустить пожертвования для больницы, Джованни делла Роббиа и его помощники спроектировали (1514–25) фриз из сверкающих терракотовых рельефов семи дел милосердия: одежда для нагих, кормление голодных, уход за больными, посещение тюрем, прием странников, погребение мертвых и утешение погибших. Здесь религия была на высоте.

Пиза, некогда столь богатая, что смогла превратить горы мрамора в собор, баптистерий и Наклонную башню, была обязана своим богатством стратегическому положению в устье Арно. По этой причине Флоренция подчинила ее себе (1405 год). Пиза так и не смирилась с этим рабством; она восставала снова и снова. В 1431 году флорентийский синьор изгнал из Пизы всех мужчин, способных носить оружие, а их женщин и детей оставил в качестве заложников за хорошее поведение.1 Пиза воспользовалась французским вторжением (1495), чтобы вновь утвердить свою независимость; четырнадцать лет она отбивалась от флорентийских наемников; наконец, после фанатично героического сопротивления, она сдалась. Многие ведущие семьи, выбрав изгнание, а не вассальную зависимость, переселились во Францию или Швейцарию, среди них были и предки Сисмонди, историка, который в 1838 году написал красноречивый рассказ об этих событиях в своей «Истории итальянских республик». Флоренция пыталась искупить вину за свой деспотизм, финансируя Пизанский университет и посылая своих художников украшать собор и Кампо-Санто; но даже знаменитые фрески Беноццо Гоццоли на этом Святом поле мертвых не могли утешить город, геологически обреченный на упадок. Ибо обломки Арно постепенно и безжалостно продвигали береговую линию, создавая новый порт в Ливорно — Легхорне — в шести милях от города; и Пиза потеряла коммерческую ситуацию, которая сделала ее состояние и ее трагедию.

Сан-Джиминьяно получил свое название от святого Геминиана, который спас зарождающуюся деревню от полчищ Аттилы около 450 года. В XIV веке он достиг некоторого процветания, но его богатые семьи разделились на враждующие группировки и построили пятьдесят шесть крепостных башен (сейчас их осталось тринадцать), которые принесли городу славу Сан-Джиминьяно делле Белле Торри. В 1353 году распри стали настолько жестокими, что город с покорным облегчением принял свое поглощение флорентийским владычеством. После этого жизнь, кажется, угасла. Доменико Гирландайо прославил капеллу Санта-Фина в Коллегиате своими лучшими фресками, Беноццо Гоццоли соперничал с кавалькадами капеллы Медичи, а в церкви Сант-Агостино были созданы сцены из жизни святого Августина, Бенедетто да Майано вырезал превосходные алтари для этих святынь. Но торговля пошла другими путями, промышленность заглохла, стимул умер; Сан-Джиминьяно остался на мели со своими узкими улочками и разрушающимися башнями, и в 1928 году Италия сделала город национальным памятником, сохранив его как полуживую картину средневековой жизни.

В сорока милях вверх по Арно от Флоренции Ареццо был важным местом в паутине флорентийской обороны и торговли. Синьория стремилась контролировать его; в 1384 году Флоренция выкупила город у герцога Анжуйского; Ареццо никогда не забывал об этом оскорблении. Он породил Петрарку, Аретино и Вазари, но не смог удержать их, поскольку его душа все еще принадлежала Средневековью. Лука Спинелло, которого также называли Аретино, отправился из Ареццо, чтобы написать в Кампо Санто в Пизе живые фрески, будоражащие воображение потрясением битвы (1390–2), но при этом изображающие Христа, Марию и святых с напряженным и трогательным благочестием. Если верить Вазари, Лука изобразил Сатану настолько отталкивающим, что Дьявол явился ему во сне и отчитал его с такой жестокостью, что Лука умер от испуга — в возрасте девяноста двух лет.2

К северо-востоку от Ареццо, в верховьях Тибра, городок Борго Сан-Сеполькро казался слишком маленьким, чтобы в нем мог жить и работать художник высокого ранга. Пьеро ди Бенедетто называли делла Франческа в честь его матери; ведь она, оставшись беременной после смерти отца, воспитывала его с любовью, направляла и помогала ему получить образование в области математики и искусства. Хотя мы знаем, что он родился в городе Гроба Господня, самое раннее упоминание о нем помещает его во Флоренцию в 1439 году. Это был год, когда Козимо привез во Флоренцию Феррарский собор; предположительно, Пьеро видел роскошные наряды византийских прелатов и принцев, прибывших для переговоров о воссоединении греческой и римской церкви. Мы можем с большей уверенностью предположить, что он изучал фрески Масаччо в капелле Бранкаччи; это было обычным делом для любого студента-художника во Флоренции. Достоинство, сила и решительная перспектива Масаччо смешались в искусстве Пьеро с живописным величием и величественными бородами восточных властителей.

По возвращении в Борго (1442) Пьеро в возрасте тридцати шести лет был избран в городской совет. Три года спустя он получил свой первый зафиксированный заказ: написать Мадонну делла Мизерикордия для церкви Сан-Франческо. Она до сих пор хранится в Палаццо Комунале: странное собрание мрачных святых, полукитайская Дева, окутывающая восемь молящихся фигур одеянием своего милосердия, чопорный архангел Гавриил, очень официально объявляющий Марии о ее материнстве, почти крестьянский Христос в мрачно реалистичном Распятии, яркие формы Mater Dolorosa и апостола Иоанна. Это полупримитивная живопись, но сильная: никаких милых чувств, никаких нежных украшений, никакой идеализированной утонченности трагической истории; только тела, испачканные и измученные жизненной борьбой, но возвышающиеся до благородства в тишине своих страданий, своих молитв и своего прощения.

Теперь его слава распространилась по всей Италии, и Пьеро стал востребован. В Ферраре (1449?) он написал фрески в герцогском дворце. Рогир ван дер Вейден был тогда придворным художником; вероятно, Пьеро научился у него новой технике живописи пигментами, замешанными на масле. В Римини (1451) он изобразил Сигизмондо Малатесту — тирана, убийцу и мецената — в позе благочестивой молитвы, искупаемой присутствием двух великолепных собак. В Ареццо, в промежутках между 1452 и 1464 годами, Пьеро написал для церкви Сан-Франческо серию фресок, которые знаменуют зенит его искусства. В основном они рассказывают историю Истинного Креста, кульминацией которой является его взятие Хосру II, восстановление и возвращение в Иерусалим императором Ираклием; но в них нашлось место и для таких эпизодов, как смерть Адама, визит царицы Савской к Соломону и победа Константина над Максенцием на Мильвийском мосту. Истощенная фигура умирающего Адама, изможденное лицо и поникшая грудь Евы, мощные тела их сыновей и почти столь же мужественных дочерей, плавное величие свиты царицы Савской, глубокое и разочарованное лицо Соломона, поразительное падение света в «Сне Константина», захватывающая суматоха людей и лошадей в «Победе Ираклия» — это одни из самых впечатляющих фресок эпохи Возрождения.

Вероятно, в перерывах между этими масштабными работами Пьеро написал алтарный образ в Перудже и несколько фресок в Ватикане, которые позже были забелены, чтобы освободить место для покоряющей кисти Рафаэля. В Урбино в 1469 году он создал свою самую знаменитую картину — впечатляющий профиль герцога Федериго да Монтефельтро. Нос Федериго был сломан, а правая щека покрыта шрамами во время турнира. Пьеро показал левую сторону, целую и невредимую, но покрытую родинками, и изобразил кривой нос с бесстрашным реализмом; он сделал твердые губы, полузакрытые глаза и трезвое лицо, показывающее администратора, стоика, человека, постигшего мелкость богатства и власти; однако в этих чертах мы упускаем утонченность вкуса, которым Федериго руководствовался при организации музыки при дворе и сборе своей знаменитой библиотеки классических и иллюминированных манускриптов. В паре с этим портретом в диптихе Уффици изображен профиль жены Федериго, Баттисты Сфорца — лицо почти голландское, бледное до бледности — на фоне полей, холмов, неба и крепостных стен. На лицевой стороне портретов Пьеро изобразил два «триумфа»: на одной колеснице — Федериго, на другой — Баттиста в торжественной позе; оба изящно абсурдны.

Около 1480 года Пьеро, которому уже исполнилось шестьдесят четыре года, начал страдать от проблем с глазами. Вазари считал, что он ослеп, но, по-видимому, он все еще мог хорошо рисовать. В те годы он написал руководство по перспективе и трактат De quinque corporibus regolaribus, в котором проанализировал геометрические отношения и пропорции, связанные с живописью. Его ученик Лука Пачоли использовал идеи Пьеро в своей книге De divina proportione; и, возможно, через это посредничество математические идеи Пьеро повлияли на исследования Леонардо в области геометрии искусства.

Мир забыл о книгах Пьеро и заново открыл для себя его картины. Когда мы помещаем его во времени и отмечаем, что его работа была завершена, когда Леонардо только начал, мы должны поставить его в один ряд с ведущими итальянскими художниками пятнадцатого века. Его фигуры кажутся грубыми, их лица — грубыми; многие кажутся отлитыми по фламандскому образцу. Их облагораживает спокойное достоинство, серьезная мина и величественная осанка, сдержанная и в то же время драматическая сила их действий. Их преображает гармоничное течение замысла и, прежде всего, бескомпромиссная верность, с которой рука Пьеро, презрев идеализацию и сентиментальность, изобразила то, что видел его глаз и задумывал его разум.

Он жил слишком далеко от напряженных центров Ренессанса, чтобы достичь потенциального совершенства или оказать полное влияние на свое искусство. Тем не менее он причислял Синьорелли к своим ученикам и участвовал в формировании стиля Луки. Именно отец Рафаэля пригласил Пьеро в Урбино; и хотя это было за четырнадцать лет до рождения Рафаэля, этот благословенный юноша наверняка видел и изучал картины, оставленные Пьеро там и в Перудже. Мелоццо да Форли научился у Пьеро силе и грации в дизайне; и ангелы-музыканты Мелоццо в Ватикане напоминают тех, кого Пьеро написал в одной из своих последних работ — «Рождестве Христовом» в Лондонской национальной галерее — так же, как ангелы-хористы Пьеро напоминают «Канторию» Луки делла Роббиа. Так люди передают своим преемникам свое наследие — свои знания, кодексы и навыки; и передача становится половиной техники цивилизации.

Когда Пьеро делла Франческа писал свои шедевры в Ареццо, Лаццаро Вазари, прадед историка, пригласил молодого студента-художника Луку Синьорелли пожить в доме Вазари и позаниматься с Пьеро. Лука впервые увидел свет в Кортоне, в четырнадцати милях к юго-востоку от Ареццо (1441). Когда Пьеро приехал, ему было всего одиннадцать лет, а когда Пьеро закончил работу, ему было уже двадцать четыре. За это время юноша, увлеченный искусством живописца, научился у Пьеро рисовать обнаженное тело с безжалостной правдивостью — с суровой строгостью, восходящей к его учителю, и мужественной силой, указывающей на Микеланджело. В студии и в больницах, под виселицей и на кладбищах он искал человеческое тело, настолько обнаженное, насколько мог его найти; и требовал от него не красоты, а силы. Похоже, его больше ничего не волновало; если он и рисовал что-то еще, то только по нетерпеливой уступке; и то, как правило, он использовал обнаженные фигуры для случайных украшений. Как и Микеланджело, он был не в своей тарелке (если можно так небрежно выразиться) с женской обнаженной натурой; он рисовал ее со скудным успехом; а среди мужчин он предпочитал не юных и прекрасных, как Леонардо и Содома, а мужчин средних лет в полном развитии мускулатуры и мужественности.

Неся с собой эту страсть, Синьорелли разъезжал по городам центральной Италии, выставляя обнаженные натуры. После нескольких ранних работ в Ареццо и Сан-Сеполькро он перебрался во Флоренцию (ок. 1475), где написал и подарил Лоренцо «Школу Пана» — полотно, переполненное обнаженными языческими богами. Вероятно, для Лоренцо он написал «Деву с младенцем», хранящуюся сейчас в Уффици: Богоматерь — крупная, но прекрасная, фон в основном состоит из обнаженных мужчин; здесь Микеланджело найдет подсказку для своего «Святого семейства Дони».

И все же этот плотский язычник умел писать благочестивые картины. Богородица в его «Святом семействе» в Уффици — одна из самых прекрасных фигур в искусстве Ренессанса. По приказу папы Сикста IV он отправился в Лорето (ок. 1479 г.) и украсил святилище Санта-Мария превосходными фресками евангелистов и других святых. Три года спустя в Риме он вносит в Сикстинскую капеллу сцену из жизни Моисея — восхитительную в своих мужских фигурах, нескладную в женских. Призванный в Перуджу (1484), он написал несколько небольших фресок в соборе. В дальнейшем он, похоже, сделал Кортону своим домом, создавая там картины для поставки в другие места и покидая ее в основном для выполнения крупных заказов в Сиене, Орвието и Риме. В монастыре Монте Оливето в Кьюзури, недалеко от Сиены, он изобразил сцены из жизни святого Бенедикта. Для церкви Сант-Агостино в Сиене он закончил алтарный образ, который был причислен к лучшим его работам; сохранились только крылья. Для дворца сиенского диктатора Пандольфо Петруччи он написал эпизоды из классической истории или легенды. Затем он отправился в Орвието для своего кульминационного достижения.

Соборный совет тщетно ждал, что Перуджино придет и украсит капеллу Сан-Бризио. Он рассмотрел и отверг Пинтуриккьо. Теперь (1499) он призвал Синьорелли и велел ему завершить работу, начатую Фра Анджелико в этой капелле полвека назад. Это был любимый алтарь великого собора, поскольку над ним висело старинное изображение Мадонны ди Сан-Брицио, которая, как верили люди, могла облегчить родовые муки, сохранить верность любовникам и мужьям, отогнать агонию и утихомирить бурю. Под потолочными фресками, где Фра Анджелико изобразил Страшный суд в полном духе средневековых надежд и страхов, Синьорелли написал похожие темы — Антихрист, Конец света, Воскрешение мертвых, Рай и Сошествие проклятых в Ад. Но эти старые темы были для него лишь рамкой, на которой можно было показать обнаженные тела мужчин и женщин в сотне разных поз, в сотне видов радости и боли. Только после «Страшного суда» Микеланджело Возрождение вновь увидит такую оргию человеческой плоти. Красивые или уродливые тела, звериные или небесные лица, гримасы дьяволов, агония приговоренных, орошаемых струями огня, пытки одного грешника, выбивающего себе зубы и ломающего дубиной бедренную кость — наслаждался ли Синьорелли этими сценами, или ему поручили писать их в качестве поощрения к благочестию? В любом случае он представлял себя (в углу Антихриста), взирающим на побоище с невозмутимостью спасенных.

Потратив три года на эти фрески, Синьорелли вернулся в Кортону и написал «Мертвого Христа» для церкви Санта-Маргерита. Примерно в это время его постигла трагедия — насильственная смерть любимого сына. Когда ему принесли труп, говорит Вазари, «он приказал раздеть его и с необычайной стойкостью, не проронив ни слезинки, сделал рисунок тела, чтобы всегда видеть в этом произведении своих рук то, что дала ему природа и отняла жестокая Фортуна».3

В 1508 году пришла другая беда. Вместе с Перуджино, Пинтуриккьо и Содомой он получил заказ Юлия II на украшение папских покоев в Ватикане. Во время их работы прибыл Рафаэль и так порадовал Папу своими первыми фресками, что Юлий передал ему все комнаты, а остальных художников уволил. Синьорелли было тогда шестьдесят семь лет, и, возможно, его рука утратила сноровку или устойчивость. Тем не менее, одиннадцать лет спустя он с успехом и славой написал алтарную картину по заказу компании Сан-Джироламо в Ареццо; когда она была закончена, братья компании приехали в Кортону и несли эту Мадонну со святыми на плечах до самого Ареццо. Синьорелли сопровождал их и снова поселился в доме Вазари. Там его увидел восьмилетний Джорджо Вазари и получил от него давно запомнившиеся слова поощрения в изучении искусства. Когда-то буйный юноша, Синьорелли теперь был добродушным пожилым джентльменом, которому было около восьмидесяти, он жил в умеренном достатке в своем родном городе и пользовался всеобщим уважением. В возрасте восьмидесяти трех лет он в последний раз был избран в правящий совет Кортоны. В том же 1524 году он умер.

Превосходные ученые4 По мнению выдающихся ученых, слава Синьорелли не соответствует его заслугам, но, возможно, она превосходит их. Он был искусным рисовальщиком, который поражает нас своими исследованиями анатомии, позы, перспективы и ракурса, а также забавляет использованием человеческих фигур в композиции и орнаменте. Иногда в своих мадоннах он достигает ноты нежности, а ангелы-музыканты в Лорето очаровывают взыскательные умы. Но в остальном он был апостолом тела как анатомии; он не придал ему ни чувственной мягкости, ни сладострастной грации, ни великолепия цвета, ни магии света и тени; он редко осознавал, что функция тела — быть внешним выражением и инструментом тонкого и неосязаемого духа или характера, и что суверенная задача искусства — найти и раскрыть эту душу сквозь пелену плоти. Микеланджело перенял у Синьорелли это идолопоклонство перед анатомией, эту потерю цели в средствах, и в Страшном суде Сикстинской капеллы он повторил в большем масштабе физиологическое безумие фресок из Орвието; но на потолке той же капеллы и в своей скульптуре он использовал тело как голос души. При Синьорелли живопись в один шаг перешла от ужасов и нежности средневекового искусства к напряженным и бездушным преувеличениям барокко.

В четырнадцатом веке Сиена почти не отставала от Флоренции в торговле, управлении и искусстве. В пятнадцатом она истощила себя таким фанатичным насилием фракций, с которым не мог сравниться ни один город в Европе. Пять партий — монти, холмы, как называли их сиенцы, — поочередно правили городом; каждая из них в свою очередь была свергнута революцией, а ее наиболее влиятельные члены, иногда насчитывавшие тысячи человек, были изгнаны. Об ожесточенности этих распрей можно судить по клятве, которую дали две фракции, чтобы положить им конец (1494). Потрясенный очевидец описывает, как они торжественно собрались глубокой ночью, в отдельных приделах, в огромном и тускло освещенном соборе.

Были зачитаны условия мира, занимавшие восемь страниц, а также клятва самого ужасного рода, полная проклятий, наговоров, отлучений, призывов зла, конфискаций товаров и стольких других бед, что слушать ее было страшно; даже в час смерти никакое таинство не должно было спасти, а скорее усугубить проклятие тех, кто нарушит условия; так что я… полагаю, что никогда не было произнесено или услышано более ужасной или страшной клятвы. Затем нотариусы по обе стороны алтаря записали имена всех граждан, которые поклялись на распятии, которых было по одному с каждой стороны; и каждая пара той или иной фракции поцеловалась, и зазвонили церковные колокола, и Te Deum laudamus пели с органами и хором, пока присягали.5

Из этой суматохи возникла доминирующая семья — Петруччи. В 1497 году Пандольфо Петруччи стал диктатором, принял титул il Magnifico и предложил подарить Сиене порядок, мир и джентльменское самодержавие, которые были уделом Флоренции при Медичи. Пандольфо был умен и всегда вставал на ноги после любого кризиса, даже избежав мести Цезаря Борджиа; он покровительствовал искусству с некоторой дискриминацией; но он так часто прибегал к тайным убийствам, что его смерть (1512) была отпразднована со всеобщим одобрением. В 1525 году отчаявшийся город заплатил императору Карлу V 15 000 дукатов, чтобы тот взял его под свою защиту.

В светлые промежутки мира сиенское искусство пережило свой последний взлет. Антонио Бариле продолжил средневековую традицию дивной резьбы по дереву. Лоренцо ди Мариано построил в церкви Фонтегиуста высокий алтарь классической красоты. Якопо делла Кверча взял свой псевдоним от деревни в глубинке Сиены. Его ранние скульптуры финансировал Орландо Малевольти, который, таким образом, оправдывал свое название «Злые лица». Когда Орландо был изгнан за проигрыш в политике, Якопо уехал из Сиены в Лукку (1390), где создал величественную гробницу для Иларии дель Карретто. После неудачного соперничества с Донателло и Брунеллеско во Флоренции он отправился в Болонью, где вырезал над и вдоль портала Сан-Петронио мраморные статуи и рельефы, которые относятся к лучшим скульптурам эпохи Возрождения (1425–8). Микеланджело увидел их там семьдесят лет спустя, восхитился энергичностью обнаженных и мужественных фигур и на какое-то время нашел в них вдохновение и стимул. Вернувшись в Сиену, Якопо провел большую часть следующих десяти лет над своим шедевром, Фонте Гайя. На основании фонтана Геи он вырезал из мрамора рельеф Девы Марии как официальной властительницы города; вокруг нее он изобразил семь кардинальных добродетелей; для пущей убедительности он добавил сцены из Ветхого Завета и заполнил уцелевшие места детьми и животными — все это с силой замысла и исполнения, предвосхитившей Микеланджело. За эту работу Сиена переименовала его в Якопо делла Фонте и заплатила ему 2200 крон (55 000 долларов?). Он умер в возрасте шестидесяти четырех лет, измученный своим искусством и оплакиваемый горожанами.

На протяжении почти всего XIV и XV веков гордый город привлекал сотню художников любого происхождения, чтобы сделать свой собор архитектурной жемчужиной Италии. С 1413 по 1423 год Доменико дель Коро, мастер интарсии, руководил работами в соборе; он, Маттео ди Джованни, Доменико Беккафуми, Пинтуриккьо и многие другие инкрустировали пол великого святилища мраморной маркетри, изображающей эпизоды из Священного Писания и делающей это самое замечательное церковное покрытие в мире. Антонио Федериги вырезал для собора две прекрасные крестильные купели, а Лоренцо Веккьетта отлил для него из бронзы ослепительный табернакль. Сано ди Маттео возвел Лоджию делла Мерканция на Кампо (1417–38), а Веккьетта и Федериги украсили ее колонны гармоничными скульптурами. В четырнадцатом веке появилось несколько знаменитых дворцов — Салимбени, Буонсиньори, Сарацини, Гроттанелли… А около 1470 года Бернардо Росселлино предоставил планы флорентийского дворца в стиле для семьи Пикколомини. Андреа Брегно спроектировал для Пикколомини алтарь в соборе (1481); а кардинал Франческо Пикколомини построил в качестве пристройки к дуомо библиотеку (1495) для хранения книг и рукописей, завещанных ему его дядей Пием II. Лоренцо ди Мариано подарил библиотеке один из самых красивых порталов в Италии, а Пинтуриккьо и его помощники (1503–8 гг.) написали на стенах, в превосходных архитектурных рамах, восхитительные фрески, изображающие сцены из жизни ученого Папы.

Сиена пятнадцатого века была богата художниками второго плана. Таддео Бартоли, Доменико ди Бартоло, Лоренцо ди Пьетро по прозвищу Веккьетта, Стефано ди Джованни по прозвищу Сассетта, Сани ди Пьетро, Маттео ди Джованни, Франческо ди Джорджио — все они продолжали сильную религиозную традицию сиенского искусства, изображая набожные темы и мрачных святых, часто в жестких и тесных полиптихах, как будто решив навсегда продлить Средние века. Сассетта, недавно вернувший себе славу благодаря мимолетному капризу критиков, написал простыми линиями и красками очаровательную процессию волхвов и сопровождающих, степенно движущуюся через горные перевалы к колыбели Христа; он описал в изящном триптихе рождение Девы Марии; отпраздновал свадьбу святого Франциска с нищетой; и умер в 1450 году, «пронзенный насквозь резким юго-западным ветром».5a

Только к концу века в Сиене появился художник, чье имя, доброе или злое, прогремело на всю Италию. Его настоящее имя было Джованни Антонио Бацци, но современники-шутники прозвали его Содома, потому что он был таким откровенным каталитом. Он принял это прозвище с юмором, как титул, которого многие заслуживали, но не смогли получить. Родившись в Верчелли (1477), он переехал в Милан и, возможно, учился живописи и педерастии у Леонардо. На своей «Мадонне из Бреры» он изобразил винчианскую улыбку, а «Леду» Леонардо скопировал так хорошо, что на протяжении веков его подражание принимали за оригинал мастера. Переехав в Сиену после падения Лодовико, он выработал свой собственный стиль, изображая христианские сюжеты с языческой радостью в человеческом облике. Возможно, именно во время этого первого пребывания в Сиене Бацци написал мощного Христа в Колонне — собирающегося подвергнуться бичеванию, но физически совершенного. Для монахов Монте Оливето Маджоре он рассказал историю святого Бенедикта в серии фресок, некоторые из которых были выполнены небрежно, а некоторые настолько соблазнительно красивы, что настоятель настоял, прежде чем заплатить Содоме, чтобы обнаженные фигуры были снабжены одеждой для сохранения душевного спокойствия в монастыре.6

Когда в 1507 году банкир Агостино Чиги посетил его родную Сиену, ему понравились работы Содомы, и он пригласил его в Рим. Папа Юлий II поручил художнику расписать одну из комнат Николая V в Ватикане, но Содома так долго жил в соответствии со своим именем, что старый папа вскоре выгнал его. Его заменил Рафаэль, и Содома в скромный момент изучил стиль молодого мастера, впитав кое-что из его плавной отделки и тонкого изящества. Чиги спас Содому, поручив ему написать на вилле Чиги историю Александра и Роксаны, и вскоре Лев X, сменивший Юлия, вернул Содоме папскую благосклонность. Джованни написал для веселого Папы обнаженную Лукрецию, закалывающую себя до смерти; Лев хорошо вознаградил его и сделал кавалером ордена Христа.

Вернувшись в Сиену с этими лаврами, Содома получил множество заказов от духовенства и мирян. Несмотря на то, что он был скептиком, он писал Мадонн, почти таких же прекрасных, как у Рафаэля. Мученичество святого Себастьяна было темой, которая особенно пришлась ему по вкусу, и его исполнение этой темы во дворце Питти никогда не было превзойдено. В церкви Сан-Доменико в Сиене он изобразил Святую Екатерину, падающую в обморок, настолько реалистично, что Бальдассаре Перуцци назвал эту картину несравненной в своем роде. Занимаясь этими религиозными сюжетами, Содома скандализировал Сиену тем, что Вазари называет его «зверскими занятиями».

Его образ жизни был развратным и бесчестным, а поскольку рядом с ним всегда находились мальчики и безбородые юноши, которых он неумеренно любил, это дало ему прозвище Содома. Вместо того чтобы испытывать стыд, он превозносил его, сочиняя о нем стихи и распевая их под аккомпанемент лютни. Он любил наполнять свой дом всевозможными диковинными животными: барсуками, белками, обезьянами, катамаунтами, карликовыми ослами, барбарийскими скакунами, эльбскими пони, галками, бантамами, черепаховыми голубями и тому подобными существами…. Кроме того, у него был ворон, которого он научил говорить так хорошо, что тот подражал его голосу, особенно когда открывал дверь, и многие принимали его за своего хозяина. Остальные животные были настолько приручены, что постоянно находились рядом с ним со своими странными повадками, так что его дом напоминал настоящий Ноев ковчег.7

Он женился на женщине из хорошей семьи, но, родив ему одного ребенка, она оставила его. Исчерпав свой прием и доходы в Сиене, он отправился в Вольтерру, Пизу и Лукку (1541–2) в поисках новых покровителей. Когда и они закончились, Содома вернулся в Сиену, семь лет делил свою бедность с животными и умер в возрасте семидесяти двух лет. Он достиг в искусстве всего, что может сделать умелая рука без глубокой души, направляющей ее.

Его преемником в Сиене стал Доменико Беккафуми. Когда в 1508 году туда приехал Перуджино, Доменико изучал его стиль. Когда Перуджино уехал, Доменико искал дальнейшего обучения в Риме, знакомился с остатками классического искусства, искал секреты Рафаэля и Микеланджело. В Сиене он снова стал подражать Содоме, а затем и соперничать с ним. Синьория попросила его украсить зал Консисторио; в течение шести трудоемких лет (1529–35) он расписывал его стены сценами из римской истории; результат был технически превосходным, духовно мертвым.

Когда Беккафуми умер (1551), сиенское Возрождение было завершено. Бальдассаре Перуцци был родом из Сиены, но покинул ее ради Рима. Сиена вернулась в объятия Девы Марии и без особого дискомфорта приспособилась к Контрреформации. И по сей день она остается ортодоксальной и манит усталых и любопытных своим простым благочестием, живописным ежегодным палио, или турниром скачек (с 1659 года), и драгоценным иммунитетом к современности.

Прижатая к Тоскане на западе, Лациуму на юге и Маркам на севере и востоке, горная Умбрия возвышается то тут, то там над городами Терни, Сполето, Ассизи, Фолиньо, Перуджа, Губбио. Мы предисловим их к Фабриано — через границу в Марках — потому что Джентиле да Фабриано был прелюдией к умбрийской школе.

Джентиле — неясная, но доминирующая фигура: он писал средневековые картины в Губбио, Перудже и Марке, смутно ощущая влияние ранних сиенских живописцев, и постепенно достиг такой известности, что Пандольфо Малатеста, согласно совершенно невероятной традиции, заплатил ему 14 000 дукатов за фреску в капелле Бролетто в Брешии (ок. 1410).8 Десять лет спустя венецианский сенат заказал ему батальную сцену в зале Большого совета; Джентиле Беллини, похоже, был в то время среди его учеников. Далее мы находим его во Флоренции, где он пишет для церкви Санта-Тринита «Поклонение волхвов» (1423), которое даже гордые флорентийцы признали шедевром. Она до сих пор хранится в Уффици: яркая и живописная кавалькада королей и свиты, величественные лошади, мускусный скот, сидящие на корточках обезьяны, настороженные собаки, прекрасная Мария, все они убедительно сосредоточены на очаровательном Младенце, который кладет изучающую руку на лысую голову коленопреклоненной царственной особы; это картина, восхитительная по цвету и плавности линий, но почти примитивно невинная по перспективе и ракурсу. Папа Мартин V вызвал Джентиле в Рим, где художник оставил несколько фресок в Сан-Джованни Латерано; они исчезли, но мы можем судить об их качестве по энтузиазму Рогира ван дер Вейдена, который, увидев их, назвал Джентиле величайшим художником в Италии.9 В церкви Санта-Мария-Нуова Джентиле написал другие утраченные фрески, одна из которых заставила Микеланджело сказать Вазари: «У него была рука, подобная его имени».10 Джентиле умер в Риме в 1427 году, на пике своей славы.

Его карьера — свидетельство того, что Умбрия, к которой он принадлежал по культуре, порождала собственных гениев и стиль в искусстве. Однако в целом умбрийские художники брали пример с Сиены и продолжали религиозное настроение без перерыва от Дуччо до Перуджино и раннего Рафаэля. Ассизи был духовным источником умбрийского искусства. Церкви и легенды о святом Франциске распространили по соседним провинциям набожность, которая доминировала как в живописи, так и в архитектуре, и оттеснила языческие или светские темы, которые в других местах вторгались в итальянское искусство. Портреты редко заказывали умбрийским художникам, но частные лица, иногда используя сбережения всей жизни, заказывали художнику, обычно местному, написать Мадонну или Святое семейство для своей любимой часовни; и вряд ли была такая бедная церковь, которая могла бы собрать средства на такой символ надежды на благочестие и гордости сообщества. Так в Губбио появился свой художник Оттавиано Нелли, в Фолиньо — Никколо ди Либераторе, а в Перудже — Бонфигли, Перуджино и Пинтуриккьо.

Перуджа была самым старым, самым большим, самым богатым и самым жестоким из умбрийских городов. Расположенная на высоте шестнадцати сотен футов на почти недоступной вершине, она открывала просторный вид на окружающую страну; место было настолько благоприятным для обороны, что этруски построили или унаследовали город здесь еще до основания Рима. В 1375 году Перуджа объявила о своей независимости и в течение столетия переживала страстную фракционную борьбу, превзойденную только Сиеной. Две богатые семьи боролись за контроль над городом — его торговлей, его правительством, его бенефициями, его 40 000 душ. Одди и Бальони убивали друг друга тайком или открыто на улицах; их конфликты оплодотворяли кровью равнину, которая улыбалась под их башнями. Бальони отличались красивыми лицами и телосложением, мужеством и свирепостью. В сердце благочестивой Умбрии они презирали церковь и давали себе языческие имена — Эрколе, Тройло, Асканио, Аннибале, Аталанта, Пенелопа, Лавиния, Зенобия. В 1445 году Бальони отразили попытку Одди захватить Перуджу; после этого они правили городом как деспоты, хотя формально признавали его папской вотчиной. Пусть собственный историк Перуджи, Франческо Матараццо, опишет правление Бальони:

С того дня, как Одди были изгнаны, наш город становился все хуже и хуже. Все молодые люди занялись оружейным ремеслом. Их жизнь была беспорядочной, и каждый день происходили различные эксцессы, а город утратил всякий разум и справедливость. Каждый управлял по своему усмотрению, своей властью и королевской рукой. Папа прислал множество легатов, чтобы они привели город в порядок. Но все, кто приходил, возвращались назад в страхе быть разорванными на куски, ибо Бальони грозились выбросить некоторых из окон дворца, так что ни один кардинал или другой легат не смел приблизиться к Перудже, если он не был их другом. И город был доведен до такого бедственного состояния, что самые беззаконные люди ценились больше всего; и те, кто убивал двух или трех человек, ходили по дворцу, как им вздумается, и шли с мечом или пиньяром, чтобы поговорить с подестой и другими магистратами. Каждый достойный человек был растерзан брадобреями, которым благоволили вельможи, и ни один гражданин не мог назвать свое имущество собственным. Дворяне отнимали то у одного, то у другого имущество и землю. Все должности были проданы или подавлены, а налоги и поборы были столь ужасны, что все плакали.11

Что можно сделать, спросил кардинал у папы Александра VI, с «этими демонами, которые не боятся святой воды»?12

Расправившись с Одди, Бальони разделились на новые группировки и вступили в одну из самых кровавых междоусобиц эпохи Возрождения. Аталанта Бальони, оставшись вдовой после убийства мужа, утешала себя красотой своего сына Грифонетто, которого Матараццо описывает как еще одного Ганимеда. Ее счастье, казалось, было полностью восстановлено, когда он женился на Зенобии Сфорца, чья красота соответствовала его собственной. Но второстепенная ветвь Бальони замышляет свергнуть правящую ветвь — Асторре, Гвидо, Симонетто и Джанпаоло. Ценя храбрость Грифонетто, заговорщики склонили его к своему плану, заставив поверить в то, что Джанпаоло соблазнил его молодую жену. Однажды ночью в 1500 году, когда главные семейства Бальони покинули свои замки и собрались в Перудже на свадьбу Асторре и Лавинии, заговорщики напали на них в постели и убили всех, кроме одного из них. Джанпаоло спасся, перебираясь по крышам, спрятавшись ночью у испуганных студентов университета, переодевшись в схоластическую мантию и выйдя на рассвете через городские ворота. Аталанта, с ужасом узнав, что ее сын участвовал в этих убийствах, прогнала его от себя с проклятиями. Убийцы разбежались, оставив Грифонетто бездомным и одиноким в городе. На следующий день Джанпаоло с вооруженным эскортом снова вошел в Перуджу и наткнулся на Грифонетто на площади. Он хотел пощадить юношу, но солдаты смертельно ранили Грифонетто, прежде чем Джанпаоло смог их остановить. Аталанта и Зенобия вышли из своего укрытия и увидели, что сын и муж умирают на улице. Аталанта опустилась перед ним на колени, забрала свои проклятия, благословила его и попросила простить тех, кто его убил. Затем, говорит Матараццо, «благородный юноша протянул правую руку к своей юной матери, сжал ее белую руку и тут же испустил дух из своего прекрасного тела».13 В это время в Перудже писали картины Перуджино и Рафаэль.

По подозрению в соучастии в заговоре Джанпаоло расправился с сотней человек на улицах или в соборе; он приказал украсить Палаццо Комунале головами убитых, а их портреты повесить вниз головой; это был значительный заказ для перуджийского искусства. После этого он правил городом безраздельно, пока не уступил Юлию II (1506) и не согласился править в качестве наместника папы. Но он не знал, как управлять, кроме как с помощью убийств. В 1520 году Лев X, уставший от его преступлений, заманил его в Рим и обезглавил в замке Сант-Анджело; это была одна из форм дипломатии эпохи Возрождения. Другие Бальони некоторое время сохраняли свою власть, но после убийства Малатестой Бальони папского легата папа Павел III послал войска, чтобы окончательно завладеть городом как церковным уделом (1534).

Под этим плащом и кинжалом литература и искусство удивительно процветали; тот же самый страстный темперамент, который поклонялся Деве Марии, попирал кардиналов и убивал близких родственников, мог почувствовать жар творческого письма или закалить себя в дисциплине искусства. Книга Матараццо «Cronaca della Città di Perugia», описывающая зенит правления Бальони, является одним из самых ярких литературных произведений эпохи Возрождения. Коммерция еще до прихода к власти Бальони накопила достаточно богатств, чтобы построить массивный готический Палаццо Комунале (1280–1333) и украсить его и прилегающую к нему Коллегио дель Камбио (1452–6) — Торговую палату — одними из лучших произведений искусства в Италии. В Колледжио были установлены судебный трон и скамья для ростовщиков, украшенные такой изысканной резьбой, что никто не мог упрекнуть предпринимателей Перуджи в отсутствии вкуса. В церкви Сан-Доменико были хоры (1476), почти столь же элегантные, и знаменитая капелла Розария, спроектированная Агостино ди Дуччо. Агостино колебался между скульптурой и архитектурой; обычно он совмещал их, как, например, в оратории или молитвенной капелле Сан-Бернардино (1461), где он покрыл почти весь фасад статуями, рельефами, арабесками и другими украшениями. Не украшенная поверхность всегда возбуждала итальянского художника.

По меньшей мере пятнадцать живописцев были заняты решением подобных задач в Перудже. Их лидером в юности Перуджино был Бенедетто Бонфигли. Очевидно, благодаря общению с Доменико Венециано или Пьеро делла Франческа или изучению фресок, написанных Беноццо Гоццоли в Монтефалько, Бенедетто узнал кое-что о новых техниках, которые Мазолино, Масаччо, Уччелло и другие разработали во Флоренции. Когда он писал фрески для Палаццо Комунале, он продемонстрировал новое для умбрийских художников знание перспективы, хотя его фигуры имели стереотипные лица и были окутаны бесформенными драпировками. Младший соперник, Фьоренцо ди Лоренцо, сравнялся с Бенедетто в тусклости красок, превзошел его в деликатности чувств и изредка в изяществе. И Бонфигли, и Фьоренцо, следуя перуджийской традиции, обучали двух мастеров, которые привели умбрийскую живопись к кульминации.

Бернардино Бетти, прозванный Пинтуриккьо, учился темперному и фресковому искусству у Фьоренцо, но так и не перенял масляную технику, которая пришла к Перуджино от флорентийцев. В 1481 году, в возрасте двадцати семи лет, он сопровождал Перуджино в Рим и покрыл панно в Сикстинской капелле безжизненным «Крещением Христа». Но он исправился, и когда Иннокентий VIII поручил ему украсить лоджию дворца Бельведер, он начал новую линию, написав виды Генуи, Милана, Флоренции, Венеции, Неаполя и Рима. Его рисунки были несовершенны, но в его картинах было приятное качество пленэра, которое привлекло Александра VI. Гениальный Борджиа, желая украсить свои покои в Ватикане, поручил Пинтуриккьо и нескольким помощникам расписать стены и потолки фресками с пророками, сивиллами, музыкантами, учеными, святыми, мадоннами и, возможно, любовницей. Эти росписи настолько понравились Папе, что когда для него были спроектированы апартаменты в замке Сант-Анджело, он пригласил художника изобразить там некоторые эпизоды из конфликта Папы с Карлом VIII (1495). К этому времени Перуджа узнала о славе Пинтуриккьо, позвала его домой, а церковь Санта-Мария-де-Фосси попросила у него алтарный образ. Он ответил Девой, Младенцем и Святым Иоанном, который удовлетворил всех, кроме профессионалов. В Сиене, как мы уже видели, он сделал библиотеку Пикколомини сияющей благодаря яркому изображению жизни и легенды Пия II; и, несмотря на многие технические недостатки, это живописное повествование делает комнату одним из самых восхитительных остатков искусства эпохи Возрождения. Потратив пять лет на эту работу, Пинтуриккьо отправился в Рим и разделил унижение от успеха Рафаэля. После этого он исчез с художественной сцены, возможно, из-за болезни, а возможно, потому что Перуджино и Рафаэль так явно превосходили его. Сомнительная история сообщает, что он умер от голода в Сиене в возрасте пятидесяти девяти лет (1513).14

Пьетро Перуджино получил эту фамилию потому, что сделал Перуджу своим домом; в самой Перудже его всегда называли по фамилии Ваннуччи. Он родился в близлежащем Читта-делла-Пьеве (1446), но в возрасте девяти лет был отправлен в Перуджу и поступил в ученики к художнику, личность которого была неясна. По словам Вазари, его учитель считал флорентийских живописцев лучшими в Италии и посоветовал юноше отправиться учиться туда. Пьетро отправился туда, тщательно скопировал фрески Масаччо и поступил подмастерьем или помощником к Верроккьо. Леонардо поступил в мастерскую Верроккьо около 1468 года; очень вероятно, что Перуджино познакомился с ним и, хотя был на шесть лет старше, не преминул поучиться у него некоторым качествам отделки и изящества, а также лучшему владению перспективой, колоритом и маслом. Эти навыки уже проявились в «Святом Себастьяне» Перуджино (Лувр), вместе с красивой архитектурной декорацией и пейзажем, таким же безмятежным, как лицо пронзенного святого. После ухода Верроккьо Перуджино вернулся к умбрийскому стилю смиренных и нежных мадонн, и через него более жесткие и реалистичные традиции флорентийской живописи, возможно, смягчились до более теплого идеализма Фра Бартоломмео и Андреа дель Сарто.

К 1481 году Перуджино, которому уже исполнилось тридцать пять лет, завоевал достаточную репутацию, чтобы Сикст IV пригласил его в Рим. В Сикстинской капелле он написал несколько фресок, из которых лучше всего сохранилась картина «Христос, вручающий ключи Петру». Она слишком формальна и условна в своей симметричной композиции; но здесь, впервые в живописи, воздух с его тонкими градациями света становится отчетливым и почти осязаемым элементом картины; драпировки, столь стереотипные у Бонфигли, здесь подтянуты и сморщены в жизнь; А несколько лиц доведены до поразительной индивидуальности — Иисус, Петр, Синьорелли и, не в последнюю очередь, крупный, ростовой, чувственный, бесстрастный лик самого Перуджино, превращенного по случаю в ученика Христа.

В 1486 году Перуджино снова оказался во Флоренции, поскольку в архивах города сохранилась запись о его аресте за преступное нападение. Он и его друг замаскировались и, вооружившись дубинками, поджидали в темноте декабрьской ночи избранного врага. Их обнаружили прежде, чем они успели причинить вред. Друг был изгнан, а Перуджино оштрафован на десять флоринов.15 После очередного перерыва в Риме он открыл боттегу во Флоренции (1492), нанял помощников и начал создавать картины, не всегда тщательно законченные, для близких и дальних заказчиков. Для братства Джезуати он сделал «Пьета», чья меланхоличная Дева и задумчивая Магдалина должны были быть повторены им и его помощниками в сотне вариаций для любого процветающего учреждения или человека. Мадонна со святыми попала в Вену, другая — в Кремону, третья — в Фано, еще одна — Мадонна во славе — в Перуджу, третья — в Ватикан; еще одна находится в Уффици. Соперники обвиняли его в том, что он превратил свою мастерскую в фабрику; они считали скандальным, что он так разбогател и разжирел. Он улыбался и поднимал цены. Когда Венеция пригласила его расписать две панели в герцогском дворце, предложив 400 дукатов (5000 долларов?), он потребовал 800, а когда их не получили, остался во Флоренции. Он цеплялся за наличные, а кредиты пускал на ветер. Он не делал вид, что презирает богатство; он решил не голодать, когда его кисть начала дрожать; он купил недвижимость во Флоренции и Перудже и был обязан приземлиться хотя бы на одну ногу после любого переворота. Его автопортрет в Камбио в Перудже (1500) — удивительно честная исповедь. Пухлое лицо, крупный нос, волосы, небрежно ниспадающие из-под тесной красной шапочки, глаза спокойные, но проницательные, губы слегка презрительные, тяжелая шея и мощный каркас: это был человек, которого трудно обмануть, готовый к битве, уверенный в себе и не имеющий высокого мнения о человеческой расе. «Он не был религиозным человеком, — говорит Вазари, — и никогда бы не поверил в бессмертие души».16

Его скептицизм и коммерческий подход не мешали ему иногда проявлять щедрость,17 или создать некоторые из самых нежных набожных картин эпохи Возрождения. Он написал милую Мадонну для Чертозы ди Павия (ныне в Лондоне); а Магдалина, приписываемая ему в Лувре, настолько справедливая грешница, что не нужно божественного милосердия, чтобы простить ее. Для монахинь Санта-Клары во Флоренции он написал «Погребение», в котором женщины обладают редкой красотой черт, а лица стариков подвели итог своей жизни, и линии композиции встретились на бескровном трупе Христа, а пейзаж со стройными деревьями на скалистых склонах и далеким городом на тихой бухте навеял атмосферу спокойствия на сцену смерти и скорби. Этот человек умел не только рисовать, но и продавать.

Его успех во Флоренции окончательно убедил перуджийцев в его ценности. Когда купцы Камбио решили украсить свой Колледжо, они опустошили свои карманы от запоздалой щедрости и предложили это задание Пьетро Ваннуччи. Следуя настроениям эпохи и предложениям местного ученого, они попросили украсить зал для аудиенций сочетанием христианских и языческих сюжетов: на потолке — семь планет и знаки зодиака; на одной стене — Рождество Христово и Преображение; на другой — Вечный Отец, пророки и шесть языческих сивилл, предваряющих работы Микеланджело; на третьей стене — четыре классические добродетели, каждая из которых проиллюстрирована языческими героями: Благоразумие — Нума, Сократ и Фабий; Справедливость — Питтак, Фурий и Траян; Стойкость — Луций, Леонид и Гораций Кодекс; Воздержание — Перикл, Цинциннат и Сципион. Все это, судя по всему, было выполнено Перуджино и его помощниками, включая Рафаэля, в 1500 году, в тот самый год, когда междоусобица Бальони захлестнула улицы Перуджи. Когда кровь была смыта, горожане могли стекаться сюда, чтобы увидеть новую красоту Камбио. Возможно, они находили языческих богатырей немного деревянными и хотели, чтобы Перуджино показал их не позирующими, а вовлеченными в какое-то действие, которое придало бы им жизни. Но Давид был величественным, Эритрейская Сибилла — почти такой же грациозной, как рафаэлевская Мадонна, а Вечный Отец — удивительно хорошей концепцией для атеиста. На этих стенах, на шестидесятом году жизни, Перуджино достиг полноты своих сил. В 1501 году благодарный город сделал его муниципальным приором.

После этого зенита он быстро пошел на спад. В 1502 году он написал «Венчание Богородицы», которому Рафаэль подражал два года спустя в Спозалицио. Около 1503 года он вернулся во Флоренцию. Его не обрадовало то, что в городе кипит шум по поводу «Давида» Микеланджело; он был среди художников, вызванных для обсуждения того, где должна быть размещена фигура, и его мнение было отвергнуто самим скульптором. Встретившись вскоре после этого, они обменялись оскорблениями; Микеланджело, которому тогда было двадцать девять лет, назвал Перуджино тупицей и заявил, что его искусство «древнее и абсурдное».18 Перуджино подал на него в суд за клевету, но не получил ничего, кроме насмешек. В 1505 году он согласился закончить для «Аннунциаты» «Изложение», начатое покойным Филиппино Липпи, и добавить к нему «Успение Богородицы». Он закончил работу Филиппино с мастерством и быстротой; но в «Успении» он повторил столько фигур, которые использовал в предыдущих картинах, что флорентийские художники (все еще завидовавшие его кундам) осудили его за нечестность и леность. В гневе он покинул город и поселился в Перудже.

Неизбежное поражение возраста от молодости повторилось, когда он принял приглашение Юлия II украсить комнату в Ватикане (1507). Когда он уже немного продвинулся, появился его бывший ученик, Рафаэль, и сметал все на своем пути. Перуджино покинул Рим с тяжелым сердцем. Вернувшись в Перуджу, он искал заказы и продолжал работать до конца. Он начал (1514) и, по-видимому, закончил (1520) сложный алтарный образ для церкви Сант-Агостино, в котором вновь излагается история Христа. Для церкви Мадонны делле Лагриме в Треви он написал (1521) Поклонение волхвов, которое, несмотря на некоторую парализованность рисунка, является удивительным произведением для семидесятипятилетнего человека. В 1523 году, когда он писал картину на в соседнем Фонтиньяно, он пал жертвой чумы или, возможно, умер от старости и усталости. По преданию, он отказался от последних таинств, заявив, что предпочитает посмотреть, что произойдет на том свете с упрямой нераскаянной душой.19 Он был похоронен в неосвященной земле20.

Всем известны недостатки живописи Перуджино — преувеличенные чувства, тоскливая и искусственная набожность, стереотипные овальные лица и волосы, украшенные лентами, головы, регулярно склоненные вперед в знак скромности, даже у сурового Катона и смелого Леонида. Европа и Америка могут показать сотню Перуджино этого повторяющегося типа; мастер был скорее плодовит, чем изобретателен. Его картинам не хватает действия и жизненной силы; они отражают скорее потребности умбрийской набожности, чем реалии и значимость жизни. И все же в них есть многое, что может порадовать душу, достаточно зрелую, чтобы преодолеть утонченность: живое качество света, скромная прелесть женщин, бородатое величие стариков, мягкие и спокойные цвета, благодатные пейзажи, покрывающие миром все трагедии.

Когда Перуджино вернулся в Перуджу в 1499 году после долгого пребывания во Флоренции, он привнес в умбрийскую живопись техническое мастерство, но не критический талант флорентийцев. После смерти он преданно передал эти навыки своим соратникам и ученикам — Пинтуриккьо, Франческо Убертино «II Бачиакка», Джованни ди Пьетро «Ло Спанья» и Рафаэлю. Мастер выполнил свою задачу: он обогатил и передал свое наследие, а также подготовил ученика, который должен был превзойти его. Рафаэль — это Перуджино, безупречный, совершенный и законченный.

МАНТУА повезло: на протяжении всего Ренессанса здесь была только одна правящая семья, и ее избавили от потрясений, связанных с революциями, убийствами при дворе и государственными переворотами. Когда Луиджи Гонзага стал capitano del popolo (1328), власть его дома была настолько прочной, что он мог время от времени покидать свою столицу и наниматься в другие города в качестве генерала — обычай, которому следовали его преемники на протяжении нескольких поколений. Его праправнук Джанфранческо I был возведен в достоинство маркиза (1432) их теоретическим государем императором Сигизмундом, и этот титул стал наследственным в семье Гонзага, пока не был заменен на еще более высокий титул герцога (1530). Джан был хорошим правителем. Он осушал болота, развивал сельское хозяйство и промышленность, поддерживал искусство и привез в Мантую для воспитания своих детей одного из самых благородных деятелей в истории образования.

Витторино получил свою фамилию от родного города Фельтре на северо-востоке Италии. Уловив зуд классической эрудиции, охвативший Италию XV века подобно эпидемии, он отправился в Падую и изучал латынь, греческий, математику и риторику у разных мастеров; одному из них он платил тем, что служил у него прислугой. После окончания университета он открыл школу для мальчиков. Он выбирал учеников по их таланту и усердию, а не по родословной или средствам; богатых учеников он заставлял платить по средствам, а с бедных не брал ничего. Он не терпел бездельников, требовал усердной работы и поддерживал строгую дисциплину. Поскольку в шумной атмосфере университетского города это оказалось непросто, Витторино перевел свою школу в Венецию (1423). В 1425 году он принял приглашение Джанфранческо приехать в Мантую и обучать избранную группу мальчиков и девочек. Среди них были четыре сына и дочь маркиза, дочь Франческо Сфорца и некоторые другие отпрыски итальянских правящих семей.

Маркиз предоставил школе виллу, известную как Casa Zojosa, или «Радостный дом». Витторино превратил ее в полумонашеское заведение, в котором он и его ученики жили просто, питались разумно и посвятили себя классическому идеалу здорового духа в здоровом теле. Сам Витторино был не только ученым, но и спортсменом, искусным фехтовальщиком и наездником, настолько хорошо ориентирующимся в погоде, что носил одинаковую одежду зимой и летом, а в сильный мороз ходил в одних сандалиях. Склонный к чувственности и гневу, он контролировал свою плоть периодическими постами и ежедневной поркой; современники считали, что он оставался девственником до самой смерти.

Чтобы подавить инстинкты и сформировать здравый характер своих учеников, он прежде всего требовал от них регулярности в религиозных обрядах и прививал им сильное религиозное чувство. Он сурово порицал всякое сквернословие, непристойность или вульгарность языка, наказывал любой выпад в сторону гневного спора и считал ложь почти смертным преступлением. Однако ему не нужно было говорить, как предупреждала Полициана жена Лоренцо, что он воспитывает принцев, которые однажды могут столкнуться с задачами управления или войны. Чтобы сделать их тела здоровыми и сильными, он обучал их всевозможным гимнастическим упражнениям, бегу, верховой езде, прыжкам, борьбе, фехтованию и военным упражнениям; он приучал их переносить трудности без травм и жалоб; хотя в своей этике он отвергал средневековое презрение к телу, но вместе с греками признавал роль физического здоровья в округлом совершенстве человека. И как он формировал тело своих учеников атлетикой и трудом, а характер — религией и дисциплиной, так он воспитывал их вкус обучением живописи и музыке, а ум — математике, латыни, греческому и античной классике; он надеялся соединить в своих учениках добродетели христианского поведения с острой ясностью языческого интеллекта и эстетической чувствительностью людей эпохи Возрождения. Ренессансный идеал полного человека — универсального человека, здорового телом, сильного характером, богатого умом, — впервые был сформулирован Витторино да Фельтре.

Слава о его методах распространилась по Италии и за ее пределами. Многие гости приезжали в Мантую, чтобы увидеть не маркиза, а его педагога. Отцы вымаливали у Джанфранческо привилегию зачислить своих сыновей в эту «школу принцев». Он согласился, и под руку Витторино попали такие известные впоследствии личности, как Федериго Урбинский, Франческо да Кастильоне и Таддео Манфреди. Наиболее перспективные ученики пользовались личным вниманием мастера; они жили с ним под его собственной крышей и получали бесценные уроки от ежедневного общения с честными и умными людьми. Витторино настаивал на том, чтобы в школу принимали и бедных, но квалифицированных учеников; он убедил маркиза выделить средства, помещения и помощников учителей для обучения и содержания шестидесяти бедных учеников одновременно; а когда этих средств не хватало, Витторино восполнял разницу из своих скромных средств. Когда он умер (1446), выяснилось, что он не оставил достаточно средств для оплаты своих похорон.

Лодовико Гонзага, сменивший Джанфранческо на посту маркиза Мантуи (1444), был заслугой своего учителя. Когда Витторино взял его под руку, Лодовико был одиннадцатилетним мальчиком, толстым и вялым. Витторино научил его контролировать свой аппетит и делать себя пригодным для выполнения всех государственных задач. Лодовико прекрасно справлялся с этими обязанностями и после смерти оставил свое государство процветающим. Как истинный принц эпохи Возрождения, он использовал часть своего богатства для развития литературы и искусства. Он собрал прекрасную библиотеку, в основном из латинских классиков; нанял миниатюристов для иллюминирования «Энеиды» и «Божественной комедии»; основал первый печатный станок в Мантуе. Полициан, Пико делла Мирандола, Филельфо, Гуарино да Верона, Платина были среди гуманистов, которые в то или иное время принимали его щедрость и жили при его дворе.1 По его приглашению из Флоренции приехал Леон Баттиста Альберти, который спроектировал капеллу Инкороната в соборе, а также церкви Сант-Андреа и Сан-Себастьяно. Приехал и Донателло, изготовивший бронзовый бюст Лодовико. А в 1460 году маркиз привлек к себе на службу одного из величайших художников эпохи Возрождения.

Он родился в Изола-ди-Картура, недалеко от Падуи, за тринадцать лет до Боттичелли; чтобы оценить достижения Мантеньи, мы должны проследить его путь во времени. Он был зачислен в гильдию живописцев в Падуе, когда ему было всего десять лет. Франческо Скварчоне был тогда самым известным учителем живописи не только в Падуе, но и во всей Италии. Андреа поступил в его школу и так быстро продвигался вперед, что Скварчоне взял его в свой дом и принял как сына. Вдохновленный гуманистами, Скварчоне собрал в своей мастерской все значительные остатки классической скульптуры и архитектуры, которые смог унести и перевезти, и велел своим ученикам копировать их снова и снова как образцы сильного, сдержанного и гармоничного дизайна. Мантенья повиновался с энтузиазмом; он влюбился в римскую античность, идеализировал ее героев и так восхищался ее искусством, что половина его картин имеет римские архитектурные фоны, а половина его фигур, независимо от нации и времени, несут на себе римскую печать и одежду. Его искусство выиграло и пострадало от этого юношеского увлечения; он научился у этих образцов величественному достоинству и суровой чистоте замысла, но так и не смог полностью освободить свою живопись от окаменевшего спокойствия скульптурных форм. Когда Донателло приехал в Падую, Мантенья, будучи еще двенадцатилетним мальчиком, снова почувствовал влияние скульптуры, а также мощный импульс к реализму. В то же время он был очарован новой наукой о перспективе, недавно разработанной во Флоренции Мазолино, Уччелло и Масаччо; Андреа изучил все ее правила и шокировал современников немилосердными в своей правде укорочениями.

В 1448 году Скварчоне получил заказ на роспись фресок в церкви монахов Эремитани в Падуе. Он поручил эту работу двум любимым ученикам: Никколо Пиццоло и Мантеньи. Никколо закончил одно панно в превосходном стиле, а затем погиб в драке. Андреа, которому уже исполнилось семнадцать, продолжил работу, и восемь панно, которые он написал в течение следующих семи лет, сделали его известным от одного конца Италии до другого. Темы были средневековыми, трактовка — революционной: фоны классической архитектуры были тщательно детализированы, мужественное телосложение и сверкающие доспехи римских солдат смешивались с мрачными чертами христианских святых; язычество и христианство были объединены в этих фресках ярче, чем на всех страницах гуманистов. Рисунок достиг здесь новой точности и изящества, перспектива предстала в кропотливом совершенстве. Редко когда в живописи можно было увидеть столь великолепную по форме и осанке фигуру, как солдат, охраняющий святого перед римским судьей, или столь мрачно реалистичную, как палач, поднимающий свою дубину, чтобы выбить мученику мозги. Художники приезжали из дальних городов, чтобы изучить технику удивительного падуанского юноши. — Все фрески, кроме двух, были уничтожены во время Второй мировой войны.

Якопо Беллини, сам известный художник и уже (в 1454 году) отец живописцев, которым суждено было затмить его славу, увидел эти панели в работе, увлекся Андреа и предложил ему свою дочь в жены. Мантенья согласился. Скварчоне воспротивился этому союзу и наказал Мантенью за бегство из родного дома, осудив фрески Эремитани как чопорные и бледные подражания мраморным антикам. Что еще более примечательно, Беллини удалось передать Андреа намек на то, что в этом обвинении есть доля правды.2 Примечательно, что вспыльчивый художник принял критику и извлек из нее пользу, перейдя от изучения статуй к пристальному наблюдению за жизнью во всей ее реальности и деталях. В последние два панно серии «Эремитани» он включил десять портретов современников, и один из них, приземистый и толстый, был Скварчоне.

Расторгнув контракт со своим учителем, Мантенья теперь мог свободно принять некоторые из приглашений, которые его осаждали. Лодовико Гонзага предложил ему заказ в Мантуе (1456); Андреа задержал его на четыре года, а тем временем в Вероне он написал для церкви Сан-Дзено полиптих, который и по сей день делает это благородное сооружение целью паломничества. На центральной панели, среди величественного обрамления римских колонн, карниза и фронтона, Дева Мария держит на руках своего Младенца, а ангелы-музыканты и хористы обнимают их; под ней мощное Распятие показывает римских солдат, бросающих кости за одежды Христа; а слева Елеонский сад представляет собой суровый пейзаж, который Леонардо, возможно, изучал для своей «Девы со скал». Этот полиптих — одна из величайших картин эпохи Возрождения.*

После трех лет пребывания в Вероне Мантенья наконец согласился отправиться в Мантую (1460); и там, за исключением кратких пребываний во Флоренции и Болонье и двух лет в Риме, он оставался до самой смерти. Лодовико предоставил ему дом, топливо, кукурузу и пятнадцать дукатов (375 долларов) в месяц. Андреа украшал дворцы, капеллы и виллы трех последующих маркизов. Единственное, что сохранилось в Мантуе от его трудов, — это знаменитые фрески в герцогском дворце, в частности, в Зале Обрученных, названном и украшенном в честь помолвки сына Лодовико Федериго с Маргаритой Баварской. Сюжет был прост — правящая семья: маркиз, его жена, дети, некоторые придворные и кардинал Франческо Гонзага, которого отец Лодовико приветствовал по возвращении молодого прелата из Рима. Здесь была галерея удивительно реалистичных портретов, среди которых был и сам Мантенья, выглядевший старше своих сорока трех лет, с морщинами на лице и впадинами под глазами.

Лодовико тоже быстро старел, и последние годы его жизни были омрачены бедами. Две его дочери были уродливы; войны поглощали его доходы; в 1478 году чума настолько опустошила Мантую, что экономическая жизнь почти остановилась, государственные доходы упали, а жалованье Мантеньи было одним из многих, которые на некоторое время остались невыплаченными. Художник написал Лодовико письмо с упреками; маркиз ответил мягкой просьбой о терпении. Чума прошла, но Лодовико не пережил ее. При его сыне Федериго (1478–84) Мантенья начал, а при сыне Федериго Джанфранческо (1484–1519) завершил свою лучшую работу — «Триумф Цезаря». Эти девять картин, написанных темперой на холсте, предназначались для Корте Веккья герцогского дворца; они были проданы Карлу I Английскому нуждающимся герцогом Мантуанским и сейчас находятся в Хэмптон-Корте. Огромный фриз длиной восемьдесят восемь футов изображает процессию солдат, жрецов, пленников, рабов, музыкантов, нищих, слонов, быков, штандартов, трофеев и трофеев, которые сопровождают Цезаря, едущего на колеснице и увенчанного богиней Победы. Здесь Мантенья возвращается к своей первой любви — классическому Риму; он снова пишет, как скульптор, но его фигуры движутся с жизнью и действием; глаз увлекается, несмотря на сотню живописных деталей, к кульминационной коронации; все мастерство живописца — композиция, рисунок, перспектива, тщательная наблюдательность — входит в работу и делает ее шедевром мастера.

В течение семи лет, прошедших с момента начала работы над «Триумфом Цезаря» до ее завершения, Мантенья принял вызов Иннокентия VIII и написал (1488–9) несколько фресок, которые исчезли в последующих перипетиях Рима. Жалуясь на скупость Папы — а Папа жаловался на его нетерпение, — Мантенья вернулся в Мантую и завершил свою плодотворную карьеру сотней картин на религиозные темы; он забыл Цезаря и вернулся к Христу. Самая известная и неприятная из этих картин — Cristo morto (Брера), мертвый Христос, лежащий на спине с огромными укороченными ногами, обращенными к зрителю, и похожий скорее на спящего кондотьера, чем на измученного бога.

Последняя языческая картина появилась у Мантеньи в старости. В «Парнасе» в Лувре он отбросил свое обычное стремление запечатлеть реальность, а не изобразить красоту; на мгновение он отдался безнравственной мифологии и изобразил обнаженную Венеру, сидящую на троне на Парнасе рядом со своим солдатом-любовником Марсом, а у подножия горы Аполлон и Музы празднуют ее красоту в танце и песнях. Одной из муз, вероятно, была жена маркиза Джанфранческо, несравненная Изабелла д'Эсте, ныне главная дама страны.

Это была последняя большая картина Мантеньи. Последние годы жизни Мантеньи были омрачены нездоровьем, плохим настроением и растущими долгами. Он возмущался самонадеянностью Изабеллы, требовавшей от него точных деталей картин; он ушел в гневное одиночество, продал большую часть своей художественной коллекции и, наконец, продал свой дом. В 1505 году Изабелла описала его как «плаксивого и взволнованного, с таким осунувшимся лицом, что он показался мне скорее мертвым, чем живым».3 Через год он умер в возрасте семидесяти пяти лет. Над его могилой в Сант-Андреа установлен бронзовый бюст — возможно, работы самого Мантеньи — с гневным реализмом изображающий горечь и изнеможение гения, израсходовавшего себя в своем искусстве за полвека. Те, кто желает «бессмертия», должны заплатить за него своей жизнью.

La prima donna del mondo — так поэт Никколо да Корреджо называл Изабеллу д'Эсте.4 Романист Банделло считал ее «верховной среди женщин»;5 Ариосто не знал, что именно превозносить выше всего в «либеральной и великодушной Изабелле» — ее благородную красоту, скромность, мудрость или поощрение литературы и искусств. Она обладала большинством достижений и обаянием, которые сделали образованную женщину эпохи Возрождения одним из шедевров истории. Она обладала широкой и разнообразной культурой, не будучи «интеллектуалкой» и не переставая быть привлекательной женщиной. Она не была необычайно красива; мужчин в ней восхищали ее жизненная сила, бодрость духа, острота восприятия, совершенство вкуса. Она могла скакать весь день, а потом танцевать всю ночь, оставаясь при этом королевой. Она могла управлять Мантуей с тактом и здравым смыслом, чуждым ее мужу; а в последние годы его жизни она поддерживала его маленькое государство, несмотря на его промахи, скитания и сифилис. Она на равных переписывалась с самыми выдающимися личностями своего времени. Папы и герцоги искали ее дружбы, а правители приезжали к ее двору. Она вызывала на работу почти всех художников, вдохновляла поэтов воспевать ее; Бембо, Ариосто и Бернардо Тассо посвящали ей произведения, хотя знали, что ее кошелек невелик. Она собирала книги и предметы искусства с рассудительностью ученого и разборчивостью знатока. Где бы она ни была, она оставалась центром культуры и образцом стиля Италии.

Она принадлежала к роду Эстенси — блестящей семье, давшей герцогов Ферраре, кардиналов церкви и герцогинь Милану. Изабелла, родившаяся в 1474 году, была на год старше своей сестры Беатриче. Их отцом был Эрколе I Феррарский, а матерью — Элеонора Арагонская, дочь короля Неаполя Ферранте I; они были хорошо обеспечены родословной. В то время как Беатриче была отправлена в Неаполь, чтобы учиться живости при дворе своего деда, Изабелла воспитывалась среди ученых, поэтов, драматургов, музыкантов и художников, которые на время сделали Феррару самой блестящей из итальянских столиц. В шесть лет она была интеллектуальным вундеркиндом, заставлявшим дипломатов охать и ахать; «хотя я много слышал о ее необыкновенном уме, — писал Бельтрамино Кузатро маркизу Федериго из Мантуи в 1480 году, — я никогда не мог представить, что такое возможно».6 Федериго решил, что она будет хорошей добычей для его сына Франческо, и сделал предложение ее отцу. Эрколе, нуждаясь в поддержке Мантуи против Венеции, согласился, и Изабелла в возрасте шести лет оказалась помолвлена с четырнадцатилетним мальчиком. Она оставалась в Ферраре еще десять лет, научилась шить и петь, писать итальянские стихи и латинскую прозу, играть на клавикорде и лютне и танцевать с пружинистой грацией, которая, казалось, свидетельствовала о невидимых крыльях. Ее цвет лица был чистым и светлым, черные глаза сверкали, а волосы были золотыми. Итак, в шестнадцать лет она покинула места своего счастливого детства и стала, гордо и серьезно, маркизою Мантуи.

Джанфранческо был смугл, кустистоволос, любил охоту, был порывист в войне и любви. В ранние годы он ревностно занимался государственными делами, преданно содержал Мантенью и нескольких ученых при своем дворе. Он сражался при Форново скорее с храбростью, чем с мудростью, и рыцарски или благоразумно отправил Карлу VIII большую часть трофеев, захваченных им в палатке бежавшего короля. Он воспользовался солдатской привилегией распущенности и начал свои неверности с первого заключения жены. Через семь лет после женитьбы он позволил своей любовнице Теодоре появиться в почти царском одеянии на турнире в Брешии, где он ехал в списках. Возможно, в этом отчасти виновата Изабелла: она немного располнела и подолгу гостила в Ферраре, Урбино и Милане; но, несомненно, маркиз в любом случае не был склонен к моногамии. Изабелла терпеливо переносила его похождения, не придавала им никакого значения, оставалась хорошей женой, давала мужу прекрасные советы в политике и поддерживала его интересы своей дипломатией и обаянием. Но в 1506 году она написала ему, возглавлявшему в то время папские войска, несколько слов, согретых чувством обиды: «Нет нужды в переводчике, чтобы сообщить мне, что ваше превосходительство уже некоторое время не любит меня. Однако, поскольку это неприятная тема, я… больше ничего не скажу».7 Ее преданность искусству, письмам и дружбе отчасти была попыткой забыть горькую пустоту ее замужней жизни.

Во всем богатом разнообразии эпохи Возрождения нет ничего более приятного, чем нежные отношения, связывавшие Изабеллу, Беатриче и невестку Изабеллы — Элизабетту Гонзага; и мало найдется в литературе Возрождения более прекрасных отрывков, чем ласковые письма, которыми они обменивались. Елизавета была серьезной и слабой, часто болела; Изабелла была веселой, остроумной, блестящей, больше интересовалась литературой и искусством, чем Елизавета или Беатриче; но эти различия в характере дополнялись здравым смыслом. Элизабетта любила приезжать в Мантую, а Изабелла беспокоилась о здоровье невестки больше, чем о своем собственном, и принимала все меры, чтобы та поправилась. Однако в Изабелле был эгоизм, совершенно отсутствовавший у Елизаветы. Изабелла могла попросить Цезаря Борджиа подарить ей «Купидона» Микеланджело, которого Борджиа украл после захвата Урбино, принадлежавшего Елизавете. После падения Лодовико иль Моро, деверя, который оказывал ей всяческие любезности, она отправилась в Милан и танцевала на балу, данном завоевателем Лодовико, Людовиком XII; возможно, однако, что это был ее женский способ спасти Мантую от негодования, вызванного в Людовике неосмотрительной откровенностью ее мужа. Ее дипломатия принимала межгосударственный аморализм того времени и нашего. В остальном она была хорошей женщиной, и вряд ли в Италии был человек, который не был бы рад служить ей. Бембо писал ей, что «желает служить ей и угождать ей, как если бы она была папой».8

Она говорила на латыни лучше, чем любая другая женщина своего времени, но так и не овладела языком. Когда Альдус Мануций начал печатать свои избранные издания классиков, она была в числе его самых восторженных клиентов. Она наняла ученых для перевода Плутарха и Филострата, а ученого еврея — для перевода Псалмов с древнееврейского, чтобы убедиться в их оригинальном великолепии. Она собирала и христианскую классику и смело читала Отцов. Вероятно, она дорожила книгами больше как коллекционер, чем как читатель или ученик; она уважала Платона, но на самом деле предпочитала рыцарские романы, которые развлекали даже Ариостоса ее поколения и Тассоса следующего. Она любила наряды и украшения больше, чем книги и искусство; даже в ее поздние годы женщины Италии и Франции смотрели на нее как на главу моды и королеву вкуса. В ее дипломатию входило умение располагать к себе послов и кардиналов сочетанием привлекательности ее лица, одежды, манер и ума; они думали, что восхищаются ее эрудицией или мудростью, а на самом деле наслаждались ее красотой, нарядом или грацией. Вряд ли она была глубокой, за исключением, пожалуй, государственного управления. Как и практически все ее современники, она прислушивалась к астрологам и определяла время своих предприятий по совпадению звезд. Она забавлялась с карликами, содержала их как часть своей свиты и построила для них в Кастелло шесть комнат и часовню по их меркам. Один из этих любимцев был так мал ростом (по словам одного остроумца), что, если бы дождь шел на дюйм больше, он бы утонул. Она также любила собак и кошек, выбирала их с изысканностью знатока и хоронила с торжественными похоронами, на которых оставшиеся в живых питомцы присоединялись к дамам и кавалерам двора.

Замок — или Реджия, или герцогский дворец, — над которым она царствовала, представлял собой мешанину зданий разных дат и авторов, но все они были выполнены в том же стиле внешней крепости и внутреннего дворца, в котором построены подобные сооружения в Ферраре, Павии и Милане. Некоторые элементы, такие как Палаццо дель Капитано, восходят к правителям Буонакольси в тринадцатом веке; гармоничный Замок Сан Джорджо был творением четырнадцатого; Камера дельи Спози — работа Лодовико Гонзага и Мантеньи в пятнадцатом; многие комнаты были перестроены в семнадцатом и восемнадцатом; некоторые, такие как роскошный Зал дельи Спекки, или Зал Зеркал, были заново декорированы во время правления Наполеона. Все они были элегантно обставлены, а огромное скопление жилых покоев, залов для приемов и административных помещений выходило на корты, сады, вергилиевское Минчио или озера, окаймлявшие Мантую. В этом лабиринте Изабелла в разное время занимала разные покои. В последние годы жизни она больше всего любила маленькую квартиру из четырех комнат (camerini), известную как il Studiolo или il Paradiso; здесь, а также в другой комнате, называемой il Grotto, она собирала свои книги, предметы искусства и музыкальные инструменты, которые сами по себе были законченными произведениями искусства.

Наряду с заботой о сохранении независимости и процветания Мантуи, а иногда и превыше дружеских отношений, главной страстью ее жизни было коллекционирование рукописей, статуй, картин, майолики, античных мраморов и мелких изделий ювелирного искусства. Она использовала своих друзей и нанимала специальных агентов в городах от Милана до Родоса, чтобы те торговались и покупали для нее, а также были начеку в поисках «находок». Она торговалась, потому что сокровищница ее скромного государства была слишком узка для ее идей. Ее коллекция была невелика, но каждый предмет в ней был высокого класса. У нее были статуи Микеланджело, картины Мантеньи, Перуджино, Франчиа; не удовлетворившись этим, она просила Леонардо да Винчи и Джованни Беллини купить ей картину, но они отговаривали ее, считая, что она платит больше похвалой, чем деньгами, и, несомненно, потому, что она слишком жестко определяла, что должна изображать и содержать каждая картина. В некоторых случаях, как, например, когда она заплатила 115 дукатов (2875 долларов) за «Переход через Красное море» Яна ван Эйка, она брала большие займы, чтобы удовлетворить свою жажду заполучить шедевр. Она не была щедра к Мантеньи, но когда этот гений-людоед умер, она убедила мужа переманить Лоренцо Косту в Мантую, предложив ему солидное жалованье. Коста украсил любимое пристанище Джанфранческо Гонзага, дворец Святого Себастьяна, сделал портреты членов семьи и написал посредственную Мадонну для церкви Сант-Андреа.

В 1524 году Джулио Пиппи, прозванный Романо, величайший из учеников Рафаэля, поселился в Мантуе и поразил двор своим мастерством архитектора и живописца. Почти весь герцогский дворец был заново отделан по его проектам и кистями его самого и его учеников — Франческо Приматиччо, Никколо дельи Аббате и Микеланджело Ансельми. Теперь правителем был Федериго, сын Изабеллы; а поскольку он, как и Романо, приобрел в Риме вкус к языческим сюжетам и декоративной обнаженной натуре, он приказал расписать стены и потолки нескольких комнат в Кастелло заманчивыми изображениями Авроры, Аполлона, Суда Париса, Изнасилования Елены и других фаз классического мифа. В 1525 году на окраине города Джулио начал строить свою самую знаменитую работу — Палаццо дель Те.* Огромный прямоугольник одноэтажных строений, выполненных в простом дизайне из каменных блоков и окон в стиле ренессанс, окружает территорию, которая когда-то была приятным садом, а сейчас представляет собой запущенный пустырь, обнищавший после войны. Интерьер представляет собой череду сюрпризов: комнаты, со вкусом украшенные пилястрами, резными карнизами, расписными спандрелями и кессонными сводами; стены, потолки и люнеты, изображающие историю Титанов и Олимпийцев, Купидона и Психеи, Венеры и Адониса и Марса, Зевса и Олимпии, и все это — с великолепной обнаженной натурой, в амурном и безрассудном вкусе позднего Ренессанса. Чтобы увенчать эти шедевры сексуальной свободы и гигантских разборок, Приматиччо вырезал в лепнине грандиозный процессионный рельеф римских солдат в манере «Триумфа Цезаря» Мантеньи и почти с чеканным совершенством Фидия. Когда Приматиччо и дельи Аббат были вызваны Франциском I в Фонтенбло, они принесли в королевские дворцы Франции этот стиль декорирования с розовыми обнаженными, который Джулио Романо привез в Мантую из Рима, где он работал с Рафаэлем. Из цитадели христианства языческое искусство проникало в христианский мир.

Последние годы жизни Изабеллы смешали в своей чаше сладкое и горькое. Она помогала своему немощному мужу управлять Мантуей. Благодаря ее дипломатии он не стал жертвой Цезаря Борджиа, затем Людовика XII, Франциска I, Карла V; одного за другим она ублажала, льстила, очаровывала, когда Джанфранческо или Федериго оказывались на краю политической катастрофы. Федериго, сменивший отца в 1519 году, был умелым полководцем и правителем, но он позволил своей любовнице сместить мать с поста правителя мантуанского двора. Возможно, отступая от этого унижения, Изабелла отправилась в Рим (1525), чтобы получить красную шапку для своего сына Эрколе. Климент VII не согласился, но кардиналы приняли ее, превратили ее апартаменты во дворце Колонна в салон и держали ее там так долго, что она оказалась заключенной во дворце во время разграбления Рима (1527). Ей удалось бежать со свойственной ей ловкостью, получить желанный кардинальский титул для Эрколе и с триумфом вернуться в Мантую.

В 1529 году, привлекательная в свои пятьдесят пять лет, она отправилась на Болонский конгресс, ухаживала за императором и папой, помогла владыкам Урбино и Феррары удержать их княжества от поглощения папскими государствами и убедила Карла V сделать Федериго герцогом. В том же году Тициан приехал в Мантую и написал ее знаменитый портрет; судьба этой картины неясна, но на копии, сделанной с нее Рубенсом, изображена женщина, все еще сохранившая бодрость и жизнелюбие. Бембо, посетив ее восемь лет спустя, был поражен ее живостью, бдительностью ума, широтой интересов. Он назвал ее «самой мудрой и удачливой из женщин».9 Но ее мудрости не хватило, чтобы с радостью принять старость. Она умерла в 1539 году, в возрасте шестидесяти четырех лет, и была похоронена вместе с предыдущими правителями Мантуи в Капелле деи Синьори в церкви Сан-Франческо. Ее сын приказал воздвигнуть красивую гробницу в память о ней и через год скончался вместе с ней. Когда французы разграбили Мантую в 1797 году, гробницы мантуанских принцев и принцесс были разбиты, а содержащийся в них прах смешался в беспорядочной пыли.

В первой четверти XVI века самыми активными центрами Возрождения были Феррара, Венеция и Рим. Студенту, который сегодня бродит по Ферраре, трудно поверить — пока он не войдет в могущественный Кастелло, — что этот дремучий город когда-то был домом могущественной династии, чей двор был самым роскошным в Европе, а среди пенсионеров был величайший поэт того времени.

Своим существованием город был обязан отчасти своему положению на торговом пути между Болоньей и Венецией, отчасти — сельскохозяйственной глубинке, которая использовала его как торговый центр и сама обогащалась за счет трех рукавов По. Он был включен в состав территории, переданной папству Пипином III (756) и Карлом Великим (773), и вновь передан церкви графиней Матильдой Тосканской (1107). Формально признавая себя папской вотчиной, он управлялся как независимая коммуна, в которой доминировали соперничающие торговые семьи. В результате междоусобиц она приняла графа Аццо VI Эсте в качестве своего подесты (1208) и сделала этот пост наследственным в его потомстве. Эсте был небольшим императорским вотчиной в сорока милях к северу от Феррары, которую император Отто I подарил графу Аццо I Каносскому (961); в 1056 году он стал резиденцией семьи и вскоре дал ей свое имя. От этого исторического дома произошли более поздние королевские семьи Брауншвейг и Ганновер.

С 1208 по 1597 год Эстенси правили Феррарой формально как вассалы империи и папства, но практически как независимые лорды, носившие титул маркиза или (после 1470 года) герцога. Под их властью народ процветал, обеспечивая потребности и роскошь двора, который развлекал императоров и пап и содержал знатную свиту ученых, художников, поэтов и священников. Несмотря на беззаконную жестокость и частые войны, Эстены сохраняли верность своих подданных на протяжении четырех столетий. Когда легат папы Климента V изгнал Эстенси и провозгласил Феррару папским государством (1311), народ счел церковное правление более неприятным, чем светская эксплуатация; он изгнал легата и вернул Эстенси к власти (1317). Папа Иоанн XXII наложил на город интердикт; вскоре жители, лишенные таинств, начали роптать. Эстенси искали примирения с Церковью и добились его на жестких условиях: они признали Феррару папской вотчиной, которой будут управлять как наместники папы; они обязались сами и их преемники выплачивать из доходов государства ежегодную дань папе в размере 10 000 дукатов (250 000 долларов?).1

Во время долгого правления Никколо III (1393–1441) дом Эсте достиг апогея своего могущества, управляя не только Феррарой, но и Ровиго, Моденой, Реджо, Пармой и даже, на короткое время, Миланом. Никколо женился так же широко, как и правил, имея длинную череду жен и любовниц. Одна особенно красивая и популярная жена, Паризина Малатеста, прелюбодействовала со своим пасынком Уго; Никколо обезглавил их обоих (1425) и приказал предать смерти всех женщин Фаррарезе, осужденных за прелюбодеяние. Когда стало ясно, что этот указ грозит обезлюдеть Ферраре, его перестали исполнять. В остальном Никколо правил хорошо. Он снизил налоги, поощрял промышленность и торговлю, вызвал Теодоруса Газу для преподавания греческого языка в университете и поручил Гуарино да Вероне основать в Ферраре школу, соперничающую по славе и результатам со школой Витторино да Фельтре в Мантуе.

Сын Никколо, Леонелло (1441–50), был редким явлением — правитель одновременно мягкий и мужественный, утонченный и компетентный, интеллектуальный и практичный. Обученный всем военным искусствам, он дорожил миром и стал любимым арбитром и миротворцем среди своих коллег-правителей в Италии. Обученный Гуарино литературе и письму, он стал — за поколение до Лоренцо Медичи — одним из самых культурных людей эпохи; ученый Филельфо был поражен тем, как Леонелло владел латынью и греческим, риторикой и поэзией, философией и правом. Этот маркиз был тем ученым, который первым предположил, что предполагаемые письма святого Павла к Сенеке были поддельными.2 Он основал публичную библиотеку, дал новые средства и вдохновение Феррарскому университету, привлек к его работе лучших ученых, которых смог найти, и активно участвовал в их дискуссиях. Его правление не омрачили ни скандалы, ни кровопролития, ни трагедии, за исключением его трагической краткости. Когда он умер в возрасте сорока лет, вся Италия оплакивала его.

Череда способных правителей продолжила золотой век, начатый Леонелло. Его брат Борсо (1450–71) был человеком более суровым, но придерживался политики мира, и процветание Феррары стало предметом зависти других государств. Он не заботился о литературе и искусстве, но поддерживал их в достаточной мере. Он управлял своим королевством с мастерством и сравнительной справедливостью, но облагал свой народ высокими налогами и тратил большую часть его средств на придворные зрелища и представления. Он любил чины и титулы и мечтал стать герцогом, как миланские Висконти; дорогими подарками он убедил императора Фридриха III возвести его в достоинство герцога Модены и Реджио (1452) и отметил это событие дорогостоящим праздником. Девятнадцать лет спустя он добился от другого своего феодала, папы Павла II, титула герцога Феррары. Его слава распространилась по всему средиземноморскому миру; мусульманские государи Вавилонии и Туниса присылали ему подарки, считая его величайшим правителем Италии.

Борсо повезло с братьями: Леонелло, который подавал ему лучшие примеры, и Эрколе, который отказался санкционировать заговор с целью его низложения, до конца оставался его верным помощником, а теперь унаследовал его власть. В течение шести лет Эрколе продолжал править, сохраняя мир, пышность, поэзию, искусство и налогообложение. Он скрепил дружбу с Неаполем, женившись на дочери короля Ферранте Элеоноре Арагонской, и приветствовал ее самыми пышными празднествами, которые когда-либо видела Феррара (1473). Но в 1478 году, когда Сикст IV объявил войну Флоренции из-за того, что она наказала заговорщиков Пацци, Эрколе присоединился к Флоренции и Милану против Неаполя и папства. После окончания этой войны Сикст побудил Венецию присоединиться к нему и напасть на Феррару (1482). Пока Эрколе лежал в постели, венецианские войска продвинулись до четырех миль от города; лишенные собственности крестьяне толпились у ворот и присоединились к всеобщему голоду. Тогда темпераментный папа, опасаясь, что Феррара достанется Венеции, а не папству или его племяннику, заключил мир с Эрколе, и венецианцы, сохранив Ровиго, удалились в свои лагуны.

Поля снова были засеяны, в город поступало продовольствие, торговля возобновилась, можно было собирать налоги. Эрколе жаловался, что штрафы, взимаемые за богохульное сквернословие, снижаются по сравнению с обычной суммой в 6000 крон в год (150 000 долларов?); он не мог поверить, что сквернословие стало менее популярным, чем раньше; он требовал строгого соблюдения закона.3 Нужен был каждый пенни, потому что Эрколе, понимая, что люди размножились сверх своих жилищ, построил пристройку, такую же большую, как и старый город. Он приказал спроектировать Addizione Erculea с такими широкими прямыми улицами, каких не знал ни один итальянский город со времен Римской империи; новая Феррара стала «первым по-настоящему современным городом в Европе».4 В течение десятилетия рост и приток населения заполнили все пространство. Эрколе возводил церкви, дворцы и монастыри и уговаривал святых женщин сделать Феррару своим домом.

Средоточием жизни народа был кафедральный собор XII века. Элита предпочитала гигантский замок Кастелло, построенный Никколо II (1385) для защиты правительства от иностранных нападений или внутренних восстаний. Его массивные башни, восстановленные и преобразованные семью поколениями, до сих пор возвышаются над центральной площадью города. Внизу — подземелья, в которых погибли Паризина и многие другие; вверху — просторные залы, украшенные Доссо Досси и его помощниками, где герцог и герцогиня держали двор, музыканты играли и пели, карлики баловались, поэты читали свои стихи, буффоны разыгрывали свои шутки, мужчины искали женщин, дамы и кавалеры танцевали всю ночь, а в более тихие дни, в более спокойных комнатах, дамы и девицы читали рыцарские романы. Изабелла и Беатриче д'Эсте, родившиеся у Эрколе и Элеоноры в 1474 и 1475 годах, росли как сказочные принцессы в этой атмосфере богатства и праздников, войны, песен и искусства. Но любящий дед заманил Беатриче в Неаполь, помолвка позвала ее в Милан, а в том же 1490 году Изабелла уехала в Мантую. Их отъезд опечалил многие сердца в Ферраре, но их браки укрепили союз Эстенси со Сфорцами и Гонзагами. Ипполито, один из нескольких сыновей, стал архиепископом в одиннадцать лет, кардиналом — в четырнадцать, и превратился в одного из самых культурных и беспутных прелатов эпохи.

Справедливости ради отметим, что подобные церковные назначения, не обращая внимания на пригодность и возраст, были частью дипломатических союзов того времени. Александр VI, папа римский с 1492 года, очень хотел угодить Эрколе, поскольку стремился сделать его дочь, Лукрецию Борджиа, герцогиней Феррары. Когда он предложил Эрколе, чтобы Альфонсо, сын и наследник герцога, женился на Лукреции, Эрколе воспринял это предложение холодно, поскольку Лукреция тогда не имела такой подмоченной репутации, как сейчас. В конце концов он согласился, но после того, как вырвал у нетерпеливого папы такие уступки, которые заставили Александра назвать его торгашом. Папа должен был дать Лукреции приданое в 100 000 дукатов (1 250 000 долларов?); ежегодная дань Феррары папству должна была быть уменьшена с четырех тысяч до ста флоринов (1250 долларов?); герцогство Феррара должно было быть закреплено папским подтверждением за Альфонсо и его наследниками навечно. Несмотря на все это, Альфонсо не решался, пока не увидел невесту. Позже мы увидим, как он ее приветствовал.

В 1505 году он занял герцогский престол. Он представлял собой новый тип среди эстенов. Он путешествовал по Франции, Низинам и Англии, изучая промышленные и торговые технологии. Оставив Лукреции покровительство над искусством и литературой, он посвятил себя правительству, машинам и гончарному делу. Своими руками он изготовил расписную майолику и создал лучшую пушку того времени. Он изучал искусство фортификации, пока не стал ведущим авторитетом по этому вопросу в Европе. Обычно он был справедливым человеком; он относился к Лукреции по-доброму, несмотря на ее эпистолярные заигрывания; но когда он имел дело с внешними врагами или внутренним бунтом, он не придавал значения чувствам.

Одна из фрейлин Лукреции, Анджела, очаровала двух братьев Альфонсо: Ипполито и Джулио. В минуту бездумного высокомерия Анджела насмехалась над Ипполито, говоря ему, что вся его личность стоит для нее меньше, чем глаза его брата. Кардинал с отрядом брадобреев подкараулил Джулио и смотрел, как они протыкают кольями глаза Джулио (1506). Джулио обратился к Альфонсо с просьбой отомстить за него; герцог изгнал кардинала, но вскоре позволил ему вернуться. Уязвленный явным безразличием Альфонсо, Джулио сговорился с другим братом, Ферранте, убить и герцога, и кардинала. Заговор был раскрыт, и Джулио с Ферранте были заключены в камеры замка Кастелло. Ферранте умер там в 1540 году; Джулио был освобожден Альфонсо II в 1558 году, после пятидесяти лет благородного заключения; он появился на свет уже стариком, с седыми волосами и бородой, одетый по моде полувековой давности. Он умер вскоре после освобождения.

Альфонсо был как раз тем, в чем нуждалось его правительство, поскольку Венеция расширялась в Романье и замышляла поглотить Феррару, а Юлий II, новый папа, возмущенный уступками, сделанными Эстенси в связи с браком Лукреции, был намерен свести княжество к статусу послушного и доходного вотчины. В 1508 году Юлий уговорил Альфонсо объединиться с ним, Францией и Испанией в покорении Венеции; Альфонсо согласился, так как жаждал вернуть Ровиго. Венецианцы сконцентрировали свое нападение на Ферраре. Их флот, плывший вверх по По, был уничтожен скрытой артиллерией Альфонсо, а их солдаты были разбиты феррарскими войсками под командованием кардинала Ипполито, для которого война была ближе, чем венерианство. Когда казалось, что Венеция находится на грани поражения, Юлий, не желая непоправимо ослаблять сильнейший итальянский оплот против турок, заключил с ней мир и приказал Альфонсо сделать то же самое. Альфонсо отказался и оказался в состоянии войны и со своим врагом, и со своим недавним союзником. Реджо и Модена пали под ударами папских войск, и Альфонсо казалось, что он проиграл. В отчаянии он отправился в Рим и попросил папу об условиях; Юлий потребовал полного отречения Эстенси и присоединения Феррары к папским государствам. Когда Альфонсо отверг эти требования, Юлий попытался арестовать его; Альфонсо бежал и после трех месяцев переодеваний, скитаний и опасностей добрался до своей столицы. Юлий умер (1513); Альфонсо вновь захватил Реджио и Модену. Лев X возобновил войну папства за Феррару; Альфонсо, постоянно совершенствуя свою артиллерию и меняя дипломатию, упорно держался до тех пор, пока Лев тоже не умер (1521). Папа Адриан VI дал неукротимому герцогу почетное разрешение, и Альфонсо было позволено на время обратить свои таланты на мирные искусства.

Феррарская культура была чисто аристократической, а ее искусство усердно служило немногим. У герцогской семьи, так часто враждовавшей с папством, не было более сильного стимула к благочестию, чем подавать набожный пример народу. Было построено несколько новых церквей, но они не отличались запоминающимся качеством. В XV веке собор получил непритязательную кампанилу, хор в стиле Ренессанса и симпатичную готическую лоджию с Девой на фасаде; non ragionam di lor, ma guarda e passa. Архитекторы того времени и их покровители предпочитали дворцы. Около 1495 года Бьяджо Россетти спроектировал один из лучших, дворец Лодовико иль Моро; согласно сомнительной традиции, Лодовико заказал его, думая, что когда-нибудь его изгонят из Милана; он остался незавершенным, когда его увезли во Францию; его кортиль с простыми, но изящными аркадами относится к малым жемчужинам Ренессанса. Еще прекраснее двор дворца, построенного для Строцци (1499 г.) и теперь названного Бевилаква (Дринкуотер) по имени более позднего жильца. Впечатляет Палаццо де' Диаманти, спроектированный Россетти (1492) для брата герцога Эрколе, Сигизмондо, и облицованный 12 000 мраморных боссов, чья форма бриллианта дала название зданию.

Дворцы удовольствий были в моде и носили причудливые названия: Бельфиоре, Бельригуардо, Ла Ротонда, Бельведер и, прежде всего, летний дворец Эстенси, Палаццо ди Шифанойя — «Пропустить раздражение», или, как сказал бы Фридрих Великий, Sans Souci («Без заботы»). Начатый в 1391 году и законченный Борсо около 1469 года, он служил одним из домов двора и жильем для мелких членов герцогской семьи. Когда Феррара пришла в упадок, дворец был превращен в табачную фабрику, а фрески, написанные Косса, Тура и другими в главном зале, были покрыты кальцимином. В 1840 году его сняли, и семь из двенадцати панелей были спасены. Они представляют собой замечательную запись костюмов, промышленности, зрелищ и спорта времен Борсо, странно перемешанных с персонажами из языческой мифологии. Эти фрески — счастливейший продукт школы живописи, которая на полвека превратила Феррару в оживленный центр итальянского искусства.

Ферраресские живописцы смиренно следовали традициям джоттески, пока Никколо III не всколыхнул застойные воды, пригласив иностранных художников для конкуренции с ними — Якопо Беллини из Венеции, Мантенья из Падуи, Пизанелло из Вероны. Леонелло добавил стимул, пригласив Рогира ван дер Вейдена (1449), который помог обратить итальянских живописцев к использованию масла. В том же году Пьеро делла Франческа приехал из Борго Сан-Сеполькро, чтобы написать фрески (ныне утраченные) в герцогском дворце. Окончательно сформировало феррарскую школу то, что Козимо Тура ревностно изучал фрески Мантеньи в Падуе и технику, которой его обучил Франческо Скварчоне.

Тура стал придворным художником Борсо (1458), делал портреты герцогской семьи, участвовал в оформлении дворца Скифанойя и завоевал такое признание, что отец Рафаэля причислил его к ведущим живописцам Италии. Джованни Санти, очевидно, нравились величественные и мрачные фигуры Козимо, его богато украшенные архитектурные фоны, его пейзажи с фантастическими скалами; но Раффаэлло Санти не заметил бы в этих картинах ни одного элемента нежности или изящества. Эти элементы мы находим у ученика Тура Эрколе де Роберти, который сменил своего учителя на посту придворного художника в 1495 году; но этому Геркулесу не хватает силы и жизненной энергии, если не считать франко-гальсианского концерта, однажды приписанного ему в Лондонской галерее. Франческо Косса, величайший из учеников Тура, написал в Скифанойе два шедевра, богатых жизненной силой и изяществом: Триумф Венеры и Скачки, раскрывающие очарование и радость жизни феррарского двора. Когда Борсо заплатил ему за них по официальной ставке — десять болоньини за фут расписанного пространства, — Косса запротестовал; а когда Борсо не понял, в чем дело, Франческо увез свои таланты в Болонью (1470). Лоренцо Коста сделал то же самое тринадцатью годами позже, и школа Феррары потеряла двух своих лучших людей.

Доссо Досси возродил его, обучаясь в Венеции в период расцвета Джорджоне (1477–1510). Вернувшись в Феррару, он стал любимым художником герцога Альфонсо I. Ариосто, его друг, причислил его и забытого брата к бессмертным:

Леонардо, Андреа Мантенья, Джан Беллино,

Дуо Досси, а также

Мишель, более смертный, ангел божественный, Бастиано, Рафаэль, Тициан.5

Мы можем понять, почему Ариосто любил Доссо, который привнес в свои картины качество природы, почти иллюстрирующее сильванский эпос Ариосто, и окрасил их в теплые цвета, которые он позаимствовал у роскошных венецианцев. Именно Доссо и его ученики украсили зал Консильо в Кастелло оживленными сценами атлетических состязаний в античном стиле, поскольку Альфонсо любил атлетику больше, чем поэзию. В более поздние годы Доссо неровной рукой расписал аллегорические и мифологические сцены на потолке Зала дельи Авроры. Здесь языческие мотивы, бушевавшие в Италии, восторжествовали в торжестве физической красоты и чувственной жизни. Возможно, декаданс, начавшийся в ферраресском искусстве, вызванный главным образом изнурительными затратами на войны Альфонсо, имел своим источником эту победу плоти над духом; страсть и величие прежних религиозных тем улетучились из преимущественно светского искусства, оставив его преимущественно декоративным.

Самой яркой фигурой в этом упадке был Бенвенуто Тизи, прозванный Гарофало по своему родному городу. Во время двух поездок в Рим он так увлекся искусством Рафаэля, что, хотя и был на два года старше его, поступил помощником в мастерскую молодого мастера. Когда семейные дела вернули его в Феррару, он пообещал Рафаэлю вернуться, но Альфонсо и дворяне дали ему столько заказов, что он не мог оторваться. Он потратил свою энергию и разделил свои способности на создание множества картин, из которых сохранилось около семидесяти. Им не хватает ни силы, ни законченности; но одно «Святое семейство», хранящееся в Ватикане, показывает, как даже незначительные художники эпохи Возрождения могли время от времени прикоснуться к величию.

Живописцы и архитекторы составляли лишь малую часть художников, трудившихся на благо феррарских богачей. Миниатюристы создавали здесь, как и везде в ту эпоху, произведения тонкой красоты, на которых глаз отдыхает дольше и довольнее, чем на многих знаменитых картинах; во дворце Скифанойя сохранилось несколько таких жемчужин иллюминации и каллиграфии. Никколо III привез гобеленовых ткачей из Фландрии; феррарские художники разработали эскизы; терпеливое искусство процветало при Леонелло и Борсо; получившиеся гобелены украшали дворцовые стены, их одалживали принцам и вельможам для особых праздников. Ювелиры были заняты изготовлением церковных сосудов и личных украшений. Сперандио из Мантуи и Пизанелло из Вероны изготовили здесь одни из лучших медальонов эпохи Возрождения.

Последней и наименее значимой была скульптура. Кристофоро да Фиренце вылепил человека, Никколо Барончелли — коня для бронзовой статуи Никколо III; она была установлена в 1451 году, за два года до того, как в Падуе поднялась «Гаттамелата» Донателло. Рядом с ней в 1470 году была установлена бронзовая статуя герцога Борсо, спокойно сидящего, как подобает человеку мира. В 1796 году оба памятника были разрушены революционерами, которые заклеймили бронзу как память о тирании и переплавили ее в пушку, чтобы положить конец тирании и всем войнам. Альфонсо Ломбарди украсил «Алебастровые палаты» Кастелло величественной скульптурой; затем, как и многие другие феррарские художники, он уехал в Болонью, где мы и найдем его славу. Феррарский двор был слишком узок в своих представлениях, вкусах и гонорарах, чтобы трансформировать мимолетное богатство в бессмертное искусство.

Интеллектуальная жизнь Феррары имела два корня: университет и Гуарино да Верона. Основанный в 1391 году, университет вскоре закрылся из-за нехватки средств; вновь открытый Никколо III, он вел полуголодное существование, пока Леонелло (1442 г.) не реорганизовал и не пополнил его за счет эдикта, прелюдия к которому заслуживает памяти:

Древнее мнение, не только христиан, но и язычников, что небо, море и земля должны когда-нибудь погибнуть; так и от многих великолепных городов теперь можно увидеть лишь руины, сровненные с землей, а сам Рим-завоеватель лежит в пыли и превратился в осколки; только понимание вещей божественных и человеческих, которое мы называем мудростью, не исчезнет с течением лет, а сохранит свои права в вечности.6

К 1474 году в университете было сорок пять хорошо оплачиваемых профессоров, а факультеты астрономии, математики и медицины соперничали в Италии только с факультетами в Болонье и Падуе.

Гуарино родился в Вероне в 1370 году, отправился в Константинополь, прожил там пять лет, овладел греческим языком и вернулся в Венецию с грузом греческих рукописей; легенда гласит, что, когда ящик с ними потерялся во время шторма, его волосы за ночь стали белыми. Он преподавал греческий в Венеции, где среди его учеников был Витторино да Фельтре, а затем в Вероне, Падуе, Болонье и Флоренции, впитывая классическую эрудицию каждого города по очереди. Ему было уже пятьдесят девять лет, когда он принял приглашение в Феррару. Там, в качестве воспитателя Леонелло, Борсо и Эрколе, он подготовил трех самых просвещенных правителей в истории Ренессанса. В качестве профессора греческого языка и риторики в университете о его успехах заговорила вся Италия. Его лекции были настолько популярны, что студенты пробирались через любую суровую зиму, чтобы подождать у незакрытых дверей комнаты, в которой он должен был выступать. Они приезжали не только из итальянских городов, но и из Венгрии, Германии, Англии и Франции, и многие из них после его обучения заняли важные посты в образовании, юриспруденции и государственном управлении. Как и Витторино, он содержал бедных студентов из своих личных средств; он жил в скромных помещениях, ел только один раз в день и приглашал своих друзей не на пиры, а на fave e favole — бобы и разговоры.7 Он не был равен Витторино как образец нравственности; он мог писать яростные ругательства, как любой гуманист, возможно, в качестве литературной игры; но его тринадцать детей, очевидно, были рождены от одной жены, он был умерен во всем, кроме учебы, и сохранил здоровье, бодрость и ясность ума до девяностого года жизни.8 Во многом благодаря ему герцоги Феррары поддерживали образование, ученость и поэзию и сделали свою столицу одним из самых известных культурных центров в Европе.

Возрождение античности принесло с собой новое знакомство с классической драмой. Плавт, сын народа, и Теренций, манумилированный баловень аристократии, вновь ожили через пятнадцать столетий и были представлены на временных сценах во Флоренции и Риме, прежде всего в Ферраре. Эрколе I, в особенности, любил старые комедии и не жалел средств на их постановку; одно представление «Менахми» обошлось ему в тысячу дукатов. Когда Лодовико Миланский увидел представление этой пьесы в Ферраре, он умолял Эрколе прислать игроков, чтобы повторить ее в Павии; Эрколе не только прислал их, но и поехал с ними (1493). Когда Лукреция Борджиа приехала в Феррару, Эрколе отпраздновал ее гименей пятью комедиями Плавта в исполнении 110 актеров, с пышными музыкальными и балетными интермедиями. Гуарино, Ариосто и сам Эрколе переводили латинские пьесы на итальянский язык, и представления давались на просторечии. Именно благодаря подражанию этим классическим комедиям сформировалась итальянская драма. Боярдо, Ариосто и другие писали пьесы для герцогской труппы. Ариосто разработал планы, а Доссо Досси нарисовал декорации для первого постоянного театра Феррары и современной Европы (1532).

Музыка и поэзия также пользовались покровительством двора. Тито Веспасиано Строцци не нуждался в герцогских субсидиях для своих стихов, поскольку был отпрыском богатой флорентийской семьи. Он написал на латыни десять «книг» поэмы в честь Борсо; оставив ее незаконченной после своей смерти, он завещал своему сыну Эрколе завершить ее. Эрколе хорошо справился с заданием; он написал прекрасные стихи, латинские и итальянские, а также более длинную поэму La caccia — «Охота», посвященную Лукреции Борджиа. В 1508 году он женился на поэтессе Барбаре Торелли; через тринадцать дней его нашли мертвым недалеко от дома, его тело было жестоко пронзено двадцатью двумя ранами. Эта загадочная история остается неразгаданной спустя четыре столетия. Некоторые считают, что Альфонсо подошел к Барбаре, получил отпор и отомстил, наняв убийц, чтобы те убили его успешного соперника. Это маловероятно, ведь Альфонсо, пока жила Лукреция, демонстрировал ей все признаки верности. Опустошенная молодая вдова сочинила элегию, чье искреннее звучание редко встречается в обычно искусственной литературе феррарского двора. «Почему я не могу сойти в могилу с тобой?» — спрашивает она у убитого поэта:

В этом придворном обществе, избалованном досугом и прекрасными женщинами, французские рыцарские романы были повседневной пищей. В Ферраре провансальские трубадуры пели свои песни во времена Данте и оставили после себя настроение причудливого, но не обременительного рыцарства. Здесь и по всей Северной Италии легенды о Карле Великом, его рыцарях и войнах с неверными мусульманами стали почти такими же привычными, как во Франции. Французские труверы распространяли и раздували эти легенды как шансон де гест; и их пересказы, нагромождая эпизод за эпизодом, героя за героиней, превратились в монументальную и запутанную массу вымысла, взывающую к какому-нибудь Гомеру, который бы сплел эти сказания в последовательность и единство.

Как недавно это сделал английский рыцарь сэр Томас Мэлори, написав легенды об Артуре и Круглом столе, так теперь итальянский дворянин взялся за цикл о Карле Великом. Маттео Мария Боярдо, граф Скандиано, был одним из самых знатных членов феррарского двора. Он служил эстенам в качестве посла с важными миссиями, и они доверили ему управление своими крупнейшими владениями — Моденой и Реджо. Он плохо управлял, но хорошо пел. Он обращался к Антонии Капраре со страстными стихами, зазывая и публикуя ее прелести или упрекая ее в недостатке верности в грехе. Когда он женился на Таддее Гонзага, то отправил свою музу пастись на более безопасные пастбища и начал эпос «Орландо в знаке» (1486f), повествующий о смутной любви Орландо (то есть Роланда) к очаровательной Анжелике и перемешивающий с этой романтикой сотни сцен поединков, турниров и войн. Шутливая легенда рассказывает, как Боярдо долго искал звучное имя для хвастливого сарацина в своей сказке, и когда ему удалось найти могущественное имя Родомонте, колокола графской вотчины Скандиано зазвонили от радости, словно осознавая, что их повелитель невольно дает слово дюжине языков.

Нам, в наше волнующее время, взбудораженное даже в мирное время наклонами и турнирами враждебных слов, трудно заинтересоваться воображаемыми войнами и любовью Орландо, Ринальдо, Астольфо, Руджеро, Аграманта, Марфизы, Фьорделизы, Сакрипанта, Агрикана; а Анжелика, которая могла бы взволновать нас своей красотой, смущает нас сверхъестественными чарами, которые она практикует; мы больше не околдованы колдуньями. Эти сказки подобает слушать в какой-нибудь дворцовой беседке или в саду; и действительно, как нам рассказывают, граф читал эти канты при феррарском дворе9Несомненно, по одному-два канта за раз; мы поступаем несправедливо, когда пытаемся читать Боярдо и Ариосто по одной эпопее за раз. Они писали для неторопливого поколения и класса, а Бойардо — для того, который еще не видел вторжения в Италию Карла VIII. Когда пришло это разочаровывающее унижение, и Италия увидела, насколько она беспомощна, со всем своим искусством и поэзией, против безжалостных сил Севера, Бойардо упал духом и, написав 60 000 строк, бросил перо со строфой отчаяния:

Он хорошо закончил и мудро умер (1494) до того, как нашествие достигло полной силы. Благородные рыцарские чувства, нашедшие грубое выражение в его поэзии, вызвали лишь редкий отклик в беспокойном поколении, которое последовало за ним. Хотя он занял свою нишу в истории, создав современный романтический эпос, его голос был вскоре забыт в войнах и суматохе правления Альфонсо, в изнасиловании Италии чужеземцами и в соблазнительной красоте более мягких стихов Ариосто.

Приближаясь к верховному поэту итальянского Возрождения, мы должны напомнить себе, что поэзия — это непереводимая музыка, и те из нас, для кого итальянский язык не является родным благом, не должны рассчитывать понять, почему Италия причисляет Лодовико Ариосто к своим бардам лишь рядом с Данте, а «Orlando furioso» читает с умилением, превосходящим то, которое англичане испытывают к пьесам Шекспира. Мы услышим слова, но упустим мелодию.

Он родился 14 сентября 1474 года в Реджо-Эмилии, где его отец был губернатором. В 1481 году семья переехала в Ровиго, но, судя по всему, Лодовико получил образование в Ферраре. Как и Петрарка, он должен был изучать право, но предпочел писать стихи. Французское вторжение 1494 года не сильно его обеспокоило, а когда Карл VIII готовил второй поход на Италию (1496), Ариосто сочинил оду в горацианском стиле, изложив этот вопрос в той перспективе, которая казалась ему правильной:

Что означает для меня приход Чарльза и его хозяев? Я буду отдыхать в тени, внимая нежному журчанию вод, наблюдая за работой жнецов; а ты, о моя Филлис, протянешь свою белую руку среди эмалированных цветов и сплетешь мне гирлянды под музыку твоего голоса.10

В 1500 году отец умер, оставив десяти детям наследство, достаточное для содержания одного или двух. Лодовико, самый старший, стал отцом семейства и начал долгую борьбу с экономической незащищенностью. Беспокойство исказило его характер, превратив в робость и злобное раболепие, непонятные тем, кто никогда не задерживался между рифмами. В 1503 году он поступил на службу к кардиналу Ипполито д'Эсте. Ипполито не питал особого вкуса к поэзии и держал Ариосто в неудобном положении, занимая его дипломатическими поручениями и мелочами, за которые поэт получал 240 лир (3000 долларов?) в год, выплачиваемых нерегулярно. Он пытался улучшить свое положение, восхваляя мужество и целомудрие кардинала и защищая ослепление Джулио. Ипполито предложил повысить ему жалованье, если он примет священный сан и получит право на некоторые доступные бенефиции; но Ариосто не любил духовенство и предпочитал баловаться, а не гореть.

Именно во время службы у Ипполито он написал большинство своих пьес. Он начинал как актер и был одним из труппы, которую Эрколе отправил в Павию. Когда он сам придумывал драмы, они несли на себе печать Теренция или Плавта и откровенно выдавались за подражания.11 Его «Кассария» была представлена в Ферраре в 1508 году, «Суппозиции» — в Риме в 1519 году перед одобрительным взглядом Льва X. Он продолжал писать пьесы до последнего года жизни, а лучшую из них, «Сколастика», оставил незаконченной после своей смерти. Почти все они написаны на классическую тему: как один или несколько молодых людей, обычно с помощью ума своих слуг, могут овладеть, женившись или соблазнив, одной или несколькими молодыми женщинами. Пьесы Ариосто занимают высокое место в итальянской комедии и низкое — в истории драматургии.

Именно во время работы у Ипполито поэт написал большую часть своей огромной эпопеи «Орландо фуриозо»; очевидно, кардинал не был суровым наставником. Когда Ариосто показал Ипполито рукопись, реалистичный прелат, согласно неопределенной традиции — «Не верится, да и не надо», — спросил его: «Где, мессер Лодовико, вы нашли столько глупостей (tante corbellerie)?»12 Но хвалебное посвящение казалось более логичным, и кардинал оплатил расходы на публикацию поэмы (1515), а также обеспечил Ариосто все права и прибыль от ее продажи. Италия не посчитала поэму бессмыслицей или восхитительной чепухой; девять тиражей были раскуплены между 1524 и 1527 годами. Вскоре наиболее удачные отрывки стали декламировать или петь по всему полуострову. Ариосто сам читал большую часть поэмы Изабелле д'Эсте во время ее болезни в Мантуе и вознаградил ее терпение хвалебным отзывом в более поздних изданиях. Он потратил десять лет (1505–15) на написание «Фуриозо» и еще шестнадцать — на его шлифовку; время от времени он добавлял по одному канто, пока весь текст не достиг почти 39 000 строк, что эквивалентно «Илиаде» и «Одиссее» вместе взятым.

Сначала он просто предложил продолжить и расширить «Орландо иннаморато» Бойардо. Он взял у своего предшественника рыцарскую обстановку и тему, любовь и битвы рыцарей Карла Великого, центральных персонажей, свободное эпизодическое построение, приостановку одного повествования для перехода к другому, магические операции, которые часто поворачивают сюжет, даже идею проследить родословную Эстенси до брака мифических Руджеро и Брадаманте. И все же, восхваляя сотню других, он ни разу не упоминает имя Бойардо; ни один человек не является героем для своего должника. Возможно, Ариосто считал, что тема и персонажи принадлежат скорее самому циклу легенд, чем Боярдо.

Как и граф, и в отличие от легенд, он подчеркивал роль любви выше роли войны, что и провозгласил в своих вступительных строках:

«Женщин я воспеваю, и рыцарей, и оружие, и любовь, и рыцарские подвиги, и смелые дерзания». Повесть точно выполняет эту программу: это ряд сражений, некоторые из них — за христианство против ислама, большинство — за женщин. Дюжина графов и королей претендуют на Анжелику; она флиртует со всеми, обыгрывает их друг с другом и попадает в антиклимакс, когда влюбляется в красивого посредственности и выходит за него замуж, не успев провести обычную проверку его доходов. Орландо, который вступает в историю после восьми канто, преследует ее на трех континентах, забыв тем временем прийти на помощь своему государю Карлу Великому, когда сарацины нападают на Париж. Он сходит с ума, узнав, что потерял ее (канта XXIII), и приходит в себя шестнадцать кантов спустя, когда его потерянный разум находят на Луне и возвращают ему предшественники лунных навигаторов Жюля Верна. Эта центральная тема запутана и замутнена интерполированными приключениями дюжины других рыцарей, которые преследуют своих женщин на протяжении сорока шести канто соблазнительных стихов. Женщины наслаждаются погоней, за исключением, пожалуй, Изабеллы, которая уговаривает Родомонта отрубить ей голову, а не обесчестить, и получает памятник. Включена старая легенда о святом Георгии: прекрасная Анжелика прикована к скалам у моря в качестве жертвы дракону, который ежегодно жаждет девственницы; и прежде чем Руджеро успевает ее спасти, поэт созерцает ее с коррегийской признательностью:

Ариосто не воспринимает все это слишком серьезно; он пишет, чтобы развлечься; он намеренно очаровывает нас заклинаниями своего стиха, погружая в нереальный мир, и мистифицирует свою сказку феями, волшебным оружием и чарами, крылатыми конями, скачущими по облакам, людьми, превращенными в деревья, крепостями, тающими от одного властного слова. Орландо одним копьем перекусывает шестерых голландцев, Астольфо создает флот, подбрасывая в воздух листья, и ловит ветер в пузырь. Ариосто смеется вместе с нами над всем этим и терпимо, а не язвительно улыбается рыцарским выкрутасам и притворству. У него превосходное чувство юмора, сдобренное мягкой иронией; так, он включает в отходы, которые земля высыпает на луну, молитвы лицемеров, льстивость поэтов (peccavit), услуги придворных, пожертвование Константина (XXXIV). Лишь время от времени, в нескольких моральных экзорциумах, Ариосто претендует на философию. Он был настолько полным поэтом, что потерял и поглотил себя выковыванием и полировкой красивой формы для своего стиха; у него не осталось сил, чтобы влить в него облагораживающую цель или философию жизни.13a

Итальянцы любят «Фуриозо» за то, что это сокровищница захватывающих историй, в которых никогда не бывает слишком красивой женщины, рассказанных мелодичным и в то же время непринужденным языком, в захватывающих строфах, которые увлекают нас от сцены к сцене. Они прощают длинные отступления и описания, бесчисленные и порой затянутые уподобления, ведь они тоже облечены в сверкающий стих. Они вознаграждены и безмолвно кричат «Браво!», когда поэт выбивает поразительную строку, как, например, когда он говорит о Зербино,

Natura il fece, e poi roppe la stampa, — 14

«Природа создала его, а потом разбила форму». Их недолго беспокоит ожидаемая лесть Ариосто в адрес Эстенси, его паясничанье в адрес Ипполито, его восхваление целомудрия Лукреции. Эти поклоны были в манере времени; Макиавелли опустился бы так же низко, чтобы получить субсидию; а поэт должен жить.

Но это стало затруднительным, когда кардинал решил отправиться в поход в Венгрию и пожелал, чтобы Ариосто сопровождал его. Ариосто отказался, и Ипполито освободил его от дальнейшей службы и вознаграждения Альфонсо спас поэта от нищеты, выдав ему ежегодное пособие в восемьдесят четыре кроны ($1050?), плюс троих слуг и двух лошадей, и почти ничего не требуя взамен. После сорока семи лет упрямого, но почти безбрачного холостячества Ариосто женился на Алессандре Бенуччи, которую полюбил, когда она еще была женой Тито Веспасиано Строцци. От нее у него не было детей, но двое родных сыновей вознаградили его добрачные усилия.

В течение трех лет (1522–5) он несчастливо служил губернатором Гарфаньяны, горной области, где свирепствовали разбойники. Но он был непригоден к действиям и командованию и с радостью удалился, чтобы провести оставшиеся восемь лет своей жизни в Ферраре. В 1528 году он купил участок земли на окраине города и построил красивый дом, который до сих пор можно увидеть на улице Ариосто и который содержится государством. Поперек фасада он начертал горацианские строки гордой простоты: Parva sed apta mihi, sed nulli obnoxia, sed non sordida, parta meo sed tamen aere domus — «Маленький, но подходящий для меня, никому не вредящий, не подлый, но приобретенный на мои собственные средства: дом». Там он жил тихо, изредка работая в саду и ежедневно перерабатывая или расширяя «Фуриозо».

Тем временем, подражая Горацию, он написал разным друзьям семь поэтических посланий, дошедших до нас под названием сатиры. Они не такие острые и сжатые, как у его образца, не такие горькие и смертоносные, как у Ювенала; они были продуктом ума, любящего и никогда не находящего покоя, с раздражением переносящего бичи и презрения времени, презрение гордеца. Они описывают недостатки духовенства, симонию, свирепствующую в Риме, кумовство мирских пап (Сатира i). Они порицают Ипполито за то, что тот платит своим прислужникам лучше, чем поэту (ii). Они излагают циничную концепцию женщин, которые редко бывают верными и честными, и дают советы запоздалого эксперта по выбору и укрощению жены (iii). Они сетуют на унижения придворной жизни и язвительно рассказывают о неудачном визите к Льву X (iv):

Я поцеловал его ногу, он наклонился со святого места, взял мою руку и отсалютовал мне в обе щеки. Кроме того, он освободил меня от половины гербовых сборов, которые я должен был платить. Затем, с полной надеждой в груди, но с телом, промокшим от дождя и измазанным грязью, я отправился ужинать к Раме.

Две сатиры оплакивают его тесную жизнь в Гарфаньяне, его дни, «проведенные в угрозах, наказаниях, убеждениях или оправданиях», его музу, напуганную и парализованную молчанием преступлений, исков и потасовок; и его любовницу за столько миль отсюда! (v-vi) В последнем послании Бембо просит порекомендовать греческого наставника для сына Ариосто — Вирджинио:

Грек должен быть образованным, но при этом иметь здравые принципы, ведь эрудиция без нравственности более чем бесполезна. К несчастью, в наши дни трудно найти такого учителя. Немногие гуманисты свободны от самых позорных пороков, а интеллектуальное тщеславие делает большинство из них еще и скептиками. Почему же так получается, что ученость и неверность идут рука об руку?15

Сам Ариосто большую часть своей жизни относился к религии несерьезно, но, как и почти все интеллектуалы эпохи Возрождения, в конце концов примирился с ней. Еще с юности он страдал от бронхиального катара, который, вероятно, усугублялся его путешествиями в качестве курьера кардинала. В 1532 году болезнь зашла глубже и превратилась в туберкулез. Он боролся с ним, словно не довольствуясь простым бессмертием славы. Ему было всего пятьдесят восемь лет, когда он умер (1533).

Он стал классиком задолго до своей смерти. Двадцатью тремя годами ранее Рафаэль изобразил его на фреске «Парнас» в Ватикане вместе с Гомером и Вергилием, Горацием и Овидием, Данте и Петраркой, среди незабываемых голосов человечества. Италия называет его своим Гомером, а «Фуриозо» — своей «Илиадой», но даже идолопоклоннику Италии это кажется скорее великодушным, чем справедливым. Мир Ариосто кажется легким и фантастическим рядом с безжалостной осадой Трои; его рыцари — некоторые из них столь же неотличимы по характеру, как и по доспехам — едва ли дотягивают до величия Агамемнона, страсти Ахилла, мудрости Нестора, благородства Гектора, трагизма Приама; и кто сравнит прекрасную и взбалмошную Анжелику с dia gynaikon, богиней среди женщин, Еленой-победительницей в поражении? И все же последнее слово должно быть таким же, как и первое: судить Ариосто может лишь тот, кто досконально знает его язык, кто улавливает нюансы его веселья и сентиментальности, кто способен откликнуться на всю музыку его мелодичной мечты.

Именно сами итальянцы с их пылким чувством юмора стали противоядием от романтизма двух «Орландо». За шесть лет до смерти Ариосто Джироламо Фоленго опубликовал «Орландино», в котором нелепости эпоса были карикатурно и с уморительными преувеличениями изображены. Джироламо прослушал скептические лекции Помпонацци в Болонье, принял программу обучения, состоящую из амуров, интриг, потасовок и дуэлей, и был исключен из университета. Отец отрекся от него, и он стал монахом-бенедиктинцем (1507), возможно, в качестве средства к существованию. Шесть лет спустя он влюбился в Джироламу Дьеду и сбежал с ней. В 1519 году он опубликовал сборник бурлесков под названием «Маккаронея», который впоследствии дал название бурно развивающейся литературе грубой и грубоватой сатиры в смешанных латинских и итальянских стихах. Орландино» — это буйная шуточная эпопея, написанная грубым и народным языком, которая на протяжении одной-двух строф придерживалась серьезной линии, а затем поражала читателя мыслью и фразой, достойными самого скатофильного тайного советника. Рыцари, вооруженные кухонной утварью, мчатся в списках на хромых мулах. Главный церковник в этой сказке — монах Грифаросто — аббат Граб-те-Роаст, чья библиотека состоит из поваренных книг, перемежающихся с блюдами и вином, а «все языки, которые он знал, были языками быков и свиней»;16 Через него Фоленго сатиризирует духовенство Италии на любой лютеранский лад. Произведение было встречено аплодисментами, но автор продолжал голодать. Наконец он снова удалился в монастырь, писал благочестивые стихи и умер в благоухании святости в пятьдесят три года (1544). Рабле с удовольствием вспоминал его,17 и, возможно, Ариосто в последние годы жизни присоединился к веселью.

Альфонсо I сохранил свое маленькое государство в безопасности от всех нападок папства и, наконец, взял безрассудный реванш, поощряя и пособничая немецко-испанской армии, которая осадила, захватила и разграбила Рим (1527).18 Карл V выразил признательность, вернув ему древние вотчины Феррары — Модену и Реджио, так что Альфонсо передал свое герцогство наследникам без изменений. В 1528 году он отправил своего сына Эрколе во Францию, чтобы тот привез домой дипломатическую невесту из королевской семьи — Рене или Ренату — крошечную, мрачную, уродливую и тайно завоеванную ересью Кальвина. После смерти Лукреции Альфонсо утешался любовницей, Лаурой Дианти, и, возможно, женился на ней перед смертью (1534). Он перехитрил всех врагов, кроме времени.

Во времена диктатуры Каррарези Падуя была крупной итальянской державой, соперничавшей с Венецией и угрожавшей ей. В 1378 году Падуя вместе с Генуей попыталась подчинить себе островную республику. В 1380 году Венеция, истощенная войной с Генуей, уступила герцогу Австрийскому город Тревизо, стратегически расположенный на ее севере. В 1383 году Франческо I да Каррара выкупил Тревизо у Австрии; вскоре после этого он попытался захватить Виченцу, Удине и Фриули; если бы ему это удалось, он бы контролировал дороги из Венеции к ее железным рудникам в Агордо, а также пути венецианской торговли с Германией; то есть Падуя контролировала бы жизненно важные источники венецианской промышленности и торговли. Венецию спасло мастерство ее дипломатов. Они убедили Джангалеаццо Висконти присоединиться к Венеции в войне против Падуи; Джан, несомненно, не доверяя Венеции, воспользовался возможностью расширить свою границу на восток при попустительстве венецианцев. Франческо I да Каррара потерпел поражение и отрекся от престола (1389), а его сын, тезка и преемник возобновил (1399) договор 1338 года, по которому Падуя была признана зависимой от Венеции. Когда Франческо II да Каррара возобновил борьбу и напал на Верону и Виченцу, Венеция объявила ему войну до смерти, захватила и казнила его и его сыновей и передала Падую под прямое управление венецианского сената (1405). Измученный город отказался от роскоши туземного эксплуататора, процветал под управлением чужой, но компетентной администрации и стал образовательным центром венецианских владений. Со всех концов латинского христианства в его знаменитый университет приезжали студенты — Пико делла Мирандола, Ариосто, Бембо, Гиччардини, Тассо, Галилей, Густав Ваза, который станет королем Швеции, Ян Собеский, который станет королем Польши….. Кафедра греческого языка была основана в 1463 году и занята Деметрием Халкондилом за шестнадцать лет до его отъезда во Флоренцию. Столетие спустя Шекспир все еще мог говорить о «прекрасной Падуе, питомнике искусств».

Один из падуанцев сам был известным просветителем. Получив образование портного, Франческо Скварчоне увлекся классическим искусством, много путешествовал по Италии и Греции, копировал или зарисовывал греческую и римскую скульптуру и архитектуру, собирал античные медали, монеты и статуи и вернулся в Падую с одной из лучших классических коллекций своего времени. Он открыл художественную школу, разместил в ней свою коллекцию и дал ученикам два главных указания: изучать античное искусство и новую науку о перспективе. Немногие из 137 художников, которых он воспитал, остались в Падуе, поскольку большинство из них приехали извне. Но в ответ Джотто приехал из Флоренции, чтобы расписать фресками Арену; Альтикьеро прибыл из Вероны (ок. 1376 г.), чтобы украсить капеллу в соборе Святого Антония; а Донателло оставил памятники своему гению в соборе и на его площади. Бартоломмео Беллано, ученик Донателло, установил две прекрасные женские статуи для капеллы Гаттамелаты в той же церкви; Пьетро Ломбардо из Венеции добавил прекрасную фигуру сына кондотьера и великолепную гробницу Антонио Розелли. Андреа Бриоско — «Риччо» — и Антонио и Туллио Ломбардо вырезали для капеллы Гаттамелаты несколько превосходных мраморных рельефов; а Риччо установил на хорах церкви один из самых внушительных канделябров в Италии. Вместе с Алессандро Леопарди из Венеции и Андреа Мороне из Бергамо он проектировал недостроенную церковь Санта-Джустина (1502f), целомудренный образец архитектурного стиля эпохи Возрождения.

Именно из Падуи и Вероны Якопо Беллини и Антонио Пизанелло привезли в Венецию семена той венецианской школы живописи, благодаря которой великолепие Венеции было явлено миру.

В 1378 году Венеция находилась в плачевном состоянии: ее торговля на Адриатике была заблокирована победоносным генуэзским флотом, ее сообщение с материком было перекрыто генуэзскими и падуанскими войсками, ее народ голодал, ее правительство подумывало о капитуляции. Полвека спустя она владела Падуей, Виченцей, Вероной, Брешией, Бергамо, Тревизо, Беллуно, Фельтре, Фриули, Истрией, Далматинским побережьем, Лепанто, Патрасом и Коринфом. Укрывшись в своей многокилометровой цитадели, она казалась неуязвимой для политических превратностей материковой Италии; ее богатство и власть росли, пока она не восседала во главе Италии как королева на троне. Филипп де Комин, прибывший в качестве французского посла в 1495 году, описал ее как «самый триумфальный город, который я когда-либо видел».1 Пьетро Казола, прибывший из враждебного Милана примерно в то же время, счел «невозможным описать красоту, великолепие и богатство».2 Это уникальное скопление 117 островов, 150 каналов, 400 мостов, над которыми доминирует плавный променад Гранд-канала, который путешественник Коминс назвал «самой красивой улицей в мире».

Откуда взялось богатство, поддерживающее это великолепие? Отчасти от сотни отраслей промышленности — кораблестроения, производства железа, выдувания стекла, выделки и обработки кожи, огранки драгоценных камней, текстиля… Все они были организованы в гордые гильдии (scuole), объединявшие мастеров и людей в патриотическом содружестве. Но, пожалуй, еще большее богатство венецианцев составлял торговый флот, чьи паруса развевались в лагунах, чьи галеры брали продукцию Венеции и ее материковых владений, а также немецкие и другие товары, которые переваливали через Альпы, везли их в Египет, Грецию, Византию и Азию и возвращались с Востока с шелками, пряностями, коврами, лекарствами и рабами. Экспорт в среднем за год оценивался в 10 000 000 дукатов (250 000 000 долларов?);3 Ни один другой город Европы не мог сравниться с ним по объему торговли. Венецианские суда можно было увидеть в сотне портов, от Трапезунда на Черном море до Кадиса, Лиссабона, Лондона, Брюгге и даже в Исландии.4 На Риальто, торговом центре Венеции, купцов можно было увидеть с половины земного шара. Морское страхование покрывало эти перевозки, а налог на импорт и экспорт был главной опорой государства. Годовой доход венецианского правительства в 1455 году составлял 800 000 дукатов (20 000 000 долларов?); в том же году доходы Флоренции составляли около 200 000 дукатов, Неаполя — 310 000, папских государств — 400 000, Милана — 500 000, всей христианской Испании — 800 000.5

Эта торговля диктовала политику Венецианской республики и в значительной степени финансировала ее деятельность. Она возвела к власти меркантильную аристократию, которая стала наследственной и контролировала все государственные органы. Она обеспечила население в 190 000 человек (в 1422 году) прибыльной работой, но оставила его зависимым от иностранных рынков, материалов и продовольствия. Запертая в своем лабиринте, Венеция могла кормить свой народ только за счет импорта продовольствия; она могла снабжать свою промышленность только за счет импорта пиломатериалов, металлов, минералов, кожи, тканей; и она могла оплачивать этот импорт только за счет поиска рынков для своей продукции и своей торговли. Зависимая от материка в плане продовольствия, рынков сбыта и сырья, она вела череду войн, чтобы установить свой контроль над северо-восточной Италией; зависимая также и от неитальянских областей, она стремилась к господству над регионами, которые обеспечивали ее потребности, рынками, на которые поступали ее товары, маршрутами, по которым проходила ее жизненно важная торговля. По воле судьбы она стала империалистической державой.

Таким образом, политическая история Венеции зависела от ее экономических потребностей. Когда Скалигери в Вероне, Каррарези в Падуе или Висконти в Милане пытались распространить свою власть на северо-восточную Италию, Венеция чувствовала себя под угрозой и бралась за оружие. Опасаясь, что Феррара может контролировать устья По, она пыталась определять выбор или политику правящего там маркиза и возмущалась претензиями папства на Феррару как на свою вотчину. Ее собственная экспансия на запад возмущала Милан, у которого были свои экспансивные идеи. Когда Филиппо Мария Висконти напал на Флоренцию (1423), Тосканская республика обратилась за помощью к Венеции, указав на то, что Милан, овладевший Тосканой, вскоре поглотит всю Италию к северу от папских государств. В споре, часто повторяющемся в истории, дож Томмазо Мочениго, умирая, выступил в венецианском сенате за мир; Франческо Фоскари отстаивал наступательную оборонительную войну; Фоскари победил, и Венеция начала с Миланом серию войн, продолжавшуюся, с некоторыми перерывами, с 1425 по 1454 год. Смерть Филиппо Мария (1447), хаос Амброзианской республики в Милане и захват Константинополя турками склонили соперничающие государства к подписанию в Лоди договора, по которому островная республика осталась измученной, но побежденной.

Ее экспансия в Адриатику началась под вполне законным предлогом. Географическое положение самого северного порта Средиземноморья было удачей Венеции, но оно не имело смысла без контроля над Адриатикой. Восточное побережье предлагало в своих островах и бухтах удобные логова для пиратских судов, чьи набеги были частой потерей и постоянной опасностью для венецианского судоходства. Когда Венеция подкупила крестоносцев, чтобы они помогли ей взять Зару в 1202 году, она получила пост, с которого год за годом очищала эти пиратские гнезда, пока все далматинское побережье не признало ее суверенитет. Когда те же самые крестоносцы изнасиловали Константинополь (1204), Венеция получила в качестве своей доли трофеев Крит, Салоники, Киклады и Спорады — драгоценные звенья золотой торговой цепи. С неторопливой настойчивостью она захватила Дураццо, албанское побережье, Ионические острова (1386–92), Фриули и Истрию (1418–20), Равенну (1441); теперь она была бесспорной королевой Адриатики и взимала пошлину со всех невенецианских судов, курсирующих по этому морю.6 Поскольку продвижение турок-османов к Константинополю затрудняло оборону окраинных владений Византии, многие греческие острова и города подчинились Венеции как единственной державе, готовой их защитить. На Кипре статную королеву Катерину Корнаро, последнюю из рода Лузиньянов, убедили, что она не сможет удержать свой остров против турок; она отреклась от престола в пользу венецианского губернатора (1489) и венецианской пенсии в 8000 дукатов в год; Она удалилась в поместье в Асоло, близ Тревизо, учредила неофициальный суд, покровительствовала литературе и искусству, стала темой или посвящением поэм и опер, а также картин Джентиле Беллини, Тициана и Веронезе.

Все эти трудоемкие завоевания дипломатией или оружием, эти выходы, хранители и притоки венецианской торговли сталкивались в свою очередь с нарастающей волной османов. При Галлиполи (1416) турецкий гарнизон атаковал венецианский флот; венецианцы сражались с обычным мужеством и одержали решительную победу; в течение целого поколения соперничающие державы жили в условиях перемирия и торгового дружелюбия, которые потрясли Европу, жаждавшую, чтобы Венеция сражалась с турками за всю Европу. Даже падение Константинополя не нарушило этой антанты; Венеция заключила сносный торговый договор с победившими турками и обменялась любезностями с завоевателем. Но теперь доступ венецианцев к прибыльной торговле черноморских портов зависел от разрешения Турции и вскоре столкнулся с раздражающими ограничениями. Когда Пий II, руководствуясь чувствами христианина и коммерческими интересами Европы, провозгласил крестовый поход против турок и получил обещания предоставить оружие и людей от европейских держав, Венеция откликнулась на призыв, надеясь повторить стратегию 1204 года. Но державы отказались от своих обещаний, и Венеция оказалась одна в войне с турками (1463). В течение шестнадцати лет она вела эту борьбу. Ее побеждали и разоряли; по миру, подписанному в 1479 году, она уступила туркам Негропонте (Эвбею), Скутари и Морею, выплатила 100 000 дукатов в качестве компенсации за войну и обязалась платить 10 000 дукатов в год за привилегию торговать в турецких портах. Европа осудила ее как предательницу христианства. Когда другой папа предложил очередной крестовый поход против турок, Венеция промолчала. Она согласилась с мнением Европы, что торговля важнее христианства.

Даже враги восхищались ее правительством и посылали агентов для изучения его структуры и функционирования. Ее военные органы были самыми эффективными флотом и армией в Италии. Помимо торгового флота, который в случае необходимости можно было переоборудовать в военный, в 1423 году Венеция располагала флотом из сорока трех галер и 300 вспомогательных судов.7 Они использовались даже в войнах с сухопутными державами Италии; в 1439 году их перетащили по суше на роликах через горы и долины, чтобы спустить на воду в Лаго-ди-Гарда, где они обстреляли владения Милана.8 В то время как другие итальянские государства по-прежнему вели свои войны с помощью наемников, Венеция строила свою армию на основе ополчения из лояльного ей населения, хорошо обученного и тренированного, вооруженного новейшими мушкетами и артиллерией. Однако в качестве генералов она полагалась на кондотьеров, обученных ренессансному стилю ведения стратегических кампаний. В войнах с Миланом Венеция развила таланты трех знаменитых кондотьеров: Франческо Карманьолы, Эразмо да Нарни «Гаттамелата» и Бартоломмео Коллеони; двое последних были отмечены историческими статуями, другому отрубили голову на венецианской Пьяццетте по обвинению в частных переговорах с врагом.

Это правительство, которому стремились подражать даже флорентийцы, представляло собой замкнутую олигархию старых семей, так долго обогащавшихся за счет торговли, что только посвященные могли учуять запах денег в их дворянстве. Этим семьям удалось ограничить членство в Maggior Consiglio мужскими потомками тех, кто заседал в этом Большом совете до 1297 года. В 1315 году имена всех имеющих право на членство были занесены в Libro d'oro, или Золотую книгу. Из 480 членов Совет назначал шестьдесят, а позднее 120 прегади («приглашенных людей») для годичного членства в законодательном Сенате; он назначал глав многочисленных правительственных ведомств, которые вместе составляли административную Коллегию; и он выбирал в качестве главы исполнительной власти — всегда подчиненного Совету — дожа или лидера, который председательствовал над ним и Сенатом и занимал пост пожизненно, если Совет не решал сместить его. Дожу помогали шесть тайных советников, которые вместе с ним составляли Синьорию. Синьория и сенат на практике были реальным правительством Венеции; Большой совет оказался слишком большим для эффективной деятельности и превратился в орган выборщиков, осуществлявших назначающие и контролирующие полномочия. Это была эффективная конституция, которая обычно поддерживала народ в разумной степени процветания; она была способна проводить долгосрочную и хорошо рассчитанную политику, которая была бы невозможна в правительстве, подверженном колебаниям общественных эмоций или настроений. Подавляющее большинство населения, хотя и было отстранено от власти, не проявляло активного недовольства правящим меньшинством. В 1310 году группа отверженных дворян под руководством Баджаманте Тьеполо подняла восстание, а в 1355 году дож Марино Фальеро устроил заговор с целью сделать себя диктатором. Обе попытки были легко подавлены.

Для защиты от внутренних и внешних заговоров Maggior Consiglio ежегодно выбирал из своего состава Совет десяти в качестве комитета общественной безопасности. Благодаря своим тайным заседаниям и судам, шпионам и быстрым процедурам этот Консильо ди Дид на некоторое время стал самым могущественным органом в правительстве. Послы часто тайно отчитывались перед ним, и его указания были более обязательными, чем указания Сената, а любой указ Десяти имел полную силу закона. Двое или трое из ее членов ежемесячно назначались инквизиторами (Inquisitori di stato), чтобы искать среди народа и чиновников подозрения в злоупотреблениях или изменах. Вокруг Совета десяти возникло множество легенд, обычно преувеличивающих его секретность и суровость. Он публиковал свои решения и приговоры Большому совету; хотя и разрешал вкладывать тайные доносы в пасти львиных голов, разбросанных по городу, отказывался рассматривать любые неподписанные обвинения или те, в которых не было двух свидетелей;9 и даже тогда требовалось четыре пятых голосов, прежде чем обвинение могло быть включено в повестку дня.10 Любой арестованный имел право выбрать двух адвокатов для своей защиты перед Десятью.11 Осуждающий приговор должен был получить большинство голосов при пяти последовательных голосованиях. Число лиц, заключенных в тюрьму Десятью, было «очень небольшим».12 Однако она не гнушалась организовывать убийства шпионов и врагов Венеции в иностранных государствах.13 В 1582 году Сенат, посчитав, что Совет отслужил свое и часто превышал свои полномочия, сократил его полномочия, и с этого момента Совет Десяти существовал только под именем.

Сорок судей, назначенных Великим советом, обеспечивали эффективную и суровую судебную систему. Законы были четко сформулированы и строго соблюдались как в отношении знати, так и простолюдинов. Наказания отражали жестокость того времени. Тюремное заключение часто проводилось в узких камерах, пропускающих минимум света и воздуха. Порка, клеймение, увечья, ослепление, вырезание языка, ломание конечностей на колесе и другие деликатесы были включены в число законных наказаний. Приговоренных к смерти могли задушить в тюрьме, или тайно утопить, или повесить из окна Дворца дожей, или сжечь на костре. Людей, виновных в жестоких преступлениях или святотатственных кражах, пытали раскаленными щипцами, тащили по улицам на лошади, а затем обезглавливали и четвертовали.14 Как бы компенсируя эту жестокость, Венеция открыла свои двери для политических и интеллектуальных беженцев и осмелилась приютить Елизавету Гонзага и ее Гвидобальдо против ужасных Борджиа, когда ее невестка Изабелла с перепугу позволила ей уехать из родной Мантуи.

Административная организация была, пожалуй, лучшей в Европе в XV веке, хотя коррупция здесь, как и в любом правительстве, находила свои места. В 1385 году было создано бюро общественной санитарии; были приняты меры по обеспечению чистой питьевой водой и предотвращению образования болот. Другое бюро устанавливало максимальные цены на продукты питания. Почтовая и курьерская служба была создана не только для правительства, но и для частной корреспонденции и перевозки посылок.15 Государственным служащим, вышедшим на пенсию, выплачивалась пенсия, а их вдовам и сиротам — пособие.16 Управление зависимыми территориями на материковой части Италии было настолько справедливым и компетентным, что эти районы процветали под венецианским правлением лучше, чем когда-либо прежде, и охотно возвращались к венецианскому подданству после того, как были отторгнуты от него в результате военных действий.17 Венецианское управление заморскими зависимыми территориями было не столь похвальным; они использовались главным образом в качестве военных призов, большая часть их земель доставалась венецианским дворянам и генералам, а туземное население, сохраняя местные институты управления, редко достигало высших должностей. В отношениях с другими государствами Венеции особенно хорошо помогали ее дипломаты. Немногие правительства обладали такими острыми наблюдателями и умными переговорщиками, как Бернардо Джустиниани. Руководствуясь информированными докладами своих послов, тщательными статистическими отчетами своей бюрократии и проницательным государственным мышлением своих сенаторов, Венеция неоднократно выигрывала в дипломатии то, что проигрывала в войне.18

В моральном плане это правительство было не лучше других, а в уголовном — еще хуже. Оно заключало и разрывало союзы в зависимости от колебаний выгоды, не позволяя никаким угрызениям совести, никаким чувствам верности препятствовать политике: таков был кодекс всех держав эпохи Возрождения. Граждане с готовностью приняли этот кодекс; они одобряли каждую венецианскую победу, какой бы она ни была; они прославляли силу и стабильность своего государства и предлагали ему, в случае необходимости, патриотизм и полноту служения, не имеющие себе равных среди их современников. Они почитали дожа только рядом с Богом.

Дож обычно был агентом, а в исключительных случаях и хозяином Совета и Сената; его великолепие намного превосходило его власть. При появлении на публике он облачался в роскошные одежды и был усыпан драгоценными камнями; только на его официальном чепце хранилось драгоценностей на сумму 194 000 дукатов ($4 850 000?).19 Венецианские художники, возможно, научились у него великолепным краскам, которые струились с их кистей; некоторые из их самых блестящих портретов изображают дожей в официальных одеждах. Венеция верила в церемонии и показуху, отчасти для того, чтобы произвести впечатление на послов и гостей, отчасти для того, чтобы привести в трепет население, отчасти для того, чтобы придать ему пышность вместо власти. Даже догаресса получала пышную коронацию. Дож принимал иностранных сановников и подписывал все важные государственные документы; его влияние было повсеместным и постоянным на протяжении всего срока пребывания в должности среди лиц, избираемых на год; теоретически, однако, он был всего лишь слугой и представителем правительства.

Длинная и яркая череда дожей прошла через всю венецианскую историю, но лишь немногие из них оказали влияние на характер и судьбу государства. Несмотря на угасающее красноречие Томмазо Мочениго, Большой совет выбрал его преемником экспансиониста Франческо Фоскари. Вступив на престол в возрасте пятидесяти лет, новый дож за тридцать четыре года правления (1423–57) провел Венецию через кровь и смуту к зениту ее могущества. Был побежден Милан, завоеваны Бергамо, Брешия, Кремона, Крема. Но растущее самовластие дожа-победителя вызвало ревность Десяти. Они обвинили его в том, что он добился своего избрания с помощью подкупа; не сумев доказать это, они обвинили его сына Якопо в изменнической связи с Миланом (1445). Под муками колесования Якопо признал или притворился виновным. Его сослали в Румынию, но вскоре разрешили жить в окрестностях Тревизо. В 1450 году был убит один из инквизиторов Десяти; в преступлении обвинили Якопо; он отрицал свою вину даже под жестокими пытками; его сослали на Крит, где он сошел с ума от одиночества и горя. В 1456 году его вернули в Венецию, снова обвинив в тайной переписке с миланским правительством; он признал это, был замучен до смерти и возвращен на Крит, где вскоре умер. Старый дож, стоически переносивший опасности и ответственность долгой и непопулярной войны, сломался перед этими испытаниями, которые не смогло предотвратить все его достоинство. В восемьдесят шесть лет он стал не в силах нести бремя своей должности; Большой совет низложил его с пожизненной рентой в 2000 дукатов. Он удалился в свой дом и там, через несколько дней, умер от разрыва кровеносного сосуда, когда колокола кампанилы возвестили о вступлении в должность нового дожа.

Победы Фоскари вызвали к Венеции ненависть всех итальянских государств; ни одно из них не могло больше чувствовать себя в безопасности, находясь рядом с ее властью. Против нее было создано десяток комбинаций; наконец (1508) Феррара, Мантуя, Юлий II, Фердинанд Испанский, Людовик XII Французский и император Максимилиан объединились в Камбрейскую лигу, чтобы уничтожить ее. Леонардо Лоредано (1501–21) был дожем во время этого кризиса; он провел народ через него с невероятным упорством, лишь частично раскрытым на его прекрасном портрете, написанном Джованни Беллини. Почти все, что Венеция завоевала на материке в результате столетней силовой экспансии, было отнято у нее; сама Венеция была окружена. Лоредано чеканил свои пластины; аристократия открыла свои скрытые богатства для финансирования сопротивления; оружейники выковали сто тысяч единиц оружия; и каждый человек вооружался, чтобы сражаться за остров за островом в, казалось бы, безнадежном деле. Венеция чудом спаслась и вернула себе часть материкового королевства. Но эти усилия истощили ее финансы и дух, и когда Лоредано умер — хотя впереди было еще пятьдесят семь лет Тициана и большая часть Тинторетто и Веронезе, — Венеция поняла, что зенит и слава ее богатства и могущества миновали.

Последние десятилетия пятнадцатого века и первые десятилетия шестнадцатого стали периодом наибольшего великолепия венецианской жизни. Прибыль от мировой торговли, которая заключила мир с турками и еще не подверглась серьезному сокращению из-за огибания Африки или открытия Атлантики, хлынула на острова, увенчала их церквями, обнесла каналы дворцами, наполнила дворцы драгоценными металлами и дорогой мебелью, прославила женщин изысками и украшениями, поддержала блестящую плеяду художников и вылилась в яркие фестивали гобеленовых гондол, масок для свиданий и журчащих вод, перекликающихся с песнями.

Жизнь низших слоев населения представляла собой обычную рутину труда, облегченную итальянской неторопливостью и словоохотливостью, а также неспособностью богатых монополизировать любые, кроме самых благоухающих, удовольствия любви. Каждый горбатый мост и Гранд-канал кишели людьми, перевозившими товары половины мира. Рабов здесь было больше, чем в других европейских городах; их привозили, в основном из ислама, не в качестве рабочей силы, а как домашнюю прислугу, личную охрану, нянек, наложниц. Дож Пьетро Мочениго в возрасте семидесяти лет держал двух турецких рабынь для своих сексуальных утех.20 В одной из венецианских записей рассказывается о священнике, который продал женщину-рабыню другому священнику, а тот на следующий день аннулировал договор, потому что обнаружил, что она беременна.21

Представители высших классов, несмотря на то, что их так хорошо обслуживали, не были бездельниками. Большинство из них в зрелые годы активно занимались торговлей, финансами, дипломатией, правительством или войной. На портретах, которые мы имеем, изображены люди с богатым сознанием личности, гордые своим положением, но в то же время серьезные, с чувством долга. Меньшинство из них одеты в шелка и меха, возможно, чтобы порадовать художников, которые их рисовали; а группа молодой крови — La Compagnia della Scalza, «Компания шлангов» — щеголяла облегающими дублетами, шелковой парчой и полосатыми рукавами, расшитыми золотом, серебром или усыпанными драгоценными камнями. Но каждый молодой патриций отрезвлял свой наряд, когда становился членом Большого совета; тогда он обязан был носить тогу, ведь с помощью мантии почти любой мужчина может быть наделен достоинством, а любая женщина — таинственностью. Время от времени в своих великолепных дворцах или в садах вилл в Мурано или других пригородах вельможи предавали свои тайные богатства, чтобы щедро развлечь гостя или отпраздновать какое-то важное событие в истории своего города или своей семьи. Когда кардинал Гримани, занимавший высокое положение среди знати и церкви, устраивал прием для Рануччо Фарнезе (1542), он пригласил три тысячи гостей; большинство из них приехали в гондолах, обитых бархатом и устланных подушками; он обеспечил им музыку, акробатику, катание на канатах, танцы и ужин. Как правило, венецианская знать в этот период жила, ела и одевалась в умеренном стиле и зарабатывала на содержание.

Возможно, средний класс был самым счастливым из всех и наиболее легкомысленно участвовал в частных и общественных весельях. Они обеспечивали низшую иерархию церкви, бюрократический аппарат правительства, профессии врача, адвоката и педагога, управление промышленностью и гильдиями, математические операции внешней торговли, контроль над местной торговлей. Они не были так озабочены сохранением состояния, как богатые, и не были так обеспокоены, как бедные, тем, чтобы прокормить и одеть своих детей. Как и представители других сословий, они играли в карты, бросали кости и расставляли шахматные фигуры по часам, но редко разорялись в азартные игры. Они любили играть на музыкальных инструментах, петь и танцевать. Поскольку их дома или квартиры были невелики, они устраивали на улицах променады и патио; на них почти не было лошадей и автомобилей, поскольку транспорт предпочитал каналы. Поэтому нередко менее степенные классы вечером или в какой-нибудь праздничный день устраивали импровизированные танцы и хоры на общественных площадях. В каждой семье были музыкальные инструменты и сносные голоса. А когда Адриан Виллерт возглавил большой двойной хор в соборе Святого Марка, тысячи людей, которые смогли попасть внутрь, чтобы послушать, отменили свое знаменитое хвастовство и на мгновение стали сначала христианами, а потом венецианцами.

Праздники в Венеции, в ее непревзойденном окружении церквей, дворцов и моря, были самыми роскошными в Европе. Для помпезности и пышности использовался любой повод: инаугурация дожа, религиозная святыня или национальный праздник, визит иностранного сановника, заключение выгодного мира, Гарингелло или женский праздник, юбилей Святого Марка или покровителя гильдии. В XIV веке поединок все еще был венцом праздника; действительно, в 1491 году, когда Венеция с величественной церемонией принимала отрекшуюся от престола королеву Кипра, войска с Крита устроили поединок на замерзшем Гранд-канале. Но поединок казался неуместным для морской державы, и его постепенно заменили каким-либо видом водного праздника, обычно регатой. Самым большим праздником в году был Спозалицио дель Маре, торжественный и красочный обряд бракосочетания Венеции — Ла Серениссима, самой безмятежной — с Адриатикой. Когда в 1493 году Беатриче д'Эсте приехала в Венецию в качестве очаровательной посланницы Лодовико Миланского, Большой канал был украшен по всей его длине, как великолепная аллея в Рождество; навстречу ей выплыл корабль «Буцентавр», символизирующий Венецианское государство и весь украшенный пурпуром и золотом; вокруг него гребли или плыли тысячи лодок, каждая украшенная гирляндами и бантами; судов было так много, говорит восторженный хронист, что на милю вокруг не было видно воды.

В письме, написанном по этому случаю из Венеции, Беатриче описывает momaria, устроенный в ее честь во Дворце дожей. Это было драматическое зрелище, в основном пантомима, представленная актерами в масках, которых называли momari, муммеры. Венецианцы очень любили устраивать подобные представления. До 1462 года они сохраняли средневековые «мистерии»; но по требованию публики эти религиозные пьесы стали предваряться или прерываться комическими интермедиями столь вольного и беспорядочного характера, что в том же году они были запрещены. Тем временем гуманистическое движение возобновило знакомство итальянцев с классической комедией; Плавт и Теренций были поставлены Компанией делла Скальца и другими группами; а в 1506 году Фра Джованни Армонио, монах, актер и музыкант, представил на латыни в монастыре Эремитани «Стефанию», первую современную комедию. От этих истоков венецианская комедия продвигалась к Гольдони, постоянно соперничая с Арлекином и Панталоне из commedia dell' arte, а порой настолько соперничая с ними в раскованном юморе, что церковь и государство вступили в войну с венецианской сценой.

Земная разнузданность и сквернословие соседствовали в венецианском или итальянском характере с ортодоксальной верой и гебдомадальной набожностью. Население толпилось у собора Святого Марка по воскресеньям и святым дням и пило гомеопатические дозы религии ужаса и надежды, изображенной на мозаиках или изваянной в статуях и рельефах; нарочитая темнота пещеры со столбами усиливала эффект икон и проповедей; даже проститутки, спрятав на время желтый платок, который закон предписывал им демонстрировать как знак своего племени, приходили сюда после утомительной ночи, чтобы очистить себя молитвой. Венецианский сенат благосклонно относился к этому народному благочестию и окружил дожа и государство всем благоговением религиозного ритуала. После падения Константинополя он ввез за большие деньги мощи восточных святых и предложил заплатить десять тысяч дукатов за бесшовный плащ Христа.

И все же тот самый Сенат, который Петрарка сравнивал с собранием богов,22 неоднократно попирал авторитет церкви, игнорировал самые страшные папские декреты об отлучении и интердикте, предоставлял убежище благоразумным скептикам (до 1527 года),23 резко осудил одного монаха за нападки на евреев (1512) и стремился сделать церковь в Венеции уделом государства. Епископы для венецианских кафедр выбирались сенатом и представлялись в Рим для утверждения; во многих случаях такие назначения осуществлялись, несмотря на отказ папы утвердить их; после 1488 года никто, кроме венецианца, не мог быть назначен на венецианский епископат; никакие доходы не могли быть собраны или использованы любым церковным деятелем в Венецианском королевстве, не утвержденным правительством. Церкви и монастыри подлежали государственному надзору, но ни один церковный деятель не мог занимать государственную должность.24 Все наследники монастырских учреждений платили налог государству. Церковные суды тщательно следили за тем, чтобы виновные церковники получали те же наказания, что и провинившиеся миряне. Республика долго сопротивлялась введению инквизиции; когда она уступила, то сделала так, что все приговоры венецианских инквизиторов подлежали пересмотру и санкции сенатской комиссии; за всю историю существования инквизиции в Венеции было вынесено всего шесть смертных приговоров.25 Республика с гордостью заявляла, что в мирских делах она «не признает никакого начальства, кроме Божественного Величества».26 Она открыто приняла принцип, согласно которому общий собор епископов Церкви стоит выше папы и что папа может подать апелляцию на будущий собор. Когда Сикст IV наложил на город интердикт (1483 г.), Совет Десяти приказал всем священнослужителям продолжать службу в обычном режиме. Когда Юлий II возобновил интердикт в рамках своей войны против Венеции, Десятка запретила публиковать эдикт на венецианской территории и поручила своим агентам в Риме прикрепить к дверям собора Святого Петра обращение папы к будущему собору (1509).27 Юлий выиграл эту войну и заставил Венецию признать его духовную власть как абсолютную.

В целом венецианская жизнь была более привлекательной по обстановке, чем по духу. Правительство было компетентным и проявляло высокое мужество в невзгодах; но оно было иногда жестоким и всегда эгоистичным; оно никогда не думало о Венеции как о части Италии и, казалось, мало заботилось о том, какая трагедия может постигнуть эту разделенную страну. Она создала сильные личности — самодостаточные, проницательные, жадные, доблестные, гордые; мы знаем сотню из них по их портретам, написанным художниками, которым они покровительствовали. Это была цивилизация, которой, по сравнению с флорентийской, не хватало тонкости и глубины; которой, по сравнению с миланской при Лодовико, не хватало утонченности и изящества. Но это была самая красочная, роскошная и чувственно завораживающая цивилизация, которую когда-либо знала история.

Чувственный цвет — суть венецианского искусства, даже его архитектуры. Фасады многих венецианских церквей и особняков, а также деловых зданий украшены мозаикой или фресками. Фасад собора Святого Марка сверкал позолотой и почти бессистемным орнаментом; каждое десятилетие привносило в него новые украшения и формы, пока лицо великого фасада не превратилось в причудливую смесь архитектуры, скульптуры и мозаики, в которой декор тонул в структуре, а части забывали о целом. Чтобы полюбоваться этим фасадом с нежностью и удивлением, нужно встать на 576 футов дальше, на дальнем конце площади Сан-Марко; в этом ракурсе блестящий конгломерат романских порталов, готических огэ, классических колонн, ренессансных перил и византийских куполов сливается в один экзотический фантом, волшебный сон Аладдина.

Тогда Пьяцца не была такой просторной и величественной, как сейчас. В XV веке она была еще не вымощена; часть ее занимали виноградники и деревья, двор каменотеса и уборная. В 1495 году она была вымощена кирпичом; в 1500 году Алессандро Леопарди отлил для трех флагштоков такие постаменты, которые не превзошли ни один из последующих; а в 1512 году Бартоломмео Буон Младший воздвиг величественную кампанилу. (Она обрушилась в 1902 году, но была восстановлена по тому же проекту). Не так радуют глаз офисы прокураторов Святого Марка — Прокурации Векки и Нуове, построенные между 1517 и 1640 годами и ограничивающие Пьяццу с севера и юга своими огромными и однообразными фасадами.

Между собором Святого Марка и Большим каналом возвышалась главная слава гражданской Венеции — Дворец дожей. В этот период он претерпел столько реконструкций, что от его прежнего облика мало что осталось. Пьетро Баседжо перестроил (1309–40 гг.) южное крыло, обращенное к каналу; Джованни Буон и его сын Бартоломмео Буон Старший возвели новое крыло (1424–38 гг.) на западном фасаде, или Пьяццетте, и установили готическую Порта делла Карта (1438–43 гг.)* в северо-западном углу. Эти южный и западный фасады, с их изящными готическими аркадами и балконами, являются одним из самых счастливых произведений эпохи Возрождения. К XIV и XV векам относится большинство скульптур на фасадах и великолепная резьба на капителях колонн; Рёскин считал одну из этих капителей — под фигурами Адама и Евы — лучшей в Европе. Во дворе Бартоломмео Буон Младший и Антонио Риццо построили богато украшенную арку, названную в честь Франческо Фоскари, и соединили три архитектурных стиля в неожиданной гармонии: ренессансные колонны и перемычки, романские арки, готические пинакли. В нишах арки Риццо разместил две странные статуи: Адам, протестующий против своей невинности, и Ева, удивляющаяся наказанию за знание. Риццо спланировал, а Пьетро Ломбардо завершил восточный фасад двора — восхитительное сочетание круглых и остроконечных арок с ренессансными карнизами и балконами. Именно Риццо спроектировал лестницу Гигантов (Scala de' Giganti,), ведущую из двора на второй этаж — простое, величественное сооружение, названное так из-за гигантских статуй Марса и Нептуна, установленных Якопо Сансовино во главе ступеней и символизирующих венецианское владычество на суше и на море. В интерьере находились тюремные камеры, административные помещения, приемные, залы собраний для Большого совета, Сената и Десяти. Многие из этих помещений были или вскоре должны были быть украшены самыми гордыми фресками в истории искусства.

Пока Республика прославляла себя этой архитектурной жемчужиной, богатые вельможи… Джустиниани, Контарини, Гритти, Барбари, Лоредани, Фоскари, Вендрамини, Гримани… ограничивали Гранд-канал своими дворцами. Мы должны представить их не в нынешнем разрушенном состоянии, а в эпоху расцвета XV–XVI веков: с фасадами из белого мрамора, порфира или серпентина, готическими окнами и ренессансными колоннадами, резными порталами, выходящими на воду, скрытыми внутренними двориками, украшенными статуями, фонтанами, садами, фресками, урнами; интерьеры с плиточными или мраморными полами, могучими каминами, инкрустированной мебелью, муранским стеклом, шелковыми балдахинами, завесами из золотых или серебряных тканей, бронзовыми люстрами с позолотой, эмалью или чеканкой, кессонными потолками и фресками, выполненными людьми, чьи имена обошли весь мир. Так, например, дворец Фоскари был украшен картинами Джан Беллини, Тициана, Тинторетто, Париса Бордоне, Веронезе. Возможно, эти комнаты были скорее роскошными, чем удобными: слишком прямые спинки стульев, сквозняки в окнах и отсутствие системы отопления, которая могла бы обогреть обе стороны комнаты или человека одновременно. Некоторые венецианские дворцы стоили 200 000 дукатов; закон 1476 года пытался ограничить расходы до 150 дукатов на комнату, но мы слышим о комнатах, в которых мебель и предметы обстановки стоили 2000. Вероятно, самым богато украшенным дворцом был Ca d'Oro, названный Золотым домом, потому что владелец, Марино Контарини, приказал, чтобы почти каждый дюйм мраморного фасада был покрыт украшениями, в основном позолотой. Благодаря готическим балконам и ажурной резьбе этот фасад до сих пор считается самым красивым на канале.

Эти миллионеры, разорив собственные гнезда, не пожалели ничего для цитадели своей случайной веры. Как ни странно, до 1807 года собор Святого Марка не был кафедральным собором Венеции; формально он был личной капеллой дожа и святилищем святого покровителя города; он принадлежал, так сказать, к религии государства. Епископская резиденция была приписана к небольшой церкви Сан-Пьетро-ди-Кастелло в северо-восточном углу города. В том же отдаленном районе располагалась резиденция доминиканских монахов, в церкви Сан-Джованни-э-Паоло; там же нашли свое последнее упокоение Джентиле и Джованни Беллини. Более важной для истории является церковь францисканцев — Санта-Мария Глориоза деи Фрари (1330–1443), известная под ласковым сокращением I Frari, «Братья». Внешне она ничем не примечательна, но ее интерьер с годами приобрел славу усыпальницы знаменитых венецианцев — Франческо Фоскари, Тициана, Кановы — и художественной галереи. Здесь Антонио Риццо создал благородный памятник дожу Никколо Трону; Джан Беллини установил свою «Мадонну Фрари», а Тициан — «Мадонну семьи Пезаро»; здесь, прежде всего, за алтарем величественно возвышается «Успение Богоматери» Тициана. Меньшие шедевры украшали и меньшие веера: Сан-Заккария предложила прихожанам вдохновляющие Мадонны Джованни Беллини и Пальмы Веккьо; Санта-Мария дельи Орто — «Представление Богородицы» Тинторетто и его кости; Сан-Себастьяно — останки Веронезе и некоторые из его лучших картин; а для Сан-Сальваторе Тициан написал Благовещение в девяносто первом году своей жизни.

В строительстве и украшении церквей и дворцов Венеции настойчиво участвовала замечательная семья архитекторов и скульпторов. Ломбарды приехали в Венецию из северо-западной Италии, чем и заслужили свое прозвище, но на самом деле их звали Солари. Среди них были Кристофоро Солари, вырезавший чучела Лодовико и Беатриче, и его брат Андреа, художник; оба они работали как в Венеции, так и в Милане. Пьетро Ломбардо оставил свой след на множестве зданий в Венеции. Он и его сыновья Антонио и Туллио спроектировали церкви Сан-Джоббе и Санта-Мария-де-Мираколи, что вряд ли соответствует нашему современному вкусу; гробницы Пьетро Мочениго и Никколо Марчелло в Санти-Джованни-э-Паоло, епископа Дзанетти в соборе Тревизо и Данте в Равенне; дворец Вендрамин-Калерги, в котором умер Вагнер; в большинстве этих предприятий они выполнили скульптуры, а также архитектурные планы. Сам Пьетро выполнил много архитектурных и скульптурных работ во Дворце дожей. Туллио и Антонио при содействии Алессандро Леопарди создали гробницу Андреа Вендрамина в Санти-Джованни-э-Паоло — величайшее произведение скульптуры в Венеции, если не считать только Коллеони Верроккьо и Леопарди на площади перед этой церковью. Для прилегающей Скуолы Сан-Марко, или Братства Святого Марка, Пьетро Ломбардо спроектировал богатый портал и странный фасад. Наконец, Санте Ломбардо участвовал в строительстве Скуолы Сан-Рокко, знаменитой своими пятьюдесятью шестью картинами Тинторетто. Во многом благодаря работе этой семьи ренессансный стиль колонн, архитравов и украшенных фронтонов возобладал над готическими огивами и пинаклями, а также византийскими куполами. Однако в Венеции архитектура Ренессанса, все еще неустойчивая под восточным влиянием, была слишком вычурной и затушевывала свои линии орнаментом. Атмосфера и классические традиции Рима были необходимы, чтобы придать новому стилю окончательную и гармоничную форму.

Рядом с собором Святого Марка и Герцогским дворцом славу венецианского искусства составляла живопись. Многие силы сговорились, чтобы сделать живописцев любимцами венецианских меценатов. Церковь здесь, как и в других местах, должна была рассказывать христианскую историю своему народу, из которого лишь немногие умели читать; ей нужны были картины и статуи, чтобы продолжить преходящее влияние речи; поэтому каждое поколение и многие церкви и монастыри должны были иметь Благовещения, Рождества, Поклонения, Посещения, Представления, Резню невинных, Полеты в Египет, Преображения, Тайные Вечери, Распятия, Погребения, Воскресения, Вознесения, Успения, Мученичества. Когда съемные картины выцветали или надоедали прихожанам, их продавали коллекционерам или в музеи; их периодически чистили, иногда перекрашивали или ретушировали; их авторы, если бы они перевоплотились, могли бы не узнать их сегодня. Это, конечно, не относится к фрескам, которые обычно разрушались на стенах. Иногда, чтобы избежать этой фатальности, картину писали на холсте, который затем крепили к стене, как в Зале Большого Совета. В Венеции государство соперничало с церковью в аппетите к фрескам, поскольку они могли подпитывать патриотизм и гордость, прославляя величие и церемонии правительства, триумфы торговли или войны. Скуоли также могли заказывать фрески и расписные знамена в честь своих святых покровителей или ежегодных праздников. Богатые люди хотели, чтобы на стенах их дворцов были изображены сцены красоты на открытом воздухе или любви в помещении; они писали портреты, чтобы хоть на время обмануть ироничную краткость славы. Синьория заказывала портрет каждого дожа по очереди; даже прокураторы Святого Марка так сохраняли свои черты для беспечного потомства. Именно в Венеции портрет и станковая картина достигли наибольшей популярности.

До середины XV века живопись в Венеции развивалась медленно; затем, подобно цветку, поймавшему утреннее солнце, она вспыхивает непревзойденным сиянием, поскольку венецианцы находят в ней носителя цвета и жизни, которые они научились любить. Возможно, венецианская тяга к цвету пришла в лагуны с Востока, с купцами, которые ввозили восточные идеи и вкусы, а также товары, которые привезли с собой воспоминания о сверкающих изразцах и позолоченных куполах и выставили на венецианских рынках, в церквях или домах восточные шелка, атласы, бархаты, парчу и ткани из серебра или золота. Венеция так и не смогла определиться, является ли она окцидентальным или восточным государством. На Риальто встречались Восток и Запад, Отелло и Дездемона могли стать мужем и женой. И если Венеция и ее художники не могли научиться цвету у Востока, они могли почерпнуть его у венецианского неба, наблюдая за бесконечным разнообразием света и тумана, за великолепием закатов, касающихся кампанилл и дворцов или отражающихся в море. Тем временем победы венецианских армий и флотов, героическое восстановление после угрожающего разорения будоражили гордость и воображение меценатов и художников и запечатлевались в искусстве. Богатство обнаружило, что оно бессмысленно, если не может превратиться в добро, красоту или истину.

Для формирования венецианской школы живописи был добавлен внешний стимул. В 1409 году Джентиле да Фабриано был приглашен в Венецию для украшения зала Большого совета, а Антонио Пизано, прозванный Пизанелло, приехал из Вероны для сотрудничества. Мы не можем сказать, насколько хорошо они работали, но вполне вероятно, что они побудили венецианских живописцев заменить более мягкими контурами и более насыщенными цветами темные и жесткие иератические формы византийской традиции, а также бледные и безжизненные формы школы джоттеск. Возможно, какое-то незначительное влияние оказал Джованни д'Аламанья (ум. 1450), спустившийся через Альпы; но Джованни, похоже, вырос и научился своему искусству на Мурано и в Венеции. Вместе со своим шурином Антонио Виварини он написал для церкви Сан-Дзаккария алтарный образ, чьи фигуры начинают обретать изящество и нежность, которые сделают работы Беллини откровением для Венеции.

Наибольшее влияние на него оказали Сицилия и Фландрия. Антонелло да Мессина вырос бизнесменом и, вероятно, в юности не предполагал, что его имя на века войдет в историю искусства. Будучи в Неаполе, он увидел (если принять, возможно, романтический рассказ Вазари) картину маслом, которую флорентийские купцы из Брюгге послали королю Альфонсу. От Чимабуэ (ок. 1240–1302) до Антонелло (1430–79) итальянская живопись на дереве или холсте основывалась на темпере — смешивании красок со студенистым веществом. Такие краски оставляли грубую поверхность, были плохо приспособлены к смешиванию для получения тонких оттенков и градаций и имели тенденцию трескаться и расслаиваться еще до смерти художника. Антонелло видел преимущества смешивания пигментов с маслом: более легкое смешивание, более простая обработка и очистка, более яркая поверхность, большая стойкость. Он отправился в Брюгге и там изучил масляную технику фламандских живописцев, в то время переживавших расцвет Бургундии. Когда ему довелось побывать в Венеции, он так увлекся этим городом — будучи сам «сильно увлечен женщинами и удовольствиями»28 — что провел там всю оставшуюся жизнь. Он забросил бизнес, и отдал все свои силы живописи. Для церкви Сан-Кассиано он написал маслом алтарный образ, ставший моделью для сотни подобных картин: Мадонна, восседающая между четырьмя святыми, с ангелами-музыкантами у ее ног, и полные венецианские цвета на парче и атласе драпировок. Антонелло поделился своими знаниями о новом методе с другими художниками, и начался великий век венецианской живописи. Многие вельможи писали у него свои портреты, и несколько из них сохранились до наших дней: грубый, сильный «Поэт» в Павии, «Кондотьер» в Лувре, «Портрет мужчины, пухлого и недоумевающего» в коллекции Джонсона в Филадельфии, «Портрет молодого человека» в Нью-Йорке и «Автопортрет» в Лондоне. На пике своего успеха Антонелло заболел, у него развился плеврит, и он умер в возрасте сорока девяти лет. Венецианские художники устроили ему пышные похороны и признали свой долг в щедрой эпитафии:

В этой земле похоронен Антонин-художник, высшее украшение Мессины и всей Сицилии; прославленный не только своими картинами, отличавшимися необыкновенным мастерством и красотой, но и тем, что с большим усердием и неутомимой техникой, смешивая краски с маслом, он впервые привнес в итальянскую живопись великолепие и постоянство.29

Среди учеников Джентиле да Фабриано в Венеции был Якопо Беллини, основатель короткой, но крупной династии в искусстве Возрождения. После этого Якопо занимался живописью в Вероне, Ферраре и Падуе. Там его дочь вышла замуж за Андреа Мантеньи, и через него, а также более непосредственно, Якопо попал под влияние Скварчоне. Вернувшись в Венецию, он привез с собой, если можно смешать метафоры, отпечаток падуанской техники и отголосок флорентийской. Все это, а также венецианское наследие и, позднее, трюки Антонелло с маслом, перешли к сыновьям Якопо, соперничающим гениям Джентиле и Джованни Беллини.

Джентиле было двадцать три года, когда семья переехала в Падую (1452). Он близко ощутил влияние своего шурина Мантеньи; когда он писал ставни для органа в падуанском соборе, он слишком тщательно следовал жестким фигурам и смелым ракурсам фресок Эремитани. Но в Венеции в его портрете Сан-Лоренцо Джустиниани появилась новая мягкость. В 1474 году Синьория поручила ему и его сводному брату Джованни написать или перерисовать четырнадцать панелей в зале Большого совета. Эти полотна стали одними из самых ранних венецианских картин, написанных маслом.30 Они были уничтожены пожаром в 1577 году, но сохранившиеся эскизы показывают, что Джентиле использовал для картин свой характерный повествовательный стиль, в котором в центре изображено какое-то крупное происшествие, а по бокам разыгрывается дюжина эпизодов. Вазари видел картины и восхищался их реалистичностью, разнообразием и сложностью.31

Когда султан Мухаммед II направил в синьорию просьбу о хорошем портретисте, выбор пал на Джентиле. В Константинополе (1474) он оживил покои и духи султана эротическими картинами, а также сделал с него портрет (Лондон) и медальон (Бостон), оба демонстрируют сильный характер, нарисованный искусной рукой. Мухаммед умер в 1481 году; его преемник, более ортодоксальный, подчинился мусульманскому запрету на рисование человеческих фигур и предал забвению все работы Джентиле в турецкой столице, кроме этих двух. К счастью, Джентиле вернулся в Венецию в 1480 году, нагруженный подарками и украшениями от старого султана. Он присоединился к Джованни в герцогском дворце и завершил свой контракт с синьорией. По нему он получал пенсию в размере двухсот дукатов в год.

В преклонном возрасте он написал свои величайшие картины. Гильдия святого Иоанна Евангелиста имела, как она считала, чудотворную реликвию Истинного Креста. Она попросила Джентиле описать в трех картинах исцеление больного реликвией, процессию, несущую ее на Корпус Кристи, и чудесное обретение утраченного фрагмента. Первое панно уступило свое великолепие времени. Вторая картина, написанная, когда Джентиле было семьдесят лет, представляет собой блестящую панораму сановников, хористов и свещеносцев, шествующих по площади Сан-Марко, на фоне которой собор Святого Марка выглядит так же, как и сегодня. На третьей картине, написанной в семьдесят четвертом году, реликвия упала в канал Сан-Лоренцо; люди, толпящиеся на тротуарах и мостах, охвачены паникой, многие стоят на коленях в молитве; но Андреа Вендрамин погружается в воду, достает реликвию и, опираясь на нее, с неповрежденным достоинством движется к берегу. Каждая фигура на этих многолюдных полотнах прорисована с реалистической точностью. И снова художник с удовольствием окружает главное событие увлекательными эпизодами: лодка отплывает от причала, пока гондольер наблюдает за извлечением реликвии, и обнаженный чернокожий мавр, готовый нырнуть в поток.

Последняя большая картина Джентиле (Брера) была написана в возрасте семидесяти шести лет для его собственного братства Святого Марка, и на ней изображен апостол, проповедующий в Александрии. Как обычно, это толпа; Джентиле предпочитал брать человечество оптом. Он умер в возрасте семидесяти восьми лет (1507), оставив картину на доработку своему брату Джану.

Джованни Беллини (Джан Беллини, Джамбеллино) был всего на два года моложе Джентиле, но пережил его на девять лет. За эти восемьдесят шесть лет он испробовал весь спектр своего искусства, попробовал и освоил богатое разнообразие жанров и привел венецианскую живопись к ее первому расцвету. В Падуе он впитал технические знания Мантеньи, не подражая его жесткому и статному стилю, а в Венеции с небывалым успехом перенял новый метод смешивания пигментов с маслом. Он был первым венецианцем, открывшим славу цвета; и в то же время он достиг изящества и точности линии, деликатности чувства, глубины интерпретации, которые еще при жизни его брата сделали его величайшим и самым востребованным художником в Венеции.

Церкви, гильдии и частные покровители, казалось, никогда не устанут от его Мадонн; он завещал Деву в сотне форм десяткам стран. Только в Венецианской академии их множество: Мадонна со спящим младенцем, Мадонна с двумя святыми женщинами, Мадонна с Бамбино, Мадонна дельи Альберетти, Мадонна со святыми Павлом и Георгием, Мадонна на троне… и, лучшая из этой группы, Мадонна святого Иова; говорят, это первая картина, которую Джованни написал маслом, и это одна из самых блестяще раскрашенных работ в Венеции, а значит, и в мире. В маленьком музее Коррер в западном конце площади Сан-Марко есть еще одна Мадонна Джамбеллино, нежная, печальная и прекрасная; в Сан-Заккариа — вариация на тему Мадонны святого Иова; в церкви Фрари — Мадонна на троне, немного строгая и суровая, окруженная мрачными святыми, но привлекательная в своих богатых синих одеждах. Ревностный странник найдет еще множество Дев Джана в Вероне, Бергамо, Милане, Риме, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне. Что еще можно сказать о Богоматери в цвете после этого полиграфического посвящения? Перуджино и Рафаэль могли бы соперничать с этим многообразием, а Тициан в той же церкви Фрари нашел бы, что сказать еще.

С Сыном у Джованни получилось не так хорошо. Картина «Благословение Христа», находящаяся в Лувре, средненькая, но «Священная беседа» рядом с ней трогательно прекрасна. Знаменитая «Пьета» в Брера в Милане была тепло оценена,32 Но на ней изображен дуэт очаровательных лиц, держащих мертвого Христа, которому, кажется, для идеального физического состояния не нужно ничего больше, чем быть избавленным от излишнего внимания; эта грубая и грубая погребальная картина, лишенная жизни, принадлежит мантиньеской юности Беллини. Куда приятнее «Санта Джустина» в частной коллекции в Милане — снова несколько стилизованная и позирующая, но с тонкостью черт, скромным опущением век, великолепием костюма, которые делают ее одной из самых удачных работ Джана. Очевидно, это был портрет, и теперь Джан был настолько искусен в изображении живого лица и души, что сотня покровителей умоляла разделить с ним бессмертие. Посмотрите еще раз на дожа Лоредано; с какой глубиной понимания, зоркостью глаза и ловкостью руки Беллини уловил непоколебимую, безмятежную силу человека, который мог привести свой народ к победе в войне за выживание против объединенного нападения почти всех великих государств Италии и Трансальпийской Европы! — А затем, соперничая с подкрадывающимся к нему Леонардо в мастерстве и славе, Джованни попробовал свою палитру в причудливых пейзажах, таких как смесь скал, гор, замков, овец, воды, изрезанного дерева и облачного неба, с которыми спокойно сталкивается святой Франциск (в коллекции Фрика), принимая стигматы.

В старости мастер устал повторять привычные сакральные темы и стал экспериментировать с аллегорией и классической мифологией. Он превращал Знание, Счастье, Истину, Клевету, Чистилище, саму Церковь в людей или истории и стремился оживить их манящими пейзажами. Две его языческие картины висят в Вашингтонской национальной галерее: Орфей, очаровывающий зверей, и «Пир богов» — пикник с обнаженными женщинами и полуголыми, полупьяными мужчинами. Картина датирована 1514 годом; она была написана для герцога Альфонсо Феррарского, когда художнику было восемьдесят четыре года. Мы снова вспоминаем хвастовство Альфьери: в Италии растение-мужчина растет более бурно, чем где-либо еще на земле.

Джованни прожил всего год после подписания этого завещания молодости. Его жизнь была полной и достаточно счастливой: Удивительное шествие шедевров, калейдоскоп теплых красок на мягких одеждах, огромный прогресс в изяществе, композиции и жизненной силе по сравнению с Джоттески и византофилами, сила восприятия и индивидуализации, невиданная в сухих фигурах и беспорядочных массах картин Джентиле, плодотворное посредничество во времени и стиле между Мантеньей, который знал только римлян, и Тицианом, который чувствовал и изображал каждый этап жизни от Флоры до Карла V. Одним из учеников Джана был Джорджоне, который развил идиллии своего мастера с лесом и ручьем; Тициан работал с Джорджоне и воспринял великую традицию. Поколение за поколением венецианское искусство накапливало свои знания, варьировало свои эксперименты и готовилось к кульминации.

Успех Беллини сделал живопись популярной в Венеции, где так долго господствовали мозаики. Студии множились, меценаты открывали свои кошельки, и появлялись художники, которые, хотя и не были Беллини или Джорджоне, были бы ярчайшими звездами в меньших галактиках. Винченцо Катена писал так хорошо, что многие его картины приписывались Джан Беллини или Джорджоне. Младший брат Антонио Виварини, Бартоломмео, удовлетворил консервативный спрос, применив к средневековым сюжетам технику Скварчоне и более насыщенные цвета, которые живопись научилась смешивать и передавать. Племянник и ученик Бартоломмео, Альвизе Виварини, некоторое время угрожал соперничать с Джан Беллини в создании красивых Мадонн и добился монументального алтарного образа — Мадонны с шестью святыми, который перешел из Италии в Музей кайзера Фридриха в Берлине. Альвизе был хорошим учителем, и трое его учеников обрели умеренную славу. Бартоломмео Монтанья мы оставляем в Виченце. Джованни Баттиста Чима да Конельяно работал на рынке мадонн; одна из них в Парме имеет прекрасную фигуру архангела Михаила, а другая в Кливленде искупает свою вину блестящим цветом. Марко Басаити написал прекрасное «Призывание сыновей Зеведеевых» (Венеция) и восхитительный портрет «Юность» в Лондонской национальной галерее.

Карло Кривелли, возможно, также был учеником Виварини; однако вскоре после семнадцати лет (1457) ему пришлось бежать из Венеции: похитив жену моряка, он был оштрафован и заключен в тюрьму; освобожденный, он искал безопасности в Падуе, где учился в школе Скварчоне. В 1468 году он переехал в Асколи и провел оставшиеся двадцать пять лет, рисуя картины для церквей там и сям. Возможно, из-за того, что он так рано покинул Венецию, Кривелли почти не участвовал в прогрессивном движении венецианской живописи; он предпочитал темперу маслу, придерживался традиционных религиозных сюжетов и принял почти византийскую схему подчинения изображения декору. Он покрывал свои картины эмалью, которая хорошо сочеталась с позолоченными рамами полиптихов, которые он заполнял; и хотя его мадонны кажутся холодными, в их рисунке есть тонкое изящество, предвещающее Джорджоне.

Ветторе (Витторе) Карпаччо был одним из главных среди этих малых. Начав с изучения перспективы и дизайна в манере Мантеньи, он перенял повествовательный стиль Джентиле Беллини, добавил к нему юношеское предпочтение воображаемых идиллий, а не современных событий, и применил к своим романтическим темам полностью разработанную технику. Совершенно чуждой его обычно светлому духу является ранняя картина (в Нью-Йорке) «Медитация на страсти» — мрачное исследование святых Иеронима и Онофрия, представляющих себе Христа, сидящего перед ними мертвым, с черепом и скрещенными костями у их ног, и на фоне опускающихся облаков. В тридцать три года (1488) Карпаччо получил важный заказ: написать для школы Святой Урсулы серию картин, иллюстрирующих ее историю. В девяти живописных панно он рассказал, как прекрасный английский принц Конон прибыл в Бретань, чтобы жениться на Урсуле, дочери ее короля; как она умоляла его отложить свадьбу, пока с вереницей из 11 000 девственниц не сможет совершить паломничество в Рим; как Конон любовно сопровождал ее, и все получили папское благословение; как затем Урсуле явился ангел и объявил, что она со своими девственницами должна отправиться в Кельн и принять мученическую смерть; как она оставляет убитого горем Конона и со своим поездом со спокойным достоинством отправляется в Кельн; как его языческий король предлагает ей выйти замуж, а когда она отказывается, убивает всех 11 001. Легенда отвечала фантазии Карпаччо; он с удовольствием изобразил толпы девиц и придворных, сделав почти каждую из них аристократичной, красивой и красочно одетой; а в различные сцены он привнес не только свою живописную науку, но и знание реальных вещей — форм архитектуры, судоходства в бухте, терпеливого шествия облаков.

В перерыве между девятилетним трудом с Урсулой Карпаччо написал для школы Святого Иоанна Евангелиста картину «Исцеление бесноватого реликвией Святого Креста». Дерзнув сравниться с Джентиле Беллини, Витторе описал сцену на венецианском канале, переполненном людьми, гондолами и дворцами. Здесь была вся реалистичность и детализация Джентиле, выполненная с недоступным для старца блеском. Вдохновленная успехом Карпаччо, школа святого Георгия Славонского попросила его увековечить память их святого покровителя на стенах венецианского оратория. И снова ему потребовалось девять лет, и он написал девять сцен. Они не вполне соответствуют серии «Урсула», но Карпаччо, которому было уже за пятьдесят, не утратил чутья к изображению изящных фигур в гармоничных сочетаниях и архитектурных фонов, причудливых по замыслу, но убедительных по подаче. Святой Георгий стремительно нападает на дракона, а святой Иероним, напротив, изображен спокойным ученым, погруженным в изучение удивительно красивой комнаты, в компании которого нет никого, кроме его льва. Каждая деталь в комнате изображена с точностью до мелочей, вплоть до музыкальной партитуры, настолько разборчивой на упавшем свитке, что Мольменти переписал ее для фортепиано.

В 1508 году Карпаччо и два неизвестных художника получили задание определить стоимость странной фрески, написанной молодым художником на внешней стене Фондако деи Тедески — склада тевтонских купцов возле моста Риальто. Он оценил ее в 150 дукатов (1875 долларов?). Хотя Карпаччо оставалось еще восемнадцать лет жизни, он написал еще только одну большую картину — «Представление в храме» (1510) для капеллы семьи Санудо в церкви Сан-Джоббе. Там ей пришлось соперничать с «Мадонной святого Иова» Джан Беллини; и хотя Богородица и сопровождающие ее дамы прекрасны, Джованни, а не Витторе, стал победителем в этом молчаливом состязании. Карпаччо в более позднем веке мог бы стать мастером эпохи; его несчастье, что он оказался между Джованни Беллини и Джорджоне.

Может показаться странным, что художники нанимаются за большие деньги, чтобы расписать стену склада. Но в 1507 году венецианцы почувствовали, что жизнь без цвета мертва; а у немецких торговцев, приехавших из Нюрнберга, где жил великий Дюрер, было свое собственное жадное чувство искусства. Поэтому они сублимировали часть своей прибыли в две фрески, и им посчастливилось выбрать для этого бессмертных. Вскоре росписи поддались воздействию соленой влаги и солнца, и от них остались лишь неясные кляксы, но даже они свидетельствуют о ранней славе Джорджоне да Кастельфранко. Ему было тогда двадцать девять лет. Мы не знаем его имени; по старой версии, он был ребенком любви аристократа Барбарелли и женщины из народа, но это может быть выдумкой.33 На тринадцатом или четырнадцатом году жизни (ок. 1490) он был отправлен из Кастельфранко в Венецию в ученики к Джан Беллини. Он быстро развивался, получал значительные заказы, купил дом, написал фреску на его фасаде и наполнил свой дом музыкой и весельем, ибо он хорошо играл на лютне и предпочитал прекрасных женщин во плоти самым прекрасным из них на холсте. Под каким влиянием сформировался его тоскливый стиль, сказать трудно, ведь он не был похож на других живописцев своего времени, разве что, возможно, научился у Карпаччо некоторому изяществу и очарованию. Вероятно, решающее влияние оказали письма, а не искусство. Когда Джорджоне было двадцать семь или двадцать восемь лет, в итальянской литературе наметился буколический поворот; Санназаро опубликовал свою «Аркадию» в 1504 году; возможно, Джорджоне читал эти стихи и находил в их приятных фантазиях некоторые предложения идеализированных пейзажей и любовных утех. От Леонардо, проезжавшего через Венецию в 1500 году, Джорджоне, возможно, перенял вкус к мистической, мечтательной мягкости выражения, тонкости нюансов, изысканности манеры, которые на трагически короткий миг сделали его вершиной венецианского искусства.

Среди самых ранних работ, приписываемых ему, — а ведь едва ли в каждом случае мы можем быть уверены в его авторстве — две деревянные панели, описывающие разоблачение и спасение младенца Париса; эта история служит поводом для написания пастухов и сельских пейзажей, дышащих покоем. В первой картине, которая, по общему мнению, принадлежит ему, — «Цыганка и солдат» — мы получаем типично джорджонезскую фантазию: случайная женщина, обнаженная, если не считать накинутой на плечи шали, сидит на своем сброшенном платье на мшистом берегу стремительного потока, кормит ребенка и с тревогой смотрит по сторонам; позади нее простирается пейзаж с римскими арками, рекой и мостом, башнями и храмом, диковинными деревьями, белыми молниями и зелеными грозовыми облаками; рядом с ней симпатичный юноша держит пастушеский посох — но богато одетый для пастуха! — И он так доволен этой сценой, что не замечает надвигающейся бури. Сюжет неясен; картина означает, что Джорджоне нравились красивые юноши, женщины с мягкими формами и природа даже в ее гневных настроениях.

В 1504 году он написал для семьи, понесшей утрату в городе, где он родился, «Мадонну из Кастельфранко». Она абсурдна и прекрасна. На переднем плане Святой Либерале в блестящих доспехах средневекового рыцаря держит копье для Девы Марии, а Святой Франциск проповедует в воздухе; высоко на двойном пьедестале сидит Мария с младенцем, который безрассудно склонился со своего высокого постамента. Но зеленая и фиолетовая парча у ног Марии — это чудо цвета и дизайна; одеяния Марии ниспадают на нее морщинами, прекрасными настолько, насколько вообще могут быть морщины; на ее лице та нежность, которую поэты изображают в снах; а пейзаж уходит в леонардовскую таинственность, пока небо не растает в море.

Когда Джорджоне и его друг Тициано Вечелли получили задание расписать Фондако деи Тедески, Джорджоне выбрал стену, выходящую на Гранд-канал, а Тициан — на сторону Риальто. Вазари, рассматривая фреску Джорджоне полвека спустя, не смог разобрать ни головы, ни хвоста в том, что другой зритель описал как «трофеи, обнаженные тела, головы в кьяроскуро… геометры, измеряющие земной шар, перспективы колонн, а между ними мужчины на лошадях и другие фантазии». Однако тот же автор добавляет: «Видно, насколько Джорджоне был искусен в обращении с красками на фреске».34

Но его гений лежал скорее в концепции, чем в цвете. Когда он писал «Спящую Венеру», ставшую бесценным сокровищем Дрезденской галереи, он, возможно, думал о ней в чисто чувственном плане, как о манящем образовании молекул. Несомненно, она таковой и является и знаменует переход венецианского искусства от христианских к языческим темам и чувствам. Но в этой Венере нет ничего нескромного или вызывающего. Она спит, небрежно обнаженная под открытым небом, на красной подушке и в белом шелковом халате, правая рука под головой, левая служит фиговым листком, одна совершенная конечность протянута над другой, поднятой под ней; редко когда искусство так имитировало бархатную текстуру женских поверхностей или так передавало грацию естественной позы. Но на ее лице выражение такой невинности и покоя, какие редко сочетаются с обнаженной красотой. Здесь Джоджоне поставил себя вне добра и зла и позволил эстетическому чувству преобладать над желанием. В другом произведении — «Шампанском празднике» или «Пасторальной симфонии Лувра» — наслаждение откровенно сексуальное, но опять-таки невинное, как у природы. Две обнаженные женщины и двое одетых мужчин наслаждаются отдыхом на природе: патрицианский юноша в дублете из сверкающего красного шелка играет на лютне; рядом с ним растрепанный пастух мучительно пытается преодолеть разрыв между простым и культурным умом; дама аристократа изящным движением опустошает хрустальный кувшин в колодец; пастушка терпеливо ждет, когда он уделит внимание ее чарам или ее флейте. Ни одно понятие о грехе не приходит им в голову; лютня и флейта сублимировали секс в гармонию. За фигурами возвышается один из самых богатых пейзажей в итальянском искусстве.

Наконец, в «Концерте во дворце Питти» желание забыто как неуместный примитив, а музыка — это все, или она становится узами дружбы, более тонкими, чем желание. До XIX века эта «самая джорджонезская» из всех картин35 регулярно приписывалась Джорджоне; теперь многие критики приписывают ее Тициану; поскольку вопрос остается спорным, оставим авторство Джорджоне, потому что он любил музыку только рядом с женщиной, а Тициан достаточно богат шедеврами, чтобы выделить один своему другу. Слева стоит плюгавенький юноша, немного безжизненный и отрицательный; монах сидит за клавикордом, его прекрасно прорисованные руки лежат на клавишах, лицо повернуто к лысому клирику справа от нас; клирик кладет одну руку на плечо монаха, а в другой держит виолончель, лежащую на полу. Закончилась ли музыка или еще не началась? Это неважно; нас трогает безмолвная глубина чувств на лице монаха, чьи черты были утончены, а все чувства облагорожены музыкой; кто слышит ее еще долго после того, как все инструменты умолкли. Это лицо, не идеализированное, а глубоко реализованное, — одно из чудес живописи эпохи Возрождения.

Джорджоне прожил короткую жизнь, и, судя по всему, веселую. Похоже, у него было много женщин, и он залечивал каждый разбитый роман новым, который вскоре начинал. Вазари сообщает, что Джорджоне заразился чумой от своей последней любви; все, что нам известно, — это то, что он умер во время эпидемии 1511 года в возрасте тридцати четырех лет. Его влияние уже было огромным. Дюжина мелких художников-«джорджонеистов» писали сельские идиллии, разговорные пьесы, музыкальные интермедии, маскарадные костюмы, тщетно пытаясь передать утонченность и законченность его стиля, воздушные нотки его пейзажей, бесхитростный эротизм его тем. Он оставил двух учеников, которым предстояло произвести фурор в мире: Себастьяно дель Пьомбо, который уехал в Рим, и Тициано Вечелли, величайший венецианец из всех.

Он родился в городке Пьеве, расположенном в Кадорском хребте Доломитовых Альп, и эти суровые горы хорошо запомнились ему в пейзажах. В девять или десять лет его привезли в Венецию, и он стал учеником Себастьяно Цуккато, Джентиле Беллини и Джованни Беллини. В мастерской Джованни он работал бок о бок с Джорджоне, который был старше его всего на год. Когда тот самый Китс из кисти открыл свою собственную студию, Тициан, вероятно, стал его помощником или соратником. Он находился под таким глубоким влиянием Джорджоне, что некоторые из его ранних картин приписываются Джорджоне, а некоторые из более поздних — Тициану; неподражаемый «Концерт», вероятно, относится к этому периоду. Вместе они расписали стены Фондако.

Из-за чумы, унесшей жизнь Джорджоне, или из-за моратория, наложенного на венецианское искусство войной Камбрейской лиги, Тициан бежал в Падую (1511). Там он написал три фрески для Скуолы дель Санто, запечатлев чудеса святого Антония; если судить по их грубости, Тициану в тридцать пять лет еще предстояло сравняться с лучшими работами Джорджоне; однако Гете, обладая проницательной ретроспективностью, увидел в них «обещание великих свершений».36 Вернувшись в Венецию, Тициан обратился к дожу и Совету Десяти (31 мая 1513 года) с письмом, которое напоминает обращение Леонардо к Лодовико за поколение до этого:

Великолепный принц! Высокие и могущественные лорды! Я, Тициан из Кадоре, с детства изучал искусство живописи, желая скорее получить небольшую славу, чем прибыль….. И хотя в прошлом, да и в настоящем, Его Святейшество Папа и другие владыки настоятельно приглашали меня поступить к ним на службу, я, как верный подданный Ваших Превосходительств, скорее лелеял желание оставить после себя память в этом знаменитом городе. Поэтому, если это будет угодно вашим превосходительствам, я желаю написать картину в зале Большого совета, приложив к этому все свои силы; и начать с полотна битвы на стороне Пьяццетты, которое настолько сложно, что никто еще не отважился на него. Я готов принять за свой труд любое вознаграждение, которое может быть сочтено подходящим, или даже меньшее. Поэтому, будучи, как уже говорилось выше, преследуя лишь честь и желая угодить вашим превосходительствам, я прошу выдать мне пожизненный патент первого маклера, который освободится в Фондако де Тедески, независимо от всех обещанных возвратов этого патента, и на тех же условиях и с теми же сборами и освобождениями, что и мессер Зуан Белин [Джан Беллини], кроме того, двух помощников, которым будет платить Соляная контора, а также все краски и предметы первой необходимости….В обмен на это я обещаю выполнить вышеуказанную работу с такой скоростью и мастерством, которые удовлетворят синьоров».37

Патент брокера (senseria) формально был назначением на должность торгового посредника между венецианскими и иностранными купцами; фактически, в случае патента брокера с немецкими купцами в Венеции, он делал обладателя официальным художником государства и платил ему 300 крон ($3750) в год за написание портрета дожа и других картин, которые могло потребовать правительство. По всей видимости, предложение Тициана было предварительно принято Советом; во всяком случае, он начал писать «Битву при Кадоре» в герцогском дворце. Но его соперники убедили Совет не выдавать ему патент и приостановить выплату жалованья его помощникам (1514). После переговоров, вызвавших раздражение всех заинтересованных сторон, он получил должность и жалованье по патенту без титула (1516). В свою очередь, он медлил и не завершал до 1537 года два полотна, начатые им в Зале Маджор Консильо. Они были уничтожены пожаром в 1577 году.

Тициан развивался неторопливо, как любой организм, усыпленный вековой жизнью. Но уже в 1508 году он демонстрирует духовную проникновенность и техническую мощь, которые должны были поставить его выше всех соперников в портретной живописи. В безымянном портрете Ариосто сохранилось воспоминание о стиле Джорджоне — поэтическое лицо, тонкие глаза, немного злобные, и роскошные одежды, которые послужили образцом для тысячи последующих работ. И в этот период (1506–16) зреющий художник уже знал, как писать женщин, отличающихся особой прелестью, начиная с Джорджоне и расширяясь в сторону Рубенса. Движение от Девы к Венере продолжалось и в Тициане, даже когда он писал религиозные картины с большим размахом и известностью. Та же рука, что будоражила благочестие «Цыганской мадонной» и «Поклонением пастухам», могла обратиться к «Женщине за туалетом» и воплощению сладострастной невинности — «Флоре» из галереи Уффици. Это нежное лицо и щедрая грудь, вероятно, еще раз послужили в «Дочери Иродиады»; Саломея — столь же основательно венецианская, как отрубленная голова — мощно гебраистская.

В 1515 году или около того Тициан создал две свои самые знаменитые картины. На «Трех возрастах человека» изображена группа обнаженных младенцев, спящих под деревом; Купидон, вскоре прививающий им безумное стремление; бородатый восьмидесятилетний человек, созерцающий череп; и молодая пара, счастливая весной любви, но с тоской смотрящая друг на друга, как будто предвидя эротическую неумолимость времени. У «Священной и непристойной любви» есть современное название, которое удивило бы воскресшего Тициана. Когда картина впервые упоминалась (1615 год), она называлась «Красота украшенная и неукрашенная»;38 Вероятно, ее целью было не изложить мораль, а украсить сказку. Обнаженная «профанка» — самая совершенная фигура в репертуаре Тициана, та самая Венера Милосская эпохи Возрождения. Но «священная» дама тоже светская: ее украшенный драгоценностями пояс притягивает взгляд, шелковое платье искушает прикосновение; возможно, это та самая пышногрудая куртизанка, которая позировала на картине «Флора и женщина у ее туалета». Если зритель присмотрится, то увидит за фигурами сложный пейзаж: растения и цветы, густые заросли деревьев, пастух, пасущий свое стадо, двое влюбленных, охотники и собаки, преследующие зайца, город с башнями, церковь с кампанилой, зеленое Джорджонезское море, затянутое тучами небо. Какая разница, что мы не можем понять, что именно «означает» эта картина? Это красота, созданная для того, чтобы «остаться на некоторое время»; и не это ли, по мнению Фауста, стоит души?

Узнав, что женская красота, украшенная или естественная, всегда найдет покупателей, Тициан с радостью продолжил эту тему. В начале 1516 года он принял приглашение Альфонсо I расписать несколько панелей в замке Феррары. Художник прожил там с двумя помощниками около пяти недель и, предположительно, впоследствии часто приезжал из Венеции. Для Алебастрового зала Тициан написал три картины, продолжающие языческие настроения Джорджоне. На картине «Вакханалия» мужчины и женщины, некоторые из которых обнажены, пьют, танцуют и занимаются любовью на фоне пейзажа с коричневыми деревьями, голубым озером и серебряными облаками; на свитке на земле написан французский девиз: «Тот, кто пьет и не пьет снова, не знает, что такое пить». Вдалеке старый Ной лежит голый и пьяный; ближе парень и девушка присоединяются к танцу, их одежды развеваются на ветру; на переднем плане женщина, чья упругая грудь демонстрирует ее молодость, лежит обнаженная и спит на траве; рядом с ней встревоженный ребенок поднимает свое платье, чтобы облегчить мочевой пузырь и завершить вакхический цикл. На картине «Вакх и Ариадна» покинутую женщину пугает вакхическая процессия, проносящаяся через лес — пьяные сатиры, обнаженный мужчина, опутанный змеями, обнаженный бог вина, спрыгивающий со своей колесницы, чтобы схватить убегающую принцессу. В этих картинах, а также в «Поклонении Венере» языческий Ренессанс проявляет себя в полной мере.

Тем временем Тициан написал поразительный портрет своего нового покровителя, герцога Альфонсо: красивое умное лицо, корпулентное тело, облаченное в государственные одежды, прекрасная рука (вряд ли гончара и оружейника), опирающаяся на любимую пушку; эта картина вызвала похвалу даже у Микеланджело. Ариосто сел за портрет и вернул комплимент строкой в более позднем издании «Фуриозо». Лукреция Борджиа тоже снималась у великого портретиста, но от этой картины не осталось и следа; а Лаура Дианти, любовница Альфонсо, возможно, позировала для картины, сохранившейся только в копии в Модене. Возможно, именно для Альфонсо Тициан создал одну из своих лучших картин «Деньги на дань»: фарисей с головой философа, искренне задающий свой вопрос, и Христос, отвечающий без обиды, блестяще.

Для того времени характерно, что Тициан мог переходить от Вакха к Христу, от Венеры к Марии и обратно, без видимого ущерба для своего душевного спокойствия. В 1518 году он написал для церкви Фрари свою величайшую работу — «Успение Богородицы». Когда картину поместили за главным алтарем в величественной мраморной раме, венецианский дневник Санудо счел это событие достойным упоминания: «20 мая 1518 года: вчера было установлено панно, написанное Тицианом для… миноритов».39 И по сей день вид Успения Фрари является событием в жизни любого чувствительного человека. В центре огромного панно — фигура Богородицы, полной и сильной, в красном одеянии и голубой мантии, восторженной в удивлении и ожидании, вознесенной сквозь облака перевернутым ореолом крылатых херувимов. Над ней — неизбежно тщетная попытка изобразить Божество — в одежде, с бородой и волосами, растрепанными небесными ветрами; прекраснее ангел, который приносит ему венец для Марии. Внизу — апостолы, множество великолепных фигур, одни из которых смотрят с изумлением, другие преклоняют колени в знак обожания, третьи тянутся вверх, словно желая попасть вместе с ней в рай. Стоя перед этой мощной иллюстрацией, невольный скептик оплакивает свои сомнения и признает красоту и устремленность мифа.

В 1519 году Якопо Пезаро, епископ Пафоса на Кипре, в благодарность за победу своего венецианского флота над турецкой эскадрой, поручил Тициану написать еще один алтарный образ для Фрари — для часовни, которую посвятила ему семья. Тициан понимал, на какой риск он идет, когда сравнивает «Мадонну семьи Пезаро» со своим шедевром, получившим столь высокую оценку в последнее время. Он работал над новой картиной семь лет, прежде чем выпустил ее из своей мастерской. Он решил изобразить Богородицу на троне, но, вопреки прецеденту, поместил ее справа в диагональной схеме, в которой донор располагался слева, между ними — святой Петр, а у ее ног — святой Франциск. Композиция была бы выведена из равновесия, если бы не яркое освещение, сосредоточенное на Матери и ее Младенце. Многие художники, уставшие от традиционной централизованной или пирамидальной структуры таких картин, приветствовали этот эксперимент и подражали ему.

Около 1523 года маркиз Федериго Гонзага пригласил Тициана в Мантую. Художник пробыл там недолго, так как у него были дела в Венеции и Ферраре; но он начал серию из одиннадцати картин, изображающих римских императоров; они были утеряны. В один из своих визитов он написал привлекательный портрет молодого бородатого маркиза. Мать Федериго, великолепная Изабелла, была еще жива, и она села за картину. Найдя результат не слишком реалистичным, она положила его среди своих древностей и попросила Тициана скопировать портрет, который Франчиа сделал с нее за сорок лет до этого. Именно с него Тициан создал (ок. 1534 г.) знаменитую картину с шапкой-тюрбаном, богато украшенными рукавами, меховым плащом и красивым лицом. Изабелла протестовала, что никогда не была так красива, но она согласилась, чтобы этот напоминающий портрет дошел до потомков.

На этом мы ненадолго оставим Тициано Вечелли. Чтобы понять его дальнейшую карьеру, мы должны проследить за политическими событиями, в которые был тесно вовлечен его главный покровитель после 1533 года — Карл V. В 1533 году Тициану было пятьдесят шесть лет. Кто бы мог предположить, что ему осталось жить еще сорок три года и что за второе полустолетие он напишет столько же шедевров, сколько за первое?

Теперь мы должны проследить наши шаги и кратко почтить память двух художников, которые родились после Тициана, но умерли задолго до его смерти. Мы мимоходом поклонимся Джироламо Савольдо, который приехал в Венецию из Брешии и Флоренции и написал картины высокого качества: «Мадонну со святыми», которая сейчас находится в галерее Брера; экстатического святого Матфея в музее Метрополитен; и Магдалину в Берлине, гораздо более соблазнительную, чем тучная дама с этим именем у Тициана.

Джакомо Нигрети получил имя Пальма из-за холмов неподалеку от места своего рождения, Серины, в Бергамских Альпах; он стал Пальма Веккьо, когда его внучатый племянник Пальма Джоване также приобрел известность. Некоторое время современники считали его равным Тициану. Возможно, между ними возникла ревность, которую не ослабило то, что Тициан украл любовницу Джакомо. Джакомо написал ее как Виоланту, а Тициан заставил ее позировать для своей Флоры. Как и Тициан, Пальма с одинаковым мастерством, если не с одинаковой изюминкой, работал с темами сакрального и профанного; он специализировался на «Священных беседах» или «Святых семьях», но, вероятно, обязан своей славой портретам венецианских блондинок — полногрудых женщин, красивших волосы в русый оттенок. Тем не менее его лучшие картины — религиозные: «Санта-Барбара» в церкви Санта-Мария-Формоза, покровительница венецианских бомбардировщиков, и «Иаков и Рахиль» из Дрезденской галереи — красивый пастух, обменивающийся поцелуями с пышногрудой девушкой. Портреты Пальмы могли бы встать в один ряд с лучшими портретами его времени и города, если бы Тициан не создал полсотни более глубоких.

Его ученик Бонифацио де Питати, названный Веронезе по месту своего рождения, перенял стиль «Праздника шампанского» Джорджоне и «Дианы» Тициана, чтобы украсить венецианские стены и мебель привлекательными пейзажами и обнаженными натурами; его «Диана и Актеон» достойна этих мастеров.

Лоренцо Лотто, менее популярный, чем Бонифацио в свое время, с годами приобрел известность. Застенчивый, благочестивый, меланхоличный, он был не совсем дома в Венеции, где язычество возобновилось, как только перестали петь церковные колокола и хоры. В возрасте двадцати лет (1500) он создал одну из самых оригинальных картин эпохи Возрождения — «Святого Иеронима» в Лувре: не заезженное изображение истощенного изгнанника, а почти китайское исследование мрачных пропастей и горных скал, среди которых старый ученый — незначительный элемент, поначалу едва заметный; это первая европейская картина, воспроизводящая природу в ее диком господстве, а не в качестве воображаемого фона.40 Переехав в Тревизо, Лоренцо написал для церкви Санта-Кристина монументальную алтарную спинку «Мадонны с троном», которая принесла ему славу по всей Северной Италии. Очередной успех с Мадонной для церкви Сан-Доменико в Реканати заставил его отправиться в Рим. Там Юлий II поручил ему расписать несколько комнат в Ватикане; но когда приехал Рафаэль, фрески, которые начал писать Лотто, были уничтожены. Возможно, это унижение помогло омрачить настроение Лоренцо. В Бергамо лучше оценили его особый талант смягчать теплые краски венецианского искусства в более мягкие тона, более соответствующие благочестию; двенадцать лет он трудился там, получая скромную плату, но довольствуясь тем, что был первым в Бергамо, а не четвертым в Венеции. Для церкви Сан-Бартоломмео он написал переполненный, но все еще прекрасный алтарный образ «Мадонна в величии». Еще прекраснее «Поклонение пастухов» в Брешии; цвет, хотя и насыщенный и пронизывающий, имеет приглушенный тон, более спокойный для глаз и духа, чем блестящие эффекты великих венецианцев.

Такая чувствительная душа, как у Лотто, порой могла проникнуть в личность глубже, чем Тициан. Немногие художники уловили сияние здоровой юности так близко, как в «Портрете мальчика в замке в Милане» Лотто. На его «Автопортрете» сам Лоренцо изображен здоровым и сильным, но он должен был знать много болезней и страданий, чтобы изобразить болезнь так сочувственно, как на «Больном человеке» в галерее Боргезе или на другом портрете с тем же названием в галерее Дориа в Риме — истощенная рука, прижатая к сердцу, выражение боли и недоумения на лице, как бы спрашивающее, почему он, такой хороший или великий, должен быть избран зародышем? На более известном портрете Лауры ди Пола изображена женщина тихой красоты, также озадаченная жизнью и не находящая ответа, кроме как в религиозной вере.

Лотто тоже пришел к этому утешению. Беспокойный, одинокий, неженатый, он скитался с места на место, возможно, переходил от философии к философии, пока в последние годы жизни (1552–6) не поселился в монастыре Санта-Каса в Лорето, недалеко от Святого дома, в котором, по мнению паломников, когда-то укрылась Богоматерь. В 1554 году он передал монастырю все свое имущество и принял обеты обливатора. Тициан назвал его «добрым, как доброта, и добродетельным, как добродетель».41 Лотто пережил языческое Возрождение и упокоился, так сказать, в объятиях Трентского собора.

В тот яркий век — 1450–1550 годы, — когда венецианская торговля потерпела столько поражений, а венецианская живопись одержала столько побед, малые искусства разделили культурное изобилие. Для них это не было Ренессансом, поскольку ко времени Петрарки они уже были старыми и зрелыми в Италии, и просто продолжали свое средневековое совершенство. Возможно, мозаичисты утратили часть своего мастерства или терпения, но их работы на соборе Святого Марка, по крайней мере, не отставали от своего возраста. Гончары учились делать фарфор; Марко Поло привез его из Китая, султан послал дожу прекрасные образцы (1461), а к 1470 году венецианцы стали делать свой собственный. В этот период стеклодувы на Мурано достигли апогея своего искусства, изготавливая кристаллы изысканной чистоты и дизайна. Имена ведущих стеклодувов были известны во всей Европе, и каждый королевский дом боролся за их изделия. Большинство из них пользовались формой или моделью; некоторые откладывали форму в сторону, пускали пузырь в расплавленное стекло, когда оно выливалось из печи, и придавали веществу форму кубков, ваз, чаш, украшений ста цветов и тысячи форм. Иногда, перенимая опыт мусульман, они расписывали поверхность цветной эмалью или золотом. Ремесленники-стеклодувы ревностно хранили в своих семьях секретные процессы, с помощью которых они добивались чудес хрупкой красоты, а венецианское правительство издало суровые законы, чтобы эти эзотерические тонкости не стали известны в других странах. В 1454 году Совет Десяти постановил, что

Если какой-либо рабочий перенесет в другую страну какое-либо искусство или ремесло в ущерб Республике, ему будет приказано вернуться; если он не подчинится, его ближайшие родственники будут заключены в тюрьму, чтобы солидарность семьи могла убедить его вернуться; если он будет упорствовать в своем неповиновении, будут приняты тайные меры, чтобы убить его, где бы он ни находился.42

Единственный известный случай такого убийства произошел в Вене в XVIII веке. Несмотря на закон, венецианские художники и ремесленники перебирались через Альпы в XVI веке и привозили свою технику во Францию и Германию в качестве подарков завоевателям Италии.

Половина ремесленников Венеции были художниками. Оловянщики украшали блюда, тарелки, стаканы и кубки изящными бордюрами и цветочными узорами. Оружейники славились дамасскими кирасами, шлемами, щитами, мечами и кинжалами, ножнами с чеканкой или гравировкой, а другие мастера делали для короткого оружия рукоятки из слоновой кости, усыпанные драгоценными камнями. В Венеции около 1410 года флорентиец Бальдассаре дельи Эмбриачи вырезал из кости большой алтарный образ, состоящий из тридцати девяти частей, который сейчас хранится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. Резчики по дереву не только создавали прекрасные скульптурные фигуры и рельефы, такие как «Обрезание» в Лувре или сундук, расписанный Бартоломмео Монтаньей и ранее находившийся в разбомбленном музее Польди-Пеццоли в Милане; они украшали потолки, двери и мебель венецианских аристократов резьбой, боссами и интарсией, а также чеканили хоровые кабинки таких церквей, как Фрари и Сан-Дзаккариа. Венецианские ювелиры удовлетворяли большой внешний и внутренний спрос, но им потребовалось время, чтобы перейти от количества к качеству. Ювелиры, теперь уже под немецким, а не восточным влиянием, производили тонны тарелок, личных украшений и декоративных приспособлений для всего — от соборов до обуви. Продолжалась иллюминация и каллиграфия рукописей, постепенно уступая место печати. В дизайне венецианского текстиля прослеживалось французское и фламандское влияние, но венецианские красители и мастерство придавали изделиям их излюбленную текстуру и оттенки. Именно в Венеции королева Франции заказала триста кусков крашеного атласа (1532); и именно в мягких и роскошных тканях, сработанных в венецианских мастерских, и в красках, полученных в венецианских чанах, великие живописцы Венеции нашли модели для роскошных и сияющих одеяний, которые составляли половину блеска их искусства. Венеция почти воплотила в жизнь идеал Рёскина об экономике, в которой каждая отрасль была бы искусством, а каждый продукт с гордостью выражал бы индивидуальность и мастерство ремесленника.

В этот период Венеция была слишком занята жизнью, чтобы много заботиться о книгах; и все же ее ученые, библиотеки, поэты и печатники создали ей честное имя. Она не принимала заметного участия в гуманистическом движении; тем не менее гуманизм имел здесь один из своих самых благородных образцов — Эрмолао Барбаро, который в четырнадцать лет был провозглашен императором поэтом, преподавал греческий язык, переводил Аристотеля, служил своим собратьям как врач, своей стране как дипломат и своей церкви как кардинал, и был убит чумой в тридцать девять лет. Венецианские женщины пока еще мало претендовали на образованность; они довольствовались тем, что были физически привлекательны, или матерински плодовиты, или, наконец, почтенны; но в 1530 году Ирене из Спилимберго открыла салон для литераторов, училась живописи у Тициана, сладко пела, хорошо играла на виоле, клавесине и лютне, а также заученно говорила о древней и современной литературе. Венеция давала защиту интеллектуальным беженцам от турок на Востоке и от христиан на Западе; здесь Аретино спокойно смеялся над папами и королями, а Байрон, спустя столетия, праздновал их упадок. Аристократы и прелаты создавали клубы или академии для развития музыки и письма, открывали свои дома и библиотеки для усидчивых, мелодичных и эрудированных. Монастыри, церкви и частные семьи собирали книги; у кардинала Доменико Гримани было восемь тысяч, которые он подарил Венеции; кардинал Бессарион сделал то же самое со своим драгоценным кладом манускриптов. Для хранения этих книг и остатков завещания Петрарки правительство дважды приказывало возвести публичную библиотеку; войны и другие неприятности мешали осуществлению этого плана; наконец (1536 г.) сенат поручил Якопо Сансовино построить Библиотеку Веккья, самую красивую в архитектурном отношении библиотеку в Европе.

Тем временем венецианские печатники выпускали лучшие печатные книги эпохи, а возможно, и всех времен. Они не были первыми в Италии. Свейнхейм и Паннарц, некогда помощники Иоганна Фуста в Майнце, основали первую итальянскую типографию в бенедиктинском монастыре в Субиако на Апеннинах (1464); в 1467 году они перевезли свое оборудование в Рим и в течение следующих трех лет выпустили двадцать три книги. В 1469 году или раньше печатание началось в Венеции и Милане. В 1471 году Бернардо Ченнини открыл типографию во Флоренции, к ужасу Полициана, который скорбел о том, что «теперь самые глупые идеи могут быть в мгновение ока перенесены в тысячу томов и распространены за границей».43 Выброшенные с работы переписчики тщетно осуждали новое приспособление. К концу XV века в Италии было напечатано 4987 книг: 300 во Флоренции, 629 в Милане, 925 в Риме, 2835 в Венеции.44

Превосходство Венеции в этом отношении было заслугой Теобальдо Мануччи, который изменил свое имя на Альдо Мануцио, а позже перевел его на латынь и стал Альдусом Мануцием. Он родился в Бассиано в Романье (1450), изучал латынь в Риме и греческий в Ферраре под руководством Гуарино да Верона, а затем сам читал в Ферраре лекции по классике. Пико делла Мирандола, один из его учеников, пригласил его приехать в Карпи и обучать двух своих племянников, Лионелло и Альберто Пио. Между учителем и учениками возникла прочная взаимная привязанность; Альдус добавил имя Пио к своему собственному, а Альберто и его мать, графиня Карпи, согласились финансировать первую масштабную издательскую авантюру. План Альдуса состоял в том, чтобы собрать, отредактировать, напечатать и передать за символическую плату всю значительную греческую литературу, спасенную от бурь времени. Это было авантюрное предприятие по целому ряду причин: рукописи было трудно достать; разные рукописи одной и той же классики удручающе различались по тексту; почти все рукописи были утяжелены ошибками транскрипции; нужно было найти и заплатить редакторам, чтобы они сверяли и пересматривали тексты; нужно было разработать и отлить шрифты латинского и греческого начертания; Бумага должна была импортироваться в больших количествах; наборщики и прессовщики должны были быть наняты и обучены; механизм распространения должен был быть импровизирован; покупательская публика должна была быть привлечена на более широкой основе, чем когда-либо прежде; и все это должно было финансироваться без защиты законов об авторском праве.

Альдус выбрал Венецию для своей штаб-квартиры, потому что ее торговые связи делали ее отличным центром для распространения; потому что это был самый богатый город Италии, и в нем было много магнатов, которые могли бы захотеть украсить свои комнаты неразрезанными книгами; и потому что здесь жили десятки греческих ученых-беженцев, которые были бы рады получить работу редактора или корректора. Иоанн Шпейерский уже основал первый печатный станок в Венеции (1469?); Николас Йенсен из Франции, обучившийся новому искусству в Майнце у Гутенберга, основал еще один год спустя. В 1479 году Йенсен продал свой станок Андреа Торресано. В 1490 году в Венеции поселился Альдус Мануций, а в 1499 году он женился на дочери Торресано.

В своем доме возле церкви Сант-Агостино Альдус собрал греческих ученых, накормил их, уложил в постель и занялся редактированием классических текстов. Он говорил с ними по-гречески и писал на греческом свои посвящения и предисловия. В его доме отливали и отливали новый шрифт, делали чернила, печатали и переплетали книги. Первой его публикацией (1495) стала греческая и латинская грамматика Константина Ласкариса, и в том же году он начал издавать труды Аристотеля в оригинале. В 1496 году он опубликовал греческую грамматику Теодора Газы, а в 1497 году — греко-латинский словарь, составленный им самим. Он продолжал оставаться ученым даже среди опасностей и невзгод издательского дела. Так, в 1502 году, после долгих лет обучения, он напечатал свой собственный «Rudimenta grammaticae linguae Latinae» с введением в иврит.

Начиная с этих технических работ, он стал публиковать одну за другой книги греческих классиков (1495f): Мусей (Геро и Леандр), Гесиод, Феокрит, Феогнис, Аристофан, Геродот, Фукидид, Софокл, Еврипид, Демосфен, Эсхин, Лисий, Платон, Пиндар, «Моралии» Плутарха…. В те же годы он издал множество латинских и итальянских сочинений, от Квинтилиана до Бембо, а также «Адагию» Эразма, который, понимая важность предприятия Альдо, лично приехал к нему на некоторое время и отредактировал не только его собственную «Адагию» или «Словарь цитат», но и Теренция, Плавта и Сенеку. Для латинских книг Альдус выписал изящный полукритический шрифт, созданный, как гласит легенда, не почерком Петрарки, а Франческо да Болонья, искусным каллиграфом; именно этот шрифт мы теперь, исходя из его происхождения, называем курсивным. Для греческих текстов он вырезал шрифт, основанный на тщательном почерке его главного греческого ученого Марка Мусура с Крита. Все свои публикации он помечал девизом Festina lente — «Спеши медленно» — и сопровождал его дельфином, символизирующим скорость, и якорем, означающим устойчивость; этот символ, а также изображенная башня, которую использовал Торресано, установили обычай печатного или издательского колофона.*

Альдус работал над своим предприятием буквально днем и ночью. «Те, кто изучает буквы, — писал он в своем предисловии к «Органону» Аристотеля, — должны быть обеспечены книгами, необходимыми для их целей; и пока это снабжение не будет обеспечено, я не успокоюсь». Над дверью своего кабинета он поместил предупреждающую надпись: «Кто бы ты ни был, Альдус убедительно просит тебя кратко изложить свои дела и быстро удалиться….. Ибо это место для работы».45 Он был настолько поглощен своей издательской кампанией, что пренебрег семьей и друзьями и подорвал свое здоровье. Тысяча невзгод истощила его энергию: забастовки нарушили его график, война приостановила его на год во время борьбы венецианцев за выживание против Камбрейской лиги; конкурирующие типографии в Италии, Франции и Германии пиратствовали над изданиями, рукописи которых стоили ему дорого и за пересмотр текстов которых он платил ученым. Но вид его небольших и удобных томов, четко набранных и аккуратно переплетенных, выходящих к широкой публике по скромной цене (около двух долларов в сегодняшней валюте) радовал его сердце и окупал его труды. Теперь, говорил он себе, слава Греции будет сиять для всех, кто захочет ее получить.46

Вдохновленные его преданностью, венецианские ученые объединились с ним и основали Неакадемию, или Новую академию (1500), которая занималась приобретением, редактированием и изданием греческой литературы. На своих собраниях члены говорили только по-гречески; они меняли свои имена на греческие формы; они делили между собой задачи по редактированию. В Академии трудились выдающиеся люди — Бембо, Альберто Пио, Эразм из Голландии, Линакр из Англии. Альдус ставил им в заслугу успех своего предприятия, но именно его собственная энергия и страсть довели его до конца. Он умер истощенным и бедным (1515), но исполненным сил. Его сыновья продолжили дело; но когда их сын, Альдо Второй, умер (1597), фирма распалась. Она верно служила своей цели. Она достала греческую литературу с полузакрытых полок богатых коллекционеров, и рассеяла ее так широко, что даже опустошение Италии в третьем десятилетии XVI века и опустошение Северной Европы Тридцатилетней войной не смогли потерять это наследие, как оно было в значительной степени утрачено в умирающие века Древнего Рима.

Кроме того, что члены Новой академии помогли возродить литературу Греции, они внесли активный вклад в литературу своего времени. Антонио Коччо, прозванный Сабелликусом, в своих «Декадах» вел хронику венецианской истории. Андреа Навагеро сочинял латинские стихи, настолько совершенные по форме, что гордые соотечественники провозглашали, что он вырвал лидерство в литературе из Флоренции в Венецию. Марино Санудо вел живой дневник, в котором отражал текущие события в политике, литературе, искусстве, нравах и морали; пятьдесят восемь томов этих «Диариев» рисуют жизнь Венеции полнее и ярче, чем история любого города Италии.

Санудо писал на языке повседневной речи; его друг Бембо посвятил полжизни оттачиванию искусственного стиля на латыни и итальянском. Пьетро впитал культуру еще в колыбели, ведь он был ребенком богатых и знатных венецианцев. Более того, как бы подтверждая его литературную чистоту, он родился во Флоренции, гордой родине тосканского диалекта. Греческий язык он изучал на Сицилии под руководством Константина Ласкариса, а философию — в Падуе под руководством Помпонацци. Возможно, если судить по его поведению — ведь он редко воспринимал грех всерьез, — он заразился от Помпонацци некоторым скептицизмом, сомневаясь в бессмертии души; но он был слишком большим джентльменом, чтобы нарушать утешения верующих; и когда безрассудного профессора обвинили в ереси, Бембо убедил Льва X поступить с ним мягко.

Самые счастливые дни Бембо провел в Ферраре, с двадцать восьмого по тридцать шестой год жизни (1498–1506). Там он влюбился, хотя бы в литературном смысле, в Лукрецию Борджиа, королеву этого придворного двора. Он забыл о ее сомнительном происхождении в Риме в плену ее спокойной грации, сияния ее «тициановских» волос, очарования ее славы; ведь слава, как и красота, может опьянять. Он писал ей ученым тоном письма, настолько нежные, насколько это соответствовало его безопасности в окружении этого превосходного стрелка, ее мужа Альфонсо. Он посвятил ей итальянский диалог о платонической любви «Gli asolani» (1505); он сочинил в ее честь латинские элегии, столь же изящные, как и все в Серебряном веке Рима. Она писала ему очень аккуратно и, возможно, послала ему тот локон своих волос, который вместе с письмами к нему хранится в Амброзианской библиотеке в Милане.47

Когда Бембо переехал из Феррары в Урбино (1506), он находился на пике своего обаяния. Он был высок и красив, благородного происхождения и воспитания, с выдающейся внешностью без навязчивой гордыни; он умел писать стихи на трех языках, и его письма уже ценились; его разговор был разговором христианина, ученого и джентльмена. Его «Асолани», опубликованные во время его пребывания в Урбино, соответствовали духу этого двора. Какая тема может быть приятнее любви? Какая сцена подходит для таких рассуждений больше, чем сады Катерины Корнаро в Азоло? Какой повод более подходящий, чем свадьба одной из ее фрейлин? Кто может лучше говорить о любви, пусть даже платонической, чем три юноши и три девы, в уста которых Бембо вложил свою пикантную смесь философии и поэзии? Венеция, чьи художники взяли намеки и сцены из книги, Феррара, чья герцогиня получила обожаемое посвящение, Рим, где церковники были рады рагионару (d'amore), Урбино, который хвастался автором во плоти, — вся Италия прославила Бембо как мастера тонких чувств и отточенного стиля. Когда Кастильоне идеализировал в «Придворном» дискуссии, которые он слышал или представлял себе в герцогском дворце в Урбино, он отвел Бембо самую выдающуюся роль в диалоге и выбрал его для формулировки знаменитых заключительных пассажей о платонической любви.

В 1512 году Бембо сопровождал Джулиано Медичи в Рим. Через год брат Джулиано стал Львом X. Вскоре Бембо поселился в Ватикане в качестве секретаря Папы. Льву понравились его остроумие, цицероновская латынь и непринужденность. В течение семи лет Бембо был украшением папского двора, кумиром общества, интеллектуальным отцом Рафаэля, любимцем миллионеров и щедрых женщин. Он был лишь в мелких орденах и смирился с бытующим в Риме мнением, что его пробный брак с Церковью не запрещает немного великодушного корыстолюбия. Виттория Колонна, чистейшая из чистейших, была от него в восторге.

Тем временем в Венеции, Ферраре, Урбино, Риме он писал такие латинские стихи, какие могли бы написать Катулл или Тибулл — элегии, идиллии, эпитафии, оды; многие откровенно языческие, некоторые, как его «Приапус», в лучших проявлениях ренессансной разнузданности. Латынь Бембо и Полициана была идиоматически совершенной, но она появилась не в то время; родись они четырнадцатью веками раньше, они были бы в моде в школах современной Европы; писавшие в пятнадцатом и шестнадцатом веках, они не могли быть голосом своей страны, своей эпохи, даже своего класса. Бембо понимал это, и в эссе Delia volgar lingua он отстаивал использование итальянского языка в литературных целях. Он пытался показать путь, сочиняя канцоны в манере Петрарки; но здесь страсть к полировке девитализировала его стих, а превратила его амуры в поэтические замыслы. Тем не менее многие из этих стихотворений были положены на музыку в виде мадригалов, некоторые — самим великим Палестриной.

После смерти своих друзей Биббиены, Чиги и Рафаэля чувствительный Бембо нашел Рим призрачным городом. Он ушел в отставку с папского поста (1520) и, подобно Петрарке, искал здоровья и покоя в сельском доме под Падуей. Теперь, в пятьдесят лет, он влюбился не по-платоновски. Следующие двадцать два года он прожил в свободном союзе с донной Морозиной, которая подарила ему не только троих детей, но и такие утешения и утехи, такую заботу и уход, которые никогда не украшали его славу, а теперь стали вдвойне желанными в его угасающие годы. Он все еще пользовался доходами от нескольких церковных благодеяний. Свое богатство он в значительной степени использовал для коллекционирования прекрасных картин и скульптур, среди которых Венера и Юпитер занимали почетное место рядом с Марией и Христом.48 Его дом стал целью литературного паломничества, салоном художников и умников; с этого трона он устанавливал законы стиля для Италии. Еще будучи папским секретарем, он предостерегал своего помощника Садолето от чтения Посланий святого Павла, чтобы их неотшлифованная речь простолюдинов не испортила его вкус; «Отбрось эти пустяки, — сказал ему Бембо, — ибо такие нелепости не приличествуют достойному человеку».49 Вся латынь, говорил он Италии, должна строиться по образцу Цицерона, вся итальянская — по образцу Петрарки и Боккаччо. Сам он в старости написал истории Флоренции и Венеции; они прекрасны и мертвы. Но когда умерла его Морозина, великий стилист забыл свои правила, забыл Платона, Лукреция и Кастильоне и написал другу письмо, которое, пожалуй, одно из всех, что выходили из-под его пера, располагает к воспоминаниям:

Я потерял самое дорогое сердце в мире, сердце, которое нежно следило за моей жизнью, которое любило ее и поддерживало, пренебрегая своей собственной; сердце, которое было настолько хозяином самого себя, настолько презирало тщетные украшения, шелка и золото, драгоценности и сокровища, что довольствовалось единственной и (так она уверяла меня) высшей радостью любви, которую я ему приносил. Сердце это, кроме того, имело для облачения самые мягкие, изящные, нарядные конечности; к его услугам были приятные черты лица и самая милая, самая благодатная форма, какую я когда-либо встречал в этой стране.

Он никогда не сможет забыть ее предсмертные слова:

«Я вручаю тебе наших детей и умоляю позаботиться о них, как ради меня, так и ради тебя. Будьте уверены, что они ваши, ведь я никогда не обманывала вас; вот почему я могла взять тело Господа нашего только что и со спокойной душой». Затем, после долгой паузы, она добавила: «Покойся с Богом», и через несколько минут после этого навсегда закрыла глаза — глаза, которые были ясными и верными звездами в моем утомленном паломничестве по жизни.50

Четыре года спустя он все еще оплакивал ее. Потеряв связь с жизнью, он, наконец, стал набожным; и в 1539 году Павел III смог сделать его священником и кардиналом. В течение оставшихся восьми лет он был столпом и образцом Церкви.

Если теперь, оставив вопиющего Аретино на следующую главу, мы переместимся из Венеции в ее северные и западные владения, то и там найдем отблески золотого века. Тревизо может похвастаться тем, что породил Лоренцо Лотто и Париса Бордоне; в его соборе есть «Благовещение» Тициана и прекрасный хор, созданный бесчисленными Ломбарди. Маленький городок Порденоне получил свое название в честь Джованни Антонио де Сакки, и до сих пор в его дуомо можно увидеть одно из его шедевров — Мадонну со святыми и донором. Джованни был человеком кипучей энергии и уверенности в себе, готовым к остроумию и мечу, готовым взяться за что угодно и где угодно. Мы видим его в Удине, Спилимберго, Тревизо, Виченце, Ферраре, Мантуе, Кремоне, Пьяченце, Генуе, Венеции, формирующим свой стиль на основе пейзажей Джорджоне, архитектурных фонов Тициана и мускулов Микеланджело. Он с радостью принял приглашение в Венецию (1527), желая сравнить свою кисть с кистью Тициана; его «Святой Мартин и Святой Христофор», написанный для церкви Сан-Рокко, достиг почти скульптурного эффекта благодаря моделировке светом и тенью; Венеция провозгласила его достойным соперником Тициана. Порденоне возобновил свои путешествия, трижды женился, был заподозрен в убийстве брата, был посвящен в рыцари королем Венгрии Иоанном (который никогда не видел ни одной из его картин) и вернулся в Венецию (1533), чтобы возобновить дуэль с Тицианом. Надеясь подтолкнуть Тициана к завершению его батальной картины в Герцогском дворце, синьория поручила Порденоне сделать панно на противоположной стене. Здесь повторилось состязание между Леонардо и Микеланджело (1538), но с драматическим дополнением: Порденоне носил на поясе меч. Его полотно — великолепное по цвету, но слишком жестокое по действию — было признано вторым лучшим, и Порденоне отправился в Феррару, чтобы создать несколько гобеленов для Эрколе II. Через две недели после приезда он умер. Друзья говорили, что это было отравление, враги — что время.

В Виченце тоже были свои герои. Бартоломмео Монтанья основал школу живописи, богатую средними Мадоннами. Лучшая картина Монтаньи — Мадонна с троном в Брере; она надежно придерживается модели Антонелло: два святых справа, два слева и ангелы, исполняющие музыку у ног Девы; но эти ангелы заслуживают своего имени, а Дева с прекрасными чертами лица и изящным одеянием — одна из лучших фигур в переполненной галерее мадонн Ренессанса. Однако расцвет Виченцы ожидал Палладио.

Верона, имеющая пятнадцатисотлетнюю гордую историю, в 1404 году стала венецианской зависимостью и оставалась таковой до 1796 года. Тем не менее она вела активную культурную жизнь. Ее художники отставали от венецианских, но архитекторы, скульпторы и мастера по дереву не были превзойдены в «самой светлой» столице. Гробницы Скалигеров XIV века, хотя и слишком богато украшенные, не свидетельствуют о недостатке скульпторов; а конная статуя Кан Гранде делла Скала, с ниспадающим капарисоном лошади, так живо передающим движение, не дотягивает лишь до шедевров Донателло и Верроккьо. Самым востребованным резчиком по дереву в Италии был Фра Джованни да Верона. Он работал во многих городах, но большую часть своей жизни посвятил резьбе и инкрустации хоровых касс Санта-Мария-ин-Органо в своем родном городе.

Великое имя в веронской архитектуре — «этот редкий и универсальный гений» (так называет его Вазари), Фра Джокондо. Эллинист, ботаник, антиквар, философ и теолог, этот замечательный доминиканский монах был также одним из ведущих архитекторов и инженеров своего времени. Он преподавал латынь и греческий знаменитому ученому Юлию Цезарю Скалигеру, который до переезда во Францию занимался медициной в Вероне. Фра Джокондо копировал надписи на классических останках в Риме и подарил книгу на эту тему Лоренцо Медичи. Его исследования привели к обнаружению большей части писем Плиния в старой коллекции в Париже. Находясь в этом городе, он построил два моста через Сену. Когда отходы реки Брента грозили заполнить лагуны, благодаря которым Венеция стала возможной, Фра Джокондо убедил синьорию приказать, за большие деньги, отвести реку в сторону юга; если бы не эта процедура, Венеция не была бы сегодня чудом с жидкими улицами; поэтому Луиджи Корнаро назвал Джокондо вторым основателем города. В Вероне его шедевром является Палаццо дель Консильо, простая романская лоджия, увенчанная элегантным карнизом и увенчанная статуями Корнелия Непоса, Катулла, Витрувия, Плиния Младшего и Эмилия Мацера — всех древних веронских джентльменов. В Риме Джокондо был назначен архитектором собора Святого Петра вместе с Рафаэлем и Джулиано да Сангалло, но умер в том же году (1514) в возрасте восьмидесяти одного года. Это была хорошо проведенная жизнь.

Работа Джокондо над руинами Рима вдохновила другого веронского архитектора. Джованмария Фальконетто, зарисовав все древности своей местности, отправился в Рим, чтобы сделать то же самое там, и посвятил этой работе двенадцать лет, то и дело отрываясь от работы. Вернувшись в Верону, он проиграл в политике и был вынужден переехать в Падую. Там Бембо и Корнаро поощряли его в применении классического дизайна в архитектуре, а щедрый столетний хозяин приютил, кормил, финансировал и любил Джованмарию до конца семидесяти шести лет художника. Фальконетто спроектировал лоджию для дворца Корнаро в Падуе, двое городских ворот и церковь Санта-Мария-делле-Грацие. Джокондо, Фальконетто и Санмичели составляли трио архитекторов, соперничавшее только в Риме.

Микеле Санмичели посвятил себя главным образом фортификации. Сын и племянник веронских архитекторов, он отправился в Рим в шестнадцать лет и тщательно обмерил древние здания. После того как он сделал себе имя на проектировании церквей и дворцов, Климент VII отправил его строить оборонительные сооружения для Пармы и Пьяченцы. Отличительной чертой его военной архитектуры стал пятиугольный бастион, с выступающего балкона которого пушки могли стрелять в пяти направлениях. Когда он осматривал укрепления Венеции, его арестовали как шпиона; но его знания произвели на экзаменаторов такое впечатление, что Синьория поручила ему строительство крепостей в Вероне, Брешии, Заре, Корфу, на Кипре и Крите. Вернувшись в Венецию, он построил массивный форт на Лидо. Подготовив фундамент, он вскоре попал в воду. По примеру Фра Джокондо он погрузил двойной кордон из соединенных свай, выкачал воду из промежутка между двумя кругами и установил фундамент в этом сухом кольце. Это была опасная затея, в успехе которой сомневались до последней минуты. Критики предсказывали, что при обстреле форта из тяжелой артиллерии сооружение оторвется от фундамента и рухнет. Синьория установила в нем самые прочные пушки Венеции и приказала выстрелить из них сразу. Беременные женщины бежали из окрестностей, чтобы избежать преждевременных родов. Пушки выстрелили, форт устоял, матери вернулись, а Санмичели стал тостом Венеции.

В Вероне он спроектировал двое величественных городских ворот, украшенных дорическими колоннами и карнизами; в архитектурном отношении Вазари ставил эти сооружения в один ряд с римским театром и амфитеатром, сохранившимися в Вероне со времен Римской империи. Он построил здесь дворец Бевилакуа, дворцы Гримани и Мочениго, воздвиг кампанилу для собора и купол для Сан-Джорджо Маджоре. Его друг Вазари рассказывает, что, хотя в молодости Микеле в меру прелюбодействовал, в последующей жизни он стал образцовым христианином, не заботясь о материальных благах и относясь ко всем людям с добротой и вежливостью. Он завещал свои способности Якопо Сансовино и племяннику, которого очень любил. Когда до него дошли вести о том, что племянник пал на Кипре, сражаясь за Венецию против турок, у Санмичели началась лихорадка, и он умер через несколько дней, в возрасте семидесяти трех лет (1559).

К Вероне принадлежал лучший медальер эпохи Возрождения, возможно, всех времен.51 Антонио Пизано, известный истории как Пизанелло, всегда подписывался Пиктор и считал себя художником. Сохранилось полдюжины его картин, и они превосходного качества;* но не они сохранили его имя в веках. Воспользовавшись мастерством и компактным реализмом греческих и римских монет, Пизанелло вылепил маленькие круглые рельефы, редко превышающие два дюйма в диаметре, сочетая тонкость исполнения с такой верностью правде, что его медальоны являются наиболее достоверными изображениями нескольких знаменитостей эпохи Возрождения. Это не глубокие произведения, в них нет философского подтекста, но они являются сокровищами кропотливой работы и исторического освещения.

За исключением Пизанелло и Карото, Верона в живописи оставалась средневековой. После падения Скалигеров она тихо опустилась на второстепенную роль. Она не была, подобно Венеции, Риальто, где купцы из дюжины земель терлись локтями и верами, изживая догмы друг друга взаимным истощением. Он не был, как Милан Лодовико, политической силой, как Флоренция — центром финансов, как Рим — международным домом. Он не был настолько близок к Востоку и не был настолько очарован гуманизмом, чтобы приправить свое христианство язычеством; он продолжал довольствоваться средневековыми темами и редко отражал в своем искусстве ту чувственную изюминку, которую вызывали обнаженные натуры Джорджоне и Тициана, Корреджо и Рафаэля. В более поздний период один из его сыновей, который, собственно, и известен под этим именем, с радостью включился в языческие настроения; но Паоло Веронезе стал в жизни скорее венецианцем, чем веронцем. Верона оказалась на мели.

В XIV веке его художники все еще шли в ногу со временем; обратите внимание, как Падуя позвала одного из них — Альтикьеро да Дзевио — украсить капеллу Сан-Джорджо. В конце того же столетия Стефано да Дзевио отправился во Флоренцию и перенял традицию джоттески у Аньоло Гадди; вернувшись в Верону, он написал фрески, которые Донателло назвал лучшими из тех, что были сделаны в этих краях. Его ученик Доменико Мороне продвинулся вперед, изучая работы Пизанелло и Беллини; «Поражение Буонакользи» в замке в Мантуе подражает многоплановым панорамам Джентиле. Сын Доменико, Франческо, своими фресками помог фра Джованни сделать ризницу Санта-Мария-ин-Органо одной из сокровищниц Италии. Ученик Доменико Джироламо даи Либри в возрасте шестнадцати лет (1490) написал в той же любимой церкви алтарный образ «Снятие с креста», «который, когда его открыли, — сообщает Вазари, — вызвал такое удивление, что весь город сбежался поздравить отца художника»;52 Его пейзаж был одним из лучших в искусстве пятнадцатого века. На другой картине Джироламо (Нью-Йорк) дерево было изображено настолько реалистично, что, по словам святого доминиканца, птицы пытались сесть на его ветви; а сам могила Вазари утверждает, что на Рождестве, которое Джироламо написал для Санта-Мария-ин-Органо, можно было сосчитать волоски на кроликах.53 Отец Джироламо получил прозвище dai Libri за свое мастерство в иллюминировании рукописей; сын продолжил это искусство и превзошел в нем всех других миниатюристов в Италии.

Около 1462 года Якопо Беллини писал картины в Вероне. Одним из мальчиков, служивших ему, был Либерале, который позже получил название своего города; через этого Либерале да Верона в веронскую живопись вошел оттенок венецианского колорита и жизненной силы. Либерале, как и Джироламо, нашел, что лучше всего преуспевает, занимаясь иллюминированием рукописей; он заработал 800 крон (20 000 долларов?) в Сиене своими миниатюрами. В старости он плохо обращался со своей замужней дочерью, завещал свое имущество ученику Франческо Торбидо, переехал жить к нему и умер в благоразумном возрасте восьмидесяти пяти лет (1536). Торбидо учился также у Джорджоне и совершенствовался у Либерале, который простил его. Другой ученик Либерале, Джованфранческо Карото, находился под сильным влиянием мастерского полиптиха Мантеньи в Сан-Дзено. Он отправился в Мантую, чтобы учиться у старого мастера, и добился таких успехов, что Мантенья выслал работы Карото как свои собственные. Джованфранческо сделал превосходные портреты Гвидобальдо и Элизабетты, герцога и герцогини Урбино. Он вернулся в Верону богатым человеком, который мог позволить себе время от времени высказывать свое мнение. Когда священник обвинил его в создании развратных фигур, он спросил: «Если нарисованные фигуры так трогают вас, то как можно доверять вам плоть и кровь?»54 Он был одним из немногих веронских живописцев, которые отходили от религиозных тем.

Если к этим людям добавить Франческо Бонсиньори, Паоло Морандо, Каваццоло, Доменико Брусасорчи и Джованни Карото (младший брат Джованфранческо), то список веронских живописцев эпохи Возрождения будет относительно полным. Почти все они были хорошими людьми; Вазари морально похлопывает по спине почти каждого из них; их жизнь была упорядоченной для художников, а их работы отличались спокойной и здоровой красотой, которая отражала их натуру и окружение. Верона исполняла благочестивый и спокойный минорный аккорд в песне Ренессанса.

В пятидесяти милях к югу от Вероны находится старая Виа Эмилия, или Эмилианский путь, который проходил 175 миль от Пьяченцы через Парму, Реджио, Модену, Болонью, Имолу, Форли и Чезену до Римини. * Мы миновали Пьяченцу и (на данный момент) Парму, чтобы отметить маленькую коммуну в восьми милях к северо-востоку от Реджио, носящую его имя. Корреджо — один из нескольких городов Италии, которые помнят только благодаря какому-то гению, которому они дали имя. Его правящая семья также носила фамилию Корреджо; одним из ее членов был Никколо да Корреджо, писавший благородные стихи для Беатриче и Изабеллы д'Эсте. Это было место, где можно было ожидать, что гений родится и умрет, но не останется, поскольку здесь не было ни значительного искусства, ни четких традиций, которые могли бы дать способностям наставления и формы. Но в первые десятилетия XVI века дом Корреджо возглавлял граф Жильбер X, а его жена, Вероника Гамбара, была одной из великих дам Возрождения. Она владела латынью, знала схоластическую философию, писала комментарии к патристическому богословию, сочиняла нежные петраркианские стихи, ее называли «десятой музой». Она превратила свой маленький двор в салон для художников и поэтов и способствовала распространению романтического поклонения женщине, которое теперь заменяло в высших слоях Италии средневековое поклонение Марии, и склоняла итальянское искусство к изображению женских прелестей. 3 сентября 1528 года она написала Изабелле д'Эсте, что «наш мессер Антонио Аллегри только что закончил шедевр, изображающий Магдалину в пустыне, и в полной мере выражающий возвышенное искусство, в котором он великий мастер».1

Именно этот Антонио Аллегри невольно украл имя и прославил свой город, хотя его фамилия вполне могла бы выразить радостную природу его искусства. Его отец был мелким землевладельцем, достаточно зажиточным, чтобы получить для сына невесту с приданым в 257 дукатов (6425 долларов?). Когда Антонио проявил способности к рисованию и живописи, он поступил в ученики к своему дяде Лоренцо Аллегри. Кто учил его дальше, мы не знаем; некоторые говорят, что он отправился в Феррару учиться у Франческо де Бьянки-Феррари, затем в мастерские Франчиа и Косты в Болонье, потом с Костой в Мантую, где он почувствовал влияние массивных фресок Мантеньи. В любом случае, большую часть своей жизни он провел в Корреджо в сравнительной безвестности, и, вероятно, он был единственным в городе, кто подозревал, что его причислят к «бессмертным». Он, по-видимому, изучал гравюры, которые Маркантонио Раймонди делал с Рафаэля, и, вероятно, видел, хотя бы в копии, главные работы Леонардо. Все эти влияния вошли в его совершенно индивидуальный стиль.

Последовательность его сюжетов соответствует упадку религии среди грамотных классов Италии в первой четверти XVI века и росту светского меценатства и тематики. Его ранние работы, даже написанные для частных заказчиков, вновь рассказывали, и в основном для церквей, христианскую историю: Поклонение волхвов, где у Богородицы милое девичье лицо, которое Корреджо позже ограничил второстепенными персонажами; Святое семейство; Мадонна святого Франциска, по-прежнему традиционная во всех своих чертах; Поза при возвращении из Египта, свежая по композиции, колориту и характеру; Зингарелла, где Дева, склонившаяся над младенцем, нарисована с полным корреджовским изяществом; и Мадонна, поклоняющаяся своему ребенку, где младенец является источником сияния, освещающего сцену.

Его языческий поворот произошел благодаря странному заказу. В 1518 году Джованна да Пьяченца, настоятельница монастыря Сан-Паоло в Парме, поручила ему украсить свои апартаменты. Она была дамой скорее родовитой, чем набожной; темой фресок она выбрала целомудренную Диану, богиню охоты. Над камином Корреджо изобразил Диану в великолепной колеснице; над ней, в шестнадцати радиальных секциях, сходящихся к куполу, он написал сцены из классической мифологии; в одной из них собака, слишком страстно обнимающая ребенка, с удивительно точным взглядом выражает свой страх быть задушенной любовью, а своей бдительной красотой посрамляет все разбросанные вокруг человеческие и божественные фигуры. С этого времени человеческое тело, в основном обнаженное, становится для Корреджо главным элементом живописного декора, а языческие мотивы проникают даже в его христианские темы. Настоятельница обратила его в христианство.

Его успех произвел фурор в Парме и принес ему выгодные заказы. Около 1519 года он написал картину «Мистический брак святой Екатерины» (Неаполь); Дева и святая были здесь невыразимо прекрасны; но четыре года спустя Корреджо превзошел их, когда использовал тот же сюжет для картины, которая является одним из сокровищ Лувра — прекрасные лица, манящий пейзаж, волшебная игра света и тени на струящихся одеждах и развевающихся волосах.

В 1520 году Корреджо принял сложный заказ из Пармы — расписать фресками купол, трибуну и боковые капеллы новой церкви бенедиктинского аббатства Сан Джованни Евангелиста. Он трудился над этой задачей четыре года, а в 1523 году вместе с женой и детьми переехал в Парму, чтобы быть ближе к своей работе. На куполе он изобразил апостолов, удобно расположившихся в кругу на мягких облаках и устремивших свой взор на Христа, чья укороченная фигура, увиденная снизу, создает удивительную иллюзию расстояния. Великолепие этого купола заключается в великолепно смоделированных фигурах апостолов, некоторые из них совершенно обнаженные, соперничающие с богами Фидия и, возможно, повторяющие в своем мускулистом великолепии фигуры, которые Микеланджело написал на потолке Сикстинской капеллы за двенадцать лет до этого. В спандреле между двумя арками мощный святой Амвросий обсуждает теологию с апостолом Иоанном, который красив, как любой эфеб Парфенона. Пышные юношеские формы, теоретически ангелы, заполняют промежутки с ангельскими лицами, ягодицами, ногами и бедрами. Греческое возрождение, уже давнее в гуманизме и Манутии, здесь в полном разгаре в христианском искусстве.

В 1522 году великий собор Пармы открыл свои двери для молодого художника и заключил с ним договор на тысячу дукатов (12 500 долларов), чтобы тот расписал капеллы, апсиду, хор и купол. Над этим заданием он работал с перерывами в течение восьми лет, с 1526 года до своей смерти. Для купола он выбрал Успение Богородицы и шокировал многих каноников собора, превратив кульминационную картину в кружащуюся панораму человеческой плоти. В центре Богородица, возлежащая на воздухе, парит к небу с распростертыми руками, чтобы встретить своего Сына; вокруг и под ней небесное воинство апостолов, учеников и святых — великолепные фигуры, достойные Рафаэля в его лучших проявлениях, — кажется, подхватывают ее дыханием обожания; а за ней — хор ангелов, удивительно похожих на здоровых мальчиков и девочек во всем великолепии юношеской наготы; это самые прекрасные юношеские обнаженные фигуры в итальянском искусстве. Один из каноников, смущенный таким количеством рук и ног, назвал картину «лягушачьим фрикасе»; очевидно, и другие члены капитула с сомнением отнеслись к такому буйству человеческой плоти в честь девственницы, и работа Корреджо над собором, похоже, на время была прервана.

В 1530 году он достиг среднего возраста и жаждал покоя оседлой жизни. Он купил несколько акров земли в окрестностях Корреджо, стал, как и его отец, землевладельцем и старался поддерживать свою семью и хозяйство с помощью кисти. Во время и после своих крупных предприятий он создал серию религиозных картин, почти каждая из которых была мастерской: Магдалина Читающая; Дева Св. Себастьяна — самая прекрасная Дева Корреджо; Мадонна делла Скоделла — «с чашей» и несравненным Бамбино; Мадонна Сан Джироламо, иногда называемая Il Giorno или День, в которой Иероним достоин Микеланджело, а ангел, держащий книгу перед Младенцем, — видение девичьей красоты, а Магдалина, положившая щеку на бедро Младенца, — самая чистая и нежная из грешниц, а теплые насыщенные красные и желтые цвета делают полотно достойным Тициана в его лучшие времена; и наконец, картина-компаньон, Поклонение пастухов, которую фантазия назвала La Notte, Ночь. В этих картинах Корреджо интересовали не религиозные чувства, а эстетические ценности — обожание молодой матери, столь прекрасной с овальным лицом, блестящими волосами, опущенными веками, тонким носом, тонкими губами, полной грудью; или мужественные мышцы атлетически сложенных святых; или скромная прелесть Магдалины, или румяная плоть ребенка. Корреджо, сходя с подмостков соборов, освежался композиционными видениями красавиц, которые могли бы быть.

Около 1523 года серия заказов от Федериго II Гонзага дала возможность в полной мере проявиться языческому началу в его искусстве. Желая добиться благосклонности Карла V, маркиз заказывал картину за картиной, отправлял их в качестве подарков императору и получал свою желанную безделушку — герцогский титул. Для него, воспитанного в язычестве Рима, Корреджо написал целую череду мифологических сюжетов, посвященных олимпийским триумфам любви или желания. В «Воспитании Эроса» Венера завязывает глаза Купидону (чтобы не погиб род человеческий); в «Юпитере и Антиопе» бог, переодетый сатиром, приближается к даме, когда она лежит в дремоте на траве; в «Данае» крылатый вестник готовится к приходу Юпитера, раздевая прекрасную деву, а у ее ложа две путти играют в счастливом безразличии к морали богов; в «10» Юпитер спускается от скуки в скрывающем облаке и сжимает всемогущей рукой пухлую даму, которая грациозно колеблется и в конце концов уступает комплименту желания. В «Изнасиловании Ганимеда» красавец-юноша взлетает на небо на орле, спеша удовлетворить потребности двуликого бога богов. В «Леде и лебеде» любовник — лебедь, но мотив тот же. Даже в «Деве Марии и святом Георгии» два обнаженных купидона резвятся перед Девой, а святой Георгий в своем сверкающем почтовом покрове — физический идеал юности эпохи Возрождения.

Мы не должны делать вывод, что Корреджо был просто чувственным человеком, склонным к изображению плоти. Он любил красоту, возможно, безмерно, и в этих мифологиях он подчеркивал исключительно ее поверхность; но в своих Мадоннах он отдавал должное более глубокой красоте. Сам он, пока его кисть порхала по Олимпу, жил как обычный буржуа, преданный своей семье и редко выходивший из дома, разве что на работу. «Он довольствовался малым», — говорит нам Вазари, — «и жил так, как должен жить добрый христианин». Говорят, что он был робок и меланхоличен; а кто бы не был меланхоличен, приходя каждый день в мир уродливых взрослых из призрачной мечты о прекрасном?

Возможно, возникла какая-то ссора по поводу оплаты работ в соборе. Когда Тициан посетил Парму, он слышал отголоски этого спора и высказал мнение, что если бы купол можно было перевернуть и наполнить дукатами, они не смогли бы в достаточной мере оплатить то, что Корреджо написал там. Как бы то ни было, выплаты оказались любопытным образом связаны с преждевременной смертью художника. В 1534 году он получил выплату в размере шестидесяти крон (750 долларов?), все в медных монетах. Неся этот груз металла, он отправился из Пармы пешком; он перегрелся, выпил слишком много воды, подхватил лихорадку и умер на своей ферме 5 марта 1534 года, на сороковом (по некоторым данным, сорок пятом) году жизни.

За столь короткую жизнь его достижения были грандиозными, гораздо большими, чем все, что Леонардо, Тициан, Микеланджело или кто-либо, кроме Рафаэля, мог показать в первые сорок лет своей жизни. Корреджо превосходит их всех в изяществе линий, мягкой моделировке контуров, в изображении живой текстуры человеческой плоти. Его колорит обладает жидким и сияющим качеством, живым отражением и прозрачностью, более мягким — с его фиолетовыми, оранжевыми, розовыми, голубыми и серебряными оттенками — чем кричащий блеск поздних венецианцев. Он был мастером кьяроскуро, света и тени в их бесконечных сочетаниях и раскрытиях; в некоторых его Мадоннах материя становится почти формой и функцией света. Он смело экспериментировал со схемами композиции — пирамидальной, диагональной, круговой; но в своих купольных фресках он позволил единству ускользнуть из-за переизбытка апостольских и ангельских ног. Он слишком увлеченно играл с ракурсами, так что фигуры в его куполах, хотя и нарисованные так, как того требует наука, кажутся сгорбленными, тесными и нескладными, как возносящийся Христос в Сан-Джованни Эванджелиста. С другой стороны, он не заботился о механике, поэтому многие его персонажи, как и Микоубер, лишены всех видимых средств опоры. Некоторые религиозные сюжеты он писал с изысканной нежностью, но преобладающий интерес у него вызывало тело — его красота, движения, позы, радости; а его поздние картины символизировали триумф Венеры над Девой в итальянском искусстве XVI века.

Его влияние в Италии и Франции соперничало только с влиянием Микеланджело. В конце XVI века болонская школа живописи, возглавляемая Карраччи, взяла его за образец; а их последователи, Гвидо Рени и Доменикино, основали на Корреджо искусство физического совершенства и чувственных ощущений. Шарль Ле Брюн и Пьер Миньо ввезли во Францию и развернули в Версале радужно-сладострастный стиль декорирования с помощью языческих фигур, броских амуров и пухлых херувимов. Корреджо, а не Рафаэль, завоевал Францию и оказал на ее искусство влияние, которое продолжалось до Ватто.

В самой Парме его дело продолжил, а затем и преобразил Франческо Маццуоли, прозванный итальянцами Пармиджанино — Пармезаном. Родившись сиротой (1504), он воспитывался двумя дядями-художниками, так что его талант быстро созрел. В семнадцать лет ему поручили украсить капеллу той же церкви Сан Джованни Евангелиста, купол которой расписывал Корреджо; в этих фресках его стиль достиг почти корреджианского изящества, к которому он добавил свою особую любовь к изысканным одеждам. Примерно в это же время он написал замечательный портрет себя, увиденного в зеркале; это один из самых привлекательных autorittrati в искусстве, показывающий человека утонченного, чувствительного и гордого. Когда Парма была осаждена папскими войсками, его дяди упаковали эту и другие его картины и отправили Франческо с ними в Рим (1523), чтобы он изучил работы Рафаэля и Микеланджело и добился благосклонности папы Климента VII. Он был на пути к полному успеху, когда разграбление Рима вынудило его бежать в Болонью (1527). Там один из его коллег-художников лишил его всех гравюр и эскизов. Предположительно, к этому времени умерли его дяди-покровители. Он зарабатывал на хлеб, расписывая для Пьетро Аретино королевскую Мадонну делла Роза, ранее находившуюся в Дрездене, и для нескольких монахинь — Санта-Маргериту, которая до сих пор сохранилась в Болонье. Когда Карл V приехал туда, чтобы реорганизовать разоренную Италию, Франческо написал его портрет маслом; императору он понравился и мог бы составить состояние художника, но Пармиджанино забрал портрет в свою мастерскую, чтобы внести в него несколько последних штрихов, и больше никогда не видел Карла.

Он вернулся в Парму (1531) и получил заказ на роспись свода в церкви Мадонны делла Стекката. Теперь он был на вершине своих сил, и его побочные произведения были высокого уровня: Турецкая рабыня, которая больше похожа на принцессу; Брак Святой Екатерины, соответствующий обработке этой темы Корреджо, с детьми неземной красоты; и анонимный портрет предположительно его любовницы Антеи, описанной как одна из самых известных куртизанок того времени, но здесь ангельски скромная, в одеяниях, слишком роскошных для кого-либо менее чем королева.

Но теперь Пармиджанино, возможно, подстрекаемый своими несчастьями и бедностью, увлекся алхимией и, забросив живопись, занялся установкой печей для импровизации золота. Церковники Сан-Джованни, не сумев вернуть его к работе, приказали арестовать его за нарушение договора. Художник бежал в Казальмаджоре, погрузился в алембики и тигли, отрастил бороду, пренебрег своим лицом и здоровьем, подхватил простуду и лихорадку и умер так же внезапно, как Корреджо (1540).

Если мы с неприличной поспешностью обойдем стороной Реджо и Модену, то не потому, что в них не было заветных героев меча, кисти или пера. В Реджио монах-августинец Амброджио Калепино составил словарь латинского и итальянского языков, который в последующих изданиях превратился в полиглотский лексикон из одиннадцати языков (1590). В маленьком Карпи был красивый собор, спроектированный Бальдассаре Перуцци (1514). В Модене был скульптор Гвидо Маццони, который потряс горожан реалистичностью терракотового Христа Морто; а хоровые помещения пятнадцатого века в соборе одиннадцатого века соответствовали красоте фасада и кампанилы. Пеллегрино да Модена, который работал с Рафаэлем в Риме, а затем вернулся в родной город, мог бы стать известным художником, если бы не был убит бандитами, которые хотели убить его сына. Несомненно, насилие эпохи Возрождения уничтожило в своем росте целый полк потенциальных гениев.

Болонья, стоявшая на главном перекрестке торговых путей Италии, продолжала процветать, хотя ее интеллектуальное лидерство переходило к Флоренции по мере того, как гуманизм оттеснял схоластику. Ее университет теперь был лишь одним из многих в Италии и больше не мог читать законы понтификам и императорам; но ее медицинская школа все еще оставалась верховной. Папы претендовали на Болонью как на одно из папских государств, и кардинал Альборноз мимоходом привел это требование в исполнение (1360); но раскол церкви между соперничающими папами (1378–1417) свел папский контроль к формальности. Богатая семья Бентивольи возвысилась до политической власти и на протяжении всего XV века поддерживала мягкую диктатуру, которая придерживалась республиканских форм и признавала, но игнорировала главенство пап. Как капо, или глава сената, Джованни Бентивольо управлял Болоньей в течение тридцати семи лет (1469–1506) с достаточной мудростью и справедливостью, чтобы завоевать восхищение принцев и любовь народа. Он мостил улицы, улучшал дороги и строил каналы; он помогал бедным подарками и организовывал общественные работы, чтобы смягчить безработицу; он активно поддерживал искусство. Именно он привез в Болонью Лоренцо Коста; для него и его сыновей Франчиа писал картины; Филельфо, Гуарино, Ауриспа и другие гуманисты были приняты при его дворе. В последние годы своего правления, озлобленный заговором с целью его низложения, он использовал жесткие методы, чтобы сохранить свое господство, и потерял добрую волю народа. В 1506 году папа Юлий II двинулся на Болонью с папской армией и потребовал его отречения от престола. Он уступил мирно, ему позволили уехать целым и невредимым, и он умер в Милане два года спустя. Юлий согласился, чтобы Болонья впредь управлялась сенатом, с правом вето папского легата на законы, против которых выступала церковь. Правление пап оказалось более упорядоченным и либеральным, чем правление Бентивольи; местное самоуправление было беспрепятственным, а университет пользовался удивительной академической свободой. Болонья оставалась папским государством, как фактически, так и по названию, до прихода Наполеона (1796).

Ренессансная Болонья гордилась своей гражданской архитектурой. Гильдия купцов возвела элегантную Мерканцию, или Торговую палату (1382f), а юристы перестроили (1384) свой внушительный Палаццо деи Нотари. Дворяне построили прекрасные дворцы, такие как Бевилаква, где в 1547 году проходили заседания Трентского собора, и Палаццо Паллавичини, описанное современником как «недостойное королей».3 Массивный дворец Подеста, резиденция правительства, получил новый фасад (1492), а Браманте спроектировал величественную винтовую лестницу для Палаццо Комунале. Многие фасады имели аркады на уровне улиц, чтобы можно было пройти много миль в самом центре города, не подвергаясь воздействию солнца или дождя — за исключением переходов.

Пока в университете скептики вроде Помпонацци сомневались в бессмертии души, народ и его правители строили новые церкви, украшали или ремонтировали старые и приносили чудотворным святыням обнадеживающие подношения. Францисканцы пристроили к своей живописной церкви Сан-Франческо один из самых красивых кампанилов в Италии. Доминиканцы обогатили свою церковь Сан-Доменико хорами, тщательно вырезанными и инкрустированными фра Дамиано из Бергамо; они пригласили Микеланджело вырезать четыре фигуры для богато украшенной арки или скинии, в которой ревностно хранятся кости их основателя. Большой гордостью и трагедией болонского искусства был собор Сан-Петронио. Еще в пятом веке этот Петрониус служил городу в качестве епископа и был глубоко любим за свою благосклонность. В 1307 году многие верующие утверждали, что исцелились от слепоты, глухоты и других недугов, омыв больные места водой из колодца под его святилищем. Вскоре городу пришлось предоставлять жилье для сотен паломников, ищущих исцеления. В 1388 году муниципальный совет постановил, что для Сан-Петронио должна быть построена церковь, причем в таких масштабах, что флорентийцы с их дуомо могли бы поспорить; ее размеры должны были составлять 700 на 460 футов, а купол возвышаться на 500 футов от земли. Денег оказалось меньше, чем гордости; были завершены только неф и приделы к трансепту, и только нижняя часть фасада. Но эта нижняя часть — шедевр, свидетельствующий о благородных устремлениях и вкусе искусства эпохи Возрождения. На портальных косяках и архитраве вырезаны рельефы (1425–38), оспаривающие по сюжетам и превосходящие по мощи ворота Гиберти во флорентийском баптистерии и уступающие им только в изысканности отделки; а во фронтоне, наряду с непритязательными фигурами Петрония и Амброза, вырезаны Мадонна с младенцем, вырезанные вкруговую, достойные сравнения с «Пьетой» Микеланджело. Эти работы Якопо делла Кверчиа из Сиены вдохновляли Микеланджело, и он мог бы спастись от мускулистых преувеличений своего скульптурного стиля, если бы принял больше классической чистоты в проектах делла Кверчиа.

Скульптура соперничала с архитектурой в Болонье. Проперция де Росси вырезала барельеф для фасада Сан-Петронио; он заслужил такую похвалу, что, когда Климент VII приехал в Болонью, он попросил встречи с ней; но она умерла на той же неделе. Альфонсо Ломбарди, чьи рельефы заслужили похвалу Микеланджело, вошел в историю на хвосте Тициана. Узнав, что Карл V во время конференции в Болонье (1530) должен сидеть у Тициана, он уговорил художника взять его с собой в качестве слуги; и пока Тициан рисовал, Альфонсо, частично скрытый за его спиной, лепил императора в лепнине. Карл подглядел за ним и попросил посмотреть его работу; она ему понравилась, и он попросил Альфонсо скопировать ее в мраморе. Когда Карл заплатил Тициану тысячу крон, он велел ему отдать половину Альфонсо. Ломбарди привез готовый мрамор Карлу в Геную и получил еще триста крон. Став знаменитым, Альфонсо отправился в Рим к кардиналу Ипполито Медичи и получил от него заказ на высечение гробниц для Льва X и Климента VII. Но кардинал умер в 1535 году, и Альфонсо, потеряв свои заказы и своего покровителя, через год последовал за ним в могилу.

Живопись в Болонье XIV века была в основном иллюминацией, а когда она перешла к фрескам, то следовала жесткому византийскому стилю. По всей видимости, именно два художника из Феррары пробудили болонских живописцев от окоченения Византии. Когда Франческо Косса обосновался в Болонье (1470), в его живописи все еще присутствовали мантегнезская суровость и скульптурная твердость линий, но он научился наполнять свои фигуры не только достоинством, но и чувством, приводить их в движение и купать в живой игре света. Лоренцо Коста приехал в Болонью, когда ему было двадцать три года (1483), и оставался там в течение двадцати шести лет. Он снял мастерскую в том же доме, что и Франчиа; эти два человека быстро подружились и оказывали друг на друга взаимовыгодное влияние; иногда они писали картины вместе. Коста заслужил похвалу и дукаты Джованни Бентивольо, написав превосходную «Мадонну с троном» в Сан-Петронио. Когда Джованни бежал при приближении грозного Юлия (1506), Коста принял приглашение стать преемником Мантеньи в Мантуе.

Тем временем Франческо Франчиа становился главой и короной болонской школы. Его отцом был Марко Райболини, но поскольку фамилии в Италии были свободны, Франческо стал известен по имени ювелира, у которого он учился. В течение многих лет он практиковался в ювелирном искусстве, работе с серебром, чернью, эмалью и гравировкой. Он стал мастером монетного двора и гравировал монеты города для Бентивольо и римских пап; его монеты отличались такой красотой, что стали предметом коллекционирования и вскоре после его смерти принесли высокие цены. Вазари описывает его как любвеобильного человека, «столь приятного в общении, что он мог развеселить самых меланхоличных особ, и завоевал расположение принцев и лордов и всех, кто его знал».4

Мы не можем сказать, что привело Франчиа к живописи. Бентивольо обнаружил его талант и поручил ему — ему уже было сорок девять — написать алтарный образ для капеллы в Сан-Джакомо-Маджоре (1499). Диктатор был доволен и поручил Франчиа украсить фресками свой дворец. Они были уничтожены, когда народ разграбил дворец в 1507 году, но у нас есть слова Вазари, что эти и другие фрески «принесли Франчиа такое почтение в городе, что его стали считать богом».5 Заказы сыпались на него, и, возможно, он принял их слишком много, чтобы дать возможность раскрыться своим лучшим способностям. Мантуя, Реджио, Парма, Лукка и Урбино получили панно его кисти; в Болонской пинакотеке их целая комната; в Вероне — Святое семейство, в Турине — Погребение, в Лувре — Распятие, в Лондоне — Мертвый Христос и поразительный портрет Бартоломмео Бьянкини, в Библиотеке Моргана — Богородица с младенцем, в Метрополитен-музее — восхитительный портрет Федериго Гонзага в молодости. Ни одна из этих картин не является первоклассной, но каждая из них изящно нарисована, мягко раскрашена и пронизана нежностью и благочестием, что делает их предвестниками Рафаэля.

Эпистолярная дружба Франчиа с Рафаэлем — один из самых приятных эпизодов эпохи Возрождения. Тимотео Вити был в числе учеников Франчиа в Болонье (1490–5), а в Урбино стал одним из ранних учителей Рафаэля; возможно, какие-то качества Франчиа передались молодому художнику.6 Когда Рафаэль добился известности в Риме, он пригласил Франчиа к себе. Франчиа оправдывался тем, что он слишком стар, но написал сонет в похвалу Рафаэлю. Рафаэль прислал ему письмо (5 сентября 1508 года), изобилующее вежливостью эпохи Возрождения:

Мы можем допустить здесь некоторую манерность, но то, что эта взаимная привязанность была настоящей, следует из другого письма, в котором Рафаэль отправил свою знаменитую Святую Цецилию Франчиа, чтобы поместить ее в капеллу в Болонье, и попросил его, «как друга, исправить любые ошибки, которые он может найти в ней».8 Вазари рассказывает, что когда Франчиа увидел картину, он был так потрясен ее красотой и так болезненно осознал собственную неполноценность, что потерял всякое желание писать, заболел и вскоре умер, на шестьдесят седьмом году жизни (1517). Это одна из многих сомнительных смертей у Вазари; но он милостиво добавляет, что существовали и другие теории.

Возможно, перед смертью Франчиа увидел несколько гравюр, сделанных в Риме его учеником Маркантонио Раймонди по рисункам Рафаэля. Посетив Венецию, Марк увидел несколько гравюр Альбрехта Дюрера на меди или дереве. Он потратил почти все свои дорожные деньги на покупку тридцати шести гравюр нюрнбергского мастера на дереве, посвященных Страстям Христовым; он скопировал их на медь, сделал с них оттиски и продал оттиски как работы Дюрера. Отправившись в Рим, он выгравировал на меди рисунок Рафаэля, причем настолько точно, что художник разрешил гравировать множество своих рисунков, делать с них оттиски и продавать. Раймонди копировал также картины Рафаэля и других художников, переносил копии на медь и продавал гравюры. Пока он зарабатывал на жизнь таким оригинальным способом, художники Европы, не посещая Италию, могли теперь узнать дизайн знаменитых картин мастеров эпохи Возрождения. Финигуэрра, Раймонди и их преемники сделали для искусства то же, что Гутенберг, Альдус Мануций и другие сделали для науки и литературы: они построили новые линии связи и передачи информации и предложили молодежи хотя бы в общих чертах ознакомиться с ее наследием.

К востоку от Болоньи расположена целая вереница небольших городков, которые внесли свой вклад в общее великолепие эпохи Возрождения. В маленькой Имоле был свой Инноченцо да Имола, который учился у Франчиа и оставил Святое семейство, почти достойное Рафаэля. Фаэнца дала свое имя и частично промышленность фаянсу; здесь, как и в Губбио, Пезаро, Кастель-Дуранте и Урбино, итальянские гончары в XV и XVI веках совершенствовали искусство покрытия фаянса непрозрачной эмалью и нанесения на нее металлическими оксидами рисунков, которые при обжиге становились блестящими пурпурными, зелеными и синими. Форли (в древности Форум Ливий) прославили два художника и одна мужественная героиня. Мелоццо да Форли мы отложим до Рима, его любимого театра военных действий. Его ученик Марко Пальмеццано писал древнехристианские сюжеты для сотни церквей или меценатов и оставил нам обманчиво очаровательный портрет Катерины Сфорца.

Рожденная вне брака с Галеаццомарией Сфорца, герцогом Миланским, Катерина вышла замуж за жестокого и хищного Джироламо Риарио, деспота Форли. В 1488 году его подданные восстали, убили его и захватили Катерину и ее детей; но верные ей войска удержали цитадель. Она пообещала своим похитителям, если их отпустят, пойти и убедить солдат сдаться; они согласились, но оставили детей в качестве заложников. Оказавшись в замке, она приказала закрыть ворота и энергично руководила сопротивлением гарнизона. Когда мятежники пригрозили убить ее детей, если она и ее люди не покорятся, она бросила им вызов и сказала с крепостной стены, что в ее чреве находится еще один ребенок, и она легко может зачать еще. Лодовико Миланский прислал войска, которые спасли ее; восстание было безжалостно подавлено, а сын Катерины Оттавиано стал повелителем Форли под железным пальцем своей матери. Мы еще встретимся с ней.

К северу и югу от Эмилианского пути сохранились две древние столицы: Равенна, когда-то бывшая резиденцией римских императоров, и Сан-Марино, нерушимая республика. Вокруг монастыря святого Маринуса (ум. в 366 г.), построенного в IX веке, образовалось крошечное поселение, которое со своего некогда легко обороняемого места на скалистой вершине горы оставалось неуязвимым для всех кондотьеров эпохи Возрождения. Его независимость была официально признана папой Урбаном VIII в 1631 году и сохраняется благодаря любезности итальянского правительства, которое не находит здесь особых поводов для налогообложения. Равенна вернула себе мимолетное процветание после того, как венецианцы захватили ее в 1441 году; Юлий II отвоевал ее для папства в 1509 году; а три года спустя французская армия, выиграв знаменитую битву неподалеку, сочла себя вправе разграбить город так основательно, что он так и не оправился до Второй мировой войны, которая снова разрушила его. Там, по заказу Бернардо Бембо, отца кардинала-поэта, Пьетро Ломбардо спроектировал гробницу (1483), в которой покоятся кости Данте.

Римини — место, где Эмилианский путь, пролегавший к югу от Рубикона, достигал своего Адриатического конца, — вошел в историю Ренессанса благодаря своей правящей семье Малатеста — Злые Головы. Впервые они появляются в конце X века как лейтенанты Священной Римской империи, управляющие Анконскими марками для Отто III. Натравливая друг на друга группировки гвельфов и гибеллинов, повинуясь то императору, то папе, они получили фактический, хотя и не формальный, суверенитет над Анконой, Римини и Чезеной и правили ими как деспоты, не признававшие никакой морали, кроме интриг, предательства и меча. Князь Макиавелли был слабым отголоском их реальности — кровь и железо превратились в чернила, как Бисмарк в Ницше. Это был Малатеста, Джованни, который в момент моногамии убил свою жену Франческу да Римини и брата Паоло (1285). Карло Малатеста создал репутацию семьи в области меценатства и литературы. Сигизмондо Малатеста возвел династию в зенит власти, культуры и убийств. Его многочисленные любовницы подарили ему несколько детей, причем в некоторых случаях с удивительной одновременностью.9 Он женился трижды, а двух жен убил под предлогом прелюбодеяния.10 Утверждалось, что он сделал свою дочь беременной, пытался совершить содомию со своим сыном, который отразил его нарисованным кинжалом,11 а также развратничал на трупе одной немецкой дамы, которая предпочла смерть его объятиям;12 Однако об этих подвигах мы имеем только слова его врагов. Своей последней любовнице, Изотте дельи Атти, он оказал незаслуженную преданность и в конце концов женился; а после ее смерти установил в церкви Сан-Франческо памятник с надписью Divae Isottae sacrum — «Священная божественной Изотте». Похоже, он отрицал Бога и бессмертие; он считал веселой шуткой наполнить чернилами стопу святой воды в церкви и наблюдать, как богомольцы обмазывают себя, входя в нее.13

Преступления не имели достаточного количества разновидностей, чтобы истощить его энергию. Он был способным генералом, известным своей безрассудной храбростью и решительной стойкостью во всех тяготах военной жизни. Он писал стихи, изучал латынь и греческий, поддерживал ученых и художников и наслаждался их обществом. Особенно он любил Леона Баттиста Альберти, Леонардо до да Винчи, и поручил ему превратить собор Сан-Франческо в римский храм. Оставив готическую церковь XIII века нетронутой, Альберти украсил ее классическим фасадом по образцу арки Августа, возведенной в Римини 27 года до н. э.; он планировал покрыть хор куполом, но тот так и не был построен; в результате получился неприятный торс, названный современниками Tempio Malatestiano. Искусство, с помощью которого Сигизмондо облагородил интерьер, было паяцем язычества. На блестящей фреске Пьеро делла Франческа Сигизмондо изображен стоящим на коленях перед своим святым покровителем, но это был почти единственный христианский символ, оставшийся в церкви. В одной из капелл была похоронена Изотта, на могиле которой за двадцать лет до ее смерти была сделана надпись: «Изотте из Римини, в красоте и добродетели слава Италии». В другой капелле находились изображения Марса, Меркурия, Сатурна, Дианы и Венеры. Стены церкви были украшены мраморными рельефами высокого уровня, в основном работы Агостино ди Дуччо, изображающими сатиров, ангелов, поющих мальчиков, олицетворения искусств и наук, и украшены инициалами Сигизмондо и Изотты. Папа Пий II, любитель классики, охарактеризовал новое сооружение как «nobile templum… настолько наполненный языческими символами, что он казался святилищем не христиан, а неверных, поклоняющихся языческим божествам».14

По Мантуанскому миру (1459) Пий заставил Сигизмондо вернуть свои княжества Церкви. Когда же дерзкий деспот вновь ухватился за них, Пий издал буллу об отлучении, обвинив его в ереси, отцеубийстве, кровосмешении, прелюбодеянии, изнасиловании, лжесвидетельстве, государственной измене и святотатстве.15 Сигизмондо посмеялся над буллой, сказав, что она ничуть не уменьшила его удовольствия от еды и вина.16 Но терпение, оружие и стратегия ученого Папы оказались слишком велики для него; в 1463 году он преклонил колени в покаянии перед папским легатом, передал свое королевство Церкви и получил отпущение грехов. Все еще пылая энергией, он принял командование венецианской армией, одержал несколько побед над турками и вернулся на сайт Римини с тем, что казалось ему столь же ценным, как кости величайшего святого, — прахом философа Гемиста Плето, греческого платоника, который фактически предложил заменить христианство неоплатонической языческой верой. Сигизмондо похоронил свое сокровище в великолепной гробнице рядом со своим Темпио. Через три года (1468) он умер. Мы не должны забывать о нем, создавая образ Ренессанса.

Если Сигизмондо представлял то небольшое, но влиятельное меньшинство, которое более или менее открыто перестало принимать средневековое христианское вероучение, то нам достаточно проследовать по Адриатическому морю от Римини в Марки до Лорето, чтобы найти живой символ старой религии, все еще теплившейся в итальянских сердцах. Каждый год в эпоху Возрождения, как и в наше время, тысячи искренних паломников отправлялись в Лорето, чтобы посетить Casa Santa, или Святой дом, в котором, как им рассказывали, Мария, Иосиф и Иисус жили в Назарете и который, согласно чудесной легенде, был чудесным образом перенесен ангелами сначала в Далмацию (1291), а затем (1294) через Адриатику в лавровую рощу (лавровый сад) близ Реканати. Вокруг маленького каменного домика по эскизам Браманте была построена мраморная ширма, Андреа Сансовино добавил скульптурные украшения; а над Казой Джулиано да Майано и Джулиано да Сангалло возвели церковь под названием Сантуарио (1468f). На небольшом алтаре внутри Святого дома стояла фигура Марии с Младенцем из черного кедра, которую благочестие приписывало руке художника-евангелиста Луки. Сгоревшая в 1921 году, группа была заменена репродукцией, украшенной драгоценностями и драгоценными камнями; серебряные лампы горят перед ней днем и ночью. Это тоже было частью эпохи Возрождения.

В двадцати милях от Адриатики, на полпути между Лорето и Римини, притаившись на живописном отроге Апеннин, маленькое княжество Урбино — сорок миль в квадрате — в пятнадцатом веке было одним из самых цивилизованных центров на земле. За двести лет до этого эта удачная территория перешла во владение семьи Монтефельтри, которая сделала состояние как кондотьеры и потратила его так же мудро, как и заработала. В замечательное тридцативосьмилетнее правление (1444–82) Федериго да Монтефельтро управлял Урбино с умением и справедливостью, равных которым не было даже у Лоренцо Великолепного. Он начал свою карьеру с благоразумия, став учеником Витторино да Фельтре, и его жизнь стала лучшей похвалой этому благородному учителю. Управляя Урбино, он нанимался генералом в Неаполь, Милан, Флоренцию и церковь. Он не проиграл ни одного сражения и ни разу не позволил войне коснуться его собственной земли. Он захватил город, подделав письмо, и разграбил Вольтерру с излишней тщательностью; при этом он считался самым милосердным полководцем того времени. В гражданской жизни он был человеком высокой чести и верности. Он зарабатывал достаточно как кондотьер, чтобы управлять своим государством, не облагая свой народ непосильными налогами; он ходил среди них безоружным и беззащитным, уверенный в их горячей преданности. Каждое утро он давал аудиенцию в саду, открытом со всех сторон, любому, кто желал с ним поговорить; после обеда он выносил приговор на латинском языке. Он помогал обездоленным, одаривал девочек-сирот, наполнял свои амбары во время изобилия, дешево продавал зерно во время дефицита и прощал долги обнищавшим покупателям. Он был хорошим мужем, хорошим отцом, щедрым другом.

В 1468 году он построил для себя, своего двора и пятисот членов своего правительства дворец, который служил не столько бастионом обороны, сколько центром управления и цитаделью литературы и искусств. Лучано Лаурана, далматинец, спроектировал его настолько хорошо, что Лоренцо Медичи послал Баччо Понтелли сделать его чертежи. Фасад в четыре этажа, с четырьмя накладными арками в центре и башней с машикулями по бокам; внутренний кортик с изящными аркадами; комнаты, ныне большей частью голые, но все еще демонстрирующие своей неизменной резьбой и великолепными каминами вкус и роскошь того времени; это был центр двора, где Кастильоне вылепил своего Придворного. Больше всего Федериго восхищали комнаты, в которых он собирал свою библиотеку и общался с художниками, учеными и поэтами, пользовавшимися его дружбой и покровительством. Сам он был самым разносторонне образованным человеком в государстве. Он предпочитал Аристотеля Платону и досконально знал «Этику», «Политику» и «Физику». Он ставил историю выше философии, несомненно, считая, что может больше узнать о жизни, изучая историю человеческого поведения, чем прослеживая паутину человеческих теорий. Он любил классику, не отказываясь от христианства; он читал Отцов и схоластиков и каждый день служил мессу; как в мире, так и на войне, он был рапирой для Сигизмондо Малатеста. Его библиотека была так же хорошо укомплектована патристической и средневековой литературой, как и классическими произведениями. В течение четырнадцати лет он держал тридцать переписчиков греческих и латинских манускриптов, пока его библиотека не стала самой полной в Италии за пределами Ватикана. Он договорился со своим библиотекарем Веспасиано да Бистиччи, что ни одна печатная книга не должна попасть в коллекцию; ведь они считали книгу произведением искусства в переплете, надписи и иллюстрации, а также проводником идей; и почти каждая книга во дворце была тщательно переписана от руки на пергаменте, иллюстрирована миниатюрами и переплетена в малиновую кожу с серебряными застежками.

Миниатюрная живопись была любимым искусством в Урбино. Ватиканская библиотека, которая приобрела коллекцию Федериго, особо отмечает два тома «Библии Урбино», которые герцог поручил Веспасиано и другим иллюстрировать, попросив их, по словам Веспасиано, «сделать эту превосходнейшую из всех книг настолько богатой и достойной, насколько это возможно».17 Для украшения стен дворца Федериго привлек гобеленовых ткачей и художников Юстуса ван Гента из Фландрии, Педро Берругете из Испании, Паоло Уччелло из Флоренции, Пьеро делла Франческа из Борго Сан Сеполькро и Мелоццо да Форли; здесь Мелоццо написал две свои лучшие картины (одна сейчас в Лондоне, другая в Берлине), показывающие развитие «наук» (то есть литературы и философии) при дворе Урбино, а также великолепный портрет Федериго. От этих живописцев, а также от Франчиа и Перуджино исходил толчок к развитию собственной школы Урбино, возглавляемой отцом Рафаэля. Когда Цезарь Борджиа присвоил художественные сокровища дворца в 1502 году, они были оценены в 150 000 дукатов (1 875 000 долларов?).18

У Федериго было мало врагов и много друзей. Папа Сикст IV сделал его герцогом (1474), Генрих VII Английский — рыцарем Подвязки. Когда он умер (1482), то завещал процветающее княжество и вдохновляющие традиции справедливости и мира. Его сын Гвидобальдо сделал все возможное, чтобы пойти по его стопам, но болезнь помешала его военным занятиям и оставила его инвалидом на протяжении большей части его жизни. В 1488 году он женился на Элизабетте Гонзага, невестке Изабеллы, маркизы Мантуи. Элизабетта тоже часто оставалась инвалидом, робким и нежным ее делала физическая слабость. Возможно, она испытала облегчение, узнав, что ее муж был импотентом;19 По ее словам, она довольствовалась тем, что жила с ним как сестра;20 и на этой основе они избегали ссор между мужем и женой. Она стала ему скорее матерью, чем сестрой, нежно заботилась о нем, никогда не покидала его в его трагических испытаниях. Ее письма к Изабелле тем более ценны, что в них проявляется деликатность чувств, теплота семейной привязанности, которые иногда игнорируются в моральных оценках эпохи Возрождения. Когда в 1494 году после двухнедельного визита в Урбино оживленная Изабелла вернулась в Мантую, Элизабетта отправила ей вслед эту трогательную записку:

Ваш отъезд заставил меня почувствовать не только то, что я потеряла дорогую сестру, но и то, что сама жизнь ушла из меня. Я не знаю, как еще смягчить свое горе, кроме как писать тебе каждый час и говорить тебе на бумаге все, что хотят сказать мои губы. Если бы я могла выразить то горе, которое испытываю, я верю, что вы бы вернулись из сострадания ко мне. И если бы я не боялся вас огорчить, я бы сам последовал за вами. Но поскольку и то, и другое невозможно из уважения, которым я обязан Вашему Высочеству, все, что я могу сделать, — это убедительно просить Вас иногда вспоминать обо мне и знать, что я всегда храню Вас в своем сердце.21

Один из вопросов, обсуждавшихся при дворе Гвидобальдо и Элизабетты, звучал так: «Что, после упорства, является лучшим доказательством любви?». Ответ был таков: «Разделение радостей и горестей».22 Молодая пара предоставила множество доказательств. В ноябре 1502 года Цезарь Борджиа, после пышных признаний в дружбе к Гвидобальдо, внезапно направил свою армию по дороге на Урбино, претендуя на это княжество как на вотчину церкви. Дамы Урбино принесли герцогу свои бриллианты и жемчуга, ожерелья, браслеты и кольца, чтобы финансировать импровизированную мобилизацию для обороны. Но вероломство Борджиа не оставляло времени на эффективное сопротивление; те войска, которые удалось собрать, стали бы легкой жертвой обученной и безжалостной силы, которая наступала; кровопролитие было бы бесполезным. Герцог и герцогиня оставили свою власть и богатство, бежали в Читта-дель-Кастелло, а оттуда в Мантую, где Изабелла приняла их с любовью. Борджиа, опасаясь, что Гвидобальдо организует там армию, потребовал, чтобы Изабелла и ее маркиза уволили изгнанников; и для защиты Мантуи Гвидобальдо и Элизабетта перебрались в Венецию, чей бесстрашный сенат предоставил им защиту и пропитание. Через несколько месяцев Борджиа и его отец, Александр VI, были поражены острой малярийной лихорадкой в Риме; папа умер; Цезарь выздоровел, но его финансы рухнули. Жители Урбино восстали против его гарнизона, изгнали его из города и радостно приветствовали возвращение Гвидобальдо и Элизабетты (1503). Герцог усыновил своего племянника Франческо Марию делла Ровере в качестве наследника престола; а поскольку Франческо приходился племянником и папе Юлию II, маленькое княжество оставалось в безопасности в течение десятилетия.

За пять последующих лет (1504–8) двор Урбино стал культурным образцом и примером Италии. Увлекаясь классикой, Гвидобальдо поощрял литературное использование итальянского языка, и именно при его дворе была впервые представлена одна из самых ранних итальянских комедий — «Каландра» Биббиены (ок. 1508 г.). Скульпторы и художники вырезали и рисовали декорации для этого случая; зрители сидели на коврах; оркестр, спрятанный за сценой, обеспечивал музыку; дети пели прелюдию; между актами танцевали балет; в конце Купидон читал стихи, скрипки играли песню без слов, а квартет пел гимн любви. И хотя двор Урбино был самым нравственным в Италии, он также был центром движения, которое возводило женщину на пьедестал и любило говорить о любви — платонической или нефилософской. Ведущими духами в культурной жизни двора были Элизабетта, у которой не было альтернативы платонической любви, и Эмилия Пио, которая до конца жизни оставалась целомудренной и скорбящей вдовой брата Гвидобальдо. Более живой элемент вносили в круг поэт Бембо и драматург Биббиена; эстетический штрих — знаменитый певец Бернардино Аккольти, которого называли Унико Аретино — «единственный и неповторимый Арецциан» — и скульптор Кристофоро Романо, с которым мы уже встречались в Милане. Приправой к благородной крови служили Джулиано Медичи, сын Лоренцо; Оттавиано Фрегозо, вскоре ставший дожем Генуи; его брат Федериго, которому суждено было стать кардиналом; Людовик Каносский, вскоре ставший папским нунцием во Франции. К ним то и дело присоединялись другие: высокопоставленные церковники, генералы, бюрократы, поэты, ученые, художники, философы, музыканты, знатные гости. Эта разношерстная компания собиралась по вечерам в салоне герцогини, сплетничала, танцевала, пела, играла в игры и беседовала. Там искусство беседы — вежливое и урбанистическое, серьезное или шутливое обсуждение важных вопросов — достигло своего ренессансного расцвета.

Именно эту благовоспитанную компанию Кастильоне описал и идеализировал в одной из самых известных книг эпохи Возрождения — «Придворный» (Il Cortigiano), под которым он подразумевал джентльмена. Он и сам был образцовым джентльменом: хорошим сыном и мужем, человеком чести и порядочности даже среди развратного общества Рима, дипломатом, которого уважали друзья и враги, верным другом, который никогда не говорил никому плохого слова, джентльменом в самом лучшем понимании — человеком, который всегда внимателен ко всем. Рафаэль удивительно точно уловил его внутренний характер на превосходном портрете, который висит в Лувре: задумчивое лицо, темные волосы и мягкие голубые глаза; слишком бесхитростный, чтобы быть успешным в дипломатии, кроме как благодаря обаянию своей честности; явно человек, который любил красоту, в женщине и искусстве, в манерах и стиле, с чувствительностью поэта и пониманием философа.

Он был сыном графа Кристофоро Кастильоне, владевшего поместьем на территории Мантуи, и женился на родственнице маркиза Франческо Гонзага. В восемнадцать лет (1496) он был отправлен ко двору Лодовико в Милане и радовал всех своим добрым характером, хорошими манерами и разносторонними успехами в атлетике, письме, музыке и искусстве. После смерти отца мать убеждала его жениться и позаботиться об увековечении рода; но хотя Бальдассаре умел изящно писать о любви, он был слишком платоником для брака; он заставил мать ждать семнадцать лет, прежде чем уступил ее совету. Он вступил в армию Гвидобальдо, не добился ничего, кроме сломанной лодыжки, выздоровел в герцогском дворце в Урбино и оставался там одиннадцать лет, очарованный горным воздухом, придворной компанией, любезной беседой и Элизабеттой. Она не была красавицей, она была на шесть лет старше его и почти такой же грузной, но ее нежный дух пленил его; он хранил ее изображение за зеркалом в своей комнате и сочинял тайные сонеты в ее честь.23 Гвидобальдо смягчил ситуацию, отправив его с миссией в Англию (1506); но Бальдассаре воспользовался первым же предлогом, чтобы поспешить вернуться. Герцог понял, что в нем нет ничего плохого, и милостиво согласился заключить с ним и Элизабеттой платонический ménage à trois. Кастильоне продержался до смерти герцога (1508), сохранил целомудренную преданность вдове и оставался в Урбино до тех пор, пока Лев X не сверг племянника Гвидобальдо и не посадил на герцогский трон своего племянника (1517).

Он вернулся в свое маленькое поместье под Мантуей и бескорыстно женился на Ипполите Торелли, на двадцать три года младше его. Тогда он начал влюбляться в нее, сначала как в ребенка, потом как в мать; он понял, что никогда прежде по-настоящему не знал ни женщину, ни себя, и новый опыт принес ему глубокое и небывалое счастье. Но Изабелла уговорила его стать мантуанским послом в Риме; он поехал неохотно, оставив жену на попечение матери. Вскоре через разделенные Апеннины пришло нежное письмо:

Я родила девочку. Не думаю, что вы будете разочарованы. Но мне было гораздо хуже, чем раньше. У меня было три сильных приступа лихорадки; сейчас мне лучше, и я надеюсь, что она не вернется. Я больше ничего не буду писать, так как мне еще не очень хорошо, и я всем сердцем отдаюсь тебе. От твоей жены, которая немного изнемогает от боли, от твоей Ипполиты.24

Ипполита умерла вскоре после написания этого письма, и любовь Кастильоне к жизни умерла вместе с ней. Он продолжал служить Изабелле и маркизу Федериго в Риме; но даже при блестящем дворе Льва X он скучал не только по покою своего мантуанского дома, но и по честности, доброте и изяществу, которые сделали круг Урбино почти воплощением его идеалов.

Начав в Урбино (1508), он закончил в Риме книгу, которую донес до потомков. Ее целью был анализ условий, порождающих джентльмена, и поведения, отличающего его. Кастильоне представил себе, как прекрасная компания в Урбино обсуждает эту тему; возможно, он передал, с изяществом, некоторые из разговоров, которые он там слышал; он использовал имена мужчин и женщин, которые там говорили, и дал им чувства, согласующиеся с их характерами; так он вложил в уста Бембо паремию о платонической любви. Он послал рукопись Бембо, спрашивая, не возражает ли теперь уже возвышенный секретарь папы против такого использования его имени; любезный Бембо не возражал. Тем не менее, робкий автор не публиковал свою книгу до 1528 года; затем, за год до смерти, он отдал ее миру только потому, что некоторые друзья заставили его распространить копии в Риме. В течение десяти лет книга была переведена на французский язык, а в 1561 году сэр Томас Хоби сделал ее причудливой и пикантной английской классикой, которую читал каждый образованный елизаветинский человек.

Кастильоне не был уверен, но склонялся к тому, что первым условием джентльмена должно быть благородное происхождение; то есть человеку будет очень трудно приобрести хорошие манеры и легкую грацию тела и ума, если он не будет воспитываться среди людей, уже обладающих этими качествами; аристократия представлялась ему необходимым хранилищем, питомником и проводником манер, норм и вкуса. Во-вторых, джентльмен должен с ранних лет стать хорошим наездником и научиться военному искусству; увлечение мирными искусствами и литературой не должно доходить до того, чтобы ослаблять в гражданах воинские качества, без которых нация вскоре попадает в рабство. Слишком много войны, однако, может сделать мужчину грубым; ему необходимо, наряду с закаливающими тяготами солдатской службы, облагораживающее влияние женщин. «Ни один двор, как бы велик он ни был, не может иметь ни зрелищности, ни яркости, ни веселья без женщин; ни один придворный не может быть любезным, приятным или hardie [храбрым], ни в какое время не предпримет ни одного галантного рыцарского предприятия, если он не будет возбужден беседой и любовью… женщин».25 Чтобы оказывать это цивилизующее влияние, женщина должна быть как можно более женственной, избегая всякого подражания мужчине в посадке, манерах, речи или одежде. Она должна приучить свое тело к привлекательности, свою речь — к доброте, свою душу — к мягкости; поэтому ей следует изучать музыку, танцы, литературу и искусство развлечений; таким образом она сможет достичь той внутренней красоты духа, которая является побудительным объектом и порождением истинной любви. «Тело, в котором сияет красота, не является источником, из которого проистекает красота… потому что красота безтелесна».26 «Любовь — это не что иное, как некое желание наслаждаться красотой»;27 Но «кто думает, обладая телом, наслаждаться красотой, тот далеко обманывается».28 В конце книги похотливое рыцарство Средневековья трансформируется в бледную платоновскую любовь, которая является последним разочарованием, которое простит женщина.

Идеальный мир утонченной культуры и взаимного уважения, задуманный Кастильоне, рухнул во время жестокого разграбления Рима (1527). «Много раз, — говорится в конце его книги, — изобилие богатств становится причиной больших разрушений, как в бедной Италии, которая была и остается добычей в зубах чужих народов, как из-за плохого управления, так и из-за изобилия богатств в ней».29 В какой-то мере он мог упрекнуть себя за это бедствие. Климент VII послал его (1524) в качестве папского нунция в Мадрид, чтобы примирить Карла V с папством; поведение самого Климента осложнило эту миссию, и она провалилась. Когда до Испании дошла весть о том, что войска императора вторглись в Рим, заключили папу в тюрьму и разрушили половину богатства и изящества, которые создали там Юлий, Лев и тысячи художников, жизнь вытекла из Бальдассаре Кастильоне, как из перерезанной вены; и в Толедо в 1529 году, в возрасте всего пятидесяти одного года, самый мягкий джентльмен Возрождения скончался.

Его тело было доставлено в Италию, и его мать, «которая против своей воли пережила сына», воздвигла гробницу в память о нем в церкви Санта-Мария-делле-Грацие под Мантуей. Джулио Романо спроектировал памятник, а Бембо составил для него изящную надпись; но самыми прекрасными словами, высеченными на камне, были стихи, которые Кастильоне сам сочинил для могилы своей жены, чьи останки теперь, согласно его воле, были перенесены, чтобы лежать рядом с его собственными:

«Я не живу сейчас, о милейшая супруга, ибо судьба отняла мою жизнь от твоего тела; но я буду жить, когда меня положат в одну гробницу с тобой, и мои кости соединятся с твоими».30

К юго-востоку от Марки и папских государств вся материковая Италия составляла Неаполитанское королевство. Со стороны Адриатики в него входили порты Пескара, Бари, Бриндизи и Отранто; немного вглубь страны — город Фоджия, некогда оживленная столица дивного Фридриха II; на «подножии» — древний порт Таранто; на ноге — древний порт Реджо; а на юго-западном побережье — одно живописное великолепие за другим, восходящее к славе Салерно, Амальфи, Сорренто и Капри и достигающее кульминации в оживленном, шумном, болтливом, страстном, радостном Неаполе. Это был единственный великий город в королевстве. За его пределами и в портах страна была сельскохозяйственной, средневековой, феодальной: землю обрабатывали крепостные или рабы, или крестьяне, «свободные» голодать или работать за хлеб и рубашку, под началом баронов, чье безжалостное правление их большими владениями бросало вызов власти трона. Король получал мало доходов от этих земель, но вынужден был финансировать свое правительство и двор за счет доходов от собственных феодальных владений или за счет эксплуатации до предела уменьшающегося дохода королевского контроля над торговлей.

Анжуйский дом начал стремительный упадок с эскапад королевы Жанны I, которые закончились тем, что Карл Дураццо задушил ее шелковым шнуром (1382). Жанна II, хотя ей было сорок лет на момент восшествия на престол (1414), была столь же возбудима, как и первая. Она трижды выходила замуж, изгнала второго мужа, а третьего убила. Столкнувшись с восстанием, она призвала на помощь короля Арагона и Сицилии Альфонсо и усыновила его как своего сына и наследника (1420). Справедливо заподозрив его в намерении сменить ее, она отреклась от него (1423), а после смерти (1435) оставила свое государство Рене Анжуйскому. Последовала долгая война за престолонаследие, в которой Альфонсо, взяв Неаполь на пробу, боролся за захват его трона. Во время осады Гаэты он был захвачен генуэзцами и предстал перед Филиппо Мария Висконти в Милане. С отточенной логикой, которой, несомненно, никогда не учили в школах, он убедил герцога, что французская власть, восстановленная в Неаполе, добавленная к французской власти, уже давящей на Милан с севера и Геную с запада, будет держать половину Италии в тисках, которые первыми почувствуют Висконти. Филиппо все понял, освободил своего пленника и пожелал ему счастливого пути в Неаполь. После многочисленных сражений и интриг Альфонсо одержал победу; правление Анжуйского дома в Неаполе (1268–1442) закончилось, началось правление Арагонского дома (1442–1503). Эта узурпация послужила юридической основой для французского вторжения в Италию в 1494 году, которое стало первым актом в трагедии Италии.

Альфонсо был так доволен своим новым королевским местом, что оставил управление Арагоном и Сицилией своему брату Иоанну II. Он не был простым правителем: взимал налоги жесткой рукой, позволял финансистам давить на народ, а затем в свою очередь давил их; вымогал деньги у евреев, угрожая им крещением. Но большая часть его налогов ложилась на купеческий класс; Альфонсо снизил налоги, взимаемые с бедных, и помогал обездоленным. Неаполитанцы считали его хорошим королем; он ходил среди них без оружия, без присмотра и без страха. Не имея детей от жены, он завел несколько детей от придворных дам; жена убила одну из этих соперниц, и впоследствии Альфонсо никогда не допускал королеву к себе. Он был ревностным прихожанином и исправно слушал проповеди.

Тем не менее он заразился гуманистической лихорадкой и поддерживал классических ученых с такой открытой рукой, что они прозвали его il Magnanimo. Он принимал Валлу, Филельфо, Манетти и других гуманистов за своим столом и в своей казне. Он заплатил Поджио 500 крон (12 500 долларов?) за перевод «Киропедии» Ксенофонта на латынь; Бартоломмео Фацио платил 500 дукатов в год за написание «Истории Альфонса» и еще 1500, когда она была закончена; за один 1458 год он раздал 20 000 дукатов (500 000 долларов) среди литераторов. Везде, куда бы он ни отправлялся, он носил с собой какую-нибудь классику; дома и в походах ему читали классику за трапезой; студенты, желавшие послушать эти чтения, допускались к ним. Когда в Падуе были обнаружены предполагаемые останки Ливия, он послал Беккаделли в Венецию купить кость, и тот принял ее со всем благоговением и преданностью доброго неаполитанца, наблюдающего за течением крови святого Януария. Когда Манетти обратился к нему с латинской речью, Альфонсо был настолько очарован идиоматическим стилем флорентийского ученого, что позволил мухе пировать на королевском носу, пока оратор не закончил речь.1 Он предоставил своим гуманистам полную свободу слова, вплоть до ереси и порнографии, и защитил их от инквизиции.

Самым выдающимся ученым при дворе Альфонсо был Лоренцо Валла. Он родился в Риме (1407), изучал классику у Леонардо Бруни и стал восторженным, даже фанатичным латинистом, среди многочисленных войн которого была кампания за уничтожение итальянского как литературного языка и за то, чтобы хорошая латынь снова стала живой. Преподавая латынь и риторику в Павии, он написал яростную диатрибу против знаменитого юриста Бартола, высмеивая его трудоемкую латынь и утверждая, что только человек, знающий латынь и римскую историю, может понять римское право. Студенты-юристы университета защищали Бартолуса, студенты-искусствоведы сплотились вокруг Валлы; дебаты переросли в беспорядки, и Валлу попросили уйти. Позже, в «Заметках о Новом Завете» (Adnotationes ad novum testamentum), он применил свои лингвистические познания и ярость к латинскому переводу Библии Иеронима и выявил множество ошибок в этом героическом начинании; Эразм позже будет восхвалять, олицетворять и использовать критику Валлы. В другом трактате, Elegantiae linguae Latinae, Валла изложил свои правила латинской элегантности и чистоты, высмеял латынь Средневековья и с радостью разоблачил плохую латынь многих гуманистов. В эпоху, обожавшую Цицерона, он предпочитал Квинтилиана. В мире у него почти не осталось друзей.

Для подтверждения своей изоляции он опубликовал (1431) диалог «Об удовольствии и истинном благе» (De voluptate et vero bono), в котором с поразительной смелостью разоблачал аморализм гуманистов. В качестве участников диалога он использовал трех еще живых людей: Леонардо Бруни для защиты стоицизма, Антонио Беккаделли для защиты эпикурейства и Никколо де' Никколи для примирения христианства и философии. Беккаделли выступил с такой силой, что читатели справедливо предположили, что его взгляды принадлежат самому Валле. Мы должны считать, утверждал Беккаделли, что человеческая природа хороша, поскольку она была создана Богом; действительно, природа и Бог едины. Следовательно, наши инстинкты хороши, и наше естественное стремление к удовольствиям и счастью само по себе оправдывает стремление к ним как к достойному объекту человеческой жизни. Все удовольствия, будь то удовольствия чувств или интеллекта, должны считаться законными, пока не будет доказано, что они вредны. Сейчас у нас есть инстинкт, побуждающий к спариванию, и, конечно, нет инстинкта, побуждающего к пожизненному целомудрию. Следовательно, такое продолжение жизни противоестественно; это невыносимая мука, и ее не следует проповедовать как добродетель. Девственность, заключил Беккаделли, — это ошибка и расточительство, а куртизанка представляет для человечества большую ценность, чем монахиня.2

Насколько позволяли средства, Валла жил этой философией. Он был человеком беспорядочных страстей, вспыльчивого нрава и экстремальных высказываний. Он скитался из города в город в поисках литературной работы. Он попросил место в папском секретариате, но ему отказали. Когда Альфонсо взял его к себе (1435), король Арагона и Сицилии боролся за Неаполитанский престол и причислял к своим врагам папу Евгения IV (1431–47), который претендовал на Неаполь как на утратившую силу папскую вотчину. Такой безрассудный ученый, как Валла, сведущий в истории, искусный в полемике, которому нечего было терять, был удобным инструментом против папы. Под защитой Альфонсо Валла написал (1440) свой самый знаменитый трактат «О ложном и лживом пожертвовании Константина» (De falso credita et ementita Constantini donatione). Он оспаривал как нелепую подделку Constitutum Constantini, по которой первый христианский император передал папе Сильвестру I (314–35) полное светское господство над всей Западной Европой. Николай Кузский недавно (1433 г.) разоблачил фальшь донации в своем труде De concordantia Catholica, написанном для Базельского собора, также враждовавшего с Евгением IV; но историческая и лингвистическая критика Валлы была настолько сокрушительной (хотя он сам допустил немало ошибок), что вопрос был решен раз и навсегда.

Валла и Альфонсо не довольствовались ученостью, они вели войну. «Я нападаю не только на мертвых, но и на живых», — говорил Валла; он поносил относительно порядочного Евгения самыми идиоматическими оскорблениями. «Даже если бы донат был подлинным, он был бы недействительным, поскольку Константин не имел права его составлять, и в любом случае преступления папства уже аннулировали бы его».3 И если донация была подделкой, заключил Валла (не обращая внимания на территориальные пожертвования Пипина и Карла Великого папству), то временная власть пап была тысячелетней узурпацией. Из этой временной власти проистекали и разложение церкви, и войны в Италии, и «властное, варварское, тираническое господство священников». Валла призвал народ Рима подняться и свергнуть папское правление в своем городе, а князей Европы — лишить папу всех территориальных владений.4 Это звучало как голос Лютера, но вдохновил его Альфонсо; гуманизм стал оружием войны.

Евгениус дал отпор инквизиции. Валла был вызван к ее представителям в Неаполь; он иронично заявил о своей полной ортодоксальности и отказался говорить дальше. Альфонсо приказал инквизиторам оставить его в покое, и они не посмели ослушаться. Валла продолжил свои нападки на Церковь: он показал, что труды, приписываемые Дионисию Ареопагиту, были неподлинными; что письмо Абгара к Иисусу, опубликованное Евсевием, было подделкой; и что апостолы не приложили руку к составлению Апостольского Символа веры. Однако, догадавшись, что Альфонсо идет на примирение с папством, он решил, что ему тоже лучше заключить мир. Он обратился к Евгению с извинениями, отказываясь от своих ересей, подтверждая свою ортодоксальность и прося прощения за свои грехи. Папа ничего не ответил. Но когда Николай V взошел на папский престол и послал призыв к ученым, Валла стал секретарем курии (1448), и ему поручили делать латинские переводы с греческого. Он закончил свою жизнь каноником Святого Иоанна Латеранского и был похоронен в святой земле (1457).

Его дружеский соперник, Антонио Беккаделли, проиллюстрировал нравы своего времени, написав непристойную книгу и получив за нее похвалу от ведущих людей Италии. Он родился в Палермо (1394) и поэтому получил прозвище il Panormita, но высшее образование и, возможно, двусмысленную мораль получил в Сиене. Около 1425 года он написал под именем Гермафродита серию латинских элегий и эпиграмм, соперничающих с Марциалом в латинстве и порнографии. Козимо Медичи принял посвящение, вероятно, не прочитав книгу; добродетельный Гуарино да Верона похвалил красноречие ее языка; сотня других людей добавили похвалы; наконец, император Сигизмунд возложил на голову Беккаделли корону поэта (1433). Священники осудили книгу, Евгений объявил об отлучении от церкви всех, кто ее читал, монахи публично сожгли ее в Ферраре, Болонье, Милане. Тем не менее Беккаделли читал лекции с отличием в университетах Болоньи и Павии, получал стипендию в восемьсот скуди от Висконти и был приглашен в Неаполь в качестве придворного историографа. Его история «Памятные слова и деяния короля Альфонсо» была написана на такой идиоматической латыни, что Эней Сильвий Пикколомини — папа Пий II, сам не блиставший латынью, — считал ее образцом латинского стиля. Беккаделли дожил до семидесяти семи лет и умер богатым на почести и имущество.

Альфонсо оставил королевство своему предполагаемому сыну Фердинанду (р. 1458–94). Ферранте, как называли его люди, имел сомнительное происхождение. Его матерью была Маргарита Хихарская, у которой были другие любовники, помимо короля; Понтано, секретарь Ферранте, утверждал, что отцом был валенсийский марран — то есть христианизированный испанский еврей. Валла был его воспитателем. Ферранте не отличался сексуальной распущенностью, но ему было присуще большинство пороков, которые могут возникнуть у страстной натуры, не укрощенной твердым моральным кодексом, и возбуждаемой, казалось бы, необоснованной враждебностью. Папа Каликст III узаконил его рождение, но отказался признать его королем; он объявил арагонскую линию в Неаполе угасшей и претендовал на королевство как на вотчину церкви. Рене Анжуйский предпринял еще одну попытку вернуть себе трон, завещанный ему Жанной II. Пока он высаживал войска на неаполитанском побережье, феодальные бароны подняли восстание против Арагонского дома и вступили в союз с иностранными врагами короля. Ферранте встретил эти одновременные вызовы с гневной отвагой, преодолел их и отомстил с мрачной свирепостью. Одного за другим он заманивал своих врагов притворным примирением, давал им превосходные ужины, некоторых убивал после десерта, других заключал в тюрьму, несколько человек умерли от голода в его подземельях, некоторых держал в клетках для своего удовольствия, а когда они умирали, бальзамировал их, одевал в их любимые костюмы и хранил в качестве мумий в своем музее;5 Однако эти истории могут быть «военными зверствами», придуманными историками из враждебного лагеря. Именно этот король так справедливо обошелся с Лоренцо Медичи в 1479 году. В 1485 году революция едва не погубила его, но он восстановил свои позиции, завершил долгое тридцатишестилетнее правление и умер среди всеобщего ликования. Оставшаяся часть истории Неаполя относится к краху Италии.

Ферранте не продолжил покровительство Альфонсо ученым, но привлек в качестве своего премьер-министра человека, который был одновременно поэтом, философом и искусным дипломатом. Джованни Понтано создал Неаполитанскую академию, которую основал Беккаделли. Ее членами были литераторы, которые периодически встречались, чтобы обменяться стихами и идеями. Они взяли себе латинские имена (Понтано стал Джовианом Понтанусом) и любили думать, что продолжают, после долгого и жестокого перерыва, величественную культуру императорского Рима. Некоторые из них писали на латыни, достойной Серебряного века. Понтанус написал латинские трактаты по этике, восхваляя добродетели, которые якобы игнорировал Ферранте, и красноречивое эссе De principe, рекомендующее правителю те приятные качества, которые двадцать лет спустя будет порицать «Князь» Макиавелли. Джованни посвятил этот образцовый трактат своему ученику, сыну и наследнику Ферранте Альфонсо II (1494–5), который на практике исполнял все то, что проповедовал Макиавелли. Понтано преподавал как в стихах, так и в прозе, излагая в латинских гекзаметрах тайны астрономии и правильного выращивания апельсинов. В серии приятных стихотворений он воспел все виды нормальной любви: взаимный зуд здоровой юности, нежную привязанность молодоженов, взаимное удовлетворение в браке, радости и горести родительской любви, слияние супругов в одно существо с годами. В стихах, казалось бы, таких же спонтанных, как у Вергилия, и с удивительным знанием латинской лексики он описал праздничную жизнь неаполитанцев: рабочие, растянувшиеся на траве, атлеты на своих играх, пикники в своих повозках, соблазнительные девушки, танцующие тарантеллу под звон бубнов, парни и девушки, флиртующие на набережной, влюбленные, которые проводят свидания, голубоглазые, принимающие ванны в Байе, как будто не прошло пятнадцати веков со времен восторгов и отчаяния Овидия. Если бы Понтано писал по-итальянски с тем же мастерством и изяществом, с каким он сочинял латинские стихи, мы бы поставили его в один ряд с двуязычными Петраркой и Полицианом, у которых хватало ума шагать в ногу с настоящим, а также бродить в прошлом.

После Понтано самым выдающимся членом Академии был Якопо Санназаро. Как и Бембо, он умел писать по-итальянски на чистейшем тосканском диалекте — далеко не так, как неаполитанская речь; как Полициан и Понтано, он мог сочинять латинские элегии и эпиграммы, которые не посрамили бы Тибулла или Марциала. За одну эпиграмму, восхваляющую Венецию, Венеция прислала ему шестьсот дукатов.6 Альфонсо II, воюя с Александром VI, брал Саннадзаро с собой в походы, чтобы тот пускал поэтические дротики в Рим. Когда Справедливый Папа, на гербе которого семья Борджиа изобразила испанского быка, взял Джулию Фарнезе в качестве своей предполагаемой любовницы, Саннадзаро осыпал его двумя строками, которые, должно быть, заставили солдат Альфонсо пожалеть о своем незнании латыни:

то есть:

А когда Цезарь Борджиа вышел на поле боя против Неаполя, в его сторону полетели колючки:

т. е,

Подобные выпады передавались из уст в уста в Италии и стали основой легенды о Борджиа.

В более мягком настроении Саннадзаро написал (1526) латинскую эпопею «О рождении Девы» (De partu Virginis). Это был поразительный tour de force: он использовал классический механизм языческих богов, но привнес их в качестве дополнений к евангельскому повествованию; и он осмелился сравниться с Вергилием, процитировав знаменитую Четвертую эклогу в основной части поэмы. Это была превосходная латынь, восхитившая Климента VII, но сегодня в ней не заблудится даже папа римский.

Шедевр Саннадзаро написан на живом языке его народа, в переплетении прозы и стихов — «Аркадия» (1504). Подобно Феокриту в древней Александрии, поэт устал от городов и научился любить сельский аромат и покой. Эти городские настроения Лоренцо и Полициан с очевидной искренностью выразили за двадцать лет до этого. Пейзажи в живописи того времени свидетельствовали о растущем уважении к сельской местности; и люди мира стали говорить о лесах и полях, журчащих ручьях и мужественных пастухах, ублажающих влюбленных. Книга Саннадзаро подхватила этот поток фантазий и обрела такую славу и популярность, какой не удостаивалась ни одна другая книга итальянского Возрождения. Он ввел своих читателей в воображаемый мир сильных мужчин и прекрасных женщин — никто из них не был старым, и большинство из них были обнажены; он описал их великолепие и великолепие природных сцен поэтической прозой, которая задала моду в Италии, а затем во Франции и Англии; и он перемежал свою прозу достойной прощения поэзией. В этой книге родилась современная пастораль, возможно, менее изящная, чем древняя, более вытянутая и ветреная, но оказавшая неослабевающее влияние на литературу и искусство. Здесь Джорджоне, Тициан и сотни последующих художников нашли бы темы для своих пигментов; здесь Эдмунд Спенсер и сэр Филип Сидни черпали впечатления для своих королев фейри и английской Аркадии. Саннадзаро заново открыл континент, более очаровательный, чем Новый Свет Колумба, мелодичную Утопию, куда любая душа могла войти без всяких затрат, кроме грамотности, и построить свой замок по своему вкусу и прихоти, не отрывая пальца от страницы.

Искусство Регно было более мужественным, чем поэзия, хотя и здесь проявилась мягкая итальянская манера. Донателло и Микелоццо приехали из Флоренции и задали темп, создав внушительный мавзолей для кардинала Ринальдо Бранкаччи в церкви Сан-Анджело-а-Нило. Для замка Нуово, начатого Карлом I Анжуйским (1283), Альфонсо Великодушный заказал новые ворота (1443–70), которые спроектировал Франческо Лаурана, и для которых Пьетро ди Мартино и, вероятно, Джулиано да Майано вырезали прекрасные рельефы, рассказывающие о достижениях короля в войне и мире. В церкви Санта-Кьяра, построенной для Роберта Мудрого (1310), до сих пор сохранился прекрасный готический памятник, установленный братьями Джованни и Паче да Фиренце вскоре после смерти короля в 1343 году. Собор Сан-Дженнаро (1272) получил новый готический интерьер в XV веке. Здесь, в дорогостоящей Капелле дель Тезоро, трижды в год течет кровь святого Януария, защитного покровителя Неаполя, обеспечивая процветание города, утомленного торговлей и отягощенного веками, но утешаемого верой и любовью.

Сицилия оставалась в стороне от эпохи Возрождения. Она произвела на свет несколько ученых, таких как Ауриспа, несколько живописцев, таких как Антонелло да Мессина, но они вскоре мигрировали к более широким возможностям материка. В Палермо, Монреале, Чефалу было великое искусство, но только как реликвия византийских, мусульманских или норманнских времен. Феодалы, владевшие землей, предпочитали одиннадцатый пятнадцатому веку и жили в рыцарском презрении или незнании грамоты. Люди, которых они эксплуатировали, были слишком бедны, чтобы иметь какое-либо культурное выражение, помимо их красочных платьев, их религии с яркими мозаиками и мрачными надеждами, их песен и простой поэзии о любви и насилии. С 1295 по 1409 год на прекрасном острове жили арагонские короли и королевы, а затем в течение трех столетий он был жемчужиной в короне Испании.

Каким бы длинным ни казался этот краткий обзор неримской Италии, он не отражает всей полноты и разнообразия жизни пылкого полуострова. Рассмотрение нравов и манер, науки и философии можно отложить до тех пор, пока мы не посвятим несколько глав папам эпохи Возрождения; но даже в тех городах, которых мы коснулись, сколько драгоценных уголков жизни и искусства ускользнуло от наших глаз! Мы ничего не сказали о целой ветви итальянской литературы, ибо величайшие романы относятся к более позднему периоду. Мы недостаточно полно представили себе ту важную роль, которую сыграли малые искусства в украшении итальянских тел, умов и домов. Какие деформированные или раздутые ботфорты были величественно преображены текстильным искусством! Кем были бы некоторые гранды и гранд-дамы, прославленные венецианской живописью, без своих бархатов, атласов, шелков и парчи? Они не зря прикрывали свою наготу и клеймили наготу как грех. Они также поступили мудро, охладив свое лето садами, пусть даже такими формальными; украшать свои дома цветной черепицей на крыше и на полу, железом, вытканным в виде лаков и арабесок, медными сосудами, сверкающими гладкостью, статуэтками из бронзы или слоновой кости, напоминающими им о том, какими прекрасными могут быть мужчины и женщины, деревянными изделиями, вырезанными и обработанными и построенными так, чтобы прослужить тысячу лет, и блестящая керамика, украшающая стол, буфет и каминную полку, и чудесная вышивка венецианского стекла, бросающая хрупкий вызов времени, и золотые штампы и серебряные застежки кожаных переплетов на сокровенных классиках, освещенных счастливыми мастерами пера. Многие художники, как Сано ди Пьетро, предпочитали портить зрение, рисуя и раскрашивая миниатюры, чем грубо размазывать по панелям и стенам свои тонкие и сокровенные мечты о красоте. А иногда, устав от прогулок по галереям, можно было часами с удовольствием сидеть над иллюминацией и каллиграфией таких манускриптов, которые до сих пор хранятся во дворце Скифанойя в Ферраре, или в библиотеке Моргана в Нью-Йорке, или в Амброзиане в Милане.

Все это, а также великие искусства, труд и любовь, сутяжничество и государственная власть, преданность и война, вера и философия, наука и суеверие, поэзия и музыка, ненависть и юмор, — все это, как и великие искусства, и труд, и любовь, и сутяжничество, и государственная власть, и преданность, и война, вера и философия, наука и суеверие, поэзия и музыка, ненависть и юмор, — все это в совокупности составило итальянское Возрождение и привело его к свершению и гибели в Медицейском Риме.

ГРИГОРИЙ XI вернул папство в Рим, но останется ли оно там? Конклав, собравшийся, чтобы назвать его преемника, состоял из шестнадцати кардиналов, из которых только четверо были итальянцами. Городские власти попросили их выбрать римлянина или хотя бы итальянца; в поддержку этого предложения толпа римлян собралась у Ватикана, угрожая убить всех неитальянских кардиналов, если римлянин не станет папой. Испуганный конклав, проголосовав пятнадцатью голосами против одного, поспешно избрал (1378) Бартоломмео Приньяно, архиепископа Бари, который принял имя Урбан VI; затем они бежали в страхе за свою жизнь. Но Рим принял компромисс.1

Урбан VI управлял городом и Церковью с порывистой и деспотичной энергией. Он назначил сенаторов и муниципальных магистратов и привел неспокойную столицу к повиновению и порядку. Он шокировал кардиналов, объявив, что предлагает реформировать Церковь и начать с самого верха. Через две недели, выступая с публичной проповедью в их присутствии, он в безмерных выражениях осудил нравы кардиналов и высшего духовенства. Он запретил им принимать пенсии и приказал, чтобы все дела, поступающие в курию, отправлялись без гонораров и подарков любого рода. Когда кардиналы зароптали, он приказал им «прекратить свою глупую болтовню»; когда кардинал Орсини запротестовал, Папа назвал его «тупицей»; когда кардинал из Лиможа возразил, Урбан бросился на него, чтобы ударить. Услышав обо всем этом, святая Екатерина послала вспыльчивому понтифику предупреждение: «Делайте то, что должны делать, с умеренностью… с доброй волей и спокойным сердцем, ибо чрезмерность разрушает, а не созидает. Ради распятого Господа немного сдерживайте эти поспешные движения вашей природы».2 Урбан, не обращая внимания, объявил о своем намерении назначить достаточное количество итальянских кардиналов, чтобы Италия получила большинство в Коллегии.

Французские кардиналы собрались в Ананьи и задумали восстание. 9 августа 1378 года они издали манифест, в котором объявили избрание Урбана недействительным, поскольку было сделано под давлением римской толпы. К ним присоединились все итальянские кардиналы, и 20 сентября в Фонди вся коллегия провозгласила Роберта Женевского истинным папой. Роберт, как Климент VII, поселился в Авиньоне, а Урбан остался в Риме на своем понтификальном посту. Папский раскол, начатый таким образом, был еще одним результатом роста национального государства; по сути, это была попытка Франции сохранить жизненно важную помощь папства в войне с Англией и в любом будущем противостоянии с Германией или Италией. За Францией последовали Неаполь, Испания и Шотландия; но Англия, Фландрия, Германия, Польша, Богемия, Венгрия и Португалия приняли Урбана, и Церковь стала политической игрушкой противоборствующих лагерей. Смятение достигло такого накала, что вызвало презрительный смех расширяющегося ислама. Половина христианского мира считала другую половину еретиками, богохульниками и отлученными от церкви. Святая Екатерина осудила Климента VII как Иуду; святой Винсент Феррер применил тот же термин к Урбану VI.3 Каждая сторона утверждала, что таинства, совершенные священниками противоположного послушания, недействительны, а крещеные дети, кающиеся, постриженные, умирающие, помазанные таким образом, остаются в состоянии смертного греха, обреченного на ад или лимб, если наступит смерть. Взаимная ненависть достигла такого накала, какой бывает только в самых жестоких войнах. Когда многие из недавно назначенных кардиналов Урбана замышляли поместить его в темницу как опасного некомпетентного, он приказал арестовать семерых из них, подвергнуть пыткам и предать смерти (1385).

Его собственная смерть (1389) не принесла компромисса; четырнадцать кардиналов, оставшихся в его лагере, сделали Пьеро Томачелли папой Бонифацием IX, а разделенные народы продлили разделение папства. После смерти Климента VII (1394) кардиналы в Авиньоне назначили Педро де Луну Бенедиктом XIII. Карл VI Французский предложил, чтобы оба папы ушли в отставку; Бенедикт отказался. В 1399 году Бонифаций IX провозгласил юбилей на следующий год. Понимая, что многие потенциальные паломники останутся дома из-за хаоса и нестабильности времени, он уполномочил своих представителей предоставить полную индульгенцию юбилея любому христианину, который, исповедав свои грехи и совершив покаяние, внесет в пользу Римской церкви сумму, в которую ему обошлась бы поездка в Рим. Сборщики не были скрупулезными богословами; многие из них предлагали индульгенцию, не требуя исповеди; Бонифаций порицал их, но он чувствовал, что никто не сможет лучше него использовать деньги, полученные таким образом; даже во время острых болей от камня, говорил его секретарь, Бонифаций «не переставал жаждать золота».4 Когда некоторые сборщики пытались его обмануть, он подвергал их пыткам, пока они не открещивались. Других сборщиков римская толпа разорвала на куски за то, что они позволили христианам получить юбилейную индульгенцию, не приехав тратить деньги в Рим.5 Во время празднования юбилея и торжественных мероприятий семья Колонна возбудила народ, требуя восстановления республиканского правления. Когда Бонифаций отказался, Колонна повел против него восьмитысячную армию; стареющий папа решительно выдержал осаду в Сант-Анджело; народ ополчился против Колонна, армия мятежников рассеялась, а тридцать один руководитель восстания был заключен в тюрьму. Одному из них пообещали жизнь, если он станет палачом остальных; он согласился и повесил тридцать человек, в том числе своего отца и брата.6

После смерти Бонифация и избрания Иннокентия VII (1404) снова вспыхнул бунт, и Иннокентий бежал в Витербо. Римская толпа под предводительством Джованни Колонны разграбила Ватикан, вымазала грязью эмблемы Иннокентия и разбросала по улицам папские реестры и исторические буллы (1405).7 Тогда народ, поняв, что Рим без пап будет разрушен, заключил мир с Иннокентием, который вернулся с триумфом и через несколько дней умер (1406).

Его преемник, Григорий XII, пригласил Бенедикта XIII на конференцию. Бенедикт предложил уйти в отставку, если Григорий сделает то же самое; родственники Григория отговорили его от согласия. Некоторые из его кардиналов удалились в Пизу и созвали всеобщий собор, чтобы избрать папу, приемлемого для всего христианства. Король Франции снова призвал Бенедикта уйти в отставку; когда Бенедикт снова отказался, Франция отказалась от своей верности и заняла нейтральную позицию. Покинутый своими кардиналами, Бенедикт бежал в Испанию. Его кардиналы объединились с теми, кто покинул Григория, и вместе они издали призыв к собору, который должен был состояться в Пизе 25 марта 1409 года.

Бунтующие философы почти за столетие до этого заложили основы «концилиарного движения». Уильям Оккамский протестовал против отождествления Церкви с духовенством; Церковь, говорил он, — это собрание всех верующих; это целое обладает властью, превосходящей любую часть; она может делегировать свои полномочия генеральному собору, который должен иметь право избирать, обличать, наказывать или низлагать папу.8 Генеральный собор, говорит Марсилий Падуанский, — это собранный разум христианства; как же кто-то посмеет поставить свой собственный разум выше него? Такой собор должен состоять не только из духовенства, но и из мирян, избранных народом; и его заседания должны быть свободны от господства папы.9 Генрих фон Лангенштейн, немецкий теолог из Парижского университета, в трактате Concilium pacis (1381), применил эти идеи к папскому расколу. Какой бы ни была логика (говорил Генрих) в аргументах пап в пользу их верховной, Богом данной власти, возник кризис, из которого логика не давала выхода; только власть вне пап и выше кардиналов могла спасти Церковь от хаоса, который ее калечил; и такой властью мог быть только Всеобщий собор. Жан Жерсон, канцлер Парижского университета, в проповеди, произнесенной в Тарасконе перед самим Бенедиктом XIII, рассуждал, что, поскольку исключительное право папы созывать Генеральный собор не смогло положить конец расколу, это правило должно быть отменено в чрезвычайных обстоятельствах, и Генеральный собор должен быть созван иным способом и должен взять на себя полномочия по выходу из кризиса.10

Пизанский собор собрался, как и было запланировано. В величественном соборе собрались двадцать шесть кардиналов, четыре патриарха, двенадцать архиепископов, восемьдесят епископов, восемьдесят семь аббатов, генералы всех великих монашеских орденов, делегаты от всех крупнейших университетов, триста докторов канонического права, послы от всех правительств Европы, кроме правительств Венгрии, Неаполя, Испании, Скандинавии и Шотландии. Собор объявил себя каноническим (имеющим силу церковного права) и экуменическим (представляющим весь христианский мир) — утверждение, которое игнорировало Греческую и Русскую православные церкви. Он призвал Бенедикта и Григория предстать перед ним; не явившись, он объявил их низложенными и назначил кардинала Милана папой Александром V (1409). Он поручил новому папе созвать еще один генеральный собор до мая 1412 года и удалился.

Он надеялся положить конец расколу, но поскольку и Бенедикт, и Григорий отказались признать его власть, в результате вместо двух пап стало три. Александр V не помог делу, умерев (1410); его кардиналы выбрали преемником Иоанна XXIII, самого неуправляемого человека, занимавшего папский престол со времен его предшественника с таким именем. Бальдассаре Косса был назначен Бонифацием IX папским викарием Болоньи; он управлял городом как кондотьер, с абсолютной и беспринципной властью; он облагал налогом все, включая проституцию, азартные игры и ростовщичество; по словам его секретаря, он совратил двести девственниц, матрон, вдов и монахинь.11 Но он был человеком, обладавшим ценными способностями в политике и войне; он накопил огромное богатство и командовал войсками, лично ему преданными; возможно, он смог бы отвоевать у Григория папские государства и привести Григория к безнадежному подчинению.

Иоанн XXIII откладывал созыв собора, постановленного в Пизе, сколько мог. Но в 1411 году Сигизмунд стал королем римлян и некоронованным, но общепризнанным главой Священной Римской империи. Он заставил Иоанна созвать собор и выбрал для его проведения Констанц, как свободный от итальянского запугивания и открытый для императорского влияния. Взяв инициативу от церкви, как еще один Константин, Сигизмунд пригласил на собор всех прелатов, князей, лордов и докторов христианства. Откликнулись все в Европе, кроме трех пап и их свит. Приехало так много сановников, в свой достойный досуг, что на их сбор было потрачено полгода. Когда, наконец, Иоанн XXIII согласился открыть Собор 5 ноября 1414 года, прибыла лишь малая часть из трех патриархов, двадцати девяти кардиналов, тридцати трех архиепископов, ста пятидесяти епископов, ста аббатов, трехсот докторов теологии, четырнадцать университетских депутатов, двадцать шесть князей, сто сорок дворян и четыре тысячи священников, которые должны были сделать завершившийся Собор крупнейшим в истории христианства и самым важным со времени Никейского собора (325), установившего вероучение Церкви. Если раньше Констанц давал приют примерно шести тысячам жителей, то теперь он успешно вмещал и кормил не только пять тысяч делегатов Собора, но и целый штат слуг, секретарей, торговцев, врачей, шарлатанов, менестрелей и пятнадцать сотен проституток.12

Собор едва успел сформулировать свою процедуру, как столкнулся с драматическим дезертирством созвавшего его Папы. Иоанн XXIII был потрясен, узнав, что его враги готовятся представить собранию отчет о его жизни, преступлениях и недержании. Комитет посоветовал ему, что этого позора можно избежать, если он согласится присоединиться к Григорию и Бенедикту и одновременно отречься от престола.13 Он согласился, но внезапно бежал из Констанца, переодевшись конюхом (20 марта 1415 года), и нашел убежище в замке Шафхаузен у Фридриха, эрцгерцога Австрии и врага Сигизмунда. 29 марта он объявил, что все обещания, данные им в Констанце, были вырваны у него под страхом насилия и не имеют обязательной силы. 6 апреля Собор издал декрет Sacrosancta, который один историк назвал «самым революционным официальным документом в мировой истории»:14

Сей святой Констанцский синод, будучи генеральным собором и законно собравшись в Святом Духе для прославления Бога и прекращения нынешнего раскола, а также для объединения и реформирования Церкви Божьей в ее главе и членах… постановляет, провозглашает и декретирует следующее: Во-первых, он заявляет, что этот синод… представляет Воинствующую Церковь и имеет свою власть непосредственно от Христа; и каждый, какого бы ранга или достоинства он ни был, включая также папу, обязан повиноваться этому собору в тех вещах, которые относятся к вере, прекращению этого раскола и общей реформе Церкви в ее главе и членах. Также объявляется, что если кто-либо, какого бы ранга, состояния или достоинства он ни был, включая также папу, откажется повиноваться повелениям, уставам, постановлениям или приказам этого святого собора или любого другого должным образом собранного святого собора в отношении прекращения раскола или реформы Церкви, он будет подвергнут надлежащему наказанию… и, если необходимо, будет прибегать к другим средствам правосудия».15

Многие кардиналы протестовали против этого декрета, опасаясь, что он положит конец власти коллегии кардиналов избирать папу; Собор преодолел их сопротивление, и в дальнейшем они играли лишь незначительную роль в его деятельности.

Теперь Собор направил к Иоанну XXIII комитет с просьбой об отречении от престола. Не получив определенного ответа, он принял (25 мая) пятьдесят четыре обвинения против него как против язычника, угнетателя, лжеца, симониста, предателя, развратника и вора;16 шестнадцать других обвинений были отклонены как слишком суровые.17 29 мая Собор низложил Иоанна XXIII; наконец, сломленный, он принял указ. Сигизмунд приказал заточить его в Гейдельбергском замке на время проведения Собора. Он был освобожден в 1418 году и нашел убежище и пропитание, уже будучи стариком, у Козимо Медичи.

Совет отпраздновал свой триумф парадом по Констанцу. Вернувшись к делам, он оказался в затруднительном положении. Если бы он избрал другого папу, то восстановил бы троекратное разделение христианства, поскольку многие округа все еще подчинялись Бенедикту или Григорию. Григорий спас Собор поступком одновременно тонким и великодушным: он согласился уйти в отставку, но только при условии, что ему будет позволено вновь созвать и узаконить Собор своей собственной папской властью. 4 июля 1415 года Собор, созванный таким образом, принял отставку Григория, подтвердил законность его назначений и назначил его легатом-губернатором Анконы, где он спокойно прожил два оставшихся года своей жизни.

Бенедикт продолжал сопротивляться, но его кардиналы покинули его и заключили мир с Собором. 26 июля 1417 года Собор низложил его. Он удалился в свою родовую крепость под Валенсией и умер там в возрасте девяноста лет, по-прежнему считая себя папой. В октябре Собор принял декрет-Frequens, предписывающий созвать очередной Генеральный собор в течение пяти лет. 17 ноября избирательная комиссия Собора выбрала кардинала Оддоне Колонну папой Мартином V. Все христианство приняло его, и после тридцати девяти лет хаоса Великий раскол завершился.

Собор выполнил свою первую задачу. Но его победа этом пункте нанесла ущерб его другой цели — реформированию Церкви. Когда Марртин V стал папой, он принял на себя все полномочия и прерогативы папства. Он сместил Сигизмунда с поста президента Собора и с вежливым и тонким обращением договорился с каждой национальной группой на Соборе о заключении отдельного договора о церковной реформе. Выставляя каждую группу против других, он убедил каждую принять минимум реформ, сформулированных в тщательно затуманенных формулировках, которые каждая сторона могла интерпретировать, чтобы сохранить свои гонорары и лицо. Совет уступил ему, потому что устал. Он трудился три года, тосковал по дому и чувствовал, что последующий синод сможет более детально рассмотреть проблему реформы. 22 апреля 1418 года он объявил о своем роспуске.

Мартин V, хотя и сам был римлянином, не мог сразу отправиться в Рим: дороги держал кондотьер Браччо да Монтоне; Мартин решил, что безопаснее будет остановиться в Женеве, затем в Мантуе, потом во Флоренции. Когда он наконец добрался до Рима (1420), то был потрясен состоянием города, ветхостью зданий и людей. Столица христианства была одним из наименее цивилизованных городов Европы.

Если Мартин и продолжал характерные злоупотребления, назначая своих родственников Колонна на доходные и властные должности, то, возможно, потому, что ему нужно было укрепить свою семью, чтобы иметь хоть какую-то физическую безопасность в Ватикане. У него не было армии, но на папские государства со всех сторон давили вооруженные силы Неаполя, Флоренции, Венеции и Милана. Папские государства в большинстве своем снова оказались в руках мелких диктаторов, которые, хотя и называли себя викариями папы, во время разделения папства приняли на себя практически суверенную власть. В Ломбардии духовенство веками враждовало с римскими епископами. За Альпами лежало разрозненное христианство, которое утратило уважение к папству и жаловало его финансовой поддержкой.

Мартин мужественно и успешно справился с этими трудностями. Хотя ему досталась почти пустая казна, он выделил средства на частичное восстановление своей столицы. Его энергичные меры оттеснили разбойников с дорог и из Рима; он уничтожил разбойничий оплот в Монтелипо и обезглавил его главарей.18 Он восстановил порядок в Риме и кодифицировал его коммунальное право. Он назначил одного из первых гуманистов, Поджо Браччолини, папским секретарем. Он привлек Джентиле да Фабриано, Антонио Пизанелло и Масаччо к росписи фресок в Санта-Мария-Маджоре и в соборе Святого Иоанна в Латеране. Он назначил в коллегию кардиналов людей с умом и характером, таких как Джулиано Чезарини, Луи Аллеман, Доменико Капраника и Просперо Колонна. Он реорганизовал курию для эффективного функционирования, но не нашел способа финансировать ее, кроме как за счет продажи должностей и услуг. Поскольку церковь просуществовала столетие без реформ, но едва ли смогла бы прожить неделю без денег, Мартин решил, что деньги нужны больше, чем реформы. В соответствии с декретом Фрекенса, принятым в Констанце, он созвал собор в Павии в 1423 году. На нем присутствовало мало людей; из-за чумы его пришлось перенести в Сиену; когда он предложил взять на себя абсолютную власть, Мартин приказал его распустить, и епископы, опасаясь за свои кафедры, повиновались. Чтобы успокоить дух реформ, Мартин издал (1425) буллу с подробным описанием некоторых замечательных изменений в процедуре и финансировании курии; но возникла тысяча препятствий и возражений, и предложения исчезли в быстром забвении времени. В 1430 году немецкий посланник в Риме отправил своему принцу письмо, которое почти стало сигналом к началу Реформации:

Жадность господствует при римском дворе, и день ото дня он находит новые средства… для вымогательства денег у Германии под предлогом церковных сборов. Отсюда много возмущений… и изжоги;… также возникнет много вопросов в отношении папства, или же, наконец, от повиновения полностью откажутся, чтобы избежать этих возмутительных поборов итальянцев; и этот последний курс, как я понимаю, был бы приемлем для многих стран».19

Преемник Мартина столкнулся с накопившимися проблемами папства, будучи набожным францисканским монахом, плохо подготовленным к государственной деятельности. Папство было больше правительством, чем религией; папы должны были быть государственными деятелями, иногда воинами, и редко могли позволить себе быть святыми. Евгения IV иногда можно было назвать святым. Правда, он был упрям и угрюмо непреклонен, а подагра, от которой у него почти постоянно болели руки, дополняла море проблем, делая его нетерпеливым и необщительным. Но он жил аскетично, ел скудно, пил только воду, мало спал, много работал, добросовестно выполнял свои религиозные обязанности, не держал зла на врагов, легко прощал, щедро одаривал, ничего не оставлял себе и был настолько скромен, что на публике редко поднимал глаза от земли.20 Однако немногие папы заслужили столько недоброжелателей.

Первыми были кардиналы, избравшие его. В качестве платы за свои голоса и для защиты от такого единоличного правления, как у Мартина, они побудили его подписать капитулы — буквально, заголовки — обещающие им свободу слова, гарантии для их должностей, контроль над половиной доходов и консультации с ними по всем важным делам; такие «капитулы» создали прецедент, которому регулярно следовали на папских выборах в эпоху Возрождения. Кроме того, Евгений нажил себе могущественных врагов в лице Колонны. Считая, что Мартин передал этой семье слишком много церковной собственности, он приказал вернуть многие участки, а бывшего секретаря Мартина замучил почти до смерти, чтобы выудить у него информацию по этому вопросу. Колонна выступила с войной против Папы; он победил их с помощью солдат, присланных ему Флоренцией и Венецией, но при этом вызвал враждебность Рима. Тем временем Базельский собор, созванный Мартином, собрался в первый год (1431) нового понтификата и вновь предложил утвердить верховенство соборов над папами. Евгений приказал его распустить; тот отказался, велел ему явиться к нему и послал миланские войска напасть на него в Риме. Колонна воспользовалась возможностью отомстить; они организовали в городе революцию и создали республиканское правительство (1434). Евгениус бежал вниз по Тибру в маленькой лодке, которую народ забрасывал стрелами, пиками и камнями.21 Он нашел убежище во Флоренции, затем в Болонье; в течение девяти лет он и курия были изгнанниками из Рима.

Большинство делегатов Базельского собора были французами. Они стремились, как откровенно сказал епископ Тура, «либо вырвать апостольский престол у итальянцев, либо так опустошить его, что уже не будет иметь значения, где он пребывает». Поэтому Собор брал на себя одну за другой прерогативы папства: он выдавал индульгенции, предоставлял послабления, назначал бенефиции и требовал, чтобы аннаты выплачивались ему самому, а не папе. Евгений снова приказал распустить ее; в ответ она низложила его (1439) и назначила Амадея VIII Савойского антипапой Феликсом V; раскол возобновился. Чтобы завершить очевидное поражение Евгения, Карл VII Французский созвал в Бурже (1438) собрание французских прелатов, князей и юристов, которое провозгласило верховенство соборов над папами и издало Прагматическую санкцию Буржа: церковные должности отныне должны были замещаться путем выборов местным капитулом или духовенством, но король мог давать «рекомендации»; апелляции к папской курии запрещались, кроме как после исчерпания всех судебных возможностей во Франции; сбор аннатов папой был запрещен.22 Эта санкция фактически создала независимую Галликанскую церковь и сделала короля ее хозяином. Годом позже на диете в Майнце были приняты меры по созданию подобной национальной церкви в Германии. Богемская церковь отделилась от папства во время гуситского восстания; архиепископ Праги называл папу «зверем Апокалипсиса».23 Вся конструкция Римской церкви казалась разрушенной до основания; националистическая Реформация, казалось, была создана за столетие до Лютера.

Евгения спасли турки. Когда османы все ближе подходили к Константинополю, византийцы решили, что Константинополь стоит римской мессы и что воссоединение греческого и римского христианства — необходимая прелюдия к получению военной помощи с Запада. Император Иоанн VIII отправил посольство к Мартину V (1431), чтобы предложить собор обеих церквей. Базельский собор направил посланников к Иоанну (1433), объясняя, что собор превосходит по силе папу, находится под покровительством императора Сигизмунда и обеспечит деньги и войска для защиты Константинополя, если греческая церковь будет иметь дело с собором, а не с папой. Евгений отправил собственное посольство, предлагая помощь при условии, что предложение об унии будет представлено на новом соборе, который он созовет в Ферраре. Иоанн принял решение в пользу Евгения. Папа созвал в Феррару тех представителей иерархии, которые все еще были ему верны; многие ведущие прелаты, включая Чезарини и Николая Кузского, оставили Базель ради Феррары, чувствуя, что первостепенное значение имеют переговоры с греками. Собор в Базеле продолжался, но с нарастающим отчаянием и падением престижа.

Весть о том, что христианство, разделенное между Греческой и Римской церквями с 1054 года, теперь должно объединиться, взбудоражила всю Европу. 8 февраля 1438 года византийский император, константинопольский патриарх Иосиф, семнадцать греческих митрополитов и множество греческих епископов, монахов и ученых прибыли в Венецию, все еще частично остававшуюся византийским городом. В Ферраре Евгений принял их с помпой, которая, должно быть, мало что значила для церемонных греков. После открытия Собора были назначены различные комиссии для примирения разногласий двух Церквей по вопросам главенства папы, использования пресного хлеба, природы мук чистилища и шествия Святого Духа от Отца и/или Сына. В течение восьми месяцев богословы спорили по этим вопросам, но так и не смогли прийти к согласию. Тем временем в Ферраре разразилась чума; Козимо Медичи предложил Собору переехать во Флоренцию и разместиться там за счет себя и своих друзей; так и было сделано; и некоторые датируют итальянское Возрождение этим притоком ученых греков во Флоренцию (1439). Там было решено, что приемлемая для греков формула «Святой Дух исходит от Отца через Сына» (ex Patre per Filium procedit) означает то же самое, что и римская формула «исходит от Отца и Сына» (ex Patre Filioque procedit); и к июню 1439 года было достигнуто соглашение о чистилищных муках. Вопрос о примате папы вызвал жаркие споры, и греческий император пригрозил разогнать Собор. Примирительный архиепископ Никейский Бессарион выработал компромисс, который признавал вселенскую власть папы, но сохранял все существующие права и привилегии восточных церквей. Формула была принята, и 6 июля 1439 года в великом соборе, который всего за три года до этого получил от Брунеллеско свой величественный купол, декрет, объединяющий две Церкви, был зачитан по-гречески Бессарионом и по-латыни Чезарини; оба прелата поцеловались, и все члены Собора, с греческим императором во главе, преклонили колено перед тем самым Евгением, который еще недавно казался презренным и отвергнутым людьми.

Радость христианства была недолгой. Когда греческий император и его свита вернулись в Константинополь, их встретили оскорблениями и грубой бранью; духовенство и население города отвергли подчинение Риму. Евгений выполнил свою часть сделки; кардинал Чезарини был отправлен в Венгрию во главе армии, чтобы присоединиться к войскам Ладислава и Хуньяди; они одержали победу при Нише, с триумфом вошли в Софию в канун Рождества 1443 года и были разбиты при Варне Мурадом II (1444). Антиуниатская партия в Константинополе одержала верх, и патриарх Григорий, поддерживавший унию, бежал в Италию. Григорий с боем вернулся в Святую Софию и в 1452 году зачитал там указ об унии, но с этого времени великая церковь стала избегать народа. Антиуниатское духовенство предало анафеме всех приверженцев унии, отказывало в отпущении грехов тем, кто присутствовал при чтении указа, и увещевало больных умереть без таинств, нежели получить их от «униатского» священника.24 Патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима отреклись от «разбойничьего синода» во Флоренции.25 Мухаммед II упростил ситуацию, сделав Константинополь турецкой столицей (1453 г.). Он предоставил христианам полную свободу вероисповедания и назначил патриархом Геннадия, преданного противника единства.

Евгений вернулся в Рим в 1443 году, после того как его генеральный легат, кардинал Вителлески, подавил хаотичную республику и неспокойную Колонну со свирепостью, равной которой не было ни у вандалов, ни у готов. Пребывание папы во Флоренции познакомило его с развитием гуманизма и искусства при Козимо Медичи, а греческие ученые, присутствовавшие на Феррарском и Флорентийском соборах, пробудили в нем интерес к сохранению классических рукописей, которые предстоящее падение Константинополя могло утратить или уничтожить. Он включил в свой секретариат Поджио, Флавио Бьондо, Леонардо Бруни и других гуманистов, которые могли вести переговоры с греками на греческом языке. Он привез в Рим Фра Анджелико и поручил ему написать фрески в капелле Таинств в Ватикане. Восхитившись бронзовыми воротами, которые Гиберти отлил для флорентийского баптистерия, Евгениус поручил Филарете сделать такие же двери для старой церкви Святого Петра (1433). Знаменательно — хотя это и так не вызывало особых замечаний — что скульптор поместил на порталы главной церкви латинского христианства не только Христа, Марию и апостолов, но и Марса и Рому, Геро и Леандра, Юпитера и Ганимеда, даже Леду и лебедя. В час своей победы над Базельским собором Евгениус принес в Рим языческий Ренессанс.

КОГДА Папа Николай V взошел на самый древний трон в мире,* Рим едва ли составлял десятую часть того Рима, который был обнесен стенами Аврелиана (270–5 гг. н. э.), и был меньше по площади и населению (80 000 человек)1 чем Венеция, Флоренция или Милан. После разрушения основных акведуков в результате нашествия варваров семь холмов остались без надежного водоснабжения; сохранилось несколько мелких акведуков, несколько источников, множество цистерн и колодцев, но большая часть жителей пила воду из Тибра.2 Большинство людей жили на нездоровых равнинах, подверженных затоплению рекой и малярийной инфекции из соседних болот. Капитолийский холм теперь назывался Монте-Каприно, от коз (капри), которые обгладывали его склоны. Палатинский холм был сельским уединением, почти необитаемым; древние дворцы, от которых он получил свое название, были пыльными каменоломнями. Борго Ватикано, или Ватиканский город, был небольшим пригородом, расположенным через реку от центра города, и теснился вокруг разрушающейся святыни Святого Петра. Некоторые церкви, такие как Санта-Мария-Маджоре или Санта-Чечилия, были прекрасны внутри, но убоги снаружи; ни одна церковь Рима не могла сравниться с дуомо Флоренции или Милана, ни один монастырь не мог соперничать с Чертозой ди Павия, ни одна ратуша не поднималась до достоинства Палаццо Веккьо, или Кастелло Сфорцеско, или Дворца дожей, или даже Палаццо Пубблико в Сиене. Почти все улицы были грязными или пыльными переулками; некоторые были вымощены булыжником; лишь некоторые освещались ночью; их подметали только в экстраординарных случаях, таких как юбилей или официальный въезд важной персоны.

Экономическая поддержка города частично обеспечивалась пастбищами и производством шерсти, а также скотом, который пасся на окрестных полях, но в основном за счет доходов церкви. Сельское хозяйство было слабо развито, а торговля была лишь мелкой; промышленность и торговля практически исчезли из-за отсутствия защиты от набегов разбойников. Почти не было среднего класса — только дворяне, церковники и простолюдины. Дворяне, владевшие почти всеми землями, не перешедшими к церкви, эксплуатировали крестьянство без христианских угрызений совести и препятствий. Они подавляли восстания и вели междоусобные войны, используя для этого храбрых и сильных воинов, которых держали на службе и обучали бить и убивать. Великие семьи — прежде всего Колонна и Орсини — захватили гробницы, бани, театры и другие сооружения в Риме или вблизи него и превратили их в частные крепости, а их сельские замки были предназначены для войны. Дворяне обычно враждовали с папами или пытались присвоить их имена и управлять ими. То и дело они устраивали такие беспорядки, что папы бежали; Пий II молил, чтобы его столицей стал какой-нибудь другой город.3 Когда Сикст IV и Александр VI воевали против таких людей, это была простительная попытка добиться некоторой безопасности для папского престола.

Обычно Римом правили церковники, ведь именно они могли тратить разнообразные доходы церкви. Жители зависели от притока золота из десятков стран, от занятости, которую оно давало церковникам, и от благотворительности, которую позволяло оказывать папам. Жители Рима не могли с энтузиазмом отнестись к любой реформе церкви, которая уменьшила бы этот золотой поток. Не имея возможности восстать, они заменяли ее остротой сатиры, равной которой не было нигде в Европе. Статую на площади Навона, вероятно, эллинистического Геркулеса, назвали Пасквино — возможно, в честь портного, жившего неподалеку, — и она стала доской объявлений, на которой появлялись самые свежие сатиры, обычно в виде латинских или итальянских эпиграмм, и часто против правящего папы. Римляне были религиозны, по крайней мере, иногда; они толпились, чтобы получить папское благословение, и с гордостью подражали послам, целуя папские ноги; но когда Сикст IV, страдающий подагрой, не явился на запланированное благословение, они прокляли его с римской яростью. Более того, поскольку Евгений IV упразднил Римскую республику, папы стали светскими правителями Рима и получали презрение, обычно присущее правительствам. Несчастье папства заключалось в том, что оно находилось среди самого беззаконного населения Италии.

Папы считали себя вполне оправданными, претендуя на определенную степень и сферу временной власти. Будучи главами международной организации, они не могли позволить себе быть пленниками какого-либо одного государства, как это было в Авиньоне; оказавшись в таком положении, они вряд ли могли беспристрастно служить всем народам, а тем более осуществить свою величественную мечту — быть духовными правителями каждого правительства. Хотя «Дарственная Константина» была явной подделкой (что признал Николай, наняв Валлу), дарение центральной Италии папству Пипином (755), подтвержденное Карлом Великим (773), было историческим фактом. Папы чеканили свои собственные деньги на сайте, по крайней мере, еще в 782 году,4 и на протяжении веков никто не оспаривал их право. Объединение местных властей, феодальных или военных, в рамках центрального правительства происходило в папских государствах так же, как и в других странах Европы. Если папы от Николая V до Климента VII управляли своими государствами как абсолютные монархи, они следовали моде времени; и они могли с полным основанием жаловаться, когда реформаторы, такие как канцлер Парижского университета Жерсон, предлагали демократию в церкви, но отвергали ее в государстве. Ни государство, ни церковь не были готовы к демократии в то время, когда книгопечатание еще не возникло и не распространилось. Николай V стал папой за семь лет до того, как Гутенберг напечатал свою Библию, за тридцать лет до того, как книгопечатание достигло Рима, за сорок восемь лет до первой публикации Альдуса Мануция. Демократия — это роскошь распространяемого интеллекта, безопасности и мира.

Светская власть пап распространялась непосредственно на то, что в античности называлось Лациумом (ныне Лацио) — небольшую провинцию, лежащую между Тосканой, Умбрией, Неаполитанским королевством и Тирренским морем. Кроме того, они претендовали на Умбрию, Марки и Романьи (древняя Румыния). Эти четыре области вместе составляли широкий пояс через всю центральную Италию от моря до моря; в них находилось около двадцати шести городов, которыми папы, когда могли, управляли с помощью викариев или делили между провинциальными губернаторами. Кроме того, Сицилия и все Неаполитанское королевство были объявлены папскими вотчинами на основании соглашения между папой Иннокентием III и Фридрихом II, а выплата этими государствами ежегодной феодальной пошлины папству стала одним из главных источников ссор между Регно и папами. Наконец, графиня Матильда завещала папе (1107) в качестве своего феодального домена практически всю Тоскану, включая Флоренцию, Лукку, Пистойю, Пизу, Сиену и Ареццо; на все это папы претендовали на права феодального государя, но редко могли привести свои притязания в исполнение.

Одолеваемое внутренней коррупцией, военной и финансовой некомпетентностью, путая европейскую политику с итальянской, а церковные дела со светскими, папство на протяжении столетий боролось за сохранение своих традиционных территорий от внутренней узурпации кондотьеров и от внешних посягательств других итальянских государств; так, Милан неоднократно пытался присвоить Болонью, Венеция захватила Равенну и стремилась поглотить Феррару, а Неаполь протягивал щупальца в Лациум. Для отражения этих атак папы редко полагались на свою маленькую армию наемников, но играли с жадными государствами друг против друга в рамках политики баланса сил, стремясь не дать ни одному из них стать достаточно сильным, чтобы поглотить папскую территорию. Макиавелли и Гиччардини справедливо связывали разделение Италии отчасти с этой политикой пап; и папы справедливо придерживались ее как единственного средства поддержания своей политической и духовной независимости через временную власть.

Будучи политическими правителями, папы были вынуждены использовать те же методы, что и их светские коллеги. Они раздавали, а иногда и продавали должности или бенефиции влиятельным лицам, даже несовершеннолетним, чтобы оплатить политические долги, или продвинуть политические цели, или наградить или поддержать литераторов или художников. Они устраивали браки своих родственников с политически влиятельными семьями. Они использовали армии, как Юлий II, или дипломатию обмана, как Лев X.5 Они мирились с бюрократической продажностью, а иногда и извлекали из нее выгоду — степень бюрократической продажности, вероятно, не превышала ту, что преобладала в большинстве правительств того времени. Законы папских государств были столь же суровы, как и другие; воров и фальшивомонетчиков папские викарии вешали как более или менее горькую необходимость управления. Большинство пап жили настолько просто, насколько это позволяла якобы необходимая демонстрация официальных церемоний; худшие истории, которые мы читаем о них, — это легенды, пущенные в ход безответственными сатириками вроде Берни, или разочарованными охотниками за местами вроде Аретино, или римскими агентами — например, Инфессурой — держав, находившихся в жестоком или дипломатическом конфликте с папством. Что касается кардиналов, управлявших церковными и политическими делами Церкви, то они считали себя сенаторами богатого государства и жили соответственно; многие из них строили дворцы, многие покровительствовали литературе или искусству, некоторые баловали себя любовницами; они благородно принимали легкий моральный кодекс своего безрассудного времени.

Как духовная сила папы эпохи Возрождения столкнулись с проблемой примирения гуманизма с христианством. Гуманизм был наполовину языческим, а церковь когда-то поставила перед собой задачу уничтожить язычество в корне и в корне, в вероучении и в искусстве. Она поощряла или одобряла разрушение языческих храмов и статуй; например, собор в Орвието совсем недавно был построен из мрамора, взятого частично из Каррары, частично из римских руин; один папский легат продал мраморные блоки из Колизея, чтобы пережечь их на известь;6 В 1461 году было начато строительство Палаццо Венеция с использованием еще более разрушенного флавианского амфитеатра; сам Николай в своем архитектурном энтузиазме использовал двадцать пять сотен телег мрамора и травертина из Колизея, Цирка Максимуса и других древних сооружений для восстановления церквей и дворцов Рима.7 Чтобы изменить такое отношение, сохранить, собрать и бережно хранить оставшееся искусство и классику Рима и Греции, требовалась революция в церковной мысли. Престиж гуманизма был уже так высок, импульс неоязыческого движения был так силен, ее собственные лидеры были так глубоко с ним связаны, что Церковь должна была найти место для этих событий в христианской жизни, иначе она рисковала потерять интеллектуальные классы Италии, а затем и всей Европы. При Николае V она раскрыла свои объятия гуманизму, смело и щедро поставила себя на сторону, во главе новой литературы и искусства. И на целый волнующий век (1447–1534) она дала уму Италии такую широкую свободу — incredibilis libertas, сказал Филельфо8а искусству Италии — столь разборчивое покровительство, возможности и стимулы, что Рим стал центром Ренессанса и пережил одну из самых блестящих эпох в истории человечества.

Выросший в бедности в Сарзане, Томмазо Парентучелли каким-то образом нашел средства, чтобы шесть лет учиться в Болонском университете. Когда средства закончились, он отправился во Флоренцию и служил репетитором в домах Ринальдо дельи Альбицци и Паллы де Строцци. Пополнив свой кошелек, он вернулся в Болонью, продолжил обучение и в двадцать два года получил степень доктора богословия. Никколо дельи Альбергати, архиепископ Болоньи, сделал его контролером архиепископского дома и взял с собой во Флоренцию, чтобы он присутствовал при Евгении IV во время долгой ссылки папы. В эти флорентийские годы священник стал гуманистом, не переставая быть христианином. Он завязал теплую дружбу с Бруни, Марсуппини, Манетти, Ауриспой и Поджо и стал участником их литературных собраний; вскоре Фома Сарзанский, как называли его гуманисты, воспылал их страстью к классической древности. Он тратил почти все свои доходы на книги, занимал деньги на покупку дорогих рукописей и выражал надежду, что когда-нибудь его средств хватит на то, чтобы собрать в одной библиотеке все великие книги мира; в этом стремлении и зародилась Ватиканская библиотека.9 Козимо поручил ему составить каталог Марцианской библиотеки, и Томмазо был счастлив среди рукописей. Он вряд ли мог знать, что готовится стать первым папой эпохи Возрождения.

В течение двадцати лет он служил Альбергати во Флоренции и Болонье. Когда архиепископ умер (1443), Евгений назначил Парентучелли его преемником, а через три года папа, впечатленный его образованностью, благочестием и административными способностями, сделал его кардиналом. Прошел еще один год, Евгений скончался, и кардиналы, зашедшие в тупик между фракциями Орсини и Колонна, возвели Парентучелли на папский престол. «Кто бы мог подумать, — восклицал он Веспасиано да Бистиччи, — что бедный звонарь священник станет папой, к смятению гордецов?»10 Гуманисты Италии ликовали, а один из них, Франческо Барбаро, провозгласил, что сбылось видение Платона: философ стал королем.

Николай V, как он теперь себя называл, преследовал три цели: быть хорошим папой, отстроить Рим и восстановить классическую литературу, образование и искусство. Он занимал свой высокий пост скромно и компетентно, давал аудиенции практически в любое время суток и умудрялся дружелюбно ладить как с Германией, так и с Францией. Антипапа Феликс V, понимая, что Николай скоро завоюет в свою верность все латинское христианство, отказался от своих притязаний и был милостиво прощен; мятежный, но распадающийся Базельский собор переехал в Лозанну и был распущен (1449); концилиарное движение было прекращено, папский раскол исцелен. Требования реформы Церкви все еще поступали из-за Альп; Николай считал себя неспособным провести эту реформу перед лицом всех должностных лиц, которые от нее проиграют; вместо этого он надеялся, что Церковь, как лидер в возрождении образования, вернет себе престиж, который она потеряла в Авиньоне и во время раскола. Не то чтобы его поддержка учености была продиктована политическими целями; это была искренняя, почти любовная страсть. Он совершал трудные путешествия через Альпы в поисках манускриптов; именно он обнаружил в Базеле труды Тертуллиана.

Теперь, обремененный доходами папства, он посылал агентов в Афины, Константинополь и различные города Германии и Англии, чтобы те искали и покупали или копировали греческие или латинские рукописи, языческие или христианские; он разместил в Ватикане большой штат переписчиков и редакторов; он призвал в Рим почти всех выдающихся гуманистов в Италии. «Все ученые мира, — писал Веспасиано в преувеличенном восторге, — приехали в Рим во времена папы Николая, частично по своей воле, частично по его просьбе».11 Он вознаграждал их труд с либеральностью халифа, взволнованного музыкой или поэзией. Покоренный Лоренцо Валла получил 500 дукатов (12 500 долларов?) за перевод Фукидида на латынь; Гуарино да Верона получил 1500 дукатов за перевод Страбона; Никколо Перотти — 500 за Полибия; Поджио был приставлен к переводу Диодора Сикула; Теодоруса Газа переманили из Феррары, чтобы сделать новый перевод Аристотеля; Филельфо предложили дом в Риме, поместье в деревне и 10 000 дукатов за перевод на латынь «Илиады» и «Одиссеи»; смерть папы, однако, помешала осуществлению этого гомеровского предприятия. Вознаграждение было столь велико, что некоторые ученые — Mirabile dictu — не решались принять его; Папа преодолел их угрызения совести, игриво предупредив: «Не отказывайтесь, другого Николая вы можете не найти».12 Когда эпидемия погнала его из Рима в Фабриано, он взял с собой переводчиков и переписчиков, чтобы никто из них не заболел чумой.13 Между тем он не пренебрегал тем, что можно назвать христианской классикой. Он предложил пять тысяч дукатов тому, кто принесет ему Евангелие от святого Матфея на языке оригинала. Он поручил Джаноццо Манетти и Георгию Трапезундскому перевести Кирилла, Василия, Григория Назианзена, Григория Нисского и другую патрологическую литературу; он поручил Манетти и помощникам сделать новую версию Библии с оригинального еврейского и греческого языков; это тоже не удалось после его смерти. Эти латинские переводы были поспешными и несовершенными, но они впервые открыли Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Полибия, Диодора, Аппиана, Филона и Теофраста для студентов, которые не могли читать по-гречески. Ссылаясь на эти переводы, Филельфо писал: «Греция не погибла, но переселилась в Италию, которая в прежние времена называлась Великой Грецией».14 Манетти, скорее с благодарностью, чем с точностью, подсчитал, что за восемь лет понтификата Николая было переведено больше греческих авторов, чем за все предыдущие пять веков.15

Николай любил не только внешний вид и форму, но и содержание книг; сам каллиграф, он тщательно переписывал свои переводы на пергаменте опытными писцами; листы были переплетены в малиновый бархат, закрепленный серебряными застежками. По мере того как количество его книг росло — в конечном счете до 824 латинских и 352 греческих рукописей — и они добавлялись к предыдущим папским коллекциям, возникла проблема размещения пяти тысяч томов — самого большого собрания книг в христианстве — таким образом, чтобы обеспечить их полную передачу потомкам. Строительство Ватиканской библиотеки было одной из самых заветных мечтаний Николая.

Он был не только ученым, но и строителем, и с самого начала своего понтификата он решил сделать Рим достойным того, чтобы возглавить весь мир. В 1450 году наступил юбилейный год; ожидалось сто тысяч гостей; они не должны были найти в Риме ветхие руины; престиж церкви и папства требовал, чтобы цитадель христианства предстала перед паломниками с «благородными зданиями, сочетающими вкус и красоту с благородными пропорциями», которые «в огромной степени способствовали бы возвышению кафедры святого Петра»; так Николай на смертном одре апологетически объяснил свою цель. Он восстановил стены и ворота города, отремонтировал акведук Acqua Vergine и поручил художнику соорудить декоративный фонтан в его устье. Он поручил Леону Баттисте Альберти спроектировать дворцы, общественные площади и просторные проспекты, защищенные от солнца и дождя портиками с аркадами. По его приказу были вымощены многие улицы, обновлены мосты, отремонтирован замок Сант-Анджело. Он ссужал деньгами именитых горожан, чтобы помочь им построить дворцы, которые бы стали украшением Рима. По его приказу Бернардо Росселлино отреставрировал Санта-Мария-Маджоре, Сан-Джованни-Латерано, Сан-Паоло и Сан-Лоренцо фуори ле мура за стенами и сорок церквей, которые Григорий I определил как станции креста.16 Он разработал величественные планы нового Ватиканского дворца, который вместе с садами должен был занимать весь Ватиканский холм и вмещать папу и его сотрудников, кардиналов и административные учреждения курии; он дожил до завершения строительства своих собственных покоев (позже занятых Александром VI и названных Appartamento Borgia), библиотеки (сейчас Pinacoteca Vaticana) и комнат или станций, которые позже украсил Рафаэль. Он привез Бенедетто Бонфигли из Перуджи и Андреа дель Кастаньо из Флоренции, чтобы они написали фрески — ныне утраченные — на стенах Ватикана; он убедил стареющего Фра Анджелико вернуться в Рим и написать в собственной капелле Папы истории святого Стефана и святого Лаврентия. Он планировал снести старую и разрушающуюся базилику Святого Петра и воздвигнуть над гробницей апостола самую величественную церковь в мире; за осуществление этой дерзкой цели взялся Юлий II.

Все это, как он надеялся, можно будет финансировать за счет доходов от юбилея. Николай объявил это праздником восстановленного мира и единства Церкви, и эти настроения пришлись по душе народам Европы. Миграция паломников из всех уголков латинского христианства была беспрецедентно велика; очевидцы сравнивали ее с передвижением мириад муравьев. Скопление людей в Риме было настолько сильным, что Папа ограничил максимальный срок пребывания посетителей пятью, потом тремя, потом двумя днями. Однажды двести человек погибли в давке, в результате которой многие были сброшены в Тибр; после этого Николай снес дома, чтобы расширить подходы к собору Святого Петра. Поскольку паломники приносили богатые подношения, финансовая отдача от юбилея превзошла все ожидания Папы и покрыла расходы на новые здания, а также на ученых и рукописи.17 Другие города Италии страдали от нехватки денег, потому что, как жаловался перугиец, «все стекалось в Рим»; но в Риме трактирщики, менялы и торговцы получали огромные прибыли, и Николай смог положить 100 000 флоринов (2 500 000 долларов?) в банк одного только Медичи.18 Страны за Альпами недовольно зашумели от притока золота в Италию.

Даже в Риме некоторое недовольство вызывало новое процветание. Управление городом Николаем было просвещенным и справедливым с его точки зрения, и он сделал уступку республиканским надеждам, назначив четырех граждан, которые должны были назначать всех муниципальных чиновников и контролировать все налоги, взимаемые в городе. Но сенаторы и дворяне, чье сословие управляло Римом во времена авиньонского папства и раскола, недовольны папским правительством, а население возмущено превращением Ватикана в дворцовую крепость, защищенную от таких нападений, какие изгнал из Рима Евгениус. Республиканские идеи, проповедуемые Арнольдом Брешианским и Кола ди Риенцо, по-прежнему будоражили умы. В год воцарения Николая один из ведущих бюргеров, Стефано Поркаро, произнес пламенную речь с требованием восстановить самоуправление. Николай отправил его в комфортную ссылку в качестве подесты Ананьи, но Поркаро нашел дорогу обратно в столицу и поднял крик о свободе перед возбужденной карнавальной толпой. Николай сослал его в Болонью, но оставил ему полную свободу, за исключением необходимости ежедневно являться к папскому легату. Тем не менее неустрашимый Стефано сумел организовать из Болоньи сложный заговор среди трехсот своих сторонников в Риме. В праздник Богоявления, пока папа и кардиналы служили мессу в соборе Святого Петра, на Ватикан должно было быть совершено нападение, его казна должна была быть захвачена, чтобы обеспечить средства для создания республики, а сам Николай должен был попасть в плен.19 Поркаро тайно покинул Болонью (26 декабря 1452 года) и присоединился к заговорщикам накануне запланированного нападения. Но его отсутствие в Болонье было замечено, и курьер доставил предупреждение в Ватикан. Стефано выследили, нашли и заключили в тюрьму, а 9 января он был обезглавлен в Сант-Анджело. Республиканцы осудили казнь как убийство, гуманисты — как чудовищную неверность благосклонному папе.

Николай был потрясен и изменился, узнав, что большая часть граждан считает его деспотом, каким бы благосклонным он ни был. Терзаемый подозрениями, озлобленный обидами, измученный подагрой, он быстро старел. Когда до него дошла весть о том, что турки вошли в Константинополь по трупам 50 000 христиан и превратили Святую Софию в мечеть (1453), вся слава его понтификата показалась ему суетной. Он обратился к европейским державам с призывом присоединиться к крестовому походу, чтобы отвоевать павшую цитадель восточного христианства; он призвал десятую часть всех доходов Западной Европы для финансирования этих усилий и заложил десятую часть папских, куриальных и других церковных доходов; и все войны между христианскими народами должны были прекратиться под страхом отлучения. Европа почти не слушала. Люди жаловались, что деньги, собранные предыдущими папами на крестовые походы, были использованы на другие цели; Венеция предпочитала торговое сотрудничество с турками; Милан воспользовался венецианскими трудностями, вновь захватив Брешию; Флоренция с удовлетворением смотрела на то, как Венеция теряет восточную торговлю.20 Николай склонился перед реальностью, и жажда жизни остыла в его жилах. Измученный тщетной дипломатией и наказанный за грехи своих предшественников, он умер в 1455 году, в возрасте пятидесяти восьми лет.

Он восстановил мир в Церкви, вернул порядок и великолепие Риму, основал величайшую из библиотек, примирил Церковь и эпоху Возрождения. Он не допускал войн, избегал кумовства, изо всех сил старался отвратить Италию от самоубийственных распрей. Сам он в условиях беспрецедентных доходов вел простую жизнь, любя Церковь и свои книги, и был экстравагантен только в своих подарках. Скорбящий летописец выразил чувства всей Италии, описав ученого Папу как «мудрого, справедливого, благожелательного, милостивого, миролюбивого, ласкового, благотворительного, скромного… наделенного всеми добродетелями».21 Это был вердикт любви, и Поркаро мог бы возразить; но мы можем оставить его в силе.

Разделение Италии определило последующие папские выборы: фракции, не сумев договориться об итальянце, выбрали испанского кардинала, Альфонсо Борджиа, который принял имя Каликста III. Ему было уже семьдесят семь лет; можно было рассчитывать, что он скоро умрет и даст кардиналам возможность сделать другой и, возможно, более выгодный выбор. Специалист по каноническому праву и дипломатии, он обладал юридическим складом ума и мало заботился о классической учености, которая восхищала Николая. Гуманисты, не имевшие коренных корней в Риме, зачахли во время его понтификата, за исключением того, что Валла, теперь уже вполне исправившийся, все еще оставался папским секретарем.

Каликст был хорошим человеком и любил своих родственников. Через десять месяцев после коронации он возвел в кардиналы двух своих племянников — Луиса Хуана де Мила и Родриго Борджиа, а также дона Жайме Португальского, соответственно двадцати пяти, двадцати четырех и двадцати трех лет от роду. Родриго (будущий Александр VI) имел дополнительный недостаток — он был неосторожно откровенен со своими любовницами; однако Каликст дал ему (1457) самый прибыльный пост при папском дворе — вице-канцлера; в том же году он сделал его также главнокомандующим папскими войсками. Так начался или разросся непотизм, благодаря которому папа за папой передавал церковные должности своим племянникам или другим родственникам, которые иногда были его сыновьями. К гневу итальянцев, Каликст окружил себя людьми из своей страны; теперь Римом правили каталонцы. У папы были причины: он был иностранцем в Риме; вельможи и республиканцы плели против него заговоры; он хотел иметь рядом с собой людей, которых он знал и которые защитили бы его от интриг, пока он занимался своими главными интересами — крестовым походом. Кроме того, папа был намерен иметь друзей в коллегии кардиналов, которая постоянно боролась за превращение папства в конституционную и выборную монархию, подчиняющуюся во всех своих решениях кардиналам, как сенату или тайному совету. Папы противостояли и побеждали это движение точно так же, как короли боролись и побеждали дворян. В каждом случае абсолютная монархия побеждала; но, возможно, замена местной экономики национальной, а также рост масштабов и сложности международных отношений требовали для того времени централизации руководства и власти.21a

Каликст израсходовал свои последние силы в тщетной попытке поднять Европу на сопротивление туркам. Когда он умер, Рим праздновал конец правления «варваров». Когда кардинал Пикколомини был назван его преемником, Рим радовался так, как не радовался ни одному папе за последние двести лет.

Энеа Сильвио де Пикколомини начал свою карьеру в 1405 году в городке Корсиньяно, недалеко от Сиены, от бедных родителей с благородной родословной. В Сиенском университете ему преподавали право; это было не в его вкусе, так как он любил литературу, но это придало остроту и порядок его уму и подготовило его к задачам управления и дипломатии. Во Флоренции он изучал гуманитарные науки под руководством Филельфо и с тех пор оставался гуманистом. В двадцать семь лет он стал секретарем кардинала Капраники, которого сопровождал на Базельский собор. Там он примкнул к группе, враждебной Евгению IV; в течение многих лет он защищал концилиарное движение против папской власти; некоторое время он служил секретарем антипапы Феликса V. Почувствовав, что он прицепил свою повозку к падающей звезде, он уговорил епископа представить его императору Фридриху III. Вскоре он получил должность в королевской канцелярии, а в 1442 году сопровождал Фридриха в Австрию. Некоторое время он оставался пришвартованным.

В те годы он казался совершенно бесформенным — просто ловкий альпинист, у которого не было ни твердых принципов, ни цели, кроме успеха. Он переходил от дела к делу, не теряя сердца, и от женщины к женщине с гей-постоянством, которое казалось ему — и большинству его современников — надлежащей подготовкой к супружеским обязательствам. Он написал для своего друга любовное письмо, призванное растопить упрямство девушки, которая предпочитала брак блуду.22 Из нескольких своих незаконнорожденных детей он послал одного своему отцу, прося его воспитать его и признаваясь, что он «не святее Давида и не мудрее Соломона»;23 Молодой дьявол мог цитировать Писание для своей цели. Он написал роман в манере Боккаччо; он был переведен почти на все европейские языки и мучил его в дни его святости. Хотя дальнейшее продвижение по службе, казалось, требовало принятия священного сана, он уклонялся от этого шага, поскольку, подобно Августину, сомневался в своей способности к целомудрию.24 Он писал против безбрачия духовенства.25

Среди этих неверных поступков он оставался верен письму. Та же чувствительность к красоте, которая испортила его нравы, очаровала его природой, восхитила путешествиями и сформировала его стиль, пока он не стал одним из самых увлекательных писателей и красноречивых ораторов пятнадцатого века. Он писал, почти всегда на латыни, почти все виды сочинений — беллетристику, поэзию, эпиграммы, диалоги, эссе, истории, путевые очерки, географию, комментарии, мемуары, комедии; и всегда с живостью и изяществом, которые соперничали с самой живой прозой Петрарки. Он мог составить государственный документ, подготовить или сымпровизировать обращение, с убедительной тонкостью и пленительной беглостью; характерно для эпохи, что Эней Сильвий, начав почти с нуля, вознес себя к папству на острие своего пера. Его стихи не отличались глубиной или достоинством, но они были достаточно гладкими, чтобы он получил корону поэта из рук любезного Фридриха III (1442). Его эссе обладали легкомысленным шармом, который скрывал отсутствие у их автора убеждений и принципов. Он мог переходить от рассуждений о «Бедах придворной жизни» («как реки текут к морю, так пороки текут ко дворам»26), к трактату «О природе и уходе за лошадьми». Еще одним признаком времени было то, что в его длинном письме об образовании, адресованном королю Ладисласу Богемскому, но предназначенном для публикации, цитировались, за одним исключением, только языческие авторы и примеры, подчеркивалась слава гуманитарных наук и содержался призыв к королю готовить своих сыновей к тяготам и ответственности на войне; «серьезные дела решаются не законами, а оружием».27 Его путевые заметки — лучшие в своем роде в литературе эпохи Возрождения. Он с жадным интересом описывал не только города и сельские пейзажи, но и промышленность, продукты, политические условия, конституции, нравы и мораль; со времен Петрарки ни один итальянец не писал с такой любовью о сельской местности. Он был единственным итальянцем за многие столетия, который любил Германию; у него было доброе слово для шумных бюргеров, которые наполняли воздух песнями, а себя — пивом, вместо того чтобы убивать друг друга на улицах. Он называл себя varia videndi cupidus, жаждущим увидеть самые разные вещи;28 и одно из его частых изречений гласило: «Скупец никогда не бывает доволен своими деньгами, а мудрец — своими знаниями».29 Обратившись к истории, он написал краткие биографии знаменитых современников (De viris claris), жизнь Фридриха III, рассказ о гуситских войнах и набросок всеобщей истории. Он задумал большую «Всеобщую историю и географию», продолжал работать над ней во время своего понтификата и завершил раздел об Азии, который с интересом прочитал Колумб.30 Будучи папой, он изо дня в день писал Commentarii, или мемуары, в которых излагал историю своего правления до последней болезни. «Он читал и диктовал до полуночи, лежа в постели, — говорит его современник Платина, — и не спал более пяти или шести часов».31 Он извинялся за то, что отдавал папское время литературному творчеству: «Наше время не было отнято от наших обязанностей; мы отдали писанию часы, полагающиеся для сна; мы лишили старость отдыха, чтобы передать потомству все, что мы знаем, чтобы быть памятным».32

Рис. 31 — Джованни Беллини: Мадонна дельи Альберетти; Академия, Венеция PAGE 300

Рис. 32 — Джиованни Беллини: Портрет дожа Леонардо Лоредано; Национальная галерея, Лондон PAGE 300

Рис. 33 — GIORGIONE: Спящая Венера; Художественная галерея, Дрезден PAGE 305

Рис. 34 — ЖИВОПИСЬ: Концерт Шампетр; Лувр, Париж PAGE 305

Рис. 35 — Тициан: «Сакральная и профанная любовь»; Галерея Боргезе, Рим PAGE 308

Рис. 36 — Тициан: Венера и Адонис; Метрополитен-музей, Нью-Йорк PAGE 310

Рис. 37 — ВИТТОРЕ КАРПАЧЧИО: Сон Святой Урсулы; Академия, Венеция PAGE 302

Рис. 38 — Тициан: Успение Богородицы; Фрари, Венеция PAGE 310

Рис. 39 — Корреджио: Святые Иоанн и Августин; со спандрела в церкви Сан Джованни Евангелиста, Парма PAGE 329

Рис. 40 — Корреджио: Мистический брак Святой Екатерины; Художественный институт, Детройт PAGE 328

Рис. 41 — Пармиджанино: Мадонна делла Роза; Картинная галерея, Дрезден PAGE 332

Рис. 42 — Майолика из Фаэнцы; слева и справа — бутылки для уксуса, в центре — ваза, из Урбино, середина XVI века PAGE 338

Рис. 43 — Рафаэль: Жемчужная Мадонна; Прадо, Мадрид PAGE 462. Библиотека, столичный музей искусств

Рис. 44 — Рафаэль: Портрет папы Юлия II; дворец Питти, Флоренция PAGE 441

Рис. 45 — Микеланджело Буонарроти: Пьета; Собор Святого Петра, Рим PAGE 466

Рис. 46 — Микеланджело Буонарро: Сотворение Адама, потолок; Сикстинская капелла, Рим PAGE 474

В 1445 году император отправил Энея Сильвия посланником к папе. Тот, сто раз писавший против Евгения, принес свои извинения так красноречиво, что любезный понтифик с готовностью простил его; и с того дня душа Энея принадлежала Евгению. Он стал священником (1446), а в сорок один год примирился с целомудрием; отныне он вел образцовую жизнь. Он сохранил Фридриху верность папству и умелой, а иногда и неумной дипломатией восстановил верность немецких курфюрстов и прелатов апостольскому престолу. Посещение Рима и Сиены пробудило в нем любовь к Италии; постепенно он ослабил свои связи с Фридрихом и присоединился (1455) к папскому двору. Он всегда хотел вернуться к волнениям и политике своей родины; в Риме он был бы в самом центре событий; кто мог сказать, что в суматохе и неразберихе событий он не станет папой? В 1449 году он стал епископом Сиены, а в 1456 году — кардиналом Пикколомини.

Когда пришло время выбирать преемника Каликста, итальянцы в конклаве, чтобы не допустить избрания французского кардинала д'Эстутевиля, отдали свои голоса Пикколомини. Итальянские кардиналы были полны решимости сохранить папство и Священную коллегию итальянскими не только по своим личным причинам, но и из-за страха, что папа-неитальянец может снова нарушить христианство, отдав предпочтение своей стране или отняв папство у Италии. Никто не возлагал на Энея грехов его молодости; веселый кардинал Родриго Борджиа отдал за него решающий голос; большинство считало, что кардинал Пикколомини, хотя и недавно облаченный в красное, обладает качествами человека с большим опытом, успешного дипломата, хорошо осведомленного о беспокойной Германии, и ученого, чья образованность повысит блеск папства.

Ему было уже пятьдесят три года, и жизнь, полная приключений, настолько подорвала его здоровье, что он казался уже стариком. Во время путешествия из Голландии в Шотландию (1435) он столкнулся с пугающе бурным морем — путь из Слюйса в Данбар занял двенадцать дней — и поклялся, если спасется, дойти босиком до ближайшей святыни Девы Марии. Это оказалось в Уайткерке, в десяти милях отсюда. Он сдержал свой обет, прошел все расстояние босиком по снегу и льду, заболел подагрой и тяжело страдал от нее до конца жизни. К 1458 году у него были камни в почках и хронический кашель. Его глаза были запавшими, лицо бледным; временами, говорит Платина, «никто не мог сказать, что он жив, кроме как по его голосу».33 Будучи Папой, он жил просто и экономно; его домашние расходы в Ватикане были самыми низкими за всю историю. Когда ему позволяли обязанности, он удалялся в сельский пригород, где «развлекался не как папа, а как честный скромный деревенский житель»;34 Иногда он проводил консистории или принимал послов под тенистыми деревьями, в оливковой роще, у прохладного источника или ручья. Он называл себя, придираясь к своему имени, — silvarum amator, любитель леса.

Как папа он получил свое имя от повторяющейся фразы Вергилия — pius Aeneas. Если мы можем, по обычаю, не совсем правильно перевести это прилагательное, он соответствовал ему: он был благочестив, верен своим обязанностям, благожелателен и снисходителен, умерен и мягок, и завоевал расположение даже циников Рима. Он перерос чувственность своей юности и в моральном плане был образцовым папой. Он не пытался скрыть ни своих ранних похождений, ни своей пропаганды на соборах против папства, но издал буллу об отречении (1463), смиренно прося Бога и Церковь простить его ошибки и грехи. Гуманисты, ожидавшие щедрого покровительства от папы-гуманиста, были разочарованы, обнаружив, что, хотя он наслаждался их обществом и дал нескольким из них места в курии, он не раздавал щедрых гонораров, а берег папские средства для крестового похода против турок. В минуты досуга он продолжал оставаться гуманистом: внимательно изучал древние руины и запретил их дальнейшее разрушение; амнистировал жителей Арпино за то, что там родился Цицерон; заказал новый перевод Гомера и нанял в свой секретариат Платину и Бьондо. Он привлек Мино да Фьезоле для резьбы, а Филиппино Липпи — для росписи в римских церквях. Он потакал своему тщеславию, построив по проектам Бернардо Росселлино собор и дворец Пикколомини в своем родном Корсиньяно, который он переименовал в Пьенцу в честь себя. Он гордился своим происхождением, как бедный дворянин, и был слишком предан своим друзьям и родственникам для блага Церкви; Ватикан превратился в улей Пикколомини.

Два замечательных ученых украсили его понтификат. Флавио Бьондо, папский секретарь со времен Николая V, был символом христианского Возрождения: он любил античность и провел половину своей жизни, описывая ее историю и реликвии, но он никогда не переставал быть набожным, ортодоксальным и практикующим христианином. Пий ценил его как гида и друга и пользовался его компанией во время экскурсий по римским останкам; ведь Бьондо написал энциклопедию в трех частях — «Рома инстаурата», «Рома триумфанс» и «Италия иллюстрата», — в которой описаны топография, история, учреждения, законы, религия, нравы и искусства древней Италии. Еще более грандиозной была его «Historiarum ab inclinatione Romanorum», огромный «Упадок и падение Римской империи с 476 по 1250 год» — первая критическая история Средних веков. Бьондо не был стилистом, но он был разборчивым историком; благодаря его работе легенды, которые итальянские города лелеяли о своем троянском или подобном причудливом происхождении, угасли. Затея была слишком амбициозной даже для семидесятипятилетнего Бьондо; к моменту его смерти (1463) она так и осталась незавершенной, но для последующих историков она послужила примером добросовестной учености.

Иоанн кардинал Бессарион был живым проводником греческой культуры, которая проникала в Италию. Родившись в Трапезунде, он получил в Константинополе основательное образование в области греческой поэзии, ораторского искусства и философии; продолжил обучение у знаменитого платоника Гемиста Плето в Мистре. Прибыв на Флорентийский собор в качестве архиепископа Никейского, он принял ведущее участие в воссоединении греческого и латинского христианства; вернувшись в Константинополь, он и другие «униаты» были отвергнуты низшим духовенством и народом. Папа Евгений сделал его кардиналом (1439), и Бессарион переехал в Италию, привезя с собой богатую коллекцию греческих рукописей. В Риме его дом стал салоном гуманистов; Поджио, Валла и Платина были его ближайшими друзьями; Валла называл его latinorum graecissimus, graecorum latinissimus — самый ученый эллинист среди латинян, самый искусный латинист среди греков.35 Почти все свои доходы он тратил на покупку рукописей или их переписывание. Он сам сделал новый перевод «Метафизики» Аристотеля, но, будучи учеником Гемиста, отдавал предпочтение Платону и возглавил платонический лагерь в жаркой полемике, бушевавшей в то время между платониками и аристотеликами. Платон победил в этой кампании, и долгое господство Аристотеля над западной философией подошло к концу. Когда Николай V назначил Бессариона легатом в Болонье, чтобы управлять Романьей и Марками, Бессарион так хорошо себя проявил, что Николай назвал его «ангелом мира». Для Пия II он выполнял трудные дипломатические миссии в Германии, где вновь вспыхнуло восстание против Римской церкви. Под конец жизни он завещал свою библиотеку Венеции, где она теперь составляет ценную часть Марцианской библиотеки. В 1471 году он едва избежал избрания на папский престол. Он умер годом позже, почитаемый во всем мире ученых.

Его миссии в Германию не увенчались успехом, отчасти потому, что усилия Пия II по реформированию Церкви были расстроены, а отчасти потому, что новая попытка взимать десятину для крестового похода возродила трансальпийскую антипатию к Риму. В начале своего понтификата Пий назначил комитет высших прелатов для разработки программы реформ. Он принял план, представленный Николаем Кузским, и воплотил его в папской булле. Но он обнаружил, что в Риме никто не хочет реформ; почти каждый второй сановник извлекал выгоду из тех или иных вековых злоупотреблений; апатия и пассивное сопротивление победили Пия; тем временем трудности с Германией, Богемией и Францией истощили его энергию, а задуманный им крестовый поход поглотил его преданность и взывал о средствах. Ему приходилось довольствоваться порицанием кардиналов за развратную жизнь и спорадическими улучшениями монастырской дисциплины. В 1463 году он обратился к кардиналам с последним воззванием:

Говорят, что мы живем ради удовольствий, накапливаем богатства, ведем себя высокомерно, ездим на тучных мулах и красивых телятах, волочим за собой бахрому плащей и показываем круглые пухлые лица под красной шапкой и белым капюшоном, держим гончих для погони, тратим много на актеров и паразитов и ничего на защиту Веры. И в их словах есть доля правды: многие из кардиналов и других чиновников нашего двора действительно ведут подобный образ жизни. Если признаться честно, роскошь и помпезность при нашем дворе слишком велики. И потому мы так ненавистны народу, что он не слушает нас, даже когда мы говорим то, что справедливо и разумно. Как вы думаете, что нужно делать при таком позорном положении вещей?… Мы должны узнать, какими средствами наши предшественники завоевали авторитет и уважение Церкви….. Мы должны поддерживать этот авторитет теми же средствами. Воздержание, целомудрие, невинность, ревность по Вере… презрение к земле, желание мученичества возвысили Римскую Церковь и сделали ее госпожой мира».36

Папе, который, как Эней Сильвий, был неизменно успешен как дипломат, пришлось терпеть одну неудачу за другой в отношениях с европейскими державами. Людовик XI подарил ему краткий триумф, отменив Прагматическую санкцию Буржа, но когда Пий отказался помочь Анжуйскому дому в его планах по захвату Неаполя, Людовик фактически отменил свою отмену. В Богемии продолжалось восстание, начатое Иоанном Гусом; Реформация началась там за столетие до Лютера, и новый король Георг Подебрад оказывал ей мощную поддержку. Немецкая иерархия продолжала объединяться с немецкими князьями, сопротивляясь сбору десятины, и возобновила старые призывы к созыву Всеобщего собора, который должен был реформировать Церковь и судить папу. В ответ Пий издал (1460) буллу Execrabilis, которая осуждала и запрещала любые попытки созвать генеральный собор без папской инициативы и согласия; если, по его мнению, такой собор мог быть созван в любое время противниками папской политики, папская юрисдикция постоянно находилась бы под угрозой, а церковная дисциплина была бы парализована.

Эти споры сковывали усилия папы по объединению Европы против турок. В самый день своей коронации он выразил свой ужас по поводу продвижения мусульман вдоль Дуная к Вене и через Балканы в Боснию. Греция, Эпир, Македония, Сербия, Босния пали перед врагами христианства; кто может сказать, когда они перепрыгнут через Адриатику в Италию? Через месяц после коронации Пий обратился ко всем христианским князьям с предложением присоединиться к нему на большом конгрессе в Мантуе и разработать планы по спасению восточного христианства от османского натиска.

Сам он прибыл туда 27 мая 1459 года. Его, облаченного в самые роскошные одеяния, соответствующие его должности, пронесли по городу на подножке, которую держали дворяне и вассалы церкви. Он обратился к огромным толпам в одной из самых трогательных ораций за всю свою карьеру. Но ни один король или князь не приехал из-за Альп, и никто не прислал представителей с полномочиями обязать свое государство к войне; национализм, который должен был привести к Реформации, был уже достаточно силен, чтобы сделать папство беспомощным просителем перед тронами королей. Кардиналы убеждали папу вернуться в Рим; им не нравилась мысль отдать десятину своих доходов на крестовый поход; некоторые ушли в свои удовольствия; некоторые спрашивали Пия в лицо, желает ли он, чтобы они умерли от лихорадки в летней жаре Мантуи? Понтифик терпеливо ждал императора, но Фридрих III, вместо того чтобы прийти на помощь человеку, который в прошлом хорошо ему служил, объявил войну Венгрии, пытаясь присоединить к своему королевству тот самый народ, который наиболее активно готовился к сопротивлению туркам. Франция снова поставила свое сотрудничество в зависимость от папской поддержки французской кампании против Неаполя. Венеция сдерживалась, опасаясь, что ее оставшиеся владения в Эгейском море станут первой жертвой в войне христианской Европы против османов. Наконец, в августе пришло посольство от герцога Бургундского Филиппа Доброго; в сентябре появился Франческо Сфорца; другие итальянские князья последовали его примеру, и 26-го числа конгресс провел свое первое заседание, через четыре месяца после прибытия папы. Еще четыре месяца прошли в спорах; наконец, согласившись на раздел турецкой и бывшей византийской территории в Европе между державами-победительницами, Пий склонил Бургундию и Италию к своему плану священной войны. Все миряне-христиане должны были вносить на это дело тридцатую часть своего дохода, все евреи — двадцатую, все духовенство — десятую. Папа вернулся в Рим почти в полном изнеможении; но он отдал приказ о строительстве папского флота и приготовился, несмотря на подагру, кашель и камни, сам возглавить крестовый поход.

И все же его натура не терпела войны, и он мечтал о мирной победе. Возможно, воодушевленный слухами о том, что Мухаммед II, рожденный от матери-христианки, втайне склонялся к христианству, Пий обратился к султану (1461) с искренним призывом принять Евангелие Христа. Никогда еще он не был столь красноречив.

Если бы вы приняли христианство, на земле не нашлось бы князя, который превзошел бы вас в славе или сравнялся бы с вами в могуществе. Мы признали бы вас императором греков и Востока; и то, что вы сейчас захватили насилием и удерживаете несправедливостью, стало бы вашим законным владением….. О, каким полным был бы мир! Золотой век Августа, воспетый поэтами, вернулся бы. Если бы вы присоединились к нам, весь Восток вскоре обратился бы ко Христу. Одна воля может дать мир всему миру, и эта воля — ваша!37

Магомет ничего не ответил; каким бы ни было его богословие, он знал, что его последняя защита от западного оружия заключается не в обещаниях Папы, а в религиозном пылу его народа. Пий более реалистично подошел к вопросу сбора церковной десятины. В 1462 году его ждал счастливый случай, когда в папской земле в Тольфе на западе Лациума были обнаружены богатые залежи квасцов; несколько тысяч человек приступили к добыче вещества, столь ценимого красильщиками; вскоре рудники стали приносить Святому престолу 100 000 флоринов в год. Пий объявил, что это открытие было чудом, божественным вкладом в турецкую войну.38 Папские земли теперь были самым богатым государством в Италии, второе место занимала Венеция, третье — Неаполь, затем Милан, Флоренция, Модена, Сиена, Мантуя.39

Венеция, видя решительный настрой Папы, ускорила свои приготовления. Другие державы сдерживались или предлагали лишь символическую помощь; сбор налогов для крестового похода почти везде встречал грозное сопротивление. Франческо Сфорца прохладно относился к этому предприятию, поскольку оно обещало укрепить Венецию, выкупив ее потерянные владения и торговлю. Генуя, заложившая восемь трирем, удержала их. Герцог Бургундский убеждал Папу подождать более благоприятного дня. Но Пий объявил, что отправится в Анкону, ожидая там объединения новых папского и венецианского флотов, переправится с ними в Рагузу, присоединится к Скандербегу Боснийскому и Матьяшу Корвину Венгерскому и лично возглавит наступление на турок. Почти все кардиналы протестовали: им не хотелось идти через Балканы; они предупреждали Папу, что Босния кишит еретиками и чумой. Больной понтифик все же принял крест крестоносца, попрощался с Римом, не надеясь увидеть его снова, и отплыл со своим флотом в Анкону (18 июня 1464 года).

Тем временем армии, которые должны были встретить его, исчезли, словно по восточной магии; войска, обещанные Миланом, не пришли; те, что прислала Флоренция, были так плохо оснащены, что оказались бесполезными; когда Пий достиг Анконы (19 июля), он обнаружил, что большинство крестоносцев, собравшихся там, дезертировали, устав от ожидания и беспокойства за еду. В венецианском флоте при выходе из лагун вспыхнула чума, что привело к задержке на двенадцать дней. Разбитый исчезновением своих армий и непоявлением венецианской армады, Пий томился в Анконе, больной на грани смерти. Наконец флот был замечен; папа отправил свои галеры навстречу им, а себя перенес к окну, из которого мог видеть гавань. Когда объединенный флот появился в поле зрения, он умер (14 августа 1464 года). Венеция отозвала свои корабли, оставшиеся солдаты разбежались, крестовый поход потерпел крах. Блестящий и разносторонний альпинист, жаждавший успеха за успехом, достиг трона престолов, украсил его городской ученостью и христианской доброжелательностью и до дна испил желчь неудач, унижений и поражений; но он искупил ошибки юности преданностью зрелости и посрамил цинизм своих сверстников благородством своей смерти.

Жизнь великих людей часто напоминает нам о том, что характер человека может формироваться и после его смерти. Если правитель угождает летописцам, они могут вознести его к посмертной святости; если он оскорбляет их, они могут поджарить его труп на вертеле с ядом или поджарить его до темной бесславности в горшке с чернилами. Павел II поссорился с Платиной; Платина написал биографию, от которой зависит большинство оценок Павла, и передал его потомкам как чудовище тщеславия, помпезности и жадности.

В обвинении была доля правды, но не больше, чем можно найти в любой биографии, не приправленной милосердием. Пьетро Барбо, кардинал Сан-Марко, гордился своей красивой внешностью, как и почти все мужчины. Когда его избрали папой, он предложил, вероятно, в шутку, называться Формозусом — красавцем; он позволил себя отговорить и принял титул Павла II. Простой в личной жизни, но знающий гипнотическое воздействие великолепия, он держал роскошный двор и с дорогим гостеприимством принимал своих друзей и гостей. Вступая в избранный им конклав, он, как и другие кардиналы, обязался в случае избрания вести войну с турками, созвать генеральный собор, ограничить число кардиналов двадцатью четырьмя, а число папских родственников среди них — одним, не делать кардиналом никого моложе тридцати лет и советоваться с кардиналами при всех важных назначениях. Избранный Павел отверг эти капитуляции как отменяющие освященные временем традиции и полномочия. Он утешил кардиналов, увеличив их годовой доход до 4000 флоринов (100 000 долларов?). Сам он, выходец из меркантильной семьи, наслаждался надежностью флоринов, дукатов, скуди и драгоценных камней, в луче света которых хранилось целое состояние. Он носил тиару, которая по своей ценности превосходила дворец. Будучи кардиналом, он не давал покоя ювелирам заказами на драгоценности, медали и камеи; их, а также дорогостоящие реликвии классического искусства он собрал в роскошном дворце Сан-Марко, который построил для себя у подножия Капитолия.* При всей своей щедрости он не опускался до симонии, пресекал продажу индульгенций и управлял Римом справедливо, если не сказать милосердно.

Больше всего он запомнился своей ссорой с римскими гуманистами. Некоторые из них были секретарями папы или кардиналов; большинство занимали менее достойные должности аббревиаторов — составителей кратких сообщений или хранителей записей для курии. То ли в целях экономии, то ли чтобы избавить Коллегию аббревиаторов от пятидесяти восьми сиенцев, которых назначил в нее Пий II, Павел распустил всю группу, передал ее работу другим департаментам и оставил около семидесяти гуманистов без работы или на менее прибыльных должностях. Самым красноречивым из этих уволенных гуманистов был Бартоломмео де' Сакки, получивший латинское имя Платина от своего родного города Пьядена близ Кремоны. Он обратился к Папе с просьбой вернуть уволенных на работу; когда Павел отказался, он написал ему письмо с угрозами. Павел арестовал его и четыре месяца держал в Сант-Анджело, закованным в тяжелые цепи. Кардинал Гонзага добился его освобождения, но Платина, по мнению Павла, должен быть начеку.

Лидером гуманистов в Риме был Юлио Помпонио Лето, предположительно, родной сын князя Сансеверино из Салерно. Приехав в Рим в юности, он пристал к Валле в качестве ученика и сменил его на посту профессора латыни в университете. Он настолько увлекся языческой литературой, что жил и творил не в Риме Николая V или Павла II, а в Риме Катонов или Цезарей. Он был первым редактором сельскохозяйственной классики Варро и Колумеллы и неукоснительно следовал их наставлениям в уходе за своим виноградником. Он довольствовался ученой бедностью, половину времени проводил среди исторических руин, плакал над их разорением и запустением, латинизировал свое имя до Pomponius Laetus и ходил на занятия в древнеримской одежде. Едва ли какой-нибудь зал мог вместить толпу, которая собиралась на рассвете, чтобы послушать его лекции; некоторые студенты приходили в полночь, чтобы занять место. Он презирал христианскую религию, осуждал ее проповедников как лицемеров и обучал своих учеников стоической, а не христианской морали. Его дом был музеем римских древностей, местом встреч студентов и преподавателей римской литературы. Около 1460 года он организовал их в Римскую академию, члены которой приняли языческие имена, давали такие имена своим детям при крещении, променяли христианскую веру на религиозное поклонение гению Рима, ставили латинские комедии и отмечали годовщину основания Рима языческими церемониями, в которых действующие лица назывались sacerdotes, а Лаэтус — pontifex maximus. Некоторые энтузиасты мечтали о восстановлении Римской республики.40

В начале 1468 года некий гражданин предъявил папской полиции обвинение в том, что Академия готовит заговор с целью низложения и ареста Папы. Некоторые кардиналы поддержали это обвинение и заверили понтифика, что в Риме ходят слухи, предрекающие его скорую смерть. Павел приказал арестовать Лаэтуса, Платину и других лидеров Академии. Помпоний написал смиренные извинения и признания в ортодоксальности; после должного наказания он был освобожден и возобновил чтение лекций, но с такой тщательностью, что когда он умер (1498), на его похоронах присутствовали сорок епископов. Платина пытали, чтобы получить доказательства заговора; таких доказательств нигде не нашли, но Платина, несмотря на дюжину писем с извинениями, продержали в тюрьме целый год. Павел постановил распустить Академию как гнездо ереси и запретил преподавать языческую литературу в школах Рима. Его преемник разрешил Академии вновь открыться в реформированном виде и передал раскаявшемуся Платине руководство Ватиканской библиотекой. Там Платина нашел материалы для своих графических и изящных биографий пап (In vitas summorum pontificum); и когда он пришел к Павлу II, он отомстил. Его обвинение с большей справедливостью можно было бы отнести к Сиксту IV.

Из восемнадцати кардиналов, собравшихся для выбора нового понтифика, пятнадцать были итальянцами, Родриго Борджиа — испанцем, д'Эстутевиль — французом, Бессарион — греком. Один из участников позже описал избрание кардинала Франческо делла Ровере как результат «интриг и подкупа» (ex artibus et corruptelis).41 но, похоже, это означало лишь то, что различные должности были обещаны разным кардиналам за их голоса. Новый папа иллюстрировал восхитительное равенство возможностей (среди итальянцев) достичь папства. Он родился в крестьянской семье в Пекориле, недалеко от Савоны. В детстве он неоднократно болел, и мать посвятила его в святые Франциски, молясь о его выздоровлении. В девять лет он был отправлен во францисканский монастырь, а позже вступил в орден миноритов. Некоторое время он служил воспитателем в семье делла Ровере, чье имя он взял себе в качестве собственного. Он изучал философию и теологию в Павии, Болонье и Падуе и преподавал их там и в других местах в таких переполненных классах, что почти все ученые итальянцы следующего поколения, как говорят, были его учениками.

Когда в возрасте пятидесяти семи лет он стал Сикстом IV, его репутация была репутацией ученого, отличавшегося образованностью и честностью. Почти в одночасье, в результате одной из самых странных трансформаций в папской истории, он стал политиком и воином. Посчитав Европу слишком разделенной, а ее правительства слишком коррумпированными для крестового похода против турок, он решил ограничить свои светские усилия Италией. Разумеется, и там его ждал раскол: в Папских государствах власть папы в значительной степени попиралась местными правителями, в Лациуме знатные особы игнорировали папскую власть, а в Риме толпа была настолько беспорядочной, что во время его коронации закидала камнями его литавры в гневе на давку, вызванную остановкой кавалькады. Сикст предложил восстановить порядок в Риме, возродить легатскую власть в папских государствах и подчинить Италию объединяющему правлению папы.

Окруженный хаосом, недоверчивый к чужакам и подверженный семейным привязанностям, Сикст назначал своих алчных племянников на должности, связанные с властью и доходами. Главным проклятием его понтификата стало то, что те, кого он любил больше всего, оказались хуже всех и так подло воспользовались своим положением, что вся Италия стала их презирать. Любимым племянником был Пьетро (или Пьеро) Риарио, молодой человек, обаятельный, остроумный, обходительный, щедрый, но настолько любящий роскошь и чувственные наслаждения, что даже богатые бенефиции, пожалованные ему папой, не смогли удовлетворить вкусы этого бывшего монаха. Сикст сделал его кардиналом в двадцать пять лет (1471), дал ему епископства Тревизо, Сенигаллии, Спалато, Флоренции и другие титулы, с общим доходом в 60 000 дукатов (1 500 000 долларов?) в год. Пьетро тратил все и даже больше — на серебряные и золотые сосуды, изысканные одежды, гобелены, вышивки, вычурную свиту, дорогие публичные игры, покровительство художников, поэтов и ученых. Празднества, включая банкет, длившийся шесть часов, с которым он и его кузен Джулиано приветствовали в Риме дочь Ферранте Элеонору, ознаменовали собой пик экстравагантности, равного которому не было со времен Лукулла или Нерона. Окрыленный властью, Пьетро совершил триумфальное турне по Флоренции, Болонье, Ферраре, Венеции и Милану, везде пользуясь царскими почестями как принц крови, демонстрируя своим любовницам дорогие наряды и строя планы стать папой римским после или до смерти своего дяди. Но по возвращении в Рим он умер (1474) от своих излишеств в возрасте двадцати восьми лет, истратив за два года 200 000 дукатов и задолжав еще 60 000.42 Его брат Джироламо стал командующим папскими войсками и повелителем Имолы и Форли; мы уже рассказывали о нем. Другой племянник, Леонардо делла Ровере, стал префектом Рима, а когда он умер, его сменил брат Джованни. Самым выдающимся из этих бесчисленных племянников был Джулиано делла Ровере, о котором мы расскажем в главе о Юлии II; его жизнь была достаточно достойной, и он возвысился до папства, преодолев все препятствия силой ума и характера.

Планы Сикста по укреплению папского государства беспокоили другие правительства Италии. Лоренцо Медичи, как мы уже рассказывали, задумал заполучить Имолу для Флоренции; Сикст переиграл его и заменил Медичи на Пацци в качестве банкиров папства; Лоренцо пытался разорить Пацци, а они пытались убить его. Сикст согласился на заговор, но отверг убийство; «Идите и делайте, что хотите», — сказал он заговорщикам, — «если не будет убийств».43 В результате началась война, которая продолжалась (1478–80 гг.) до тех пор, пока турки не стали угрожать захватить Италию. Когда эта опасность миновала, Сикст смог возобновить освобождение папских земель. В конце 1480 года диктаторская династия Орделаффи угасла в Форли, и жители попросили Папу взять город под свой контроль; Сикст велел Джироламо управлять Имолой и Форли вместе. Джироламо предложил взять Феррару и уговорил Сикста и Венецию объединиться в войне против герцога Эрколе (1482). Неаполитанский Ферранте послал войска на защиту своего зятя; Флоренция и Милан также помогли Ферраре; и Папа, начавший свое правление с планов по установлению мира в Европе, обнаружил, что вверг всю Италию в войну. Притесняемый Неаполем на юге, Флоренцией на севере и беспорядками в Риме, Сикст после года хаоса и кровопролития пришел к соглашению с Феррарой. Когда венецианцы отказались последовать его примеру, он отлучил их от церкви и вместе с Флоренцией и Миланом начал войну против своего покойного союзника.

Столичные дворяне сочли оправданным возобновить свои бурные междоусобицы благодаря примеру воинственного понтифика. В Риме было принято грабить дворец кардинала, только что избранного на папский престол. Во время такого обхода дворца одного из кардиналов делла Ровере молодой аристократ Франческо ди Санта Кроче был ранен членом семьи делла Валле. Юноша отомстил, перерезав сухожилие на пятке делла Валле; родственники делла Валле отомстили ему, отрубив голову Франческо; Просперо ди Санта Кроче отомстил Франческо, убив Пьеро Маргани. Вражда распространилась по городу: Орсини и папские войска поддерживали Санта-Кроче, Колонна защищал Валле. Лоренцо Оддоне Колонна был схвачен, предан суду, пытками вырвал признание и был предан смерти в Сант-Анджело, хотя его брат Фабрицио сдал Сиксту две крепости Колонна в надежде, что Лоренцо пощадят. Просперо Колонна присоединился к Неаполю в войне против папы, разорял Кампанью, совершал набеги на Рим. Сикст поручил Роберто Малатеста из Римини возглавить папские войска, Роберто разбил неаполитанцев и Колонну при Кампо-Морто, вернулся в Рим с победой и умер от лихорадки, подхваченной в болотах Кампаньи. Его место занял Джироламо Риарио, и Сикст официально благословил артиллерию, которую его племянник направил против цитаделей Колонны. Но в то время как дух Папы желал войны, его тело разрушалось под тяжестью следующих друг за другом кризисов. В июне 1484 года он тоже слег с лихорадкой. 11 августа к нему пришло известие о том, что его союзники заключили мир с Венецией вопреки его протестам; он отказался ратифицировать его. На следующий день он умер.

Сикст был во многом предвосхищением Юлия II, как Джироламо Риарио репетировал карьеру Цезаря Борджиа. Суровый имперский священник, любивший войну, искусство и власть, Сикст преследовал свои цели без угрызений совести и изящества, но с дикой энергией и непоколебимым мужеством до конца. Как и у последующих пап-воинов, у него были враги, которые пытались ослабить его оружие, очернив его имя. Некоторые сплетники объясняли его щедрую поддержку Пьетро и Джироламо Риарио тем, что они были его сыновьями;44 Другие, как Инфессура, называли их его любовниками и без колебаний называли Папу «содомитом».45* Картина и без этих невероятных и ничем не подкрепленных обвинений достаточно плоха. Истощив на своих племянников казну, которую Павел II оставил полной, Сикст финансировал свои войны, продавая церковные должности тому, кто больше заплатит. Враждебно настроенный венецианский посол цитирует его слова о том, что «папе нужны только перо и чернила, чтобы получить любую сумму, которую он пожелает»;47 Но это в равной степени относится и к большинству современных правительств, чьи облигации, приносящие проценты, во многом соответствуют синекурам, продаваемым папами. Сикст, однако, не удовлетворился этой схемой. На протяжении папских государств он сохранял монополию на продажу кукурузы; лучшее он продавал за границу, а остальное — своему народу, получая хорошую прибыль.48 Он научился этому трюку у других правителей своего времени, таких как Ферранте Неаполитанский; предположительно, он брал не больше, чем это делали бы частные грабители, поскольку, согласно неписаному закону экономики, цена товара зависит от доверчивости покупателя; но бедняки простительно роптали при мысли, что их голод питает роскошь риариев. Несмотря на эти и другие способы увеличения доходов, Сикст оставил после себя долги на общую сумму 150 000 дукатов ($3 750 000?).

Значительная часть его доходов была потрачена на искусство и общественные работы. Он безуспешно пытался осушить ядовитые болота вокруг Фолиньо и, по крайней мере, мечтал осушить Понтийские болота. Он выровнял, расширил и вымостил основные улицы Рима, улучшил водоснабжение, восстановил мосты, стены, ворота и башни, перекинул через Тибр мост Понте Систо, носящий его имя, построил новую Ватиканскую библиотеку и Сикстинскую капеллу над ней, основал Сикстинский хор и перестроил разрушенный госпиталь Санто-Спирито, главная палата которого, длиной 365 футов, вмещала тысячу пациентов. Он реорганизовал Римский университет и открыл для публики Капитолийский музей, основанный Павлом II; это был первый публичный музей в Европе. Во время его понтификата, в основном под руководством Баччо Понтелли, были возведены церкви Санта-Мария-делла-Паче и Санта-Мария-дель-Пополо, а многие другие отремонтированы. В Санта-Мария-дель-Пополо Мино да Фьезоле и Андреа Брегно изваяли благородную гробницу для кардинала Кристофоро делла Ровере (ок. 1477); а в Санта-Мария-ин-Аракоэли Пинтуриккьо изобразил карьеру Сан-Бернардино из Сиены в одних из лучших фресок в Риме (ок. 1484).

Сикстинская капелла была спроектирована Джованнино де Дольчи, просто и незатейливо, для полуприватного поклонения пап и высшей церковной знати. Она была украшена мраморной ширмой-святилищем работы Мино да Фьезоле и просторными фресками, повествующими на южной стене о сценах из жизни Моисея, а на северной — о соответствующих сценах из жизни Христа. Для этих росписей Сикст призвал в Рим величайших мастеров того времени: Перуджино, Синьорелли, Пинтуриккьо, Доменико и Бенедетто Гирландайо, Боттичелли, Козимо Розелли и Пьеро ди Козимо. Сикст предложил дополнительную награду за лучшую картину из пятнадцати, написанных этими людьми. Розелли, зная о своей неполноценности в дизайне, решил сделать ставку на блестящую раскраску; его коллеги-художники смеялись над его щедрым использованием ультрамарина и золота, но Сикст отдал ему приз.

Папа-воин привез в Рим других живописцев и организовал их в защитную гильдию под эгидой Святого Луки. Именно для Сикста Мелоццо да Форли создал свои лучшие работы. Приехав в Рим около 1472 года после обучения у Пьеро делла Франческа, он написал в церкви Санти Апостоли фреску Вознесения, вызвавшую энтузиазм Вазари; все, кроме нескольких фрагментов, исчезло при перестройке церкви (1702f). Милостивы и нежны Ангел и Дева Благовещения в галерее Уффици, но еще прекраснее Ангелы-музыканты — один со скрипкой, другой с лютней — в Ватикане. Шедевр Мелоццо был написан в виде фрески в Ватиканской библиотеке, а затем перенесен на холст. Against the ornate pillars and ceiling of the Library six figures are portrayed with veracity and power: Sixtus seated, massive and regal; at his right the gay Pietro Riario; standing before him the tall dark Giuliano della Rovere; kneeling before him the high-browed Platina, receiving appointment as librarian; and behind him Giovanni della Rovere and Count Girolamo Riario; it is a living picture of an eventful pontificate.

В 1475 году Ватиканская библиотека насчитывала 2527 томов на латинском и греческом языках; Сикст добавил еще 1100 и впервые открыл коллекцию для публики. Он вернул гуманистам благосклонность, хотя платил им с озабоченной нерегулярностью. Он вызвал в Рим Филельфо, и этот воин пера с энтузиазмом восхвалял Папу, пока его годовое жалованье в 600 флоринов (15 000 долларов) не превратилось в задолженность. Из Флоренции в Рим был приглашен Иоаннес Аргиропулос, где его лекции по греческому языку и литературе посещали кардиналы, епископы и иностранные студенты, такие как Рейхлин. Сикст также привез в Рим немецкого ученого Иоганна Мюллера-Региомонтана и поручил ему исправить юлианский календарь; но Мюллер умер через год (1476), и реформу календаря пришлось ждать еще столетие (1582).

Примечательно, что францисканский монах и профессор философии и теологии должен был стать первым секуляризирующим папой эпохи Возрождения — или, точнее, первым папой эпохи Возрождения, чьим главным интересом было утверждение папства в качестве сильной политической власти в Италии. Возможно, за исключением случая с Феррарой, чьи умелые правители исправно платили феодальные подати, Сикст был совершенно оправдан в стремлении сделать папские государства папскими, а Рим и его окрестности — безопасными для пап. История могла бы простить, как она простила Юлия II, его использование войны в этих целях; она могла бы признать, что его дипломатия просто следовала аморальным принципам других государств; но она не находит удовольствия в наблюдении за тем, как папа сговаривается с убийцами, благословляет пушки или ведет войну с тщательностью, которая шокировала его время; смерть тысячи человек при Кампо-Морто была более тяжелой потерей жизней, чем любая битва, которая еще велась в Италии эпохи Возрождения. Нравственность римского двора еще больше снизилась из-за безрассудного непотизма и откровенного симонизма, а также дорогостоящих непристойных празднеств его родни; этими и другими способами Сикст IV проложил путь Александру VI и способствовал — как он и отреагировал — моральному распаду Италии. Именно Сикст назначил Торквемаду главой испанской инквизиции; именно Сикст, спровоцированный яростью и свободой римской сатиры, дал инквизиторам в Риме право запрещать печатать любую книгу, которая им не понравится. После смерти он мог бы признать множество неудач — против Лоренцо, Неаполя, Феррары, Венеции — и даже Колонна еще не была усмирена. Он добился трех значительных успехов: сделал Рим более справедливым и здоровым городом, привнес в него бодрящие нотки нового искусства и вернул папству место среди самых могущественных монархий Европы.

О неудаче Сикста свидетельствует хаос, воцарившийся в Риме после его смерти. Толпы разграбили папские амбары, ворвались в генуэзские банки, напали на дворец Джироламо Риарио. Ватиканские служители лишили Ватикан мебели. Знатные фракции вооружились; на улицах появились баррикады; Джироламо был вынужден прекратить кампанию против Колонны и отвести войска в город; Колонна отвоевал многие из своих цитаделей. В Ватикане был спешно собран конклав, и обмен обещаниями и взятками49 Кардинал Борджиа и кардинал Джулиано делла Ровере добились избрания Джованни Баттиста Чибо из Генуи, который принял имя Иннокентий VIII.

Ему было пятьдесят два года; он был высок и красив, добродушен и миролюбив до покладистой слабости; обладал умеренным умом и опытом; современник описывал его как «не совсем невежественного».50 У него был как минимум один сын и одна дочь, а возможно, и больше;51 Он чистосердечно признал их, а после принятия священнического сана вел явно безбрачную жизнь. Хотя римские острословы сочиняли эпиграммы на его детей, мало кто из римлян обижался на Папу за то, что он был так плодовит в молодости. Но они подняли брови, когда он отпраздновал в Ватикане бракосочетание своих детей и внуков.

На самом деле Иннокентий довольствовался тем, что был дедушкой, наслаждался домашней лаской и покоем. Он дал Полициану двести дукатов за то, что тот посвятил ему перевод Геродота, а в остальном почти не беспокоился о гуманистах. Он неторопливо и по доверенности продолжал ремонт и украшение Рима. Он привлек Антонио Поллайуоло к строительству виллы Бельведер в ватиканских садах, а Андреа Мантенья — к росписи фресок в прилегающей к ней капелле; но по большей части он оставил покровительство в области литературы и искусства магнатам и кардиналам. В таком же настроении гениального laissez-faire он доверил внешнюю политику сначала кардиналу делла Ровере, а затем Лоренцо Медичи. Могущественный банкир предложил свою богато одетую дочь Маддалену в качестве невесты для сына папы Франческетто Чибо; Иннокентий согласился и подписал союз с Флоренцией (1487); после этого он позволил опытному и миролюбивому флорентийцу направлять папскую политику. В течение пяти лет в Италии царил мир.

Эпоха Иннокентия была развлечена одной из самых странных комедий в истории. После смерти Мухаммеда II (1481) его сыновья Баязет II и Джем вели гражданскую войну за османский престол. Потерпев поражение при Брусе, Джем попытался избежать смерти, сдавшись рыцарям Святого Иоанна на Родосе (1482). Их Великий магистр, Пьер д'Обюссон, удерживал его как угрозу для Баязета. Султан согласился выплачивать рыцарям 45 000 дукатов в год, якобы на содержание Джема, а на самом деле как стимул не выставлять Джема претендентом на турецкий султанат и полезным союзником в христианском крестовом походе. Чтобы лучше обезопасить столь выгодного пленника, д'Обюссон отправил его под рыцарскую опеку во Францию. Султан Египта, Фердинанд и Изабелла из Испании, Матиас Корвин из Венгрии, Ферранте из Неаполя и сам Иннокентий предложили д'Обюссону крупные суммы за передачу Джема под их опеку. Папа выиграл, потому что, помимо дукатов, он пообещал Великому магистру красную шапку и помог Карлу VIII Французскому добиться руки и провинции Анны Бретанской. Итак, 13 марта 1489 года «Великий турок», как теперь называли Джема, был сопровожден в княжеской кавалькаде по улицам Рима в Ватикан и получил вежливое и роскошное заточение. Баязет, чтобы убедиться в благородных намерениях Папы, выслал ему трехлетнее жалованье на содержание Джема; а в 1492 году он отправил Иннокентию то, что, по его заверениям, было головкой копья, пронзившего бок Христа. Некоторые кардиналы были настроены скептически, но Папа распорядился, чтобы реликвию доставили из Анконы в Рим; когда она достигла Порта-дель-Пополо, он сам принял ее и торжественно отнес в Ватикан. Кардинал Борджиа подержал ее над головой для народного благоговения, а затем вернулся к своей любовнице.

Несмотря на вклад султана в поддержку Церкви, Иннокентию было трудно сводить концы с концами. Подобно Сиксту IV и большинству правителей Европы, он пополнял свою казну, взимая плату за назначение на должность; найдя это прибыльным, он создал новые должности для продажи. Увеличив число папских секретарей до двадцати шести, он получил 62 400 дукатов; он увеличил до пятидесяти двух штат plumbatores, чьей тяжелой задачей было ставить свинцовую печать на папских декретах, и получил 2500 дукатов с каждого назначенца. Подобная практика могла бы быть не хуже продажи страховых полисов, если бы не то, что занимающие свои посты лица возмещали себе убытки не только жалованьем, но и откровенной продажностью в своих функциях. Например, два папских секретаря признались, что за два года они подделали более пятидесяти папских булл, дающих послабления; разгневанный папа велел повесить и сжечь этих людей за воровство, выходящее за рамки их должности (1489).52 Казалось, что в Риме можно купить все: от судебного помилования до самого папства.53 В недостоверной «Инфессуре» рассказывается о человеке, который совершил кровосмешение с двумя своими дочерьми, затем убил их и был отпущен, заплатив восемьсот дукатов.54 Когда кардинала Борджиа спросили, почему не свершилось правосудие, он, по преданию, ответил: «Бог желает не смерти грешника, а чтобы он заплатил и жил».55 Сын папы, Франческетто Чибо, был беспринципным негодяем; он проникал в частные дома «с дурными целями»; он следил за тем, чтобы из штрафов, взимаемых в церковных судах Рима, значительная часть шла себе, а добычу он тратил на азартные игры. Однажды ночью он проиграл 14 000 дукатов (350 000 долларов) кардиналу Раффаэлле Риарио; тот пожаловался Папе, что его обманули, и Иннокентий попытался вернуть ему эту сумму, но кардинал заявил, что уже потратил ее на огромный дворец делла Канчеллерия, который он строил.56

Секуляризация папства — его поглощенность политикой, войной и финансами — наполнила коллегию кардиналов назначенцами, отмеченными за административные способности, политическое влияние или способность платить за свои шляпы. Несмотря на свое обещание сократить число членов коллегии до двадцати четырех человек, Иннокентий добавил в нее восемь человек, большинство из которых были совершенно непригодны для такого достоинства; поэтому кардинальский титул был присвоен тринадцатилетнему Джованни де Медичи в рамках сделки с Лоренцо. Многие из кардиналов были людьми высокообразованными, благосклонными покровителями литературы, музыки, драмы и искусства. Некоторые из них были святыми. Некоторые из них приняли лишь незначительные ордена и еще не были священниками. Многие из них были откровенно светскими; их политические, дипломатические и фискальные обязанности требовали от них быть людьми мира, способными сравниться по уровню знаний и тонкости с аналогичными чиновниками итальянских или трансальпийских правительств. Некоторые из них подражали римской знати, укрепляли свои дворцы и держали вооруженных людей для защиты от этой знати, римской толпы и других кардиналов.57* Возможно, великий католический историк Пастор слишком суров к ним, учитывая их светские функции:

Низкая оценка, данная Лоренцо Медичи коллегии кардиналов во времена Иннокентия VIII, к сожалению, оказалась слишком обоснованной…. Среди мирских кардиналов наиболее известными были Асканио Сфорца, Риарио, Орсини, Склафенатус, Жан де ла Балуэ, Джулиано делла Ровере, Савелли и Родриго Борджиа. Все они были глубоко заражены коррупцией, царившей в Италии среди высших слоев общества в эпоху Возрождения. Окруженные в своих великолепных дворцах всей самой изысканной роскошью высокоразвитой цивилизации, эти кардиналы вели жизнь светских князей и, казалось, рассматривали свое церковное одеяние просто как одно из украшений своего сана. Они охотились, играли в азартные игры, устраивали роскошные банкеты и развлечения, принимали участие во всем шумном веселье карнавала и позволяли себе максимальную свободу нравов. Особенно это касалось Родриго Борджиа.58

Беспорядок в верхах отражал и усиливал моральный хаос Рима. Насилие, воровство, изнасилования, подкуп, заговоры, месть были в порядке вещей. Каждый рассвет обнаруживал в переулках людей, убитых ночью. Паломников и послов, приближавшихся к столице христианства, сбивали с пути, а иногда и раздевали догола.59 На женщин нападали на улицах или в домах. Из ризницы Санта-Мария-ин-Трастевере был украден кусок Истинного Креста, заключенный в серебро; позже дерево, лишенное оправы, было найдено в винограднике.60 Подобный религиозный скептицизм был широко распространен. Более пятисот римских семей были осуждены за ересь, но отделались штрафами; возможно, наемная Римская курия была предпочтительнее наемных и кровожадных инквизиторов, которые теперь опустошали Испанию. Даже священники сомневались; одного обвинили в том, что он подменил слова о транссубстанциации в мессе своей собственной формулой: «О глупые христиане, которые почитают еду и питье как Бога!»61 По мере того как приближался конец понтификата Иннокентия, появлялись пророки, возвещавшие о надвигающейся гибели; во Флоренции раздался голос Савонаролы, заклеймившего эпоху как эпоху Антихриста.

«20 сентября 1492 года, — рассказывает летописец, — в Риме начались большие волнения, и купцы закрыли свои лавки. Люди, которые были на полях и виноградниках, поспешно вернулись домой, потому что было объявлено, что папа Иннокентий VIII умер».62 О его предсмертных часах рассказывали странные истории: как кардиналы приставили к Джему особую охрану, чтобы Франческо-четто Чибо не присвоил его; как кардиналы Борджиа и делла Ровере едва не сцепились у смертного одра; а сомнительная «Инфессура» является нашим старейшим авторитетом для сообщения, что три мальчика умерли от того, что им дали слишком много своей крови при переливании, призванном оживить умирающего Папу.63 Иннокентий завещал 48 000 дукатов (600 000 долларов?) своим родственникам и скончался. Он был похоронен в соборе Святого Петра, и Антонио Поллайуоло покрыл его грехи великолепной гробницей.

Самый интересный из пап эпохи Возрождения родился в Ксативе, Испания, 1 января 1431 года. Его родители были двоюродными братьями, оба из рода Борхас, семьи с небольшим дворянством. Родриго получил образование в Ксативе, Валенсии и Болонье. Когда его дядя стал кардиналом, а затем папой Каликстом III, перед молодым человеком открылся прямой путь для продвижения по церковной карьере. Переехав в Италию, он повторил свою фамилию Борджиа, в двадцать пять лет был произведен в кардиналы, а в двадцать шесть получил плодотворную должность вице-канцлера — главы всей курии. Он грамотно исполнял свои обязанности, заслужил репутацию администратора, жил воздержанно и завел много друзей среди обоих полов. Он еще не был — до тридцать седьмого года — священником.

Он был так красив в молодости, так привлекателен изяществом манер, чувственной пылкостью и веселым нравом, убедительным красноречием и веселым остроумием, что женщинам было трудно устоять перед ним. Воспитанный в легкомысленной морали Италии XV века и видя, что многие клирики, многие священники позволяли себе женские утехи, этот молодой Лотарио в пурпуре решил насладиться всеми дарами, которыми Бог наделил его и их. Пий II упрекнул его за посещение «нескромного и соблазнительного танца» (1460), но папа принял извинения Родриго и продолжил его службу в качестве вице-канцлера и доверенного помощника.1 В том же году у Родриго родился или родился первый сын, Педро Луис, а также, возможно, его дочь Джиролама, которая вышла замуж в 1482 году;2 Их матери неизвестны. Педро жил в Испании до 1488 года, в том же году приехал в Рим и вскоре после этого умер. В 1464 году Родриго сопровождал Пия II в Анкону и там заразился какой-то незначительной половой болезнью, «потому что, — сказал его врач, — он не спал один».3 Около 1466 года у него возникла более прочная привязанность к Ваноцце де Катанеи, которой тогда было около двадцати четырех лет. К сожалению, она была замужем за Доменико д'Ариньяно, но Доменико бросил ее в 1476 году.4 От Родриго (который стал священником в 1468 году) Ваноцца родила четверых детей: в 1474 году Джованни, в 1476 году Чезаре (которого мы будем называть Цезарем), в 1480 году Лукрецию, в 1481 году Джофре. Эти четверо были приписаны к Ваноцце на ее надгробии, и в то или иное время Родриго признал их своими.5 Столь устойчивое родство предполагает почти моногамный союз, и, возможно, кардиналу Борджиа, по сравнению с другими церковниками, можно приписать определенную домашнюю верность и стабильность.* Он был нежным и благосклонным отцом; жаль, что его усилия по продвижению детей не всегда приносили славу Церкви. Когда Родриго положил глаз на папство, он нашел терпимого мужа для Ваноццы и помог ей добиться процветания. Она дважды овдовела, снова вышла замуж, жила в скромной отставке, радовалась славе и богатству своих детей, оплакивала разлуку с ними, заслужила репутацию благочестивой, умерла в возрасте семидесяти шести лет (1518) и оставила все свое значительное имущество Церкви. Лев X послал своего камергера присутствовать на ее торжественных похоронах.7

Мы должны были бы проявить недостаток исторического чутья, если бы судили Александра VI с точки зрения морали нашего века — или, скорее, нашей юности. Современники считали его допапские сексуальные грехи только канонически смертными, но, в моральном климате того времени, — виниальными и простительными.8 Даже за поколение, прошедшее с момента порицания Пия II до возведения Родриго на папский престол, общественное мнение стало более снисходительным к ненавязчивым сексуальным отступлениям от священнического целибата. Сам Пий II, помимо того, что в досакердотской юности породил несколько детей от любви, в свое время выступал за брак священников; у Сикста IV было несколько детей; Иннокентий VIII привел в Ватикан своего. Некоторые осуждали нравы Родриго, но, видимо, никто не упомянул о них, когда собрался конклав, чтобы выбрать преемника Иннокентия. Пять пап, включая вполне добродетельного Николая V, на протяжении всех этих лет даровали ему выгодные бенефиции, поручали трудные миссии и ответственные посты и, по-видимому (за исключением Пия II), не обращали внимания на его филофобскую пылкость.9 В 1492 году люди заметили, что он был вице-канцлером в течение тридцати пяти лет, назначался и переназначался на эту должность пятью папами подряд и управлял ею с заметным усердием и компетентностью; и что за внешним великолепием его дворца скрывалась удивительная простота личной жизни. Якопо да Вольтерра в 1486 году описывал его как «человека с умом, способным на все, и большим здравомыслием; он — готовый оратор, проницательный и обладает прекрасным умением вести дела».10 Он был популярен среди римлян, развлекая их играми; когда до Рима дошли вести о том, что Гранада пала перед христианами, он устроил в Риме корриду в испанском стиле.

Возможно, кардиналы, собравшиеся на конклав 6 августа 1492 года, также были заинтересованы в его богатстве, ведь за пять администраций он стал самым богатым кардиналом — за исключением д'Эстутевиля — на памяти Рима. Они рассчитывали, что он сделает существенные подарки тем, кто проголосует за него, и он их не подвел. Кардиналу Сфорца он обещал вице-канцлерство, несколько богатых бенефиций и дворец Борджиа в Риме; кардиналу Орсини — кафедру и церковные доходы Картахены, города Монтичелли и Сориано, а также губернаторство в Марке; кардиналу Савелли — Чивиту Кастеллану и епископство Майорки, и так далее; Инфессура описал этот процесс как «евангельскую раздачу Борджиа своих благ бедным».11 Это не было необычной процедурой; каждый кандидат использовал ее на многих конклавах в прошлом, как каждый кандидат использует ее в политике сегодня. Использовались ли при этом денежные взятки, точно неизвестно.12 Решающий голос подал кардинал Герардо, девяносто шести лет от роду, «едва владевший своими способностями».13 Наконец все кардиналы перешли на сторону победителя и сделали избрание Родриго Борджиа единогласным (10 августа 1492 года). Когда его спросили, каким именем он хочет называться папой, он ответил: «Именем непобедимого Александра». Это было языческое начало для языческого понтификата.

Выбор конклава был также выбором народа. Никогда еще папские выборы не вызывали такого ликования,14 ни одна коронация не была столь пышной. Население восхищалось панорамной кавалькадой белых коней, аллегорических фигур, гобеленов и картин, рыцарей и вельмож, войск лучников и турецких всадников, семисот священников, кардиналов, красочно одетых, и наконец самого Александра, шестидесяти одного года, но величественно прямого и высокого, полного здоровья, энергии и гордости, «спокойного лицом и превзойденного достоинством», — сказал один из очевидцев,15 и выглядел как император, даже когда благословлял толпу. Лишь некоторые трезвомыслящие люди, такие как Джулиано делла Ровере и Джованни Медичи, выражали опасения, что новый Папа, известный как любящий отец, будет использовать свою власть для возвеличивания своей семьи, а не для очищения и укрепления Церкви.

Он начал хорошо. За тридцать шесть дней между смертью Иннокентия и коронацией Александра в Риме было совершено двести двадцать известных убийств. Новый папа привел в пример первого пойманного убийцу; преступника повесили, его брата повесили вместе с ним, а его дом снесли. Город одобрил эту суровость; преступность скрылась, порядок в Риме был восстановлен, и вся Италия радовалась, что у руля церкви стоит сильная рука16

Искусство и литература отмечали время. Александр много строил в Риме и за его пределами; финансировал новый потолок для Санта-Мария-Маджоре за счет американского золота, подаренного Фердинандом и Изабеллой; перестроил мавзолей Адриана в укрепленный замок Сант-Анджело и переделал его интерьер, чтобы обеспечить камеры для папских узников и более комфортные покои для измученных пап. Он построил между замком и Ватиканом длинный крытый коридор, который позволил ему укрыться от Карла VIII в 1494 году и спас Климента VII от лютеранской петли во время разграбления Рима. Пинтуриккьо был привлечен для украшения Appartamento Borgia в Ватикане. Четыре из этих шести комнат были отреставрированы и открыты для публики Львом XIII. На люнете в одной из них изображен яркий портрет Александра — счастливое лицо, преуспевающее тело, роскошные одежды. В другой комнате Вазари описал Деву, обучающую Младенца чтению.17 как портрет Джулии Фарнезе, предполагаемой любовницы Папы. Вазари добавляет, что на картине также была изображена «голова папы Александра, обожающего ее», но его изображения там не видно.

Он восстановил Римский университет, призвал в него нескольких выдающихся преподавателей и платил им с неслыханной регулярностью. Ему нравилась драматургия, и он был рад, когда студенты Римской академии ставили комедии и балеты для его семейных праздников. Тяжелой философии он предпочитал легкую музыку. В 1501 году он восстановил цензуру публикаций, издав указ, согласно которому ни одна книга не могла быть напечатана без одобрения местного архиепископа. Однако он предоставил широкую свободу сатире и дискуссиям. Он смеялся над укусами городских остроумцев и отверг предложение Цезаря Борджиа о дисциплинарных взысканиях. «Рим — свободный город, — сказал он феррарскому послу, — где каждый может говорить и писать все, что ему заблагорассудится. Обо мне говорят много плохого, но я не возражаю».18

В первые годы его понтификата управление церковными делами было необычайно эффективным. Иннокентий VIII оставил долг в казне; «потребовались все финансовые способности Александра, чтобы восстановить папские финансы; ему потребовалось два года, чтобы сбалансировать бюджет».18a Штат Ватикана был сокращен, расходы урезаны, но записи велись строго, а зарплаты выплачивались своевременно.19 Александр исполнял трудоемкий религиозный ритуал своего поста с верностью, но с нетерпением занятого человека.20 Его церемониймейстером был немец Иоганн Бурхард, который помог увековечить славу и позор своего работодателя, записав в «Диавиуме» почти все, что он видел, включая многое, что Александр пожелал бы не видеть. Кардиналам папа дал то, что обещал на конклаве, и был еще более щедр к тем, кто, как кардинал Медичи, дольше всех ему противостоял. Через год после своего воцарения он учредил двенадцать новых кардиналов. Некоторые из них были действительно способными людьми; некоторые были назначены по просьбе политических сил, которые было разумно примирить; двое были скандально молоды — пятнадцатилетний Ипполито д'Эсте и восемнадцатилетний Цезарь Борджиа; один из них, Алессандро Фарнезе, был обязан своим возвышением сестре Джулии Фарнезе, которую многие считали любовницей Папы. Остроумные римляне, не предвидя, что однажды провозгласят Алессандро Павлом III, называли его il cardinale della gonnella — кардинал в нижнем белье. Самый сильный из старших кардиналов, Джулиано делла Ровере, с неудовольствием обнаружил, что он, часто правивший Иннокентием VIII, не имеет влияния на Александра, который сделал кардинала Сфорца своим любимым советником. В раздражении Джулиано удалился в свою епископскую резиденцию в Остии и сформировал гвардию из вооруженных людей. Через год он бежал во Францию и попросил Карла VIII вторгнуться в Италию, созвать генеральный совет и низложить Александра как бесстыдного папу-симониста.

Тем временем Александр столкнулся с политическими проблемами папства, оказавшегося между жерновами интриг итальянских держав. Папские государства снова оказались в руках местных диктаторов, которые, называя себя наместниками Церкви, воспользовались возможностью, предоставленной слабостью Иннокентия VIII, чтобы восстановить практическую независимость, которую они или их предшественники потеряли при Альборносе или Сиксте IV. Некоторые папские города были захвачены соседними державами; так, Неаполь взял Сору и Аквилею в 1467 году, а Милан присвоил Форли в 1488 году. Поэтому первой задачей Александра было подчинить эти государства централизованному папскому правлению и налогообложению, как короли Испании, Франции и Англии подчинили себе феодалов. Эту миссию он поручил Цезарю Борджиа, который выполнил ее с такой скоростью и безжалостностью, что Макиавелли застыл в восхищении.

Ближе к Риму и более опасной была неспокойная автономия дворян, теоретически подчиненных, а фактически враждебных и опасных папе. Временная слабость папства со времен Бонифация VIII (ум. 1303) позволила этим баронам сохранить средневековый феодальный суверенитет в своих поместьях, издавая собственные законы, организуя собственные армии, ведя по своему усмотрению частные и безрассудные войны, что разрушало порядок и торговлю в Лациуме. Вскоре после воцарения Александра Франческетто Чибо продал Вирджинио Орсини за 40 000 дукатов (500 000 долларов) поместья, оставленные ему отцом Иннокентием VIII. Но этот Орсини был высшим офицером неаполитанской армии; большую часть денег на покупку он получил от Ферранте;21 В результате Неаполь получил два стратегических опорных пункта на папской территории.22 В ответ Александр заключил союз с Венецией, Миланом, Феррарой и Сиеной, собрал армию и укрепил стену между Сант-Анджело и Ватиканом. Фердинанд II Испанский, опасаясь, что совместное нападение на Неаполь положит конец власти Арагона в Италии, убедил Александра и Ферранте пойти на переговоры. Орсини заплатил папе 40 000 дукатов за право сохранить свои покупки; а Александр обручил своего сына Джофре, которому тогда было тринадцать лет, с Санчией, хорошенькой внучкой неаполитанского короля (1494).

В обмен на счастливое посредничество Фердинанда Александр наградил его двумя Америками. Колумб открыл «Индии» примерно через два месяца после вступления Александра в наследство и подарил их Фердинанду и Изабелле. Португалия претендовала на Новый Свет на основании эдикта Каликста III (1479), который подтверждал ее притязания на все земли на атлантическом побережье. Испания возразила, что в эдикте имелась в виду только восточная часть Атлантики. Государства были близки к войне, когда Александр издал две буллы (3 и 4 мая 1493 года), отводящие Испании все открытия к западу, а Португалии — к востоку от воображаемой линии, проведенной от полюса до полюса в ста испанских лигах к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса, в каждом случае при условии, что открытые земли не были уже заселены христианами и что завоеватели приложат все усилия для обращения своих новых подданных в христианскую веру. Конечно, «пожалование» Папы Римского лишь подтверждало завоевание мечом, но оно сохраняло мир в полуостровных державах. Похоже, никто не считал, что нехристиане имеют какие-либо права на земли, на которых они проживают.

Если Александр мог распределять континенты, то ему было трудно удержать Ватикан. Когда умер Ферранте Неаполитанский (1494), Карл VIII решил вторгнуться в Италию и вернуть Неаполь под власть Франции. Опасаясь низложения, Александр пошел на экстраординарный шаг — обратился за помощью к султану турок. В июле 1494 года он отправил папского секретаря Джорджо Боччардо предупредить Баязета II, что Карл VIII планирует войти в Италию, захватить Неаполь, свергнуть или подчинить себе папу и использовать Джема в качестве претендента на османский престол в крестовом походе на Константинополь. Александр предложил Баязету объединить усилия с папством, Неаполем и, возможно, Венецией против французов. Баязет принял Боччардо с восточной вежливостью и отправил его обратно с 40 000 дукатов, причитающихся на содержание Джема, и с собственным посланником к Александру. В Сенигаллии Боччардо был схвачен Джованни делла Ровере, братом недовольного кардинала; 40 000 дукатов были изъяты вместе с пятью письмами якобы от султана к папе. В одном из них Александру предлагалось предать Джема смерти и отправить труп в Константинополь; по его получении султан выплатит папе 300 000 дукатов (3 750 000 долларов), «на которые ваше высочество сможет купить несколько владений для ваших детей».23 Кардинал делла Ровере передал копии писем французскому королю. Александр утверждал, что кардинал подделал письма и выдумал всю историю. Свидетельства подтверждают подлинность послания Александра к Баязету, но отвергают ответ султана как, вероятно, поддельный.24 Венеция и Неаполь уже вступали в подобные переговоры с турками; позже Франциск I сделает то же самое. Для правителей религия, как и почти все остальное, является инструментом власти.

Карл пришел, прошел через дружественный Милан и испуганную Флоренцию и подошел к Риму (декабрь 1494 года). Колонна поддержала его, подготовив вторжение в столицу. Французский флот захватил Остию — римский порт в устье Тибра — и угрожал прекратить поставки зерна из Сицилии. Многие кардиналы, в том числе Асканио Сфорца, выступили на стороне Карла; Вирджинио Орсини открыл свои замки для короля; половина кардиналов в Риме просила его низложить папу.24a Александр удалился в замок Сант-Анджело и отправил посланников для переговоров с завоевателем. Карл не хотел, пытаясь сместить папу, подстрекать против него Испанию; его целью был Неаполь, о богатстве которого постоянно думали его офицеры. Он заключил мир с Александром при условии беспрепятственного прохода его армии через Лаций, папского прощения профранцузских кардиналов и сдачи Джема. Александр уступил, вернулся в Ватикан, насладился тремя низкопоклонствами Карла перед ним, милостиво не позволил ему целовать папские ноги и получил от короля формальное «повиновение» Франции — то есть все планы по низложению Александра были отменены. 25 января 1495 года Карл отправился в Неаполь, взяв с собой Джема. 25 февраля Джем умер от бронхита. Сплетня гласила, что неуловимый Александр дал ему медленный яд, но никто больше не верит этой версии.25

Как только французы ушли, Александр вновь обрел мужество. Теперь, вероятно, он решил, что для безопасности пап от светского господства необходимы сильные папские государства, хорошая армия и хороший генерал.26 Вместе с Венецией, Германией, Испанией и Миланом он создал Священную лигу (31 марта 1495 года), якобы для взаимной защиты и войны с турками, а втайне для изгнания французов из Италии. Карл понял намек и отступил через Рим в Пизу; Александр, чтобы избежать его, поселился в Орвието и Перудже. Когда Карл бежал обратно во Францию, Александр с триумфом вернулся в Рим. Он потребовал от Флоренции присоединиться к Лиге и изгнать или заставить замолчать Савонаролу, друга Франции и врага папы. Он реорганизовал папскую армию, поставил во главе ее своего старшего сына Джованни и велел ему отвоевать для папства восставшие крепости Орсини (1496). Но Джованни не был полководцем; он потерпел поражение при Сориано, вернулся в Рим с позором и продолжал беспечные галантные похождения, которые, вероятно, и стали причиной его ранней смерти. Тем не менее Александр вернул крепости, проданные Вирджинио Орсини, и отвоевал у французов Остию. Явно одержав победу над всеми препятствиями, он велел Пинтуриккьо написать на стенах папских апартаментов в Сант-Анджело фрески, изображающие триумф папы над королем. Александр был на вершине своей карьеры.

Рим аплодировал ему за внутреннее управление и успешную, хотя и нерешительную дипломатию. Он мягко порицал его за любовные похождения, энергично — за то, что он свивал гнезда для своих детей, горько — за то, что он назначил на должности в Риме множество испанцев, чьи чуждые манеры и речь заставляли итальянцев оскалить зубы. В Рим съехались сто испанских родственников папы; «десяти папств, — сказал один из наблюдателей, — не хватило бы для всех этих кузенов».27 Сам Александр к этому времени был полностью итальянцем по своей культуре, политике и манерам, но он по-прежнему любил Испанию, слишком часто говорил по-испански с Цезарем и Лукрецией, возвел в кардиналы девятнадцать испанцев и окружил себя каталонскими слугами и помощниками. В конце концов ревнивые римляне, наполовину в шутку, наполовину в гневе, прозвали его «папой-марраном».28 подразумевая его происхождение от христианизированных испанских евреев. Александр оправдывался тем, что многие итальянцы, особенно в коллегии кардиналов, оказались ему неверны и что он должен был иметь при себе ядро сторонников, связанных с ним личной преданностью, основанной на осознании того, что он является их единственным защитником в Риме.

Он и европейские принцы вплоть до Наполеона рассуждали аналогичным образом, продвигая родственников на должности, связанные с доверием и властью.* Некоторое время он надеялся, что его сын Джованни поможет ему защитить папские государства, но Джованни унаследовал чувствительность отца к женщинам, не обладая способностью Александра управлять мужчинами. Понимая, что из всех его сыновей только Цезарь обладает железной и желчной хваткой, необходимой для игры в итальянскую политику в ту жестокую эпоху, Александр наделил его лабиринтом бенефиций, доходы от которых должны были финансировать растущее могущество юноши. Даже нежная Лукреция стала инструментом политики и получила должность губернатора города или постель дорогого герцога. Влюбленность Папы в Лукрецию приводила его к таким проявлениям любви, что жестокие сплетники обвиняли его в кровосмешении и представляли его соперником своих сыновей за ее любовь.29 В двух случаях, когда ему приходилось отсутствовать в Риме, Александр оставлял Лукрецию за старшую в своих комнатах в Ватикане, уполномочивая ее открывать его корреспонденцию и заниматься всеми рутинными делами. Подобное делегирование полномочий женщине было частым явлением в правящих домах Италии — в Ферраре, Урбино, Мантуе, — но оно мягко шокировало даже беспечный Рим. Когда Джофре и Санчия прибыли из Неаполя после свадьбы, Цезарь и Лукреция вышли их встречать; затем все четверо поспешили в Ватикан, и Александр был счастлив видеть их рядом с собой. «Другие папы, чтобы скрыть свое бесчестье, — говорит Гиччардини, — называли своих отпрысков племянниками; но Александр с удовольствием дал понять всему миру, что это его дети».30

Город простил Папе его нетронутую Ваноццу, но восхитился его нынешней Джулией. Джулия Фарнезе славилась своей красотой, прежде всего золотыми волосами; когда она распускала их и они свисали к ее ногам, это зрелище могло бы взбудоражить кровь и менее жестоких людей, чем Александр. Друзья называли ее Ла Белла. Санудо говорит о ней как о «любимице Папы, молодой женщине большой красоты и понимания, милостивой и нежной».31 В 1493 году Инфессура описал ее как присутствующую на брачном банкете Лукреции в Ватикане и назвал ее «наложницей» Александра; Матараццо, перуджийский историк, использовал тот же термин для Джулии, но, вероятно, копировал Инфессуру; а флорентийский остроумец в 1494 году назвал ее sposa di Cristo, невестой Христа, фразой, обычно предназначенной для Церкви.32 Некоторые ученые пытаются оправдать Джулию на том основании, что Лукреция, которая стала достойной уважения благодаря исследованиям, оставалась ее подругой до конца, а муж Джулии, Орсино Орсини, построил часовню в честь ее почтенной памяти.33 В 1492 году Джулия родила дочь Лауру, которая официально числилась рожденной от Орсини, но кардинал Алессандро Фарнезе признал девочку ребенком Александра.34* От другой женщины у Папы был загадочный сын, родившийся около 1498 года и известный в дневнике Бурхарда как Infans Romanus.35 Это не точно, но одно больше или меньше вряд ли имеет значение.

Нет сомнений, что Александр был чувственным человеком, полнокровным до такой степени, что безбрачие было ему не свойственно. Когда он давал публичный праздник в Ватикане, на котором была представлена комедия (февраль 1503 года), он урчал от удовольствия, и ему было приятно, что вокруг него толпились прекрасные женщины и грациозно усаживались на пуфики у его ног. Он был мужчиной.

Похоже, он, как и многие священнослужители того времени, считал, что безбрачие было ошибкой Гильдебранда и что даже кардиналу следует разрешить удовольствия и невзгоды женского общества. Он проявлял мужественную нежность к Ваноцце и, возможно, отцовскую заботу о Джулии. С другой стороны, его преданность детям, иногда превалирующая над верностью интересам Церкви, вполне может быть использована для аргументации мудрости канонического права, требующего безбрачия священника.

В эти средние годы своего понтификата, до того как его омрачил Цезарь Борджиа, Александр обладал многими достоинствами. Хотя на публичных мероприятиях он вел себя с гордым достоинством, в частной жизни он был весел, добродушен, сангвиник, жаждал наслаждаться жизнью, мог от души посмеяться, увидев из своего окна шествие людей в масках «с длинными фальшивыми носами огромного размера в форме мужского члена».36 Если верить честному изображению Пинтуриккьо, изображающему его молящимся на стене Аппартаменто, он был уже немного тучным; и все же, по всем сведениям, он жил экономно и питался так просто, что кардиналы избегали его стола.37 Он не жалел себя в управлении, работал до поздней ночи и активно следил за делами Церкви во всем христианстве.

Было ли его христианство притворством? Скорее всего, нет. Его письма, даже те, что касаются Джулии, согреты фразами благочестия, которые не были обязательными в частной переписке.38 Он был настолько человеком действия и так глубоко впитал легкую мораль своего времени, что лишь изредка замечал какие-либо противоречия между христианской этикой и своей жизнью. Как и большинство людей, совершенно ортодоксальных в богословии, он был совершенно мирским в поведении. Похоже, он чувствовал, что в его обстоятельствах папству нужен государственный деятель, а не святой; он восхищался святостью, но считал, что она принадлежит монашеству и частной жизни, а не человеку, вынужденному на каждом шагу иметь дело с хитрыми и корыстными деспотами или беспринципными и вероломными дипломатами. В итоге он перенял все их методы и самые сомнительные приемы своих предшественников на папском престоле.

Нуждаясь в средствах для своего правительства и войн, он продавал должности, забирал поместья умерших кардиналов и в полной мере использовал юбилей 1500 года. Снисхождения и разводы давались как выгодные части политических сделок; так, король Венгрии Ладислав VII заплатил 30 000 дукатов за аннулирование своего брака с Беатриче Неаполитанской; если бы Генрих VIII имел дело с таким Александром, он бы до конца оставался защитником веры. Когда юбилей грозил обернуться финансовым разочарованием, поскольку потенциальные паломники оставались дома, опасаясь грабежей, моровой язвы или войны, Александр, не желая быть обманутым и следуя папским прецедентам, издал буллу (4 марта 1500 года), в которой подробно описал, за какие деньги христиане могут получить юбилейную индульгенцию, не приезжая в Рим, за какую цену кающиеся могут получить отпущение грехов от кровосмесительных браков и сколько должен заплатить клирик, чтобы получить прощение симонии и «неправильности».39 16 декабря он продлил юбилей до Богоявления. Сборщики обещали плательщикам, что средства, собранные к юбилею, будут использованы в крестовом походе против турок; обещание было выполнено в случае польских и венецианских сборов, но Цезарь Борджиа использовал юбилейные поступления для финансирования своих кампаний по восстановлению папских государств.40

Чтобы еще больше отпраздновать юбилей, Александр (28 сентября 1500 года) учредил двенадцать новых кардиналов, за назначение которых заплатили в общей сложности 120 000 дукатов; причем эти повышения, по словам Гиччардини, были сделаны «не из тех, кто имел наибольшие заслуги, а из тех, кто предложил больше денег».41 В 1503 году он назначил еще девять кардиналов за соразмерную цену.42 В том же году он создал ex nihilo восемьдесят новых должностей в курии, и эти места, по словам враждебного венецианского посла Джустиниани, были проданы по 760 дукатов за каждое.43 Один сатирик прикрепил к статуе Пасквино (1503 г.) жгучую пасквинаду:

«ключи, алтари, Александр продает и Христос; с правом, поскольку он заплатил за них».

По каноническому праву имущество, оставленное экклезиастом после его смерти, возвращалось Церкви, за исключением случаев, когда Папа мог разрешить иное.45 Александр регулярно давал такие послабления, за исключением случаев с кардиналами. Под давлением со стороны победоносного, но жадного до денег Цезаря Борджиа, Александр сделал общим принципом присвоение состояний, оставленных высокопоставленными церковниками; таким образом в казну поступали значительные суммы. Некоторые кардиналы ускользали от Папы, делая крупные подарки в ожидании смерти, а некоторые при жизни сознательно растрачивали огромные суммы на свои погребальные памятники. Когда умер кардинал Мичиэль (1503 г.), его дом был немедленно очищен от богатств агентами Папы, которые, если верить Джустиниани, выручили 150 000 дукатов; Александр жаловался, что только 23 832 были наличными.46

Откладывая более подробное рассмотрение предполагаемых отравлений Александром или Цезарем Борджиа высокопоставленных церковников, которые умирали слишком долго, мы можем условно принять вывод последних исследований: «Нет никаких доказательств того, что Александр VI кого-либо отравил».47 Это не совсем оправдывает его; возможно, он был слишком умен для истории. Но он не мог избежать сатириков, памфлетистов и других остроумцев, которые продавали свои смертоносные эпиграммы его противникам. Мы видели, как Саннадзаро изводил папу и сына смертоносными двустишиями во время раздоров между папством и Неаполем. Инфессура служил Колонне своим скандальным пером; а Джеронимо Манчионе стоил полка баронам Савелли. Александр, в рамках своей кампании против знати Кампаньи, издал в 1501 году буллу с подробным описанием преступлений и пороков Савелли и Колонны. Ее преувеличения были превзойдены в знаменитом «Письме к Сильвио Савелли» Манчионе, в котором рассказывалось о пороках и преступлениях Александра и Цезаря Борджиа. Этот документ был широко распространен и во многом способствовал созданию легенды об Александре как о чудовище извращений и жестокости.48 Александр победил в битве мечей, но его благородные враги, не сдерживаемые его врагом папой Юлием II, победили в битве слов и передали свое представление о нем в историю.

Он слишком мало обращал внимания на общественное мнение и редко отвечал на клевету, которая так безжалостно умножала реальность его недостатков. Он был полон решимости построить сильное государство и считал, что это невозможно сделать христианскими средствами. Его использование традиционных инструментов государственного управления — пропаганды, обмана, интриг, дисциплины, войны — должно было оскорбить тех, кто предпочитал христианскую церковь сильной, и тех, кому было выгодно, чтобы папство и папские государства были дезорганизованы и слабы среди римской знати и итальянских держав. Изредка Александр останавливался, чтобы оценить свою жизнь по евангельским стандартам, и тогда он признавал себя симонистом, блудником и даже — через войну — губителем человеческих жизней. Однажды, когда казалось, что его счастливая звезда внезапно упала, и весь его гордый и счастливый мир был разрушен, он потерял свой макиавеллистский аморализм, признался в своих грехах и поклялся исправить себя и Церковь.

Своего сына Джованни он любил даже больше, чем дочь Лукрецию. Когда Педро Луис умер, Александр позаботился о том, чтобы Джованни получил герцогство Гандия в Испании. Мальчика было легко полюбить, он был так красив, добродушен, весел. Влюбленный отец не понял, что юноша создан для Эроса, а не для Марса; он сделал его генералом, а молодой полководец оказался некомпетентным. Джованни считал, что красивая женщина дороже захваченного города. 14 июня 1497 года он ужинал со своим братом Цезарем и другими гостями в доме своей матери Ваноццы. Когда они возвращались, Джованни расстался с Цезарем и остальными, сказав, что хочет навестить одну знакомую даму. Больше его никогда не видели живым. Когда его исчезновение было замечено, встревоженный Папа поднял тревогу. Лодочник признался, что видел тело, брошенное в Тибр в ночь на 14-е; на вопрос, почему он не сообщил об этом, он ответил, что за свою жизнь видел сотню подобных случаев и научился не беспокоиться о них. Реку переплыли, нашли тело, проткнутое в девяти местах; очевидно, на молодого герцога напали несколько человек. Александр был так сломлен горем, что закрылся в отдельной комнате и отказался от еды, а его стоны были слышны на улице.

Он приказал найти убийц, но, возможно, вскоре смирился с тем, что дело так и останется загадкой. Тело было найдено неподалеку от замка Антонио Пико делла Мирандола, чью хорошенькую дочь якобы соблазнил герцог; многие современники, например мантуанский посол Скалона, приписывали смерть бандитам, нанятым графом; и это объяснение до сих пор остается самым вероятным.49 Другие, в том числе флорентийский и миланский послы в Риме, приписывали преступление какому-то члену клана Орсини, в то время враждовавшему с Папой.50 Некоторые скандалисты утверждали, что Джованни занимался любовью со своей сестрой Лукрецией и был убит прислужниками ее мужа Джованни Сфорца.51 В то время никто не обвинял Цезаря Борджиа. Двадцатидвухлетний Цезарь, очевидно, был в лучших отношениях с братом; он был кардиналом и двигался по своей собственной линии; только через четырнадцать месяцев он обратился к военной карьере; он не извлек никакой выгоды из смерти брата; он вряд ли мог предположить, что Джованни оставит его по дороге домой из Ваноццы. Александр, не подозревая Цезаря, назначил его душеприказчиком Джованни. Первое известное упоминание о Цезаре как о возможном убийце встречается в письме феррарского посла Пиньи от 22 февраля 1498 года, через восемь месяцев после события. Только после того, как Цезарь показал свой характер во всей его безжалостной силе, народное мнение связало его с преступлением; тогда Макиавелли и Гвиччардини согласились возложить вину на него. Возможно, он был способен на это на более позднем этапе своего развития, если Джованни противостоял ему в какой-то жизненно важной политике; но в этом конкретном убийстве он был почти наверняка невиновен.52

Когда Папа вновь обрел самообладание, он созвал консисторию кардиналов (19 июня 1497 года), принял их соболезнования, сказал, что «любил герцога Гандии больше всех на свете», и приписал этот удар — «самый тяжелый, который мог постигнуть» его — Богу в наказание за его грехи. Он продолжил: «Мы, со своей стороны, намерены исправить свою жизнь и реформировать церковь….. Отныне бенефиции будут даваться только достойным людям и в соответствии с голосами кардиналов. Мы отказываемся от всякого кумовства. Мы начнем реформу с себя, и так пройдем по всем ступеням Церкви, пока вся работа не будет завершена».53 Для разработки программы реформы был назначен комитет из шести кардиналов. Он усердно трудился и представил Александру буллу о реформе, настолько превосходную, что если бы ее положения были приведены в исполнение, они могли бы спасти Церковь как от Реформации, так и от Контрреформации. Но когда перед Александром встал вопрос о том, как доходы папства, без платы за церковные назначения, могут финансировать папское правительство, он не нашел приемлемого ответа. Тем временем Людовик XII готовил второе французское вторжение в Италию, и вскоре Цезарь Борджиа предложил отвоевать папские государства у их непокорных «викариев». Мечта о мощной политической структуре, которая дала бы Церкви физическое и финансовое влияние на мятежный и изменчивый мир, поглотила дух Папы; он откладывал реформы со дня на день; наконец, он забыл о них под впечатлением от успехов сына, который завоевывал для него королевство и делал его королем во всех смыслах.

У Александра было много причин гордиться своим теперь уже старшим сыном. Цезарь был светловолос и бородат, как и многие италийцы, остроглаз, высок и прям, силен и не ведал страха. О нем, как и о Леонардо, рассказывали, что он мог голыми руками свернуть подкову. Он дико скакал на резвых лошадях, собранных для его конюшни; на охоту он ходил с жадностью гончей, нюхающей кровь. Во время юбилея он поразил толпу, обезглавив быка одним ударом во время боя быков на римской площади; 2 января 1502 года во время официальной корриды, устроенной им на площади Сан-Пьетро, он въехал в загон вместе с девятью другими испанцами и в одиночку атаковал пикой более свирепого из двух быков, выпущенных на волю; Раздевшись, он некоторое время играл на тореро; затем, достаточно доказав свою храбрость и мастерство, он оставил арену профессионалам.54 Он ввел этот вид спорта в Романье, а также в Риме; но после того, как несколько матадоров-любителей получили раны, он был отправлен обратно в Испанию.

Считать его людоедом — значит сильно заблуждаться. Один из современников назвал его «молодым человеком большого и непревзойденного ума и прекрасного нрава, жизнерадостным, даже веселым и всегда в хорошем расположении духа»;55 Другой описывал его как «намного превосходящего по внешности и остроумию своего брата герцога Гандийского».56 Мужчины отмечали его изящество манер, простую, но дорогую одежду, властный взгляд и атмосферу человека, чувствующего, что он унаследовал весь мир. Женщины восхищались им, но не любили его; они знали, что он легко относится к ним и легко отбрасывает их в сторону. Он изучал право в университете Перуджи, и этого было достаточно, чтобы отточить природную проницательность его ума. Он не жалел времени на книги и «культуру», хотя, как и все, время от времени писал стихи; позже он завел в своем штате поэта. Он был разборчив в искусстве; когда кардинал Раффаэлло Риарио отказался купить амура, потому что это был не антиквариат, а работа неизвестного флорентийского юноши Микеланджело Буонарроти, Цезарь дал за него хорошую цену.

Он явно не был создан для церковной карьеры, но Александр, имея в своем распоряжении епископства, а не княжества, сделал его архиепископом Валенсии (1492), а затем кардиналом (1493). Никто не воспринимал такие назначения как религиозные; они служили средством обеспечения дохода для молодых людей, имевших влиятельных родственников, которых можно было подготовить к практическому управлению церковным имуществом и персоналом. Цезарь принимал мелкие ордена, но так и не стал священником. Поскольку каноническое право не допускало бастардов к кардинальскому званию, Александр в булле от 19 сентября 1493 года объявил его законным сыном Ваноццы и д'Ариньяно. Это было неудобно тем, что в булле от 16 августа 1482 года Сикст IV назвал Цезаря сыном «Родриго, епископа и вице-канцлера». Публика подмигивала и улыбалась, привыкшая к тому, что юридические выдумки прикрывают несвоевременные истины.

В 1497 году, вскоре после смерти Джованни, Цезарь отправился в Неаполь в качестве папского легата, и ему довелось короновать короля. Возможно, прикосновение короны будоражило его кровь. По возвращении в Рим он умолял папу позволить ему отказаться от церковной карьеры. Освободить его от нее можно было только через откровенное признание Александра коллегии кардиналов, что Цезарь — его незаконнорожденный сын; так и было сделано, и назначение юного бастарда на кардинальский пост было должным образом признано недействительным (17 августа 1498 года).57 Восстановив свою незаконнорожденность, Цезарь с увлечением включился в политическую игру.

Александр надеялся, что Федериго III, король Неаполя, примет Цезаря в качестве мужа для своей дочери Карлотты, но у Федериго были другие вкусы. Глубоко оскорбленный, Папа обратился к Франции, надеясь заручиться ее помощью в возвращении папских земель. Такая возможность представилась, когда Людовик XII попросил аннулировать брак, который был навязан ему в юности и который, по его утверждению, так и не был заключен. В октябре 1498 года Александр отправил Цезаря во Францию с указом о разводе для короля и 200 000 дукатов, на которые можно было сватать невесту. Довольный разводом и еще более довольный папским разрешением на брак с Анной Бретанской, вдовой Карла VIII, Людовик предложил Цезарю руку Шарлотты д'Альбре, сестры короля Наваррского; кроме того, он сделал Цезаря герцогом Валентинуа и Диуа, двух французских территорий, на которые папство имело некоторые законные притязания. В мае 1499 года новый герцог — Валентино, как его отныне называли в Италии, — женился на доброй, красивой и богатой Шарлотте, и Рим, извещенный об этом Александром, зажег костры ликования по поводу брака своего принца. Этот брак обязывал папство к союзу с королем, который открыто планировал вторгнуться в Италию и захватить Милан и Неаполь. Александр был так же виновен в 1499 году, как Лодовико и Савонарола в 1494-м. Этот союз свел на нет все труды Священной лиги, которую Александр помог сформировать в 1495 году, и подготовил почву для войн Юлия II. Цезарь Борджиа был среди знатных людей, сопровождавших Людовика XII в Милан 6 октября 1499 года; Кастильоне, который был там, описал герцога Валентино как самого высокого и красивого мужчину во всей величественной свите короля.58 Его гордость соответствовала его внешности. На его перстне была надпись: Fays ce que dois, advien que pourra — «Делай, что должен, что бы ни случилось». На его мече были выгравированы сцены из жизни Юлия Цезаря и два девиза: на одной стороне — Alea iacta est — «Жребий брошен»; на другой — Aut Caesar aut nullus — «Либо Цезарь, либо никто».59

В этом смелом юноше и счастливом воине Александр наконец-то нашел полководца, которого давно искал, чтобы возглавить вооруженные силы Церкви в деле отвоевания папских государств. Людовик предоставил три сотни французских копий, набрал четыре тысячи гасконцев и швейцарцев, а также две тысячи итальянских наемников. Это была небольшая армия, с которой можно было одолеть дюжину деспотов, но Цезарь жаждал приключений. Чтобы добавить духовности к военному оружию, папа издал буллу, торжественно объявив, что Катерина Сфорца и ее сын Оттавиано владеют Имолой и Форли — Пандольфо Малатеста владеет Римини — Джулио Варано владеет Камерино — Асторре Манфреди владеет Фаэнцей — Гуидобальдо владеет Урбино — Джованни Сфорца владеет Пезаром — только благодаря узурпации земель, собственности и прав, давно принадлежащих по закону и справедливости церкви; что все они были тиранами, злоупотреблявшими своей властью и эксплуатировавшими своих подданных, и что теперь они должны уйти в отставку или быть изгнаны силой.60 Возможно, как утверждают некоторые, Александр мечтал сварить эти княжества в королевство для своего сына; это маловероятно, поскольку Александр должен был знать, что ни его преемники, ни другие государства Италии не станут долго терпеть узурпацию, более незаконную и нежелательную, чем та, которую она заменила бы. Сам Цезарь, возможно, мечтал о таком завершении; Макиавелли надеялся на это и радовался бы, видя, как столь сильная рука объединяет всю Италию и изгоняет всех захватчиков. Но до конца жизни Цезарь утверждал, что у него нет другой цели, кроме завоевания государств Церкви для Церкви, и он будет довольствоваться тем, что станет правителем Романьи в качестве вассала папы.61

В январе 1500 года Цезарь со своей армией перевалил через Апеннины и подошел к Форли. Имола сразу же сдалась его наместнику, и жители Форли распахнули ворота, чтобы приветствовать его; но Катерина Сфорца, как и двенадцать лет назад, мужественно удерживала цитадель со своим гарнизоном. Цезарь предложил ей легкие условия, но она предпочла сражаться. После непродолжительной осады папские войска прорвались в рокку и предали защитников мечу. Катерину отправили в Рим и поселили как невольную гостью в Бельведерском крыле Ватикана. Она отказалась сложить с себя право управлять Форли и Имолой; попыталась бежать, и ее перевели в Сант-Анджело. Через восемнадцать месяцев ее освободили, и она поступила в женский монастырь. Она была храброй женщиной, но весьма вирагообразной.62 «Она была феодальной правительницей худшего типа, и в ее владениях, как и в других местах Романьи, Цезарь считался мстителем, которому Небо поручило исправить вековой гнет и несправедливость».63

Но первый триумф Цезаря был недолгим. Его иностранные войска взбунтовались, потому что у Цезаря не хватало средств на их оплату; их едва удалось успокоить, когда Людовик XII отозвал французский отряд, чтобы помочь ему вернуть Милан, который на мгновение отвоевал Лодовико. Цезарь повел оставшуюся армию обратно в Рим и получил почти все почести победоносного римского полководца. Александр радовался успехам сына; «Папа, — сообщал венецианский посол, — весел как никогда».64 Он назначил Цезаря папским наместником в завоеванных городах и стал с любовью прислушиваться к советам сына. Поступления от юбилея и продажи красных шапок пополнили казну, и теперь Цезарь мог планировать вторую кампанию. Он предложил Паоло Орсини убедительную сумму, чтобы тот присоединился к папским войскам со своими вооруженными людьми; Паоло пришел, и несколько других вельмож последовали его примеру; этим ловким маневром Цезарь увеличил свою армию и защитил Рим от набегов баронов на время отсутствия папских войск за Апеннинами. Возможно, с помощью подобных же уговоров и обещания добычи он заручился услугами и солдатами Джанпаоло Бальони, повелителя Перуджи, и привлек Вителлоццо Вителли для командования артиллерией. Людовик XII прислал ему небольшой полк улан, но Цезарь больше не зависел от французских подкреплений. В сентябре 1500 года, по настоянию Александра, он атаковал замки, занятые враждебными Колонна и Савелли в Лациуме. Один за другим они сдавались. Вскоре Александр получил возможность совершить безопасное и триумфальное путешествие по регионам, давно потерянным для папства. Везде его встречали с восторгом,65 ведь феодальные бароны не пользовались любовью своих подданных.

Когда Цезарь отправился в свой второй крупный поход (октябрь 1500 года), у него была армия в 14 000 человек, а также свита поэтов, прелатов и проституток для обслуживания его войск. В ожидании его прибытия Пандольфо Малатеста покинул Римини, а Джованни Сфорца бежал из Пезаро; оба города встретили Цезаря как освободителя. В Фаэнце Асторре Манфреди оказал сопротивление, и народ преданно поддержал его. Борджиа предложил щедрые условия, Манфреди их отверг. Осада длилась всю зиму; в конце концов Фаэнца сдалась, пообещав Цезарю снисхождение ко всем. Он красиво обращался с горожанами и так тепло хвалил решительную оборону Манфреди, что побежденный, видимо, влюбился в победителя и остался с ним в качестве члена его штаба или свиты. Так же поступил и младший брат Асторре, хотя оба были вольны отправиться туда, куда пожелают.66 В течение двух месяцев они следовали за Цезарем во всех его странствиях, и к ним относились со всем уважением. Но вдруг, достигнув Рима, они были брошены в замок Сант-Анджело. Там они пробыли год; затем, 2 июня 1502 года, их тела были выброшены в Тибр. Что заставило Цезаря — или Александра — осудить их, неизвестно. Как и сотни других странных событий в истории Борджиа, этот случай остается загадкой, которую могут разгадать только несведущие.

Цезарь, теперь добавивший к своим титулам герцога Романьи, изучил карту и решил выполнить задание, порученное ему отцом. Оставалось взять Камерино и Урбино. Урбино, хотя и несомненно папское по закону, было почти образцовым государством с точки зрения тогдашней политики; казалось позорным низложить столь любимую пару, как Гвидобальдо и Элизабетта, и, возможно, теперь они согласились бы быть папскими викариями как на деле, так и по имени. Но Цезарь утверждал, что город перекрывает ему самый легкий путь к Адриатике и, попав во вражеские руки, может прервать его сообщение с Пезаро и Римини. Мы не знаем, согласился ли с этим Александр; это кажется невероятным, ведь примерно в это время он уговорил Гвидобальдо одолжить папской армии свою артиллерию.67 Более вероятно, что Цезарь обманул папу или изменил свои собственные планы. 12 июня 1502 года, теперь уже с Леонардо да Винчи в качестве главного инженера, он отправился в свой третий поход, направляясь, по-видимому, в Камерино. Внезапно он повернул на север и приблизился к Урбино так быстро, что его неполноценный правитель едва успел скрыться, оставив город без защиты в руках Цезаря (21 июня). Если этот шаг был сделан с ведома и согласия Александра, то это было одно из самых отвратительных предательств в истории, хотя Макиавелли был бы в восторге от его тонкости. Победитель обращался с жителями с кошачьей нежностью, но присвоил себе драгоценную коллекцию произведений искусства павшего герцога и продал ее, чтобы заплатить своим войскам.

Тем временем его генерал Вителли, очевидно, по собственному почину, захватил Ареццо, давно ставший уделом Флоренции. Потрясенная синьория послала епископа Вольтерры с Макиавелли обратиться к Цезарю в Урбино. Тот принял их с успешным обаянием. «Я здесь не для того, чтобы играть в тирана, — сказал он им, — а для того, чтобы истреблять тиранов».68 Он согласился проверить Вителли и вернуть Ареццо в лоно Флоренции; взамен он потребовал определенной политики взаимного дружелюбия между Флоренцией и собой. Епископ счел его искренним, и Макиавелли написал синьору с недипломатичным энтузиазмом:

Этот повелитель великолепен и величественен, и настолько смел, что нет такого великого предприятия, которое не казалось бы ему маленьким. Чтобы добиться славы и владений, он лишает себя покоя, не знает ни опасности, ни усталости. Он прибывает на место, прежде чем его намерения станут понятны. Он пользуется популярностью среди своих солдат и выбирает лучших людей в Италии. Все это делает его победоносным и грозным с помощью вечной удачи.69

20 июля Камерино сдался лейтенантам Цезаря, и папские государства снова стали папскими. Прямо или по доверенности Цезарь дал им такое хорошее управление, которое, казалось, оправдывало его притязания на роль низложителя тиранов; позже все они, кроме Урбино и Фаэнцы, будут оплакивать его падение.70 — Услышав, что Джанфранческо Гонзага (брат Елизаветты и муж Изабеллы) вместе с несколькими другими видными людьми отправился в Милан, чтобы настроить Людовика XII против него, Цезарь поспешил через всю Италию, столкнулся со своими врагами и быстро вернул себе расположение короля (август 1502 года). Стоит отметить, что до этого момента и даже после его самого сомнительного подвига епископ, король и дипломат, позже прославившийся своей тонкостью, должны были восхищаться Цезарем и признавать справедливость его поведения и его целей.

Тем не менее Италия была усеяна людьми, которые молились о его падении. Венеция, хотя и сделала его почетным гражданином (gentiluomo di Venezia), не была рада снова видеть папское государство таким сильным и контролирующим большую часть Адриатического побережья. Флоренцию тревожила мысль о том, что Форли, расположенный всего в восьми милях от флорентийской территории, находится в руках неисчислимого и беспринципного молодого гения государственного и военного искусства. Пиза предложила ему свое правление (декабрь 1502 года); он вежливо отказался; но что, если он изменит свой курс — как на пути в Камерино? Подарки, которые посылала ему Изабелла, возможно, были слепой маскировкой обиды, которую она и Мантуя испытывали против его изнасилования Урбино. Колонна и Савелли, а также в меньшей степени Орсини были разорены его победами и лишь оттягивали время, чтобы создать против него коалицию. Его собственные «лучшие люди», блестяще руководившие его когортами, не были уверены, что в следующий раз он может напасть на их территории, на некоторые из которых претендовала и церковь. Джанпаоло Бальони боялся за свою власть в Перудже, Джованни Бентивольо — в Болонье; Паоло Орсини и Франческо Орсини, герцог Гравины, гадали, сколько времени пройдет, прежде чем Цезарь поступит с кланом Орсини так же, как с Колонной. Вителли, разгневанный тем, что ему пришлось отказаться от Ареццо, пригласил этих людей, а также Оливеротто из Фермо, Пандольфо Петруччи из Сиены и представителей Гвидобальдо на встречу в Ла Маджионе на Тразименском озере (сентябрь 1502 года). Там они договорились направить свои войска против Цезаря, захватить и свергнуть его с престола, положить конец его правлению в Романье и Марках и восстановить лишенных власти лордов. Это был грозный заговор, успех которого должен был поставить крест на самых смелых планах Александра и его сына.

Заговор начался с блестящих побед. При поддержке народа были организованы восстания в Урбино и Камерино; папские гарнизоны были изгнаны; Гвидобальдо вернулся в свой дворец (18 октября 1502 года); повсюду павшие владыки поднимали головы и планировали вернуться к власти. Цезарь внезапно обнаружил, что его лейтенанты не хотят ему подчиняться, а его силы сократились до такой степени, что он не мог удержать свои завоевания. В этот кризисный момент кардинал Феррари умер; Александр поспешил присвоить 50 000 дукатов, оставшихся после него, и продать некоторые из кардинальских бенефиций; вырученные деньги он передал Цезарю, который быстро собрал новую армию в шесть тысяч человек. Тем временем Александр вел индивидуальные переговоры с заговорщиками, давал им честные обещания и вернул к повиновению стольких из них, что к концу октября все они заключили мир с Цезарем; это был удивительный дипломатический подвиг. Цезарь принял их извинения с молчаливым скептицизмом; он отметил, что, хотя Гвидобальдо снова бежал из Урбино, Орсини все еще удерживали крепости герцогства своими войсками.

В декабре лейтенанты Цезаря по его приказу осадили Сенигаллию на Адриатике. Город вскоре сдался, но правитель замка отказался сдавать его иначе как самому Цезарю. В Чезену к герцогу был послан гонец; он поспешил вниз по побережью, за ним следовали двадцать восемь сотен солдат, особо преданных ему. Прибыв в Сенигаллию, он с видимым радушием встретил четырех лидеров заговора — Вителлоццо Вителли, Паоло и Франческо Орсини, а также Оливеротто. Он пригласил их на совещание во дворец губернатора; когда они пришли, он приказал их арестовать, и в ту же ночь (31 декабря 1502 года) Вителли и Оливеротто были задушены. Двух Орсини держали в тюрьме до тех пор, пока Цезарь не смог поговорить с отцом; очевидно, взгляды Александра совпали с мнением сына, и 18 января обоих мужчин предали смерти.71

Цезарь гордился своим умным ударом в Сенигаллии; он считал, что Италия должна благодарить его за то, что он так аккуратно избавил ее от четырех человек, которые были не только феодальными узурпаторами церковных земель, но и реакционными угнетателями беспомощных подданных. Возможно, он чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку оправдывался перед Макиавелли: «Уместно ловить тех, кто доказал, что уже давно стал мастером в искусстве ловить других».72 Макиавелли был полностью согласен с ним и считал Цезаря в это время самым храбрым и мудрым человеком в Италии. Паоло Джовио, историк и епископ, назвал четырехкратное уничтожение заговорщиков bellissimo inganno- «прекраснейшей уловкой».73 Изабелла д'Эсте, играя в безопасность, послала Цезарю поздравления и сотню масок, чтобы развлечь его «после усталости и борьбы этой славной экспедиции». Людовик XII приветствовал переворот как «подвиг, достойный великих дней Рима».74

Теперь Александр мог в полной мере выразить свой гнев по поводу заговора против его сына и отвоеванных городов Церкви. Он утверждал, что у него есть доказательства того, что кардинал Орсини вместе со своими родственниками замышлял убийство Цезаря;75 Он приказал арестовать кардинала и еще нескольких подозреваемых (3 января 1503 года); он захватил дворец кардинала и конфисковал все его имущество. Кардинал умер в тюрьме 22 февраля, вероятно, от волнения и истощения; в Риме предполагали, что папа отравил его. Александр посоветовал Цезарю полностью искоренить Орсини из Рима и Кампаньи. Цезарь не был столь озабочен; возможно, он тоже был измотан; он откладывал возвращение в столицу, а затем с неохотой отправился в путь.76 осаждать могущественную крепость Джулио Орсини в Цери (14 марта 1503 года). В этой осаде — а возможно, и в других — Борджиа использовал некоторые из военных машин Леонардо; одной из них была подвижная башня, вмещавшая триста человек и способная подниматься на вершину вражеских стен.77 Джулио сдался и вместе с Цезарем отправился в Ватикан просить мира; папа даровал его при условии, что все замки Орсини на папской территории будут переданы церкви; так и было сделано. Тем временем Перуджа и Фермо спокойно приняли губернаторов, присланных им Цезарем. Болонья все еще оставалась неискупленной, но Феррара с радостью приняла Лукрецию Борджиа в качестве своей герцогини. Если не считать этих двух крупных княжеств, которые будут занимать преемники Александра, отвоевание папских земель было завершено, и Цезарь Борджиа в двадцать восемь лет оказался правителем королевства, равного по размерам на полуострове только Неаполитанскому королевству. По общему мнению, теперь он был самым выдающимся и могущественным человеком в Италии.

Некоторое время он оставался в Ватикане в непринужденной тишине. Мы должны были ожидать, что в этот момент он пошлет за своей женой, но он этого не сделал. Он оставил ее с семьей во Франции, и она родила ему ребенка во время его войн; иногда он писал ей и посылал подарки, но больше он ее не видел. Герцогиня де Валентинуа вела скромную и уединенную жизнь в Бурже или в замке Ла-Мотт-Феуи в Дофине, с надеждой ожидая, что за ней пришлют или что ее муж приедет к ней. Когда он был разорен и покинут, она пыталась прийти к нему; когда он умер, она завесила свой дом черным и оставалась в трауре по нему до самой смерти. Возможно, он послал бы за ней позже, если бы ему дали больше нескольких месяцев покоя; скорее всего, он рассматривал этот брак как чисто политический и не испытывал никаких обязательств по нежности. По-видимому, в нем была лишь малая толика нежности, и большую ее часть он хранил для Лукреции, которую любил так сильно, как только можно любить женщину. Даже когда он спешил из Урбино в Милан, чтобы обойти своих врагов с Людовиком XII, он значительно отклонился от своего пути, чтобы навестить свою сестру в Ферраре, которая в то время была опасно больна. Возвращаясь из Милана, он снова остановился там, держал ее на руках, пока врачи пускали ей кровь, и оставался с ней до тех пор, пока она не вышла из опасности.78 Цезарь не был создан для брака; у него были любовницы, но недолго; он был слишком поглощен волей к власти, чтобы позволить какой-либо женщине войти в его жизнь.

В Риме он жил уединенно, почти скрытно. Он работал по ночам, а днем его редко видели. Но он много работал, даже в этот период кажущегося отдыха; он внимательно следил за своими ставленниками в государствах Церкви, наказывал тех, кто злоупотреблял своим положением, одного ставленника предал смерти за жестокость и эксплуатацию, и всегда находил время встретиться с людьми, которые нуждались в его указаниях по управлению Романьей или поддержанию порядка в Риме. Те, кто его знал, уважали его проницательный ум, способность вникать в суть дела, использовать любую возможность, которую предоставлял случай, и принимать быстрые, решительные и эффективные меры. Он был популярен среди своих солдат, которые втайне восхищались спасительной строгостью его дисциплины. Они высоко ценили взятки, уловки и обман, с помощью которых он уменьшал число и упорство врагов, а также количество сражений и потерь в войсках.79 Дипломаты с досадой обнаружили, что этот стремительный и бесстрашный молодой генерал способен перехитрить их и уличить в самых тонких хитросплетениях, а в случае необходимости может сравниться с ними по обаянию, такту и красноречию.80

Его склонность к скрытности делала его легкой жертвой для сатириков Италии и для уродливых слухов, которые могли придумывать или распространять враждебные послы или свергнутые аристократы; сегодня невозможно отделить факты от вымысла в этих пышных сообщениях. Одна из любимых историй гласила, что Александр и его сын практиковали арест богатых церковников по сфабрикованным обвинениям и освобождение их при выплате крупных выкупов или штрафов; так, утверждалось, что епископ Чезены за преступление, характер которого не разглашался, был брошен в Сант-Анджело и освобожден при выплате 10 000 дукатов папе.81 Мы не можем сказать, было ли это правосудием или грабежом; справедливости ради следует помнить, что в то время как светские, так и церковные суды имели обыкновение заставлять преступников платить за суд, заменяя дорогостоящее тюремное заключение выгодными штрафами. По словам венецианского посла Джустиниани и флорентийского посла Витторио Содерини, евреев часто арестовывали по обвинению в ереси, и доказать свою ортодоксальность они могли только путем значительных взносов в папскую казну.82 Возможно, но Рим был известен своим относительно приличным отношением к евреям, и ни один еврей не считался еретиком и не подвергался преследованиям инквизиции за то, что он был евреем.

Многие слухи обвиняли Борджиа в отравлении богатых кардиналов, чтобы ускорить возвращение их владений Церкви. Некоторые из таких жертв казались настолько хорошо подтвержденными — скорее повторениями, чем доказательствами, — что протестантские историки, как правило, принимали их на веру вплоть до рассудительного Якоба Буркхардта (1818–97)».83 а католический историк Пастор считал «чрезвычайно вероятным, что Цезарь отравил кардинала Михеля, чтобы получить деньги, которые он хотел получить».84 Этот вывод был основан на том, что при Юлии II (крайне враждебном Александру) иподиакон Акино да Коллоредо, будучи подвергнут пытке, признался, что отравил кардинала Микеля по приказу Александра и Цезаря.85 Историк двадцатого века может быть оправдан за скептическое отношение к признаниям, полученным под пытками. Предприимчивый статистик показал, что смертность среди кардиналов во время понтификата Александра была не выше, чем до или после него;86 но несомненно, что в последние три года правления Рим считал опасным быть кардиналом и богатым.87 Изабелла д'Эсте написала своему мужу, чтобы он был осторожен в своих высказываниях о Цезаре, поскольку «он не гнушается заговорами против тех, кто принадлежит к его собственной крови»;88 По-видимому, она приняла на веру версию о том, что он убил герцога Гандии. Римские сплетники рассказывали о медленном яде, cantarella, основой которого был мышьяк, и который, будучи подсыпанным в виде порошка в пищу или в питье — даже в причастное вино во время мессы, — вызывал неторопливую смерть, которую трудно было связать с человеческой причиной. Сейчас историки обычно отвергают медленные яды эпохи Возрождения как легенду, но считают, что в одном или двух случаях Борджиа отравили богатых кардиналов.89* Дальнейшие исследования могут свести эти случаи к нулю.

О Цезаре рассказывали и худшие истории. Чтобы развлечь Александра и Лукрецию, как нас уверяют, он выпустил во двор нескольких заключенных, приговоренных к смерти, и, находясь в безопасном месте, демонстрировал свое мастерство владения луком, выпуская смертельные стрелы в одного за другим осужденных, которые пытались укрыться от его стрел.90 Единственным авторитетом для нас в этой истории является венецианский посланник Капелло; вероятность того, что Цезарь сделал это, гораздо меньше, чем вероятность того, что дипломат солгал. Многое в истории пап эпохи Возрождения было написано на основе военной пропаганды и дипломатической лжи.

Самый невероятный из ужасов Борджиа появляется в обычно достоверном дневнике церемониймейстера Александра, Бурхарда. Под 30 октября 1501 года в Diarium описывается ужин в апартаментах Цезаря Борджиа в Ватикане, на котором обнаженные куртизанки гонялись за каштанами, разбросанными по полу, а Александр и Лукреция смотрели на это.91 Эта история также появляется у перуджийского историка Матараццо, который взял ее не у Бурчарда (поскольку «Диариум» все еще оставался секретным), а из сплетен, распространявшихся из Рима по всей Италии; по его словам, «об этом было известно далеко и широко».92 Если это так, то странно, что феррарский посол, который в то время находился в Риме и которому позже было поручено расследовать нравственность Лукреции и ее пригодность к браку с Альфонсо, сыном герцога Эрколе, не упомянул об этой истории в своем отчете, но (как мы увидим) дал о ней самый благоприятный отзыв; либо он был подкуплен Александром, либо проигнорировал непроверенные сплетни. Но как эта история попала в дневник Берчарда? Он не утверждает, что присутствовал при этом, и вряд ли мог присутствовать, поскольку был человеком твердых моральных принципов. Обычно он включал в свои записи только те события, свидетелем которых был сам, или те, о которых ему доложили по секрету. Была ли эта история интерполирована в рукопись? От первоначальной рукописи сохранилось только двадцать шесть страниц, и все они относятся к периоду после последней болезни Александра. Из оставшейся части «Диариума» существуют только копии. Все эти копии содержат рассказ. Возможно, она была интерполирована недоброжелательным переписчиком, который решил оживить сухую хронику сочной историей; возможно, Бурхард позволил сплетням проникнуть в свои записи, или же оригинал мог пометить ее как сплетню. Вероятно, в основе истории лежал реальный банкет, а пышная бахрома была добавлена по фантазии или злобе. Флорентийский посол Франческо Пепи, всегда враждебно относившийся к Борджиа, поскольку Флоренция почти всегда враждовала с ними, сообщил на следующий день после инцидента, что накануне вечером Папа засиделся до позднего часа в апартаментах Цезаря, и там были «танцы и смех»;93 О куртизанках не упоминается. Невероятно, чтобы Папа, который в это время прилагал все усилия, чтобы выдать свою дочь замуж за наследника герцогства Феррара, рисковал браком и жизненно важным дипломатическим союзом, позволив Лукреции стать свидетельницей такого зрелища.94

Но давайте посмотрим на Лукрецию.

Александр восхищался, возможно, боялся своего сына, но дочь он любил со всей эмоциональной силой своей натуры. Кажется, он получал огромное удовольствие от ее умеренной красоты, от ее длинных золотистых волос (настолько тяжелых, что от них у нее болела голова), от ритма ее легких танцев,95 и в сыновней преданности, которую она дарила ему через все презрения и утраты, чем он когда-либо получал от прелестей Ваноццы или Джулии. Она не отличалась особой красотой, но в юности ее называли dolce ciera — милое лицо; и среди всей грубости и распущенности своего времени и своего окружения, среди всех разочарований развода и ужаса от того, что ее мужа убили почти на ее глазах, она сохранила это «милое лицо» до самого благочестивого конца, ибо оно было частой темой в ферраресской поэзии. Ее портрет, написанный Пинтуриккьо в апартаментах Борджиа в Ватикане, хорошо согласуется с этим описанием ее юности.

Как и все итальянские девушки, которые могли себе это позволить, она отправилась в монастырь для получения образования. В неизвестном возрасте она перешла из дома своей матери Ваноццы в дом донны Адрианы Мила, двоюродной сестры Александра. Там она завязала дружбу на всю жизнь с невесткой Адрианы Джулией Фарнезе, предполагаемой любовницей ее отца. Одаренная всеми благами, кроме законности, Лукреция росла веселой и жизнерадостной девушкой, и Александр был счастлив ее счастьем.

Беззаботная юность закончилась замужеством. Вероятно, она не обиделась, когда отец выбрал для нее мужа; в те времена это была обычная процедура для всех хороших девушек, и она принесла не больше несчастья, чем наше собственное упование на избирательную мудрость романтической любви. Александр, как и любой правитель, считал, что браки его детей должны отвечать интересам государства; Лукреции это тоже, несомненно, казалось разумным. Неаполь в то время враждовал с папством, а Милан — с Неаполем; поэтому первый брак связал ее в тринадцать лет с Джованни Сфорца, двадцати шести лет, повелителем Пезаро и племянником Лодовико, регента Милана (1493). Александр по-отцовски развлекался, устроив для пары красивый дом во дворце кардинала Дзено, недалеко от Ватикана.

Но Сфорца вынужден был часть времени жить в Пезаро и взял с собой свою юную невесту. Она томилась на этих далеких берегах, вдали от заботливого отца, волнений и великолепия Рима; через несколько месяцев она вернулась в столицу. Позже Джованни присоединился к ней; но после Пасхи 1497 года он остался в Пезаро, а она — в Риме. 14 июня Александр попросил его дать согласие на аннулирование брака на основании импотенции мужа — единственного основания, признанного каноническим правом для аннулирования действительного брака. Лукреция, то ли от горя, то ли от стыда, то ли чтобы обойти скандалистов, удалилась в монастырь.96 Через несколько дней был убит ее брат герцог Гандия, и тонкие умы Рима предположили, что он был убит агентами Сфорца за попытку соблазнить Лукрецию.97 Ее муж отрицал свое бессилие и намекал, что Александр виновен в инцесте с его дочерью. Папа назначил комиссию во главе с двумя кардиналами, чтобы выяснить, был ли этот брак заключен; Лукреция дала клятву, что нет, и они заверили Александра, что она все еще девственница. Лодовико предложил Джованни продемонстрировать свою потенцию перед комиссией, включающей папского легата в Милане; Джованни простительно отказался. Однако он подписал официальное признание того, что брак не был заключен; он вернул Лукреции ее приданое в 31 000 дукатов; и 20 декабря 1497 года брак был аннулирован. Лукреция, не родившая Джованни потомства, родила детей обоим своим последующим мужьям; но третья жена Сфорца в 1505 году родила ему сына, предположительно, от него самого.98

Ранее предполагалось, что Александр расторг брак, чтобы заключить политически более выгодный брак; доказательств этому предположению нет; более вероятно, что Лукреция рассказала жалкую правду. Но Александр не мог позволить ей остаться без мужа. Ища сближения со злейшим врагом папства, Неаполем, он предложил королю Федериго союз Лукреции с доном Альфонсо, герцогом Бишелье, внебрачным сыном наследника Федериго Альфонсо II. Король согласился, и официальная помолвка была подписана (июнь 1498 года). Доверенным лицом Федериго в этом деле был кардинал Сфорца, дядя разведенного Джованни. Лодовико Миланский также подтолкнул Федериго к принятию этого плана.99 Судя по всему, дяди Джованни не испытывали никакого недовольства по поводу аннулирования его брака. В августе свадьба была отпразднована в Ватикане.

Лукреция облегчила ситуацию, влюбившись в своего мужа. Помогло и то, что она могла стать его матерью, ведь ей было уже восемнадцать, а ему — семнадцать. Но их несчастье было важным: политика вошла даже в их брачное ложе. Цезарь Борджиа, отвергнутый в Неаполе, отправился за невестой во Францию (октябрь 1498 года); Александр вступил в союз с Людовиком XII, объявленным врагом Неаполя; молодому герцогу Бишелье становилось все более не по себе в Риме, заполненном французскими агентами; внезапно он бежал в Неаполь. Лукреция была разбита горем. Чтобы успокоить ее и загладить разрыв, Александр назначил ее регентом Сполето (август 1499 года); Альфонсо воссоединился с ней там; Александр навестил их в Непи, успокоил юношу и вернул в Рим. Там Лукреция родила сына, которого назвали Родриго в честь ее отца.

Но их счастье снова было недолгим. То ли потому, что Альфонсо был неконтролируемо вспыльчив, то ли потому, что Цезарь Борджиа символизировал французский союз, Альфонсо воспылал к нему страстной неприязнью, на что Борджиа с презрением ответил. В ночь на 15 июля 1500 года несколько браво напали на Альфонсо, когда он выходил из собора Святого Петра. Он получил несколько ранений, но сумел добраться до дома кардинала Санта-Мария-ин-Портико. Лукреция, вызванная к нему, упала в обморок, увидев его состояние; вскоре она пришла в себя и вместе с сестрой Санчией заботливо ухаживала за ним. Александр послал охрану из шестнадцати человек, чтобы защитить его от дальнейших травм. Альфонсо медленно выздоравливал. Однажды он увидел Цезаря, гуляющего в соседнем саду. Убедившись, что это тот самый человек, который нанял его убийц, Альфонсо схватил лук и стрелы, прицелился в Цезаря и выстрелил на поражение. Оружие почти не попало в цель. Цезарь был не из тех, кто дает врагу второй шанс: он позвал своих стражников и отправил их в комнату Альфонсо, приказав убить его; они прижимали подушку к его лицу, пока он не умер, возможно, на глазах у сестры и жены.100 Александр принял рассказ Цезаря о случившемся, тихо похоронил Альфонсо и сделал все возможное, чтобы утешить безутешную Лукрецию.

Она удалилась в Непи, подписывала свои письма la injelicissima principessa, «самая несчастная принцесса», и заказывала мессы за упокой души Альфонсо. Как ни странно, Цезарь посетил ее в Непи (1 октября 1499 года) всего через два с половиной месяца после смерти Альфонсо и остался на ночь в качестве ее гостя. Лукреция была податлива и терпелива; похоже, она рассматривала убийство своего мужа как естественную реакцию брата на покушение на его жизнь. Похоже, она не верила, что Цезарь нанял неудачливых убийц Альфонсо, хотя это кажется наиболее вероятным объяснением еще одной загадки эпохи Возрождения. В течение всей оставшейся жизни она приводила множество доказательств того, что ее любовь к брату пережила все испытания. Возможно, потому, что он тоже, как и ее отец, любил ее с испанской силой, с умом Рима или, скорее, враждебного Неаполя,101 продолжали обвинять ее в кровосмешении; один синоптик назвал ее «дочерью, женой и невесткой Папы».102 Но и это она переносила со спокойной покорностью. Все исследователи той эпохи теперь согласны с тем, что эти обвинения были жестокой клеветой,103 но подобные клеветы составили ее славу на века.*

То, что Цезарь убил Альфонсо с целью вернуть ее для достижения лучших политических результатов, маловероятно. После периода траура она была предложена Орсини, затем Колонне — вряд ли это столь же выгодный союз, как с сыном наследника неаполитанского престола. Только в ноябре 1500 года мы слышим о том, что Александр предлагает ее герцогу Эрколе Феррарскому за сына Эрколе — Альфонсо;104 и только в сентябре 1501 года она была обручена с ним. Предположительно, Александр надеялся, что Феррара, управляемая зятем, и Мантуя, давно связанная с Феррарой узами брака, будут фактически папскими государствами; Цезарь поддержал этот план, как обеспечивающий большую безопасность его завоеваний и элегантный фон для нападения на Болонью. Эрколе и Альфонсо колебались по причинам, о которых уже говорилось выше. Альфонсо предлагали руку графини Ангулемской, но Александр подкрепил свое предложение обещанием огромного приданого и практической отменой ежегодной дани, которую Феррара платила папству. Тем не менее, вряд ли можно поверить в то, что одна из старейших и наиболее процветающих правящих семей Европы получила бы Лукрецию в жены от будущего герцога, если бы она поверила тем пышным историям, которые распространял интеллектуальный преступный мир Рима. Поскольку ни Эрколе, ни Альфонсо еще не видели Лукрецию, они последовали обычной процедуре, принятой в таких дипломатических отношениях, и попросили посла Феррарезе в Риме прислать им отчет о ее личности, нравах и достижениях. Тот ответил следующим образом:

Превосходные и благородные Эстенси были убеждены в этом и послали великолепный отряд рыцарей, чтобы сопроводить невесту из Рима в Феррару. Цезарь Борджиа снарядил двести кавалеров для ее сопровождения, а также предоставил музыкантов и буффонов для развлечения в тяжелые часы пути. Александр, гордый и счастливый, предоставил ей свиту из 180 человек, включая пять епископов. Специально построенные для поездки автомобили и 150 мулов перевозили ее туалет; в него входило платье стоимостью 15 000 дукатов (187 500 долларов?), шляпка стоимостью 10 000 и 200 лифов по сто дукатов каждый.106 6 января 1502 года, приватно приняв прощание с матерью Ваноццей, Лукреция начала свадебное турне по Италии, чтобы присоединиться к своему жениху. Александр, попрощавшись с ней, переходил от одной точки процессии к другой, чтобы еще раз взглянуть на нее, когда она скакала на своей маленькой испанской лошадке, вся в кожаной и золотой сбруе; он смотрел, пока она и ее свита из тысячи мужчин и женщин не скрылись из виду. Он подозревал, что больше никогда ее не увидит.

Вероятно, Рим еще никогда не был свидетелем такого выезда, а Феррара — такого въезда. После двадцати семи дней пути Лукрецию за городом встречали герцог Эрколе и дон Альфонсо с великолепной кавалькадой, состоящей из вельмож, профессоров, семидесяти пяти конных лучников, восьмидесяти трубачей и фиферов и четырнадцати полов с роскошно одетыми высокородными дамами. Когда процессия достигла собора, с его башен спустились два канатоходца и обратились к Лукреции с комплиментами. Как только герцогский дворец был достигнут, все пленники получили свободу. Народ радовался красоте и улыбкам своей будущей герцогини, а Альфонсо был счастлив, что у него такая великолепная и очаровательная невеста.107

Последние годы жизни Александра были счастливыми и благополучными. Его дочь была выдана замуж в герцогскую семью и пользовалась уважением во всей Ферраре; его сын блестяще справился со своими обязанностями генерала и администратора, а папские государства процветали при прекрасном управлении. Венецианский посол описывает Папу в эти последние годы как веселого и деятельного, по-видимому, совершенно спокойного; «ничто его не беспокоит». 1 января 1501 года ему исполнилось семьдесят лет, но, по словам посла, «кажется, что он молодеет с каждым днем».108

Днем 5 августа 1503 года Александр, Цезарь и некоторые другие обедали под открытым небом на вилле кардинала Адриано да Корнето, неподалеку от Ватикана. Все оставались в саду до полуночи, так как жара в помещении была изнуряющей. 11-го числа на кардинала напала сильная лихорадка, которая продолжалась три дня, а затем пошла на убыль. 12-го числа и Папа, и его сын слегли в постель с лихорадкой и рвотой. В Риме, как обычно, заговорили о яде; мол, Цезарь приказал отравить кардинала, чтобы обеспечить себе состояние; по ошибке отравленную пищу съели почти все гости. Теперь историки согласны с врачами, лечившими Папу, что причиной была малярийная инфекция, вызванная длительным пребыванием на ночном воздухе полуденного Рима.109 В том же месяце малярийная лихорадка уложила половину домочадцев Папы, и многие из этих случаев оказались смертельными;110 В Риме в тот сезон были сотни смертей от той же причины.

Александр тринадцать дней находился между жизнью и смертью, изредка приходя в себя настолько, что возобновлял дипломатические конференции; 13 августа он играл в карты. Врачи неоднократно пускали ему кровь, возможно, даже слишком часто, истощая его природные силы. Он умер 18 августа. Вскоре после этого тело стало черным и фекальным, что придало окраску поспешным слухам о яде. Плотники и носильщики, «шутя и богохульствуя», говорит Берчард, с трудом втиснули разбухший труп в предназначенный для него гроб.111 Сплетни добавляли, что в момент смерти видели маленького дьявола, который уносил душу Александра в ад.112

Римляне радовались уходу испанского папы. Начались беспорядки, «каталонцев» гнали из города или убивали на месте, их дома грабили толпы, сто домов были сожжены дотла. Вооруженные отряды Колонны и Орсини вошли в город 22 и 23 августа, несмотря на протесты коллегии кардиналов. Патриотически настроенный флорентиец Гвиччардини сказал:

Весь город Рим с невероятной быстротой сбежался и столпился вокруг трупа в церкви Святого Петра, не в силах усладить свои взоры видом мертвого змея, который своими неумеренными амбициями и отвратительным вероломством, многочисленными случаями ужасной жестокости и чудовищной похоти, выставив на продажу все без исключения, как священное, так и профанное, опьянил весь мир.113

Макиавелли был согласен с Гиччардини: Александр

Он не делал ничего, кроме обмана, и не думал ни о чем другом в течение всей своей жизни; ни один человек не давал более сильных клятв, чтобы выполнить обещания, которые он впоследствии нарушил. Тем не менее ему все удавалось, ибо он был хорошо знаком с этой частью мира.114

Эти осуждения основывались на двух предположениях: что истории, рассказанные об Александре в Риме, были правдой, и что Александр был неоправдан в методах, которые он использовал для отвоевания папских государств. Католические историки, защищая право Александра на восстановление временной власти папства, в целом присоединяются к осуждению методов и морали Александра. Говорит честный пастор:

Его повсеместно называли чудовищем и приписывали ему всевозможные преступления. Современные критические исследования во многих вопросах оценили его более справедливо и отвергли некоторые из худших обвинений, выдвинутых против него. Но хотя мы должны остерегаться принимать без проверки все истории, рассказанные об Александре его современниками… и хотя горькое остроумие римлян находило свои любимые упражнения в том, чтобы без жалости разрывать его на куски и приписывать ему в популярных пасквинадах и ученых эпиграммах жизнь невероятной мерзости, все же так много против него было ясно доказано, что мы вынуждены отвергнуть современные попытки обелить его как недостойную фальсификацию истины….. С католической точки зрения невозможно слишком строго обвинять Александра.115

Протестантские историки иногда проявляли великодушную снисходительность к Александру. Уильям Роско в своей классической книге «Жизнь и понтификат Льва X» (1827) был одним из первых, кто сказал доброе слово в адрес Папы Борджиа:

Каковы бы ни были его преступления, нет никаких сомнений в том, что они сильно преувеличены. То, что он был предан идее возвеличивания своей семьи и использовал авторитет своего возвышенного положения для установления постоянного господства в Италии в лице своего сына, не подлежит сомнению; но когда почти все государи Европы пытались удовлетворить свои амбиции столь же преступными средствами, кажется несправедливым клеймить характер Александра какой-то особой и исключительной долей позора в этом отношении. В то время как Людовик Французский и Фердинанд Испанский сговорились захватить и разделить Неаполитанское королевство, пример вероломства, который никогда не может быть достаточно порицаем, Александр, несомненно, мог бы считать себя оправданным в подавлении буйных баронов, которые в течение веков раздирали владения Церкви междоусобными войнами, и в подчинении мелких государей Романьи, над которыми он имел признанное главенство, и которые в целом приобрели свои владения средствами столь же неоправданными, как те, которые он принял против них. Что касается столь распространенного обвинения в преступной связи между ним и его собственной дочерью… было бы нетрудно доказать его неправдоподобность. Во-вторых, пороки Александра сопровождались, хотя и не компенсировались, многими замечательными качествами, которые при рассмотрении его характера не должны быть обойдены молчанием….. Даже самые суровые противники признают, что он был человеком возвышенного гения, прекрасной памяти, красноречивым, бдительным и ловким в управлении всеми своими делами.116

Епископ Крейтон подвел итог характеру и достижениям Александра в общем согласии с суждением Роско и гораздо более милосердно, чем Пастор.117 Позднее более благоприятное суждение высказал протестантский ученый Ричард Гарнетт в книге «Кембриджская современная история»:

Характер Александра, несомненно, выиграл от пристального внимания современных историков. Вполне естественно, что человек, обвиненный в стольких преступлениях и, несомненно, ставший причиной многих скандалов, должен был попеременно представать то тираном, то сладострастником. Ни то, ни другое описание ему не подходит. Основой его характера была крайняя буйность натуры. Венецианский посол называет его плотским человеком, не подразумевая ничего морально унизительного, но имея в виду человека сангвинического темперамента, не способного контролировать свои страсти и эмоции. Это вызвало недоумение хладнокровных бесстрастных итальянцев дипломатического типа, преобладавших тогда среди правителей и государственных деятелей, и их опасения неоправданно предвзято отнеслись к Александру, который на самом деле был не менее, а более человечным, чем большинство принцев своего времени. Эта чрезмерная «плотскость» действовала на него и во благо, и во вред. Не сдерживаемый ни моральными угрызениями, ни духовной концепцией религии, он предавался грубой чувственности одного рода, хотя в других отношениях был умерен и воздержан. Под более респектабельным видом семейной привязанности она заставляла его нарушать все принципы справедливости, хотя и здесь он лишь выполнял необходимую работу, которую, как сказал один из его агентов, нельзя было выполнить с помощью «святой воды». С другой стороны, его добродушие и жизнерадостность уберегли его от тирании в обычном смысле этого слова…. Как правитель, заботящийся о материальном благополучии своего народа, он принадлежит к числу лучших представителей своего века; как практический государственный деятель он был равен любому современнику. Но его проницательность была ослаблена отсутствием политической морали; у него не было ничего из той высшей мудрости, которая постигает особенности и предвидит движение эпохи, и он не знал, что такое принцип.118

Те из нас, кто разделяет чувствительность Александра к женским чарам и милостям, не могут найти в себе силы закидать его камнями за его похождения. Его препапские отклонения были не более скандальными, чем у Энея Сильвия, о котором так хорошо отзываются историки, или Юлия II, которого время милостиво простило. Не зафиксировано, чтобы эти два папы так заботились о своих любовницах и детях, как Александр о своих. Действительно, в Александре было что-то семейное и домашнее, что сделало бы его относительно респектабельным человеком, если бы законы Церкви, а также обычаи Италии эпохи Возрождения и протестантских Германии и Англии допускали браки духовенства; его грех был не против природы, а против правила безбрачия, которое вскоре было отвергнуто половиной христианства. Нельзя сказать, что его связь с Джулией Фарнезе была плотской; насколько нам известно, ни Ваноцца, ни Лукреция, ни муж Джулии не высказывали никаких возражений против нее; возможно, это был простой восторг нормального мужчины от соблазна и живости красивой женщины.

Оценивая политику Александра, мы должны различать его цели и средства. Его цели были вполне законными — вернуть «вотчину Петра» (по сути, древний Лациум) от беспорядочных феодальных баронов и отвоевать у узурпировавших ее деспотов традиционные государства Церкви. Для реализации этих целей Александр и Цезарь использовали те же методы, что и все другие государства тогда и сейчас — войну, дипломатию, обман, предательство, нарушение договоров и дезертирство союзников. Отказ Александра от Священной лиги, покупка французских солдат и поддержки ценой сдачи Милана Франции были главными преступлениями против Италии. И те светские средства, которые государства используют и считают необходимыми в беззаконных джунглях международных распрей, оскорбляют нас, когда их применяет папа, приверженный принципам Христа. Какой бы ни была опасность для Церкви стать подвластной какому-либо господствующему правительству — как это случилось с Францией при Авиньоне, — если бы она потеряла свои собственные территории, для нее было бы лучше пожертвовать всей мирской властью и снова стать такой же бедной, как галилейские рыбаки, чем перенимать пути мира для достижения своих политических целей. Приняв их и финансируя их, она приобрела государство и потеряла треть христианства.

Цезарь Борджиа, медленно оправляющийся от той же болезни, что убила Папу, оказался втянут в дюжину непредвиденных опасностей. Кто бы мог предвидеть, что он и его отец окажутся недееспособными в одно и то же время? Пока врачи пускали ему кровь, Колонна и Орсини быстро вернули себе отнятые у них замки; свергнутые владыки Романьи при поддержке Венеции начали возвращать себе свои княжества; а римская толпа, уже вышедшая из-под контроля, могла в любой момент, теперь, когда Александр был мертв, разграбить Ватикан и захватить средства, от которых Цезарь зависел для выплаты жалованья своим войскам. Он послал в Ватикан несколько вооруженных людей; они заставили кардинала Казануову на остриях мечей отдать казну; так Цезарь повторил Цезаря через пятнадцать веков. Они вернули ему 100 000 дукатов золотом и 300 000 дукатов пластин и драгоценностей. В то же время он отправил галеры и войска, чтобы помешать своему сильнейшему врагу, кардиналу Джулиано делла Ровере, добраться до Рима. Он чувствовал, что если ему не удастся убедить конклав избрать папу, благоприятного для него, то он проиграл.

Кардиналы настаивали на том, чтобы войска Цезаря, Орсини и Колонны покинули Рим до того, как будут проведены выборы, не вызывающие опасений. Все три группировки уступили. Цезарь отступил со своими людьми в Чивита-Кастеллана, а кардинал Джулиано вошел в Рим и возглавил в конклаве силы, враждебные всем Борджиа. 22 сентября 1503 года соперничающие фракции Коллегии выбрали кардинала Франческо Пикколомини в качестве компромиссного папы. Он принял имя Пий III, в честь своего дяди Энея Сильвия. Он был человеком образованным и честным, а также отцом большого семейства.119 Ему было шестьдесят четыре года, и он страдал от нарыва на ноге. Он был дружелюбен к Цезарю и позволил ему вернуться в Рим. Но 18 октября Пий III умер.

Цезарь понял, что больше не сможет препятствовать избранию кардинала делла Ровере, который, несомненно, был самым способным человеком в Коллегии. В частной беседе с Джулиано Цезарь добился очевидного примирения: он обещал Джулиано поддержку испанских кардиналов (которые были преданы Цезарю), а Джулиано обещал в случае избрания утвердить его в должности герцога Романьи и командующего папскими войсками. Некоторых других кардиналов Джулиано купил простым подкупом.120 Джулиано делла Ровере был избран папой (31 октября 1503 года) и принял имя Юлий II, как бы говоря, что он тоже будет цезарем, а лучше Александром. Его коронация была отложена до 26 ноября, поскольку астрологи предсказали на этот день благоприятное сочетание звезд.

Венеция не стала ждать счастливой звезды: она захватила Римини, осадила Фаэнцу и подавала все признаки того, что захватит как можно большую часть Романьи, прежде чем церковь сможет организовать свои силы. Юлий велел Цезарю отправиться в Имолу и набрать новую армию для защиты папских земель. Цезарь согласился и отправился в Остию, чтобы оттуда отплыть в Пизу. В Остии он получил послание от папы, в котором тот требовал сдать контроль над крепостями Романьи. Совершив решающую ошибку, свидетельствующую о том, что болезнь лишила его рассудка, Цезарь отказался, хотя должно было быть очевидно, что теперь он имеет дело с человеком, чья воля была по меньшей мере столь же сильна, как и его собственная. Юлий приказал ему вернуться в Рим; Цезарь повиновался и был заключен под домашний арест. Там Гвидобальдо, который теперь не только был восстановлен в Урбино, но и являлся новоназначенным командующим папскими войсками, пришел посмотреть на поверженного Борджиа. Цезарь смирился перед человеком, которого он сверг и обесчестил, передал ему дозоры крепостей, вернул ему драгоценные книги и гобелены, оставшиеся после разграбления Урбино, и попросил его о заступничестве перед Юлием. Чезена и Форли отказались выполнять дозорные слова, пока Цезарь не будет освобожден; Юлий отказался отпустить его, пока Цезарь не убедит замки Романьи подчиниться папе. Лукреция умоляла мужа помочь ее брату; Альфонсо (все еще единственный наследник, а не обладатель герцогского трона) ничего не предпринял. Она обратилась к Изабелле д'Эсте; Изабелла ничего не сделала; вероятно, и она, и Альфонсо знали, что Юлий непоколебим. Наконец Цезарь дал слово сдаться своим верным сторонникам в Романье; папа освободил его, и он бежал в Неаполь (19 апреля 1504 года).

Там его встретил Гонсало де Кордова, который дал ему конспирацию. Смелость вернулась к нему раньше, чем здравый смысл, он организовал небольшой отряд и готовился отплыть с ним в Пьомбино (близ Ливорно), когда был арестован Гонсало по приказу Фердинанда Испанского; «католического короля» побудил к этому Юлий, не желавший, чтобы Цезарь развязал гражданскую войну. В августе Цезарь был перевезен в Испанию и два года просидел там в тюрьме. Лукреция снова добивалась его освобождения, но тщетно. Брошенная жена вступилась за него перед своим братом Жаном д'Альбре, королем Наварры; был разработан план побега, и в ноябре 1506 года Цезарь снова стал свободным человеком при дворе Наварры. Вскоре он нашел возможность отплатить д'Альбре. Граф Лерин, вассал короля, поднял мятеж; Цезарь повел часть армии Жана против крепости графа в Виане; граф предпринял вылазку, которую Цезарь отбил; Цезарь преследовал побежденного слишком безрассудно; граф, получив подкрепление, повернул на него, немногочисленные войска Цезаря бежали; Цезарь, с единственным спутником, стоял на своем и сражался, пока не был изрублен и убит (12 марта 1507 года). Ему был тридцать один год.

Это был достойный конец сомнительной жизни. В Цезаре Борджиа есть много такого, что мы не можем принять: его наглая гордыня, пренебрежение к верной жене, отношение к женщинам как к орудиям мимолетного удовольствия, иногда жестокость к врагам — например, когда он приговорил к смерти не только Джулио Варано, лорда Камерино, но и двух сыновей Джулио, и, по-видимому, приказал убить двух Манфреди; жестокость, позорно сравнимая со спокойной милостью человека, имя которого он носил. Обычно он действовал по принципу, что достижение его цели оправдывает любые средства. Он оказался окружен ложью, и ему удавалось лгать лучше других, пока Юлий не солгал ему. Он почти наверняка был невиновен в смерти своего брата Джованни; возможно, именно он натравил бандитов на герцога Бишелье. Ему не хватало — возможно, из-за болезни — сил, чтобы мужественно и с достоинством встретить свои собственные несчастья. Только его смерть внесла в его жизнь отблеск благородства.

Но даже у него были достоинства. Он должен был обладать необычайными способностями, чтобы так быстро подняться по карьерной лестнице, так легко научиться искусству руководства, ведения переговоров и войны. Поставив перед собой сложную задачу восстановить папскую власть в папских государствах, имея в своем распоряжении лишь небольшое войско, он выполнил ее с удивительной быстротой, мастерством стратегии и экономией средств. Наделенный правом управлять, а также завоевывать, он обеспечил Романье самое справедливое правление и самый процветающий мир, которыми она наслаждалась на протяжении веков. Приказав очистить Кампанью от мятежных и беспокойных вассалов, он сделал это с быстротой, которую вряд ли смог бы превзойти сам Юлий Цезарь. С такими достижениями он вполне мог играть с мечтой, которую вынашивали Петрарка и Макиавелли: дать Италии, при необходимости путем завоевания, единство, которое позволило бы ей противостоять централизованной силе Франции или Испании.* Но его победы, его методы, его власть, его мрачная секретность, его быстрые неисчислимые атаки сделали его ужасом, а не освободителем Италии. Недостатки его характера разрушили достижения его ума. Его основная трагедия заключалась в том, что он так и не научился любить.

За исключением, опять же, Лукреции. Какой контраст она представляла со своим павшим братом в скромности и благополучии своих последних лет! Та, кто в Риме была предметом и жертвой всех скандалов, в Ферраре была любима народом как образец женской добродетели.121 Там она пыталась забыть все ужасы и невзгоды своего прошлого; она вернула себе, с должной сдержанностью, жизнерадостность своей юности и добавила к ней щедрый интерес к нуждам других. Ариосто, Тебальдео, Бембо, Тито и Эрколе Строцци с удовольствием восхваляли ее в своих стихах; они называли ее pulcherrima virgo, «прекраснейшая дева», и никто и глазом не моргнул. Возможно, Бембо пытался сыграть Абеляра с ее Элоизой, а Лукреция теперь стала чем-то вроде лингвиста, говорила на испанском, итальянском, французском и читала «немного латыни и меньше греческого». Нам говорят, что она писала стихи на всех этих языках.122 Альдус Мануций посвятил ей свое издание поэм Строцци, а в предисловии намекнул, что она предложила ей стать спонсором его большого печатного предприятия.123

Среди всех этих забот она нашла время, чтобы родить своему третьему мужу четырех сыновей и дочь. Альфонсо был доволен ею в своей ненавязчивой манере. В 1506 году, когда ему понадобилось покинуть Феррару, он назначил ее своим регентом; она исполняла свои обязанности с таким благоразумием, что феррарцы были склонны простить Александра за то, что он однажды оставил ее во главе Ватикана.

Последние годы своей короткой жизни она посвятила воспитанию своих детей, а также делам милосердия и благотворительности; она стала благочестивой францисканской терцией. 14 июня 1519 года она родила седьмого ребенка, но он оказался мертворожденным. Она так и не поднялась с больничного ложа. 24 июня в возрасте тридцати девяти лет Лукреция Борджиа, больше грешившая против себя, чем грешившая, скончалась.

Если мы поместим перед собой проницательный и глубокий портрет Юлия II работы Рафаэля, то сразу увидим, что Джулиано делла Ровере был одной из самых сильных личностей, когда-либо занимавших папскую кафедру. Массивная голова, склоненная от усталости и запоздалого смирения, широкий высокий лоб, большой драчливый нос, серьезные, глубоко посаженные, проницательные глаза, сжатые в решимости губы, руки, отягощенные перстнями власти, лицо, мрачное от разочарований власти: это человек, который в течение десятилетия держал Италию в войне и смуте, освободил ее от иностранных армий, снес старый собор Св. Петра, привез в Рим Браманте и сотню других художников, открыл, развил и направил Микеланджело и Рафаэля, а через них подарил миру новый собор Святого Петра, потолок Сикстинской капеллы и станцу Ватикана. Voilà un homme! — вот человек.

Буйный нрав, предположительно, отличал его с первого вздоха. Он родился под Савоной (1443), племянник Сикста IV, достиг кардинальского сана в двадцать семь лет, и в течение тридцати трех лет терзался и ругался в нем, прежде чем его повысили до того, что он долгое время считал своим явным достоинством. Он соблюдал обет безбрачия не больше, чем большинство его коллег;1 Его церемониймейстер в Ватикане позже рассказывал, что папа Юлий не разрешил поцеловать его ногу, потому что она была изуродована ex morbo gallico — французской болезнью.2 У него было три незаконнорожденных дочери,3 но он был слишком занят борьбой с Александром, чтобы найти время для неприкрытой родительской ласки, которая в Александре так оскорбляла заветное лицемерие человечества. Он не любил Александра как испанского злоумышленника, отрицал его пригодность для папства, называл мошенником и узурпатором,4 и делал все возможное, чтобы сместить его, вплоть до приглашения Франции вторгнуться в Италию.

Он казался созданным как фольга и контраст Александру. Папа Борджиа был весел, сангвиник, добродушен (если не считать возможного отравления); Юлий был суров, иовиан, вспыльчив, нетерпелив, легко приходил в гнев, переходил от одной схватки к другой, никогда не был по-настоящему счастлив, кроме как на войне. Александр вел войну по доверенности, Юлий — лично; шестидесятилетний Папа стал солдатом, более непринужденным в военном облачении, чем в понтификальной мантии, любящим лагеря и осаждающим города, наводящим оружие и наносящим удары под его командирским взглядом. Александр умел играть, а Юлий переходил от одного предприятия к другому, никогда не отдыхая. Александр мог быть дипломатом, Юлию же это было чрезвычайно трудно, так как он любил говорить людям то, что о них думает; «часто его язык переходил все границы в своей грубости и жестокости», и «этот недостаток заметно усиливался по мере того, как он становился старше».5 Его мужество, как и его язык, не знало границ; то и дело заболевая во время своих походов, он приводил в замешательство своих врагов, выздоравливая и вновь набрасываясь на них.

Как и Александру, ему пришлось купить нескольких кардиналов, чтобы облегчить себе путь к папству, но он осудил эту практику в булле 1505 года. Если в этом вопросе он не проводил реформ с неудобными осадками, то непотизм он отвергал почти полностью и редко назначал родственников на должности. Однако в продаже церковных привилегий и повышений он последовал примеру Александра, а его раздачи индульгенций разделили со строительством собора Святого Петра гнев Германии.6 Он хорошо распорядился своими доходами, финансировал войну и искусство одновременно и оставил Льву излишки в казне. В Риме он восстановил социальный порядок, который пришел в упадок в последние годы жизни Александра, и управлял государствами Церкви, проводя мудрые назначения и политику. Он позволил Орсини и Колонна вновь занять свои замки и стремился связать эти могущественные семьи узами верности, заключая браки со своими родственниками.

Придя к власти, он обнаружил, что государства Церкви в смятении, а половина работы Александра и Цезаря Борджиа не выполнена. Венеция захватила Фаэнцу, Равенну и Римини (1503); Джованни Сфорца вернулся в Пезаро; Бальони снова стали суверенными в Перудже, а Бентивольи — в Болонье; потеря доходов от этих городов угрожала платежеспособности курии. Юлий согласился с Александром в том, что духовная независимость Церкви требует, чтобы она продолжала владеть папскими государствами; и он начал с ошибки Александра, обратившись за помощью к Франции, а также к Германии и Испании против своих итальянских врагов. Франция согласилась прислать восемь тысяч человек в обмен на три красные шапки; Неаполь, Мантуя, Урбино, Феррара и Флоренция обязались предоставить небольшие отряды. В августе 1506 года Юлий покинул Рим во главе своих скромных сил — четырехсот кавалеристов, швейцарских гвардейцев и четырех кардиналов. Гвидобальдо, восстановленный герцог Урбино, командовал папскими войсками, но папа ехал во главе их лично — зрелище, которого не видели в Италии уже много веков. Джанпаоло Бальони, поняв, что ему не одолеть такую коалицию, приехал в Орвието, сдался Папе и попросил прощения. «Я прощаю твои смертные грехи, — прорычал Юлий, — но если ты совершишь первый венозный грех, я заставлю тебя заплатить за все».7 Доверяя своему религиозному авторитету, Юлий вошел в Перуджу с небольшой охраной и прежде, чем его солдаты смогли добраться до ворот; Бальони мог бы приказать своим людям арестовать его и закрыть ворота, но не посмел. Присутствовавший при этом Макиавелли удивлялся, что Бальони упустил шанс «совершить поступок, который оставил бы вечную память». Он мог бы первым показать священникам, как мало ценится человек, который живет и правит так же, как они. Он совершил бы поступок, величие которого перевесило бы всю его позорность и все опасности, которые могли бы последовать за ним».8 Макиавелли, как и большинство итальянцев, возражал против временной власти папства и против пап, которые были также королями. Но Бальони ценил свою шею, а возможно, и душу, больше, чем посмертную славу.

Юлий провел мало времени в Перудже; его настоящей целью была Болонья. Он провел свою маленькую армию по неровным дорогам Апеннин до Чезены, а затем повернул на Болонью с востока, в то время как французы атаковали ее с запада. Юлий усилил атаку, издав буллу об отлучении от церкви Бентивольи и их приверженцев и предложив полную индульгенцию любому, кто убьет кого-либо из них; это была новая марка войны. Джованни Бентивольо бежал, а Юлий вошел в город, влекомый на плечах людей, и был встречен народом как освободитель от тирании (11 ноября 1506 года). Он приказал Микеланджело сделать его колоссальную статую для портала Сан-Петронио, а затем вернулся в Рим. Там он проехал по улицам в триумфальной машине, и его приветствовали как победившего Цезаря.

Но Венеция все еще удерживала Фаэнцу, Равенну, Римини и не смогла правильно оценить воинственный дух Папы. Рискнув Италией, чтобы получить Романьи, Юлий пригласил Францию, Германию и Испанию помочь ему покорить королеву Адриатики. Позже мы увидим, как энергично они ответили на это в Камбрейской лиге (1508), стремясь не помочь Юлию, а расчленить Италию; присоединившись к ним, Юлий позволил своей оправданной обиде на Венецию победить любовь к Италии. Пока его союзники нападали на Венецию с армиями, Юлий направил против нее одну из самых откровенных булл отлучения и интердикта в истории. Он победил; Венеция вернула Церкви украденные города и приняла самые унизительные условия; ее посланники получили отпущение грехов и снятие интердикта в ходе долгой церемонии, в ходе которой им пришлось испытать свои колени (1510). Сожалея о своем приглашении французам, Юлий теперь изменил свою политику, изгнав их из Италии, и убедил себя в том, что Бог соответствующим образом изменяет божественную политику. Когда французский посол сообщил ему о победе французов над венецианцами и добавил: «На то была воля Бога», Юлий гневно ответил: «На то был воля дьявола!»9

Теперь он обратил свой воинственный взор на Феррару. Это была признанная папская вотчина, но благодаря уступкам Александра при обручении Лукреции она платила папству лишь символическую дань; к тому же герцог Альфонсо, вступив в войну против Венеции по приказу папы, отказался заключить мир по его приказу и остался союзником Франции. Юлий решил, что Феррара должна стать полностью папским государством. Он начал свою кампанию с очередной буллы об отлучении (1510), по которой зять одного папы становился для другого «сыном беззакония и корнем погибели». Без особого труда Юлий с помощью венецианцев взял Модену. Пока его войска отдыхали там, папа совершил ошибку, отправившись в Болонью. Внезапно к нему пришло известие, что французская армия, которой поручено помочь Альфонсу, находится у ворот. Папские войска были слишком далеки, чтобы помочь ему; в Болонье было всего девятьсот солдат, а на жителей города, которых притеснял папский легат кардинал Алидози, нельзя было положиться, чтобы оказать сопротивление французам. Лежа в лихорадке, Юлий на мгновение отчаялся и подумал о том, чтобы выпить яд;10 Он уже собирался подписать унизительный мир с Францией, когда подоспело испанское и венецианское подкрепление. Французы отступили, и Юлий проводил их в путь, с вожделением отлучив от церкви всех и каждого.

Тем временем Феррара так сильно вооружилась, что Юлий посчитал свои силы недостаточными для ее взятия. Чтобы не быть обманутым в военной славе, он лично повел свои войска на осаду Мирандолы, северного форпоста Феррарского герцогства (1511). Хотя ему было уже шестьдесят восемь лет, он топтал глубокий снег, нарушал прецеденты, проводя кампании зимой, председательствовал на стратегических советах, руководил операциями и установкой пушек, инспектировал свои войска, наслаждался солдатской жизнью и не позволял никому превзойти себя в воинских клятвах и шутках.11 Иногда войска смеялись над ним, но чаще аплодировали его храбрости. Когда вражеский огонь убивал находившегося рядом с ним слугу, он переходил в другие кварталы; когда и они оказывались под огнем артиллерии Мирандолы, он возвращался на свой первый пост, пожимая согнутыми плечами перед лицом смертельной опасности. Мирандола сдался после двух недель сопротивления. Папа приказал предать смерти всех французских солдат, найденных в городе; возможно, по взаимной договоренности, ни один из них не был найден. Он защищал город от разграбления и предпочитал кормить и финансировать свою армию за счет продажи восьми новых кардиналов.12

Он искал отдыха в Болонье, но вскоре его снова осадили французы. Он бежал в Римини, а французы восстановили власть Бентивольи. Народ ликовал по поводу возвращения свергнутого деспота; он разрушил замок, построенный Юлием, сбросил статую, которую сделал Микеланджело, и продал ее как бронзовый лом Альфонсо Феррарскому; мрачный герцог отлил ее в пушку, которую в честь папы окрестил La Giulia. Юлий издал еще одну буллу, отлучающую от церкви всех, кто участвовал в свержении папской власти в Болонье. В ответ французские войска вновь захватили Мирандолу. В Римини Юлий обнаружил прикрепленный к двери Сан-Франческо документ, подписанный девятью кардиналами, в котором созывался генеральный совет, собравшийся в Пизе 1 сентября 1511 года, чтобы рассмотреть поведение папы.

Юлий вернулся в Рим подорванным здоровьем, ошеломленный катастрофой, но не склонившийся перед поражением. Говорит Гиччардини:

Хотя понтифик оказался так грубо обманут в своих льстивых надеждах, в своем поведении он напоминал Антея, о котором баснописцы рассказывали, что, как только он был выведен из строя силой Геракла, то, коснувшись земли, обретал еще большую силу и бодрость. Невзгоды оказывали такое же воздействие на Папу; когда он, казалось, был наиболее подавлен и удручен, он восстанавливал свой дух и снова поднимался с большей твердостью и постоянством духа, а также с более упорной решимостью.13

Чтобы противостоять недовольным кардиналам, он опубликовал призыв к созыву генерального совета, который должен был собраться в Латеранском дворце 19 апреля 1512 года. Днем и ночью он трудился над созданием грозного союза против Франции. Он уже приближался к успеху, когда его настигла тяжелая болезнь (17 августа 1511 года). Три дня он был близок к смерти; 21 августа он оставался без сознания так долго, что кардиналы готовились к конклаву, чтобы выбрать его преемника; в то же время Помпео Колонна, епископ Риети, обратился к римскому народу с призывом восстать против папского правления в своем городе и восстановить республику Риенцо. Но 22-го числа Юлий пришел в сознание; вопреки мнению врачей, он выпил значительную порцию вина; он удивил всех и разочаровал многих, выздоровев; республиканское движение угасло. 5 октября он объявил о создании Священной лиги, состоящей из папства, Венеции и Испании; 17 ноября Генрих VIII присоединился к ней от имени Англии. Укрепившись, он лишил сана кардиналов, подписавших вызов в Пизу, и запретил созывать такой совет. По приказу французского короля флорентийский синьор дал разрешение запрещенному совету собраться в Пизе; Юлий объявил войну Флоренции и замышлял восстановить Медичи. Группа из двадцати семи церковников, с представителями короля Франции и некоторых французских университетов, собралась в Пизе (5 ноября 1511 года); но жители были настолько угрожающими, а Флоренция настолько неохотной, что совет удалился в Милан (12 ноября). Там, под защитой французского гарнизона, раскольники могли спокойно переносить насмешки народа.

Выиграв эту битву с епископами, Юлий вновь обратился к войне. Он приобрел союз со швейцарцами, которые отправили армию, чтобы напасть на французов в Милане; нападение не удалось, и швейцарцы вернулись в свои кантоны. В Пасхальное воскресенье, 11 апреля 1512 года, французы под командованием Гастона де Фуа, которым решительно помогла артиллерия Альфонсо, разгромили объединенную армию Лиги под Равенной; практически вся Романья перешла под контроль французов. Кардиналы Юлия умоляли его заключить мир, но он отказался. Совет в Милане отпраздновал победу, провозгласив папу низложенным; Юлий рассмеялся. 2 мая его перенесли в латыни в Латеранский дворец, где он открыл Пятый Латеранский собор. Вскоре он оставил его на произвол судьбы, а сам поспешил вернуться к сражению.

17 мая он объявил, что Германия присоединилась к Священной лиге против Франции. Швейцарцы, выкупленные, вошли в Италию через Тироль и двинулись навстречу французской армии, дезорганизованной победой и смертью своего лидера. Оказавшись в меньшинстве, французы оставили Равенну, Болонью и даже Милан, а кардиналы-раскольники отступили во Францию. Бентивольцы снова бежали, и Юлий стал хозяином Болоньи и Романьи. Воспользовавшись случаем, он захватил также Парму и Пьяченцу; теперь он мог надеяться завоевать Феррару, которая больше не могла рассчитывать на помощь Франции. Альфонсо предложил приехать в Рим и попросить отпущения грехов и условий мира, если папа даст ему безопасную конвоировку. Юлий так и сделал, Альфонсо приехал и был милостиво отпущен, но когда он отказался обменять Феррару на маленький Асти, Юлий объявил его конспирацию недействительной и пригрозил ему заключением и арестом. Фабрицио Колонна, передавший герцогу конспиративную грамоту, почувствовал, что затронута его собственная честь; он помог Альфонсо бежать из Рима; после тяжелых приключений Альфонсо вернулся в Феррару и там возобновил вооружение своих крепостей и стен.

И вот, наконец, демоническая энергия Папы-воина иссякла. В конце января 1513 года он слег в постель с осложнением болезни. Беспощадные сплетники говорили, что его беда — последствие «французской болезни», другие — что она произошла от неумеренной еды и питья.14 Когда никакое лечение не помогло снять лихорадку, он примирился со смертью, отдал распоряжения о своих похоронах, призвал Латеранский собор продолжать свою работу без перерыва, признал себя великим грешником, попрощался со своими кардиналами и умер с тем же мужеством, с которым жил (20 февраля 1513 года). Весь Рим оплакивал его, и небывалая толпа собралась, чтобы проститься с ним и поцеловать ноги трупа.

Мы не можем оценить его место в истории, пока не изучим его как освободителя Италии, как строителя собора Святого Петра и как величайшего покровителя искусств, которого когда-либо знало папство. Но современники были правы, рассматривая его в первую очередь как государственного деятеля и воина. Они боялись его неисчислимой энергии, его ужасающей силы, его проклятий и, казалось, неукротимого гнева; но они чувствовали за всей его жестокостью дух, способный на сострадание и любовь.* Они видели, что он защищал папские государства так же беспринципно и безжалостно, как Борджиа, но не с целью возвеличить свою семью; все, кроме его врагов, аплодировали его целям, даже когда содрогались от его языка и оплакивали его средства. Он управлял отвоеванными государствами не так хорошо, как Цезарь Борджиа, поскольку был слишком увлечен войной, чтобы быть хорошим администратором; но его завоевания были прочными, и папские государства отныне оставались верными Церкви, пока революция 1870 года не положила конец временной власти пап. Юлий грешил, как Венеция, Лодовико, Александр, призывая в Италию иностранные армии; но ему удалось лучше, чем его предшественникам и преемникам, освободить Италию от этих сил, когда они отслужили свой век. Возможно, спасая Италию, он ослабил ее и приучил «варваров» к тому, что они могут вести свои распри на солнечных равнинах Ломбардии. В его величии были элементы жестокости; напав на Феррару и захватив Пьяченцу и Парму, он был введен в заблуждение корыстью; он мечтал не только сохранить законные владения Церкви, но и сделать себя хозяином Европы, диктатором королей. Гиччардини осуждал его за то, что он «принес империю Апостольскому престолу оружием и пролитием христианской крови, вместо того чтобы потрудиться подать пример святой жизни»;16 Но вряд ли можно было ожидать от Юлия на его месте и в его возрасте, что он оставит папские государства Венеции и другим нападающим и рискнет выживанием Церкви на чисто духовных основаниях, когда весь мир вокруг него не признавал никаких прав, кроме тех, которые вооружались силой. Он был тем, кем должен был быть в обстоятельствах и атмосфере своего времени; и его время простило его.

Самой долговечной частью его деятельности стало покровительство искусству. При нем Ренессанс перенес свою столицу из Флоренции в Рим, и там достиг своего зенита в искусстве, как при Льве X он достигнет своего пика в литературе и учености. Юлий не очень любил литературу: она была слишком тихой и женственной для его темперамента; но монументальное в искусстве вполне соответствовало его натуре и жизни. Поэтому он подчинил все другие искусства архитектуре и оставил новый собор Святого Петра как показатель своего духа и символ Церкви, чью светскую власть он спас. То, что он финансировал Браманте, Микеланджело, Рафаэля и сотню других, а также дюжину войн и оставил в папской казне 700 000 флоринов, — одно из чудес истории и одна из причин Реформации.

Ни один другой человек не привозил в Рим столько художников. Именно он, например, пригласил Гийома де Марсильята из Франции для создания прекрасных витражей в Санта-Мария-дель-Пополо. Для его обширных концепций было характерно, что он попытался примирить христианство и язычество в искусстве, как это сделал Николай V в письмах; ведь что такое станцы Рафаэля, как не выверенная гармония классической мифологии и философии, древнееврейского богословия и поэзии, христианских чувств и веры? И что может лучше представить союз языческого и христианского искусства и чувства, чем портик и купол, внутренние колонны, статуи, картины и гробницы собора Святого Петра? Прелаты и вельможи, банкиры и купцы, толпами хлынувшие в обогатившийся Рим, последовали примеру Папы и построили дворцы с почти имперским великолепием, пышно соперничая друг с другом. Сквозь хаос средневекового города или из него были прорублены широкие проспекты, открыты сотни новых улиц, одна из которых до сих пор носит имя великого Папы. Древний Рим восстал из руин и снова стал домом Цезаря.

Если не считать собора Святого Петра, это был век дворцов, а не церквей. Экстерьеры были однообразны и просты: обширный прямоугольный фасад из кирпича, камня или лепнины, портал из камня, обычно вырезанный в каком-нибудь декоративном орнаменте; на каждом этаже равномерные ряды окон, увенчанные треугольными или эллиптическими фронтонами; и почти всегда венчающий карниз, элегантная конфигурация которого была особым испытанием и заботой архитектора. За этим непритязательным фасадом миллионеры скрывали роскошь орнамента и показухи, редко открывавшуюся завистливому глазу обывателей: центральный колодец, обычно окруженный или разделенный широкой лестницей из мрамора; на первом этаже — простые комнаты для ведения дел или хранения товаров; на втором этаже — piano nobile, просторные залы для приемов и развлечений, художественные галереи, с тротуарами из мрамора или прочной цветной плитки; мебель, ковры и текстиль изысканного материала и формы; стены, укрепленные мраморными пилястрами, потолки с кессонами в виде кругов, треугольников, ромбов или квадратов; на стенах и потолках картины знаменитых художников, обычно на языческие темы — ведь мода теперь предписывала христианским джентльменам, даже из сукна, жить среди сцен из классической мифологии; а на верхних этажах — личные покои для лордов и леди, для ливрейных лакеев, для детей и нянек, воспитателей, гувернанток и горничных. Многие мужчины были достаточно богаты, чтобы иметь, помимо дворцов, сельские виллы как убежище от городского шума или летнего зноя; и эти виллы тоже могли скрывать сибаритскую славу орнамента и комфорта, а также шедевры фресок Рафаэля, Перуцци, Джулио Романо, Себастьяно дель Пьомбо….. Архитектура дворцов и вилл была во многом эгоистичным искусством, в котором богатство, добытое невиданными и бесчисленными трудами и в далеких странах, выставлялось напоказ в безвкусных украшениях для немногих; в этом отношении Древняя Греция и средневековая Европа проявили более тонкий дух, посвятив свои богатства не частной роскоши, а храмам и соборам, которые были достоянием, гордостью и вдохновением всех, домом народа, а также домом Бога.

Из архитекторов, выдающихся в Риме во время понтификатов Александра VI и Юлия II, двое были братьями, а третий — их племянником. Джулиано да Сангалло начинал как военный инженер во флорентийской армии, перешел на службу к Ферранте Неаполитанскому и стал другом Джулиано делла Ровере в начале кардинальства последнего. Для Джулиано, кардинала, Джулиано архитектор превратил аббатство Гроттаферрата в замок-крепость; вероятно, по приказу Александра он спроектировал большой кессонный потолок Санта-Мария-Маджоре и позолотил его первым золотом, привезенным из Америки. Он сопровождал кардинала делла Ровере в изгнании, построил для него дворец в Савоне, отправился с ним во Францию и вернулся в Рим, когда его покровитель наконец-то стал папой. Юлий пригласил его представить планы нового собора Святого Петра; когда предпочтение было отдано проекту Браманте, старый архитектор упрекнул нового папу, но Юлий знал, чего хотел. Сангалло пережил и Браманте, и Юлия, а позже был назначен администратором и сокуратором Рафаэля при строительстве собора Святого Петра; но через два года он умер. Тем временем его младший брат Антонио да Сангалло также прибыл из Флоренции в качестве архитектора и военного инженера для Александра VI и построил для Юлия величественную церковь Санта-Мария-ди-Лорето; а племянник, Антонио Пиккони да Сангалло, начал (1512) строительство самого великолепного из ренессансных дворцов Рима — Палаццо Фарнезе.

Величайшее имя в архитектуре этой эпохи — Донато Браманте. Ему было уже пятьдесят шесть лет, когда он приехал из Милана в Рим (1499), но изучение римских руин вдохновило его с юношеским рвением применить классические формы к ренессансному строительству. Во дворе францисканского монастыря близ Сан-Пьетро-ин-Монторио он спроектировал круглый Темпьетто, или Малый храм, с колоннами и куполом такой классической формы, что архитекторы изучали и измеряли его, как будто это был вновь открытый шедевр античного искусства. С этого начала Браманте прошел через череду шеф-поваров: монастырь Санта-Мария-делла-Паче, элегантные кортики Сан-Дамазо… Юлий завалил его заданиями и как архитектора, и как военного инженера. Браманте проложил Виа Джулия, достроил Бельведер, начал лоджию Ватикана и спроектировал новый собор Святого Петра. Он был настолько увлечен своей работой, что мало заботился о деньгах, и Юлию пришлось приказать ему принимать назначения, доходы от которых могли бы его содержать;17 Однако некоторые соперники обвиняли его в растрате папских средств и использовании некачественных материалов в своих постройках.18 Другие описывали его как веселую и щедрую душу, чей дом стал излюбленным местом отдыха Перуджино, Синьорелли, Пинтуриккьо, Рафаэля и других художников Рима.

Бельведер — это летний дворец, построенный для Иннокентия VIII и расположенный на холме в ста ярдах от остальной части Ватикана. Он получил свое название от прекрасного вида (bel vedere), открывавшегося перед ним, а также от различных скульптур, которые размещались в нем или во дворе. Юлий долгое время был коллекционером античного искусства; его трофеем стал Аполлон, найденный во время понтификата Иннокентия VIII; став папой, он поместил его в кортиле Бельведера, и Аполлон Бельведерский стал одной из знаменитых статуй мира. Браманте украсил дворец новым фасадом и садовым двориком, а также планировал соединить его с Ватиканом рядом живописных сооружений и садов, но и он, и Юлий умерли до того, как план был осуществлен.

Если мы связываем Реформацию с продажей индульгенций на строительство собора Святого Петра, то самым значительным событием понтификата Юлия стало разрушение старого собора Святого Петра и начало строительства нового. По преданию, старая церковь была построена папой Сильвестром I (326 г.) над могилой апостола Петра возле Цирка Нерона. В этой церкви короновались многие императоры, начиная с Карла Великого, и многие папы. Неоднократно расширенная, в XV веке она представляла собой просторную базилику с нефом и двойными приделами, окруженную небольшими церквями, капеллами и монастырями. Но ко времени Николая V на ней проявился износ одиннадцати веков; стены покрылись трещинами, и люди опасались, что в любой момент она может рухнуть, возможно, на прихожан. Поэтому в 1452 году Бернардо Росселлино и Леону Баттисте Альберти было поручено укрепить здание новыми стенами. Работы едва успели начаться, как Николай умер; последующие папы, нуждаясь в средствах для крестовых походов, приостановили их. В 1505 году, после рассмотрения и отклонения различных планов, Юлий II решил снести старую церковь и построить совершенно новую святыню над тем местом, которое, как утверждалось, было могилой Святого Петра. Он предложил нескольким архитекторам представить свои проекты. Браманте победил с предложением возвести новую базилику по плану греческого креста (с руками равной длины) и увенчать ее трансепт огромным куполом; по знаменитой фразе, приписываемой ему, он воздвиг бы купол Пантеона на базилику Константина. По замыслу Браманте, новое величественное сооружение должно было занять 28 900 квадратных ярдов — на 11 600 больше, чем площадь, занимаемая сегодня собором Святого Петра. Раскопки были начаты в апреле 1506 года. 11 апреля шестидесятитрехлетний Юлий спустился по длинной и дрожащей веревочной лестнице на большую глубину, чтобы заложить первый камень. Работа продвигалась медленно, поскольку Юлий и его средства все больше и больше поглощались войной. В 1514 году Браманте умер, счастливо не зная, что его замысел никогда не будет осуществлен.

Многие добрые христиане были потрясены мыслью о разрушении старинного собора. Большинство кардиналов были категорически против, а многие художники жаловались, что Браманте безрассудно разрушил прекрасные колонны и капители древнего нефа, когда при большей осторожности он мог бы снять их целыми. В сатире, опубликованной через три года после смерти архитектора, рассказывалось, как Браманте, дойдя до ворот Святого Петра, был сурово отчитан апостолом и получил отказ на вход в рай. Но, по словам сатирика, Браманте все равно не понравилось ни устройство Рая, ни крутой подход к нему с земли. «Я построю новую, широкую и удобную дорогу, чтобы старые и немощные души могли путешествовать на лошадях. И тогда я создам новый Рай с восхитительными резиденциями для блаженных». Когда Петр отверг это предложение, Браманте предложил спуститься в ад и построить новый, лучший инферно, поскольку старый к этому времени должен был уже почти сгореть. Но Петр вернулся к вопросу: «Скажи мне, серьезно, что заставило тебя разрушить мою церковь?». Браманте попытался утешить его: «Папа Лев построит тебе новую». «Ну что ж, — сказал апостол, — тогда ты должен ждать у ворот Рая, пока она не будет закончена».19

Он был закончен в 1626 году.

После смерти Браманте Лев X назначил его преемником на посту архитектурного руководителя работ в новом соборе Святого Петра молодого художника тридцати одного года, слишком юного, чтобы вынести на своих плечах тяжесть купола Браманте, но самого счастливого, самого успешного и самого любимого художника в истории.

Его удача началась, когда он родился у Джованни де Санти, ведущего живописца Урбино. От кисти Джованни сохранилось несколько картин; они свидетельствуют о бездарном таланте, но показывают, что Рафаэль, названный в честь прекраснейшего из архангелов, был воспитан в духе живописи. Приезжие художники, такие как Пьеро делла Франческа, часто останавливались в доме Джованни; Джованни был достаточно хорошо знаком с искусством своего времени, чтобы в своей рифмованной хронике Урбино толково написать о дюжине итальянских и некоторых фламандских живописцев и скульпторов. Джованни умер, когда Рафаэлю было всего одиннадцать лет, но, очевидно, отец уже начал передавать искусство своему сыну. Вероятно, Тимотео Вити, вернувшийся в Урбино из Болоньи в 1495 году после обучения у Франчиа, продолжил обучение и передал Рафаэлю то, чему научился у Франчиа, Тура и Косты. Тем временем мальчик рос в кругах, имевших доступ ко двору; и то изысканное общество, которое Кастильоне опишет в «Придворном», начинало распространять среди знатных сословий Урбино милости характера, манер и речи, которые Рафаэль осветит своим искусством и своей жизнью. В Ашмолеанском музее в Оксфорде хранится замечательный рисунок, приписываемый Рафаэлю в период между 1497 и 1500 годами и традиционно считающийся автопортретом. Лицо почти девушки, мягкие глаза поэта: эти черты, более темные и немного тоскливые, мы снова встретим на привлекательном автопортрете (ок. 1506 г.) в галерее Питти.

Представьте, как юноша с предыдущего портрета в шестнадцать лет переезжает из тихого и спокойного Урбино в Перуджу, где царили деспотизм и насилие. Но там был Перуджино, слава которого заполнила всю Италию; дяди-опекуны Раффаэлло чувствовали, что явный талант мальчика заслуживает обучения у лучших живописцев Италии. Они могли бы отправить его к Леонардо во Флоренцию, где он мог бы проникнуться эзотерическими знаниями этого мастера; но в великом флорентийце было что-то особенное, что-то левостороннее — буквально зловещее — в его любви, что тревожило всех добрых дядюшек. Перуджа была ближе к Урбино, и Перуджино возвращался в Перуджу (1499), предположительно, со всеми техническими приемами флорентийских живописцев на кончиках своих кистей. Так в течение трех лет красивый юноша работал у Пьетро Ваннуччи, помогал ему украшать Камбио, осваивал его секреты и учился рисовать девственниц, таких же голубых и благочестивых, как и сам Перуджино. Умбрийские холмы — прежде всего вокруг Ассизи, который Рафаэль мог видеть с Перуджийского плато, — дали учителю и ученику множество таких простых и преданных матерей, прекрасных в своих формах юности, но закаленных в доверчивом благочестии воздухом францисканцев, которым они дышали.

Когда Перуджино снова отправился во Флоренцию (1502), Рафаэль остался в Перудже и стал наследником спроса, который его мастер развил на религиозные картины. В 1503 году он написал для церкви Святого Франциска «Коронацию Богородицы», которая сейчас находится в Ватикане: апостолы и Магдалина, стоящие вокруг пустого саркофага, смотрят вверх, туда, где на облачном покрытии Христос возлагает корону на голову Марии, а изящные ангелы празднуют ее под музыку лютни и тамбуринов. На картине много признаков незрелости: головы недостаточно индивидуализированы, лица невыразительны, руки плохо сформированы, пальцы жесткие, а сам Христос, явно старше своей прелестной матери, двигается так же неловко, как выпускник школы. Но в ангелах-музыкантах — в грации их движений, в потоке их драпировок, в мягких очертаниях их черт — Рафаэль дает залог своего будущего.

Картина, очевидно, имела успех, так как в следующем году другая церковь Сан-Франческо в Читта-ди-Кастелло, примерно в тридцати милях от Перуджи, заказала у него похожую картину — Спозалицио, или Венчание Девы Марии (Брера). Она повторяет некоторые фигуры из предыдущей картины и копирует форму аналогичной картины Перуджино. Но сама Богородица теперь имеет особый отпечаток и изящество женщин Рафаэля — скромно склоненная голова, овальное лицо, нежное и скромное, плавный изгиб плеча, руки и одеяния; за ней женщина более пышная и живая, белокурая и прекрасная; справа юноша в облегающем одеянии показывает, что Рафаэль тщательно изучал человеческую форму; и теперь все руки хорошо прорисованы, а некоторые и прекрасны.

Примерно в это время Пинтуриккьо, познакомившийся с Рафаэлем в Перудже, пригласил его в Сиену в качестве помощника. Там Рафаэль сделал эскизы и карикатуры для некоторых из блестящих фресок, с помощью которых Пинтуриккьо в библиотеке собора рассказал такие части истории Энея Сильвия, которые подобали папе римскому. В этой библиотеке Рафаэля поразила античная скульптурная группа «Три грации», которую кардинал Пикколомини привез из Рима в Сиену; молодой художник сделал с нее поспешный рисунок, очевидно, чтобы помочь своей памяти. Похоже, что в этих трех обнаженных женщинах он увидел мир и мораль, отличные от тех, что были внушены ему в Урбино и Перудже, — мир, в котором женщина была радостной богиней красоты, а не скорбной Богоматерью, и в котором поклонение красоте считалось столь же законным, как и возвеличивание чистоты и невинности. Языческая сторона Рафаэля, которая позже будет рисовать розовощеких натурщиц в ванной кардинала и помещать греческих философов рядом с христианскими святыми в покоях Ватикана, теперь развивалась в тихой компании с той стороной его натуры и его искусства, которая создаст Мессу в Больсене и Сикстинскую Мадонну. В Рафаэле, как ни в каком другом герое Возрождения, христианская вера и языческое возрождение будут жить в гармоничном мире.

Незадолго до или после визита в Сиену он ненадолго вернулся в Урбино. Там он написал для Гвидобальдо две картины, которые, вероятно, символизировали триумф герцога над Цезарем Борджиа: «Святой Михаил» и «Святой Георгий», которые сейчас находятся в Лувре. Никогда прежде, насколько нам известно, художнику не удавалось так хорошо изобразить действие; фигура Святого Георгия, отводящего меч назад для удара, в то время как его конь вздымается в ужасе, а дракон когтит ногу рыцаря, поражает своей энергией и в то же время радует своим изяществом. Рафаэль-рисовальщик вступал в свои права.

И теперь Флоренция звала его, как звала Перуджино и сотню других молодых живописцев. Ему казалось, что если он не поживет некоторое время в этом стимулирующем улье конкуренции и критики и не узнает из первых рук о последних достижениях в области линии, композиции и цвета, фрески, темперы и масла, то никогда не станет больше, чем провинциальным художником, талантливым, но ограниченным, и обреченным в конце концов на безвестное домашнее существование в городе, где он родился. В конце 1504 года он отправился во Флоренцию.

Он вел себя там со свойственной ему скромностью; изучал древние скульптуры и архитектурные фрагменты, собранные в городе; ходил в Кармине и копировал Масаччо; искал и просматривал знаменитые карикатуры, которые Леонардо и Микеланджело сделали для картин в Зале Совета в Палаццо Веккьо. Возможно, он встретил Леонардо; конечно, на какое-то время он поддался влиянию этого неуловимого мастера. Теперь ему казалось, что рядом с «Поклонением волхвов» Леонардо, «Моной Лизой», «Девой, младенцем и святой Анной» картины феррарской, болонской, сиенской, урбинской школ поражали суровостью смерти, и даже мадонны Перуджино были милыми куклами, незрелыми деревенскими девушками, внезапно наделенными бесконгениальной божественностью. Откуда у Леонардо такое изящество линий, такая тонкость лика, такие оттенки колорита? В портрете Маддалены Дони (Питти) Рафаэль явно подражал Моне Лизе; он опустил улыбку, поскольку у мадонны Дони ее, очевидно, не было; но он хорошо передал крепкую фигуру флорентийской матроны, мягкие, пухлые, окольцованные руки денежной легкости, богатое плетение и цвет одежд, которые подчеркивали ее форму. Примерно в то же время он изобразил ее мужа, Анджело Дони, мрачного, настороженного и сурового.

От Леонардо он перешел к фра Бартоломмео, посетил его в келье на Сан-Марко, удивился нежной экспрессии, теплому чувству, мягким контурам, гармоничной композиции, глубоким, насыщенным цветам искусства меланхоличного монаха. Фра Бартоломмео посетит Рафаэля в Риме в 1514 году и в свою очередь удивится стремительному восхождению скромного художника на вершину славы в столице христианского мира. Рафаэль стал великим отчасти потому, что умел воровать с невинностью Шекспира, пробовать один метод и манеру за другим, брать от каждого ценный элемент и соединять эти находки в лихорадке творчества в безошибочно свой собственный стиль. Понемногу он впитывал богатые традиции итальянской живописи; вскоре он воплотит их в жизнь.

Уже в этот флорентийский период (1504–5, 1506–7) он пишет картины, известные теперь во всем христианстве и за его пределами. В Будапештском музее хранится «Портрет молодого человека», возможно, автопортрет, с таким же беретом и боковым взглядом глаз, как на авторитратто в галерее Питти. Когда Рафаэлю было всего двадцать три года, он написал прекрасную Мадонну дель Грандука (Питти), чье идеально овальное лицо, шелковистые волосы, маленький рот и леонардовские веки, опущенные в задумчивости, обрамлены теплым контрастом зеленой вуали и красного одеяния; Фердинанд II, великий герцог Тосканы, находил такое удовольствие в созерцании этой картины, что брал ее с собой в путешествия, отсюда и ее название. Столь же прекрасна «Мадонна дель Карделино со златокудрой птицей» (Уффици); Младенец Иисус не является шедевром замысла и дизайна, но игривый Святой Иоанн, триумфально прибывающий с пойманной птицей, радует ум и глаз, а лицо Богородицы — незабываемое изображение терпимой нежности молодой матери. Рафаэль подарил эту картину Лоренцо Наси на свадьбу; в 1547 году землетрясение разрушило особняк Наси и разбило картину на фрагменты; фрагменты были так ловко воссоединены, что только Беренсон, увидев ее в Уффици, смог догадаться о ее превратностях. Мадонна на лугу» (Вена) — менее удачный вариант; однако и здесь Рафаэль дает нам замечательный пейзаж, омытый мягким голубым светом вечера, спокойно падающим на зеленые поля, неспешный ручей, возвышающийся город и далекие холмы. Картина «Прекрасная садовница» (Лувр) едва ли заслуживает звания самой известной из флорентийских Мадонн; она почти дублирует Мадонну луга, делает Крестителя нелепым с носа до пят и искупается лишь идеальным Младенцем, стоящим с пухлыми ножками на босой ступне Девы и смотрящим на нее с любящим доверием. Последней и самой амбициозной из них в этот период была Мадонна дель Балдаккино (Питти) — Богоматерь, восседающая под балдахином (baldacchino), с двумя ангелами, распускающими его складки, двумя святыми по бокам, двумя ангелами, поющими у ее ног; в целом обычное представление, знаменитое только потому, что оно принадлежит Рафаэлю.

В 1505 году он прервал свое пребывание во Флоренции, чтобы посетить Перуджу и выполнить там два заказа. Для монахинь Святого Антония он написал алтарную картину, которая сейчас является одной из самых ценных картин в музее Метрополитен в Нью-Йорке. В раме, украшенной прекрасной резьбой, на троне восседает Богородица, похожая на вордсвортовскую «монахиню, задыхающуюся от обожания»; на ее коленях Младенец поднимает руку, чтобы благословить младенца Святого Иоанна; две изящные женские фигуры — Св. Цецилия и святая Екатерина Александрийская — по бокам от Девы; на переднем плане святой Петр хмурится, а святой Павел читает; а выше, в люнете, Бог-Отец в окружении ангелов благословляет Мать своего Сына и одной рукой держит мир. На одной из панелей пределлы Христос молится на Елеонской горе, пока апостолы спят; на другой Мария поддерживает мертвого Христа, а Магдалина целует Его пронзенные ноги. Совершенная композиция ансамбля, притягательные фигуры святых женщин, задумчивые и тоскующие, мощный замысел страстного Петра и уникальное видение Христа на горе делают «Мадонну Колонны» первым бесспорным шедевром Рафаэля. В том же 1506 году он написал менее впечатляющую картину — Мадонну (Национальная галерея, Лондон) для семьи Ансидеи: Дева Мария, строго возвышаясь, учит Младенца читать; слева от нее святой Николай Барийский, великолепный в своих епископских одеждах, тоже учится; справа Креститель, которому внезапно исполнилось тридцать, в то время как его товарищ по играм еще младенец, указывает традиционным пальцем Предтечи на Сына Божьего.

Из Перуджи Рафаэль, по-видимому, снова отправился в Урбино (1506). Теперь он написал для Гвидобальдо второго Святого Георгия (Ленинград), на этот раз с копьем; красивый молодой рыцарь, облаченный в доспехи, чей сверкающий синий цвет демонстрирует еще одну фазу мастерства Рафаэля. Вероятно, в тот же визит он написал для друзей самый знакомый из своих автопортретов (Питти): черный берет над длинными черными локонами; лицо еще юношеское, без следов бороды; длинный нос, маленький рот, мягкие глаза; в целом призрачное лицо, которое могло бы быть лицом Китса, — раскрывающее дух, чистый и свежий, чувствительный ко всем красотам мира.

В конце 1506 года он вернулся во Флоренцию. Там он написал несколько своих менее известных картин — «Святая Екатерина Александрийская» (Лондон) и «Мадонна с младенцем» Никколини Каупера (Вашингтон). Около 1780 года третий граф Каупер тайно вывез эту картину из Флоренции в обшивке своей кареты; она не относится к лучшим работам Рафаэля, но Эндрю Меллон заплатил 850 000 долларов, чтобы добавить ее к своей коллекции (1928).20 Гораздо более значительная картина была начата Рафаэлем во Флоренции в 1507 году: Погребение Христа» (Галерея Боргезе). Она была заказана для церкви Сан-Франческо в Перудже Аталантой Бальони, которая за семь лет до этого стояла на коленях на улице над собственным умирающим сыном; возможно, через скорбь Марии она выразила свою собственную. Взяв за образец «Снятие с креста» Перуджино, Рафаэль сгруппировал фигуры в мастерской композиции, почти с силой Мантеньи: истощенный мертвый Христос, которого несут на простыне мужественный и мускулистый юноша и бородатый напряженный мужчина; великолепная голова Иосифа Аримафейского; прекрасная Магдалина, склонившаяся в ужасе над трупом; Мария, падающая в обморок в объятия сопровождающих женщин; Каждое тело в разных позах, но все они выполнены с анатомической точностью и кореллианским изяществом; мрачная симфония красных, синих, коричневых и зеленых тонов, смешивающихся в светлом единстве, с Джорджонезским пейзажем, изображающим три креста Голгофы под вечерним небом.

В 1508 году Рафаэль получил во Флоренции вызов, который изменил течение его жизни. Новый герцог Урбино, Франческо Мария делла Ровере, был племянником Юлия II; Браманте, дальний родственник Рафаэля, теперь был в фаворе у Папы; очевидно, и герцог, и архитектор рекомендовали Рафаэля Юлию; вскоре молодому художнику было послано приглашение приехать в Рим. Он с радостью поехал, ведь именно Рим, а не Флоренция, был теперь волнующим и стимулирующим центром мира Ренессанса. Юлий, проживший четыре года в апартаментах Борджиа, устал видеть Джулию Фарнезе, изображающую Деву на стене; он хотел переехать в четыре покоя, которыми когда-то пользовался восхитительный Николай V; и он хотел, чтобы эти станцы или комнаты были украшены картинами, соответствующими его героической фигуре и целям. Летом 1508 года Рафаэль отправился в Рим.

Со времен Фидия редко когда в одном городе и в один год собиралось столько великих художников. Микеланго вырезал фигуры для гигантской гробницы Юлия и расписывал потолок Сикстинской капеллы; Браманте проектировал новый собор Святого Петра; фра Джованни из Вероны, мастер по дереву, вырезал двери, стулья и боссы для станций; Перуджино, Синьорелли, Перуцци, Содома, Лотто, Пинтуриккьо уже расписали некоторые стены; Амброджио Фоппа, которого называли Карадоссо, Челлини своего века, делал золото на все лады.

Юлий отвел Рафаэлю Станцу делла Сегнатура, названную так потому, что обычно в этой комнате Папа слушал апелляции и подписывал помилования. Ему настолько понравились первые картины юноши, и он увидел в нем такого превосходного и податливого исполнителя грандиозных замыслов, которые таились в папском мозгу, что уволил Перуджино, Синьорелли и Содому, приказал забелить их картины и предложил Рафаэлю расписать все стены четырех комнат. Рафаэль убедил папу сохранить некоторые работы, выполненные предыдущими художниками, однако большая часть была замазана, чтобы главные картины были выполнены единым умом и рукой. За каждую комнату Рафаэль получил 1200 дукатов (15 000 долларов?); на две комнаты, которые он сделал для Юлия, он потратил четыре с половиной года. Сейчас ему было двадцать шесть лет.

Замысел Станцы делла Сегнатура был величественным и возвышенным: картины должны были представлять союз религии и философии, классической культуры и христианства, церкви и государства, литературы и права в цивилизации эпохи Возрождения. Вероятно, Папа разработал общий план и выбрал сюжеты, посоветовавшись с Рафаэлем и учеными своего двора — Ингирами и Садолето, позже Бембо и Биббиена. В большом полукруге, образованном одной из боковых стен, Рафаэль изобразил религию в лице Троицы и святых, а теологию — в виде отцов и докторов Церкви, рассуждающих о природе христианской веры, сосредоточенной в доктрине Евхаристии. О том, как тщательно он готовился к этому первому испытанию своих способностей к монументальной живописи, можно судить по тридцати предварительным этюдам, которые он сделал для «Диспута дель Сакраменто». Он вспомнил «Страшный суд» фра Бартоломмео в Санта-Мария-Нуова во Флоренции и свое «Поклонение Троице» в Сан-Северо в Перудже, и на их основе создал свой проект.

В результате получилась панорама, настолько величественная, что почти обратила бы самого закоренелого скептика к тайнам веры. В верхней части арки радиальные линии, сходящиеся кверху, заставляют самые верхние фигуры как бы наклоняться вперед; в нижней части сходящиеся линии мраморного тротуара придают картине глубину. На вершине Бог-Отец — торжественный, добродушный Авраам — одной рукой держит земной шар, а другой благословляет сцену; внизу сидит Сын, обнаженный до пояса, как в раковине; справа от Него Мария в смиренном поклонении, слева Креститель, все еще несущий свой пастушеский посох, увенчанный крестом; под Ним голубь представляет Святого Духа, третье лицо Троицы; здесь есть все. На пушистом облаке вокруг Спасителя сидят двенадцать великолепных фигур из Ветхого Завета или христианской истории: Адам, бородатый микеланджеловский атлет, почти обнаженный; Авраам; статный Моисей, держащий скрижали Закона; Давид, Иуда Маккавей, Петр и Павел, святой Иоанн, пишущий свое Евангелие, святой Иаков Великий, святой Стефан, святой Лаврентий и еще двое, личность которых вызывает споры; среди них и в облаках — везде, кроме бород, — снуют херувимы и серафимы, а ангелы носятся в воздухе на крыльях песен. Разделяют и объединяют это небесное собрание от земной толпы внизу два херувима, держащие Евангелие, и монстрант, на котором изображено Воинство. Вокруг них собрались разнообразные богословы, чтобы обсудить проблемы теологии: Святой Иероним со своей Вульгатой и львом, Святой Августин, диктующий «Град Божий», Святой Амвросий в епископских одеждах, папы Анаклет и Иннокентий III, философы Аквинат, Бонавентура и Дунс Скотус, угрюмый Данте, увенчанный терновым венцом, нежный Фра Анджелико, разгневанный Савонарола (еще одна месть Юлиана Александру VI), и, наконец, в углу, лысый и уродливый, друг Рафаэля Браманте. Во всех этих человеческих фигурах молодой художник достиг поразительной степени индивидуализации, сделав каждое лицо достоверной биографией; и во многих из них степень сверхчеловеческого достоинства облагораживает всю картину и тему. Наверное, никогда еще живопись не передавала так успешно эпическую возвышенность христианского вероучения.

Но мог ли тот же юноша, которому сейчас двадцать восемь лет, с такой же силой и величием представить роль науки и философии среди людей? У нас нет свидетельств того, что Рафаэль когда-либо много читал; он говорил кистью и слушал глазами; он жил в мире формы и цвета, в котором слова были мелочью, если они не воплощались в значительных действиях мужчин и женщин. Он должен был подготовить себя торопливым изучением, погружением в Платона, Диогена Лаэрция и Марсилио Фичино, скромными беседами с учеными людьми, чтобы теперь подняться до своего высшего замысла, «Афинской школы» — полусотни фигур, суммирующих богатые века греческой мысли, и все они собраны в бессмертный момент под кессонной аркой массивного языческого портика. Там, на стене, прямо напротив апофеоза теологии в «Диспуте», находится прославление философии: Платон с его лобной головой, глубокими глазами, ниспадающими белыми волосами и бородой, с пальцем, указывающим вверх, на свое совершенное государство; Аристотель, спокойно идущий рядом с ним, на тридцать лет моложе, красивый и веселый, протягивающий руку ладонью вниз, как бы возвращая парящий идеализм своего учителя на землю и к возможному; Сократ, пересчитывающий свои аргументы по пальцам, с вооруженным Алкивиадом, любовно слушающим его; Пифагор, пытающийся заключить в гармонические таблицы музыку сфер; прекрасная дама, которая может быть Аспазией; Гераклит, сочиняющий эфесские загадки; Диоген, небрежно разметавшийся на мраморных ступенях; Архимед, рисующий геометрические фигуры на грифельной доске для четырех увлеченных юношей; Птолемей и Зороастр, обменивающиеся глобусами; мальчик на слева, подбегающий с книгами, несомненно, желая получить автограф; усидчивый мальчик, сидящий в углу и делающий заметки; выглядывающий слева маленький Федериго из Мантуи, сын Изабеллы и любимец Юлия; снова Браманте; и скромно прячущийся, почти невидимый, сам Рафаэль, теперь отращивающий усы. Есть еще много других, о чьей идентичности мы предоставим спорить досужим размышлениям; в общем, такой парламент мудрости еще никогда не был нарисован, а возможно, и не был задуман. И ни слова о ереси, ни одного философа, сожженного на костре; здесь, под защитой Папы, слишком великого, чтобы суетиться о разнице между одним заблуждением и другим, молодой христианин вдруг собрал всех этих язычников вместе, изобразил их в их собственном характере, с удивительным пониманием и симпатией, и поместил их так, чтобы богословы могли видеть их и обмениваться ошибками, и чтобы Папа, между одним документом и другим, мог созерцать совместный процесс и создание человеческой мысли. Эта картина и «Диспут» — идеал Ренессанса: языческая античность и христианская вера, живущие вместе в одной комнате и гармонии. Эти соперничающие панели, в совокупности их замысла, композиции и техники, являются вершиной европейской живописи, до которой еще никто не поднимался.

Оставалась третья стена, меньшая, чем две другие, и настолько разбитая створчатым окном, что единство живописного сюжета казалось невозможным. Гениальным решением было позволить этой поверхности изображать поэзию и музыку; таким образом, комната, отягощенная теологией и философией, стала светлой и яркой благодаря миру гармоничного воображения, и нежные мелодии могли тихо петь сквозь века в этой комнате, где неприемлемые решения давали жизнь или смерть. На этой фреске Парнаса Аполлон, сидящий под лавровыми деревьями на вершине священной горы, извлекает из своей скрипки «частушки без тона», а справа от него изящно откидывается Муза, обнажая прекрасную грудь перед святыми и мудрецами на соседних стенах; И Гомер в слепом экстазе декламирует свои гекзаметры, и Данте с непримиримой суровостью взирает на эту приятную компанию граций и бардов; и Сапфо, слишком красивая, чтобы быть лесбиянкой, натягивает свою китару: и Вергилий, Гораций, Овидий, Тибулл и другие певцы, избранные временем, смешиваются с Петраркой, Боккаччо, Ариосто, Саннадзаро и более слабыми голосами более поздней Италии. Поэтому молодой художник предположил, что «жизнь без музыки была бы ошибкой».21 и что напряжения и видения поэзии могут вознести людей на такие же высокие высоты, как близорукость мудрости и дерзость теологии.

На четвертой стене, также пробитой окном, Рафаэль воздал должное месту закона в цивилизации. В люнете он изобразил фигуры Благоразумия, Силы и Умеренности; с одной стороны створки он представил гражданское право в виде императора Юстиниана, провозглашающего Пандекты, а с другой — каноническое право в лице папы Григория IX, провозглашающего Декреталии. Здесь, чтобы польстить своему вспыльчивому хозяину, он изобразил Юлия в образе Григория, и получился еще один мощный портрет. В кругах, шестиугольниках и прямоугольниках витиеватого потолка он изобразил маленькие шедевры, такие как «Суд Соломона», и символические фигуры теологии, философии, юриспруденции, астрономии и поэзии. С этими и подобными камеями, а также медальонами, оставленными Содомой, великая Станца делла Сегнатура была завершена.

Там Рафаэль исчерпал себя и больше никогда не достигал такого колоссального совершенства. К 1511 году, когда он приступил к следующей комнате — теперь она называется Станца д'Элиодоро по центральной картине — концептуальное вдохновение Папы и художника, казалось, утратило силу и огонь. Вряд ли можно было ожидать, что Юлий посвятит всю свою квартиру прославлению союза классической культуры и христианства; теперь было вполне естественно посвятить несколько стен сценам из Священного Писания и христианской истории. Возможно, чтобы символизировать ожидаемое изгнание французов из Италии, он выбрал для одной из сторон комнаты яркое описание во Второй книге Маккавеев того, как Гелиодора и его язычников, пытавшихся скрыться с казной Иерусалимского храма (186 год до н. э.), одолели три воина-ангела. На архитектурном фоне огромных колонн и отступающих арок первосвященник Ониас, стоя на коленях у алтаря, просит божественной помощи. Справа конный ангел с неодолимым гневом попирает генерала-разбойника, а двое других небесных спасателей наступают на павшего неверного, чьи украденные монеты рассыпаются по мостовой. Слева, с возвышенным пренебрежением к хронологии, восседает Юлий II, со спокойным величием наблюдающий за изгнанием захватчиков; у его ног толпа еврейских женщин нелепо смешивается с Рафаэлем (теперь бородатым и торжественным) и его друзьями гравером Маркантонио Раймонди и Джованни ди Фолиари, членом папского секретариата. Вряд ли это такая же возвышенная фреска, как «Диспут» или «Афинская школа»; она слишком явно посвящена, ценой композиционного единства, празднованию одного понтифика и мимолетной теме; но все же это шедевр, вибрирующий действием, величественный архитектурой и почти соперничающий с Микеланджело в демонстрации гневных и мускулистых анатомий.

На другой стене Рафаэль написал картину «Месса в Больсене». Около 1263 года богемский священник из Больсены (недалеко от Орвието), сомневавшийся в том, что причастная облатка действительно превращается в тело и кровь Христа, был поражен, увидев, как капли крови сочатся из только что освященного им во время мессы кушанья. В память об этом чуде папа Урбан IV приказал возвести в Орвието собор и ежегодно отмечать праздник Тела Христова. Рафаэль написал эту сцену с блеском и мастерством. Скептик-священник смотрит на кровоточащую Святыню, а стоящие за ним аколиты замирают от ужаса; женщины и дети по одну сторону, швейцарские гвардейцы по другую, не имея возможности видеть чудо, остаются безучастными; кардиналы Риарио и Шиннер и другие церковники смотрят на сцену со смешанным изумлением и ужасом; напротив алтаря, стоя на коленях на вырезанном гротесками священническом диване, Юлий II смотрит со спокойным достоинством, как будто он с самого начала знал, что Святыня будет кровоточить. С технической точки зрения это одна из лучших фресок Станцы: Рафаэль умело распределил фигуры вокруг и над окном, вмонтированным в стену; он разработал их с твердостью линий и тщательностью исполнения; он привнес в плоть и драпировки новую глубину и теплоту колорита. Фигура коленопреклоненного Юлия — показательный портрет Папы в последний год его жизни. Все еще сильный и суровый воин, все еще гордый Царь Царей, он — человек, измученный своими трудами и битвами, четко обозначенный для смерти.

Во время этих больших трудов (1508–13) Рафаэль создал несколько запоминающихся Мадонн. Дева с диадемой (Лувр) возвращается к умбрийскому стилю скромного благочестия. Мадонна делла Каса Альба — буквально «Дама из Белого дома» — изящная работа в розово-зелено-золотых тонах, с крупными и плавными линиями сивилл Микеланджело; в обмен на эту картину (1936) Эндрю Меллон передал советскому правительству 1 166 400 долларов. На «Мадонне из Фолиньо» (Ватикан) изображена прекрасная Дева с Младенцем в облаках, на нее указывает грозный Креститель, а крепкий Святой Иероним представляет ей дарителя картины, Сигизмондо де Конти из Фолиньо и Рима; здесь Рафаэль под влиянием венецианца Себастьяно дель Пьомбо достигает нового великолепия светящегося цвета. Мадонна делла Пеше (Прадо) совершенно прекрасна: в лице и настроении Богородицы; в Младенце, никогда не превзойденном Рафаэлем; в юноше Товите, подносящем Марии рыбу, печень которой вернула зрение его отцу; в одежде ангела, ведущего его; в патриархальной голове святого Иеронима. По композиции, цвету и свету эта картина может сравниться с самой Сикстинской Мадонной.

Наконец, Рафаэль в этот период поднял портретную живопись на такую высоту, до которой смог дотянуться только Тициан. Портрет был характерным продуктом эпохи Возрождения и соответствовал гордому освобождению личности в ту яркую эпоху. Портреты Рафаэля немногочисленны, но все они стоят на самом высоком уровне искусства. Один из лучших — Биндо Альтовити. Кто мог предположить, что этот нежный, но предупредительный юноша, здоровый и ясный, и красивый, как девушка, был не поэтом, а банкиром и щедрым покровителем художников от Рафаэля до Челлини? Ему было двадцать два года, когда его изобразили; в 1556 году он умер в Риме после благородных, но катастрофических и изнурительных усилий по спасению независимости Сиены от Флоренции. И, конечно, к этому периоду относится величайший из всех портретов — Юлий II из галереи Уффици (ок. 1512). Мы не можем утверждать, что это оригинал, впервые вышедший из-под руки Рафаэля; возможно, это студийная копия, а изумительную копию во дворце Питти сделал не кто иной, как соперничающий портретист Тициан. Судьба оригинала неизвестна.

Сам Юлий умер до завершения Станцы д'Элиодоро, и Рафаэль сомневался, будет ли осуществлен великий замысел четырех станц. Но как мог колебаться такой папа, как Лев X, привязанный к искусству и поэзии почти так же глубоко, как к религии? Молодой человек из Урбино должен был найти в лице Льва своего самого верного друга; живой гений счастья должен был прожить при счастливом папе свои самые счастливые годы.

Мы оставили в живых любимого художника и скульптора Юлия, человека, соперничавшего с ним по темпераменту и ужасу, по силе и глубине духа — величайшего и печальнейшего художника в истории человечества.

Отцом Микеланджело был Лодовико ди Лионардо Буонарроти Симони, подеста или мэр маленького городка Капрезе, расположенного на пути из Флоренции в Ареццо. Лодовико претендовал на дальнее родство с графами Каноссы, один из которых с радостью признал это родство; Михаил всегда гордился тем, что у него есть литр-другой благородной крови; но безжалостные исследования доказали, что он ошибался.22

Микеланджело родился в Капрезе 6 марта 1475 года и был назван, как и Рафаэль, в честь архангела, он был вторым из четырех братьев. Его отдали на выкармливание возле мраморного карьера в Сеттиньяно, так что он с самого рождения дышал скульптурной пылью; позже он отмечал, что всасывал резцы и молотки с молоком своей кормилицы.23 Когда ему исполнилось шесть месяцев, семья переехала во Флоренцию. Там он получил некоторое образование, достаточное для того, чтобы в последующие годы писать хорошие итальянские стихи. Он не выучил латынь и никогда не попадал под гипноз античности, как многие художники того времени; он был гебраистом, а не классиком, протестантом по духу, а не католиком.

Он предпочитал рисовать, а не писать, что является разновидностью рисования. Его отец скорбел о таком предпочтении, но в конце концов уступил и отдал тринадцатилетнего Михаила в ученики Доменико Гирландайо, самому популярному в то время живописцу Флоренции. По договору юноша должен был оставаться у Доменико три года, «чтобы научиться искусству живописи»; в первый год он должен был получать шесть флоринов, во второй — восемь, в третий — десять, а также, предположительно, кров и пищу. Мальчик дополнял наставления Гирландайо тем, что, бродя по Флоренции, не закрывал глаза и во всем видел предмет для искусства. «Так, — сообщает его друг Кондиви, — он часто посещал рыбный рынок и изучал форму и оттенки плавников рыб, цвет их глаз, и так по каждой детали, принадлежащей им; все эти детали он с величайшим усердием воспроизводил в своих картинах».24

Он проучился у Гирландайо неполный год, когда природа и случай обратили его к скульптуре. Как и многие другие студенты, он имел свободный доступ к садам, в которых Медичи разместили свои коллекции античной скульптуры и архитектуры. Должно быть, он копировал некоторые из этих мраморов с особым интересом и мастерством, потому что, когда Лоренцо, желая создать во Флоренции школу скульптуры, попросил Гирландайо прислать ему несколько перспективных учеников в этом направлении, Доменико дал ему Франческо Граначчи и Микеланджело Буонарроти. Отец мальчика не решался позволить ему перейти от одного искусства к другому; он боялся, что его сын будет заниматься резкой по камню; и действительно, некоторое время Микель так и делал, вытесывая мрамор для Лаврентьевской библиотеки. Но вскоре мальчик стал высекать статуи. Всему миру известна история мраморного фавна Михаэля: как он вырезал из куска мрамора фигуру старого фавна; как Лоренцо, проходя мимо, заметил, что у такого старого фавна вряд ли был бы такой полный набор зубов; и как Михаэль одним ударом исправил ошибку, выбив зуб из верхней челюсти. Довольный продуктами и способностями мальчика, Лоренцо взял его в свой дом и стал относиться к нему как к сыну. В течение двух лет (1490–2) молодой художник жил в Палаццо Медичи, регулярно ел за одним столом с Лоренцо, Полицианом, Пико, Фичино и Пульчи, слышал самые просвещенные разговоры о политике, литературе, философии и искусстве. Лоренцо отвел ему хорошую комнату и выделял на личные расходы пять дукатов ($62,50?) в месяц. Все произведения искусства, которые мог создать Майкл, оставались в его собственности, и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению.

Эти годы во дворце Медичи могли бы стать периодом приятного роста, если бы не Пьетро Торриджано. Однажды Пьетро обиделся на шутки Михаила и (так он рассказывал Челлини), «сжав кулак, я нанес ему такой удар по носу, что почувствовал, как кость и хрящ, словно печенье, проваливаются под моими костяшками; и эту мою метку он унесет с собой в могилу».25 Так и случилось: Микеланджело в течение следующих семидесяти четырех лет демонстрировал нос, сломанный у переносицы. Это не смягчило его нрава.

В те же годы Савонарола проповедовал свое пламенное евангелие пуританских реформ. Микеланджело часто ходил слушать его и никогда не забывал ни этих проповедей, ни холодного трепета, который пробегал по его юношеской крови, когда гневный клич настоятеля, возвещавший о гибели развращенной Италии, пронзал тишину переполненного собора. Когда Савонарола умер, в Микеланджело осталось что-то от его духа: ужас перед окружающим моральным разложением, яростное негодование по поводу деспотизма, мрачное предчувствие гибели. Эти воспоминания и страхи участвовали в формировании его характера, направляли его резец и кисть; лежа на спине под потолком Сикстинской капеллы, он вспоминал Савонаролу; рисуя «Страшный суд», он воскресил его и выплеснул в веках все злословие монаха.

В 1492 году Лоренцо умер, и Михаил вернулся в отчий дом. Он продолжал заниматься скульптурой и живописью, а теперь к своему образованию добавил странный опыт. Настоятель госпиталя Санто-Спирито разрешил ему в отдельной комнате препарировать трупы. Майкл провел так много вскрытий, что его желудок взбунтовался, и некоторое время он с трудом мог принимать пищу и напитки. Но он выучил анатомию. Ему представился нелепый случай продемонстрировать свои знания, когда Пьеро Медичи попросил его вылепить гигантского снежного человека во дворе дворца. Михаил подчинился, и Пьеро уговорил его снова жить в доме Медичи (январь 1494 года).

В конце 1494 года Микеланджело, в один из своих многочисленных суматошных переездов, бежал через зимние снега Апеннин в Болонью. Одна история гласит, что о грядущем падении Пьеро его предупредил сон друга; возможно, его собственные суждения предсказали это событие; в любом случае Флоренция могла оказаться небезопасной для человека, столь благосклонного к Медичи. В Болонье он внимательно изучал рельефы Якопо делла Кверча на фасаде Сан-Петронио. Он был привлечен для завершения гробницы святого Доминика и вырезал для нее изящного коленопреклоненного ангела; затем организованные скульпторы Болоньи послали ему предупреждение, что если он, иностранец и интервент, будет продолжать брать работу из их рук, то они избавятся от него тем или иным способом из множества, открытых для инициативы Ренессанса. Тем временем Савонарола возглавил Флоренцию, и добродетель витала в воздухе. Михаил вернулся (1495).

Он нашел покровителя в лице Лоренцо ди Пьерфранческо, представителя боковой ветви Медичи. Для него он вырезал «Спящего Купидона», имевшего странную историю. Лоренцо предложил ему обработать поверхность, чтобы придать ей антикварный вид; Майкл согласился; Лоренцо отправил картину в Рим, где она была продана за тридцать дукатов торговцу, который продал ее за двести Раффаэлло Риарио, кардиналу ди Сан-Джорджио. Кардинал обнаружил обман, отослал амура обратно и вернул свои дукаты. Позже она была продана Цезарю Борджиа, который подарил ее Гвидобальдо из Урбино; Цезарь вернул ее себе при взятии города и отправил Изабелле д'Эсте, которая назвала ее «не имеющей себе равных среди произведений современности».26 Дальнейшая история этого произведения неизвестна.

При всех своих разносторонних способностях Михаилу было трудно зарабатывать на жизнь искусством в городе, где художников было почти столько же, сколько жителей. Агент Риарио пригласил его в Рим, заверив, что кардинал даст ему работу и что в Риме полно богатых покровителей. Поэтому в 1496 году Микеланджело с надеждой переехал в столицу и получил место в доме кардинала. Риарио не оказался щедрым, но банкир Якопо Галло заказал Микеланджело вырезать Вакха и Купидона. Один из них находится в Барджелло во Флоренции, другой — в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. Вакх — неприятное изображение молодого бога вина в состоянии синюшного опьянения; голова слишком мала для тела, как и подобает топеру; но тело хорошо проработано и гладкое, с андрогинной мягкостью текстуры. Купидон — приседающий юноша, больше похожий на атлета, чем на бога любви; возможно, Микеланджело не назвал его так нелепо; как скульптура он превосходен. Здесь, почти с самого начала, художник отличил свою работу, показав фигуру в момент и в состоянии действия. Греческое предпочтение покоя в искусстве было ему чуждо, за исключением «Пьеты»; так же, как и греческое стремление к универсальности, к изображению общих типов; Микеланджело предпочитал изображать личность, воображаемую по замыслу, реалистичную в деталях. Он не подражал античности, за исключением костюмов; его работы были характерно его собственными, не ренессансными, а уникальным творением.

Самым большим произведением этого первого пребывания в Риме стала Пьета, которая сегодня является одной из главных достопримечательностей собора Святого Петра. Контракт на ее изготовление был подписан кардиналом Жаном де Вилье, французским послом при папском дворе (1498); гонорар составлял 450 дукатов (5625 долларов?); срок выполнения — один год; друг-банкир Михаила добавил свои собственные щедрые гарантии:

Я, Якопо Галло, даю слово его высокопреосвященнейшей светлости, что упомянутый Микеланджело закончит упомянутую работу в течение одного года, и что это будет прекраснейшее произведение из мрамора, которое может показать сегодняшний Рим, и что ни один мастер наших дней не сможет создать лучшего. И таким же образом… я даю слово упомянутому Микеланджело, что преосвященнейший кардинал выплатит деньги в соответствии с вышеприведенными статьями.27

В этой славной группе Девы Марии, держащей на коленях своего мертвого Сына, есть несколько недостатков: драпировка кажется чрезмерной, голова Девы Марии мала для ее тела, ее левая рука вытянута в неуместном жесте; ее лицо — лицо молодой женщины, явно моложе ее Сына. На эту последнюю жалобу Микеланджело, как сообщает Кондиви, ответил:

Разве вы не знаете, что целомудренные женщины сохраняют свою свежесть гораздо дольше, чем нецеломудренные? Насколько же дольше сохраняется она у девственницы, в чью грудь никогда не закрадывалось ни малейшего похотливого желания, которое могло бы повлиять на тело! Более того, я пойду дальше и рискну предположить, что этот незапятнанный цвет юности, помимо того, что сохраняется в ней по естественным причинам, возможно, был сотворен чудесным образом, чтобы убедить мир в девственности и вечной чистоте Матери.28

Это приятная и простительная фантазия. Зритель вскоре примиряется с этим нежным лицом, не измученным муками, спокойным в своем горе и любви; убитая горем мать смиряется с волей Божьей и утешается тем, что в течение нескольких последних мгновений держит в руках дорогое тело, очищенное от ран, освобожденное от унижений, покоящееся на коленях женщины, которая его родила, и прекрасное даже в смерти. Вся суть, трагедия и искупление жизни заключены в этой простой группе: поток рождений, которыми женщина продолжает свой род; уверенность в смерти как наказании за каждое рождение; и любовь, которая облагораживает нашу смертность добротой и бросает вызов каждой смерти новым рождением. Франциск I был прав, когда назвал эту картину лучшим достижением Микеланджело.29 За всю историю скульптуры ни один человек не превзошел его, за исключением, пожалуй, неизвестного грека, вырезавшего Деметру из Британского музея.

Успех «Пьеты» принес Микеланджело не только славу, которой он по-человечески наслаждался, но и деньги, которыми его родственники были готовы наслаждаться вместе с ним. Его отец с падением Медичи лишился небольшой синекуры, которую ему дал Лоренцо Великолепный; старший брат Микеланджело ушел в монастырь; два младших брата были неимущими, и теперь главной опорой семьи стал Микеланджело. Он жаловался на эту необходимость, но давал щедро.

Вероятно, потому, что его позвали расстроенные финансы родственников, он вернулся во Флоренцию в 1501 году. В августе того же года он получил уникальное задание. Оперу или Совет по работам при соборе принадлежал блок каррарского мрамора высотой тринадцать с половиной футов, но такой необычной формы, что он пролежал неиспользованным в течение ста лет. Совет спросил Микеланджело, можно ли высечь из него статую. Он согласился попробовать, и 16 августа Опера дель Дуомо и Арте делла Лана (Гильдия шерстяников) подписали контракт:

Что достойный мастер Микеланджело… выбран для изготовления, завершения и отделки до совершенства мужской статуи, называемой «Гигант», высотой в девять локтей… что работа должна быть завершена в течение двух лет, начиная с сентября, с жалованьем в шесть золотых флоринов в месяц; что все необходимое для выполнения этой задачи, как рабочие, бревна и т. д, будет поставляться ему Оперой; а когда статуя будет закончена, консулы гильдии и Оперой… оценят, заслуживает ли он большего вознаграждения, и это останется на их совести.30

Скульптор трудился над огнеупорным материалом два с половиной года; с героическим трудом он извлек из него, используя каждый дюйм высоты, своего Давида. 25 января 1504 года Оперы собрали совет из ведущих художников Флоренции, чтобы решить, куда поместить Il gigante, как они называли Давида: Козимо Розелли, Сандро Боттичелли, Леонардо да Винчи, Джулиано и Антонио да Сангалло, Филиппино Липпи, Давид Гирландайо, Перуджино, Джованни Пифферо (отец Челлини) и Пьеро ди Козимо. Они не могли прийти к согласию и в конце концов предоставили решение вопроса Микеланджело; он попросил, чтобы статуя была установлена на платформе Палаццо Веккьо. Синьория согласилась, но на перенос Гиганта из мастерской у собора в Палаццо у сорока человек ушло четыре дня; для того чтобы колосс смог пройти, пришлось укрепить ворота, сломав стену над ними, и еще двадцать один день ушел на то, чтобы поднять его на место. В течение 369 лет он стоял на открытой и непокрытой веранде Палаццо, подверженный непогоде, уркам и революции. Ведь в каком-то смысле это был радикальный пронунциаменто, символ гордой восстановленной республики, суровая угроза узурпаторам. Медичи, вернувшись к власти в 1513 году, оставили ее нетронутой; но во время восстания, вновь свергнувшего их (1527), скамья, выброшенная из окна дворца, сломала левую руку статуи. Франческо Сальвиати и Джорджо Вазари, тогда шестнадцатилетние мальчишки, собрали и сохранили фрагменты, а позднее Медичи, герцог Козимо, собрал их и заменил. В 1873 году, после того как статуя пострадала от непогоды, Давида с большим трудом перенесли в Академию художеств, где он занимает почетное место как самая популярная фигура Флоренции.

Это был tour de force, и его трудно переоценить; механические трудности были блестяще преодолены. С эстетической точки зрения можно выделить несколько недостатков: правая рука слишком большая, шея слишком длинная, левая нога слишком длинная ниже колена, левая ягодица не вздувается, как положено. Пьеро Содерини, глава республики, считал нос чрезмерным; Вазари рассказывает историю — возможно, легендарную, — как Микеланджело, спрятав в руке немного мраморной пыли, взобрался на лестницу, сделал вид, что отрубил часть носа, оставив его целым, и высыпал мраморную пыль из руки перед Гонфалоньером, который затем объявил, что статуя значительно улучшена. Общий эффект от работы заставляет критиков замолчать: великолепный каркас, еще не покрытый мускулами, как у более поздних героев Микеланджело, законченная текстура плоти, сильные, но утонченные черты лица, напряженные от волнения ноздри, хмурый гнев и взгляд решимости, тонко оттененный сдержанностью, когда юноша стоит перед грозным Голиафом и готовится наполнить и бросить свою пращу — все это, за одним исключением, участвует в создании Давида,* самой знаменитой статуей в мире. Вазари считал, что она «превзошла все другие статуи, древние и современные, латинские и греческие».31

Правление Дуомо заплатило Микеланджело за «Давида» в общей сложности 400 флоринов. С учетом обесценивания валюты между 1400 и 1500 годами, мы можем приравнять эту сумму к 5000 долларов в деньгах 1952 года; это кажется довольно небольшой суммой за тридцать месяцев работы; предположительно, он принимал другие заказы в течение этого времени. В самом деле, Совет и Гильдия, пока Дэвид был в процессе работы, поручили ему вырезать статуи двенадцати апостолов высотой шесть с половиной футов для размещения в соборе. На эту работу ему отводилось двенадцать лет, ему платили два флорина в месяц и построили дом для его свободного проживания. Из этих статуй уцелел только Святой Матфей, лишь наполовину вышедший из каменной глыбы, как какая-то фигура Родена. Глядя на него во Флорентийской академии, мы лучше понимаем, что имел в виду Микеланджело, когда определял скульптуру как искусство, «которое действует силой отнятия»; и еще раз, в одном из своих стихотворений: «В твердом и скалистом камне простое удаление поверхности дает жизнь фигуре, которая растет тем больше, чем больше камень отколот».32 Он часто говорил о себе, что ищет фигуру, скрытую в камне, отбивая поверхность, как будто ищет шахтера, погребенного в упавшей породе.

Около 1505 года он вырезал для фламандского купца Мадонну, которая находится в церкви Нотр-Дам в Брюгге. Ее высоко оценили, но это одна из самых слабых работ художника: драпировка простая и величественная, голова Младенца совершенно непропорциональна телу, лицо Девы надуто и скорбно, словно она чувствует, что все это было ошибкой. Еще более странной выглядит домашняя Богородица в Мадонне, написанной (1505) для Анджело Дони. По правде говоря, Микеланджело не слишком заботился о красоте; его интересовали тела, предпочтительно мужские, и он изображал их иногда со всеми недостатками их видимых форм, иногда так, чтобы передать какую-то проповедь или идею, но редко с целью уловить красоту и заключить ее в прочный камень. В этой «Мадонне Дони» он оскорбляет хороший вкус, поместив ряд обнаженных юношей на парапете позади Девы. Не то чтобы он был язычником; очевидно, он был искренним, даже пуританским христианином, но здесь, как и в «Страшном суде», его очарование человеческим телом одержало верх над его благочестием. Его глубоко интересовала анатомия положения, то, что происходит с конечностями, каркасом и мышцами при изменении позы тела. Так, здесь Богородица откидывается назад, очевидно, чтобы принять Младенца через плечо от Святого Иосифа. Это отличная скульптура, но безжизненная и почти бесцветная живопись. Микеланджело неоднократно заявлял, что живопись — не его конек.

Поэтому он, должно быть, не испытал большого удовольствия, когда Содерини пригласил его (1504) написать фреску в зале Большого совета Палаццо Веккьо, в то время как его bête noire, Леонардо да Винчи, должен был расписывать противоположную стену. Он недолюбливал Леонардо по сотне причин — за его аристократические манеры, дорогое и вычурное платье, свиту хорошеньких юнцов, возможно, за его больший успех и славу, до того момента как он стал художником. Анджело не был уверен, что он, скульптор, сможет соперничать с Леонардо в живописи, но попробовать было мужественно. Для предварительной карикатуры он создал панно из льняной бумаги площадью 288 квадратных футов. Он уже немного продвинулся в работе над этим эскизом, когда ему пришла повестка из Рима: Юлию требовался лучший скульптор, которого только можно найти в Италии. Синьория повозмущалась, но отпустила Микеланджело (1505). Возможно, ему было не жаль оставить карандаш и кисть и вернуться к трудоемкому искусству, которое он любил.

Он, должно быть, сразу понял, что с Юлием будет несчастен, настолько они были похожи. У обоих был характер и темперамент: у Папы — властный и вспыльчивый, у художника — мрачный и гордый. Оба были титанами по духу и цели, не признавали ни одного начальника, не допускали никаких компромиссов, переходили от одного грандиозного проекта к другому, накладывали печать своей личности на свое время и трудились с такой бешеной энергией, что после смерти обоих вся Италия казалась истощенной и пустой.

Следуя примеру кардиналов, Джулиус хотел, чтобы для его костей был построен мавзолей, размеры и великолепие которого должны были возвестить о его величии даже далеким и забывчивым потомкам. Он с завистью смотрел на прекрасную гробницу, которую Андреа Сансовино только что вырезал для кардинала Асканио Сфорца в Санта-Мария-дель-Пополо. Майкл предложил создать колоссальный памятник в двадцать семь футов в длину и восемнадцать в ширину. Сорок статуй должны были украшать его: одни символизировали бы искупленные папские государства; другие олицетворяли бы живопись, архитектуру, скульптуру, поэзию, философию, теологию — все они были бы пленены неотразимым Папой; третьи изображали бы его главных предшественников, например, Моисея; двое изображали бы ангелов — один плакал при удалении Юлия с земли, другой улыбался при его входе на небо. На вершине должен был находиться красивый саркофаг для бренных папских останков. Вдоль поверхности монумента шли бы бронзовые рельефы, повествующие о достижениях папы в войне, управлении и искусстве. Все это должно было стоять на трибуне собора Святого Петра. На этот проект ушло много тонн мрамора, много тысяч дукатов, много лет жизни скульптора. Юлий одобрил проект, дал Анджело две тысячи дукатов на покупку мрамора и отправил его в Каррару с поручением отобрать самые лучшие жилы. Там Микель приметил холм с видом на море и задумал высечь на нем колоссальную человеческую фигуру, которая, освещенная на вершине, служила бы маяком для далеких мореплавателей; но гробница Юлия позвала его обратно в Рим. Когда купленный им мрамор прибыл и был свален на площади у его жилища рядом с собором Святого Петра, люди дивились его количеству и стоимости, а Юлий ликовал.

Драма превратилась в трагедию. Браманте, желая получить деньги на новый собор Святого Петра, с опаской смотрел на этот титанический проект; кроме того, он боялся, что Микеланджело заменит его в качестве любимого художника Папы; он использовал свое влияние, чтобы отвлечь папские средства и страсть от предложенной гробницы. Со своей стороны, Юлий планировал войну с Перуджей и Болоньей (1506) и считал Марса дорогим богом; гробница должна была дождаться мира. Тем временем Анджело не получал жалованья, потратил на мрамор все, что Юлий ему выделил, из своего кармана оплатил обустройство дома, который предоставил ему папа. Он отправился в Ватикан в Святую субботу 1506 года, чтобы попросить денег; ему велели вернуться в понедельник; он вернулся, и ему велели вернуться во вторник; во вторник, среду и четверг его ждали такие же отказы; в пятницу его отпустили, прямо заявив, что Папа не желает его видеть. Он вернулся домой и написал письмо Юлию:

Благословенный отец: По вашему приказу меня сегодня выгнали из дворца; поэтому я уведомляю вас, что с этого времени, если я вам нужен, вы должны искать меня в другом месте, а не в Риме.33

Он отдал распоряжения о продаже купленной мебели и сел на лошадь, направляясь во Флоренцию. В Поджибонси его настигли курьеры, доставившие письмо от папы, в котором ему предписывалось немедленно вернуться в Рим. Если мы можем принять его собственный рассказ (а он был необычайно честным человеком), он прислал ответ, что приедет только тогда, когда Папа согласится выполнить условия их договоренности о гробнице. Он продолжил путь во Флоренцию.

Теперь он возобновил работу над огромной карикатурой к «Битве за Пизу». В качестве сюжета он выбрал не реальные военные действия, а момент, когда солдаты, купавшиеся в Арно, внезапно были призваны к действию. Майкла не интересовали сражения; он хотел изучить и изобразить обнаженную мужскую фигуру в любой позе, и вот ему представился шанс. Он показал, как одни мужчины выходят из реки, другие бегут к своему оружию, третьи с трудом натягивают чулки на мокрые ноги, четвертые прыгают или садятся на лошадь, пятые спешно поправляют доспехи, пятые бегут обнаженными в бой. Здесь не было пейзажного фона; Микеланджело никогда не интересовался пейзажами, да и вообще ничем в природе, кроме человеческой формы. Когда карикатура была закончена, ее поставили рядом с работой Леонардо в зале Папы Римского в Санта-Мария-Новелла. Там соперничающие эскизы стали школой для сотни художников — Андреа дель Сарто, Алонсо Берругете, Рафаэля, Якопо Сансовино, Перино дель Вага и еще сотни других. Челлини, скопировавший карикатуру Микеланджело около 1513 года, с юношеским энтузиазмом описывал ее как «столь великолепную в действии, что ни в древнем, ни в современном искусстве не сохранилось ничего, что касалось бы той же точки возвышенного совершенства». Хотя божественный Микель Аньоло в более поздней жизни закончил ту великую [Сикстинскую] капеллу, он никогда не поднимался и на полпути к той же вершине могущества».34

Мы не можем сказать ничего определенного. Картина так и не была написана, карикатура утеряна, а от множества сделанных копий сохранились лишь незначительные фрагменты. Пока Анджело работал над эскизом, папа Юлий отправлял флорентийской синьории одно послание за другим, приказывая отправить его обратно в Рим. Содерини, любящий художника и опасающийся за его безопасность в Риме, решил повременить. После третьего письма от папы он умолял Анджело подчиниться, говоря, что его упрямство ставит под угрозу мирные отношения между Флоренцией и папством. Михаил потребовал конспирацию, которую должен был подписать кардинал Вольтерры. Во время задержки Юлий захватил Болонью (ноябрь 1506 года). Теперь он отправил во Флоренцию императивный приказ, чтобы Микеланджело прибыл в Болонью для выполнения важного поручения. Вооружившись письмом Содерини к Юлию, в котором тот умолял папу «проявить к нему любовь и обойтись с ним ласково», Микеланджело снова отправился за снега Апеннин. Юлий принял его с тяжелым хмурым видом, выпроводил из комнаты епископа, который осмелился упрекнуть художника в непослушании, дал Анджело ворчливое прощение, и характерное поручение. «Я хочу, чтобы вы изготовили мою статую в большом масштабе в бронзе. Я хочу поместить ее на фасаде Сан-Петронио».35 Майкл был рад вернуться к скульптуре, хотя и не был уверен в своей способности удачно отлить сидящую фигуру высотой в четырнадцать футов. Юлий выделил тысячу дукатов на работу; позже Анджело сообщил, что потратил на материалы все, кроме четырех дукатов, так что у него осталось только это вознаграждение за два года труда в Болонье. Задача была столь же душераздирающей, как и та, которую Челлини описал для отливки Лоджии Персея. «Я работаю день и ночь, — писал скульптор своему брату Буонаррото, — если бы мне пришлось начать все сначала, я не думаю, что смог бы это пережить».36 В феврале 1508 года статуя была поднята на свое место над главным порталом собора. В марте Михаил вернулся во Флоренцию, вероятно, молясь о том, чтобы никогда больше не видеть Юлия. Три года спустя, как мы уже видели, статуя была переплавлена в пушку.

Почти сразу же Папа послал за ним. Анджело вернулся в Рим и с досадой обнаружил, что Юлий хочет, чтобы он не высекал великую гробницу, а расписал потолок капеллы Сикста IV. Он колебался перед проблемами перспективы и ракурса при росписи потолка на высоте 68 футов над полом; он снова протестовал, что он скульптор, а не живописец; напрасно он рекомендовал Рафаэля как лучшего мастера для этой работы. Юлий командовал и уговаривал, обещая гонорар в 3000 дукатов (37 500 долларов?); Михаил боялся Папы и нуждался в деньгах. Все еще бормоча: «Это не мое ремесло», он взялся за тяжелую и нелегкую задачу. Он послал во Флоренцию пятерых помощников, обученных дизайну; снес неуклюжие строительные леса, возведенные Браманте, возвел свои собственные и принялся за работу, измеряя и нанося на карту десять тысяч квадратных футов потолка, планируя общий дизайн, создавая карикатуры для каждого отдельного пространства, включая эспандрели, пендентивы и люнеты; всего должно было быть 343 фигуры. Было сделано множество предварительных эскизов, некоторые — с живых моделей. Когда окончательная форма карикатуры была готова, ее осторожно переносили на леса и прикладывали лицевой стороной наружу к свежеоштукатуренной поверхности соответствующего места; затем через рисунок в штукатурке прочерчивались линии композиции, карикатура снималась, и скульптор приступал к росписи.

Более четырех лет — с мая 1508 года по октябрь 1512 года — Анжело работал над потолком Сикстинской галереи. Не непрерывно; были перерывы неопределенной продолжительности, например, когда он отправлялся в Болонью, чтобы выпросить у Юлия дополнительные средства. И не один: у него были помощники, которые растирали краски, готовили штукатурку, возможно, рисовали или писали какие-то мелкие детали; некоторые фрески свидетельствуют о неполноценных руках. Но пять художников, которых он вызвал в Рим, вскоре были уволены; стиль Анджело в концепции, дизайне и раскраске настолько отличался от их и флорентийских традиций, что он находил их скорее помехой, чем помощью. Кроме того, он не умел ладить с другими, и одним из его утешений на эшафоте было то, что он был один; там он мог думать, с болью, но спокойно; там он мог воплотить в жизнь изречение Леонардо: «Если ты один, ты будешь полностью принадлежать себе». К техническим трудностям Юлий добавил нетерпение закончить и показать великую работу. Представьте себе старого Папу, устанавливающего хрупкую раму, подтягивающегося к помосту художника, выражающего восхищение и постоянно спрашивающего: «Когда это будет закончено?» Ответ был уроком честности: «Когда я сделаю все, что, по моему мнению, необходимо для удовлетворения искусства».37 На что Юлий гневно ответил: «Вы хотите, чтобы я сбросил вас с этого эшафота?»38 Поддавшись папскому нетерпению, Анджело снял леса, не дождавшись последних штрихов. Тогда Юлий подумал, что нужно добавить немного золота, но усталый художник убедил его, что золотые украшения вряд ли украсят пророков или апостолов. Когда Михаил в последний раз сошел с эшафота, он был изможден, истощен, преждевременно состарился. Рассказывают, что его глаза, давно привыкшие к приглушенному освещению часовни, с трудом переносили свет солнца;39 А по другой версии, ему было легче читать, глядя вверх, чем держа страницу под глазами.40

Первоначальный план Юлиуса для потолка состоял лишь из серии апостолов; Микеланджело убедил его разрешить более масштабную и благородную схему. Он разделил выпуклый свод на сто с лишним панелей, изобразив между ними колонны и лепнину, и усилил трехмерную иллюзию пышными юношескими фигурами, поддерживающими карнизы или восседающими на капителях. На главных панелях, идущих вдоль гребня потолка, Анджело изобразил эпизоды из Бытия: первый акт творения отделяет свет от тьмы; солнце, луна и планеты появляются на свет по повелению Творца — величественной фигуры со строгим лицом, мощным телом, с бородой и развевающимися в воздухе одеждами; Всемогущий, еще более совершенный по форме и чертам, чем на предыдущей панели, протягивает правую руку, чтобы создать Адама, а левой держит очень красивого ангела — эта панель является живописным шедевром Микеланджело; Бог, теперь уже гораздо более древнее и патриархальное божество, создает Еву из ребра Адама; Адам и Ева едят плоды дерева и изгоняются из Эдема; Ной и его сыновья готовят жертвоприношение Богу; поднимается потоп; Ной празднует, выпив слишком много вина. Все в этих панелях ветхозаветно, все гебраистично; Микеланджело принадлежит к пророкам, возвещающим гибель, а не к евангелистам, провозглашающим Евангелие любви.

В спандрелях чередующихся арок Анджело написал великолепные фигуры Даниила, Исайи, Захарии, Иоиля, Иезекииля, Иеремии, Ионы. В других спандрелях он изобразил языческие оракулы, которые, как считалось, предсказывали Христа: изящная ливийская сивилла, держащая открытую книгу будущего; мрачная, несчастная, могущественная кумейская сивилла; ученая персиянка; дельфийская и эритрейская сивиллы; это тоже такие картины, которые соперничают со скульптурами Фидия; действительно, все эти фигуры предполагают скульптуру, и Микеланджело, призванный в чужое искусство, превращает его в свое собственное. В большом треугольнике на одном конце потолка и в двух других на другом конце художник все еще остается в Ветхом Завете, с поднятием медного змея в пустыне, победой Давида над Голиафом, повешением Хамана, обезглавливанием Олоферна Юдифью. Наконец, как бы уступая и отступая, в люнетах и арочных нишах над окнами Анджело написал сцены, излагающие генеалогию Марии и Христа.

Ни одна из этих картин не сравнится с «Афинской школой» Рафаэля по замыслу, рисунку, цвету и технике исполнения, но все вместе они представляют собой величайшее достижение любого человека в истории живописи. Общий эффект от многократного и внимательного созерцания гораздо сильнее, чем в случае со Станце. Там мы ощущаем счастливое совершенство мастерства и урбанистический союз языческой и христианской мысли. Здесь мы видим не просто техническое исполнение — перспективу, ракурсы, непревзойденное разнообразие поз; мы чувствуем размах и дыхание гения, почти такое же творческое, как в развевающейся на ветру фигуре Всевышнего, поднимающего Адама из земли.

Здесь Микеланджело снова дал волю своей правящей страсти; и хотя местом действия была капелла римских пап, темой и объектом его искусства стало человеческое тело. Как и греки, он заботился не столько о лице и его выражении, сколько обо всем телесном каркасе. На Сикстинском потолке полсотни мужских и несколько женских обнаженных тел. Здесь нет ни пейзажей, ни растительности, за исключением изображения создания растений, ни декоративных арабесок; как и во фресках Синьорелли в Орвието, тело человека становится единственным средством украшения, а также представления. Синьорелли был единственным живописцем, как Якопо делла Кверча был единственным скульптором, у которого Микеланджело хотел поучиться. Каждое небольшое пространство, оставленное свободным на потолке общим живописным планом, занято обнаженной фигурой, не столько красивой, сколько атлетической и сильной. В них нет ни малейшего сексуального намека, только настойчивый показ человеческого тела как высшего воплощения энергии, жизненной силы, жизни. Хотя некоторые робкие души протестовали против такого изобилия наготы в доме Божьем, Юлий не высказал никаких возражений; он был человеком столь же широким, как и его ненависть, и он распознал великое искусство, когда увидел его. Возможно, он понимал, что обессмертил себя не войнами, которые выиграл, а тем, что дал странному и неисчислимому божеству, бродящему в Анджело, свободу развлекаться на своде папской капеллы.

Юлий умер через четыре месяца после завершения работы над Сикстинским потолком. Микеланджело в то время исполнилось тридцать восемь лет. Давид и Пьета поставили его во главе всех итальянских скульпторов, потолок сравнялся с Рафаэлем или превзошел его в живописи; казалось, ему не осталось другого мира, который можно было бы покорить. Конечно, даже он вряд ли мечтал о том, что ему предстоит прожить еще более полувека, что его самая знаменитая картина, самая зрелая скульптура еще не закончены. Он оплакивал кончину великого Папы и думал, будет ли Лев обладать таким же верным чутьем, как Юлий, на благородное в искусстве. Он удалился в свой домик и стал ждать.

Папа, давший свое имя одной из самых ярких и безнравственных эпох в истории Рима, был обязан своей церковной карьерой политической стратегии своего отца. Лоренцо Медичи был почти уничтожен Сикстом IV; он надеялся, что могущество его семьи и безопасность его потомков во Флоренции будут обеспечены тем, что Медичи будет заседать в коллегии кардиналов, во внутренних кругах церкви. Он предназначил своего второго сына для церковной власти почти с младенчества Джованни. В семь лет (1482) мальчик был пострижен в монахи; вскоре его наделили благодеяниями in commendam: то есть сделали заочным бенефициаром церковных владений, получавшим излишки доходов. В восемь лет он получил аббатство Фонт-Дус во Франции, в девять — богатое аббатство Пассиньяно, в одиннадцать — историческое аббатство Монте-Кассино; до своего избрания папой Джованни собрал шестнадцать таких благодеяний.1 В восемь лет он был назначен протонотарием апостольским, в четырнадцать — кардиналом.*

Молодой прелат получил все образование, доступное сыну миллионера. Он рос среди ученых, поэтов, государственных деятелей и философов; его наставлял Марсилио Фичино; греческий язык он изучал у Деметрия Халкондила, философию — у Бернардо да Биббиена, который стал одним из его кардиналов. Из коллекций произведений искусства и разговоров об искусстве во дворце отца или в его окрестностях он почерпнул тот вкус к прекрасному, который в зрелые годы стал для него почти религией. Возможно, от отца он научился щедрости, порой безрассудной, и веселой, почти эпикурейской манере жизни, которые должны были отличать его кардинальство и понтификат, что имело далеко идущие результаты для христианского мира. В тринадцать лет он поступил в университет, который его отец восстановил в Пизе; там в течение трех лет он изучал философию и теологию, каноническое и гражданское право. Когда в шестнадцать лет ему открыто разрешили вступить в коллегию кардиналов в Риме, Лоренцо отправил его туда (12 марта 1492 года) с одним из самых интересных писем в истории:

Вы и все мы, заинтересованные в вашем благополучии, должны считать себя весьма благосклонными к Провидению не только за многочисленные почести и блага, оказанные нашему дому, но и в особенности за то, что оно удостоило нас, в вашем лице, величайшего достоинства, которым мы когда-либо пользовались. Эта милость, сама по себе столь важная, становится еще более значительной в силу обстоятельств, которыми она сопровождается, и особенно с учетом вашей молодости и нашего положения в мире. Поэтому первое, что я хотел бы вам посоветовать, — это быть благодарным Богу и постоянно помнить, что это событие произошло не благодаря вашим заслугам, благоразумию или заботам, а благодаря Его благосклонности, которую вы можете отплатить только благочестивой, целомудренной и образцовой жизнью; и что ваши обязательства по исполнению этих обязанностей тем более велики, что в ранние годы вы давали обоснованные надежды на то, что ваш зрелый возраст может принести такие плоды….. Поэтому постарайтесь облегчить бремя ваших ранних достоинств регулярностью вашей жизни и упорством в тех занятиях, которые подходят для вашей профессии. Мне доставило большое удовольствие узнать, что в течение прошлого года вы часто, по собственному желанию, ходили к причастию и исповеди; и я не думаю, что есть лучший способ добиться благосклонности небес, чем приучить себя к исполнению этих и подобных обязанностей…..

Я прекрасно понимаю, что, поскольку вы теперь будете жить в Риме, этом вместилище всех беззаконий, трудность поведения в соответствии с этими наставлениями возрастет. Влияние примера само по себе преобладает; но вы, вероятно, встретите тех, кто будет особенно стараться развратить и подстрекать вас к пороку; потому что, как вы сами понимаете, ваше раннее достижение столь великого достоинства не наблюдается без зависти, и те, кто не смог помешать вам получить эту честь, будут тайно стараться уменьшить ее, побуждая вас потерять добрую оценку общества; тем самым сбрасывая вас в ту пропасть, в которую упали они сами; в этой попытке учет вашей молодости даст им уверенность в успехе. Этим трудностям вы должны противостоять с тем большей твердостью, что в настоящее время среди ваших собратьев по колледжу меньше добродетели. Я признаю, что среди них есть хорошие и ученые люди, чья жизнь достойна подражания, и которых я бы рекомендовал вам в качестве образцов вашего поведения. Подражая им, вы будете тем более известны и почитаемы, чем больше ваш возраст и особенности вашего положения будут отличать вас от ваших коллег. Избегайте, однако…. обвинения в лицемерии; остерегайтесь всякой показности, как в вашем поведении, так и в ваших рассуждениях; не будьте строги и даже не кажитесь слишком серьезным. Этот совет вы, я надеюсь, со временем поймете и будете применять на практике лучше, чем я могу его выразить.

Однако вы не лишены понимания огромной важности характера, который вам предстоит поддерживать, ведь вы прекрасно знаете, что весь христианский мир процветал бы, если бы кардиналы были такими, какими они должны быть; ведь в таком случае всегда был бы добрый папа, от которого так существенно зависит спокойствие христианства. Итак, постарайтесь сделать себя таким, чтобы, если все остальные будут похожи на вас, мы могли бы ожидать этого всеобщего благословения. Дать вам конкретные указания относительно вашего поведения и общения было бы делом нелегким. Поэтому я лишь порекомендую, чтобы в общении с кардиналами и другими высокопоставленными лицами ваш язык был непритязательным и уважительным….. Однако во время вашего первого визита в Рим вам будет более целесообразно слушать других, чем много говорить самому…..

На публичных мероприятиях пусть ваша экипировка и одежда будут скорее ниже, чем выше посредственности. Красивый дом и хорошо устроенная семья будут предпочтительнее большой свиты и великолепной резиденции…. Шелк и драгоценности не подходят для людей вашего положения. Ваш вкус лучше проявится в приобретении нескольких элегантных останков старины или в коллекционировании красивых книг, а также в том, что ваши сопровождающие будут не многочисленны, а образованны и воспитаны. Приглашайте других в свой дом чаще, чем сами получаете приглашения. Не делайте этого слишком часто. Пусть ваша пища будет простой, а физические упражнения — достаточными, ибо те, кто носит вашу привычку, без особой осторожности скоро заболеют недугами. Доверяйте другим скорее слишком мало, чем слишком много. Есть одно правило, которое я рекомендую вашему вниманию в первую очередь: Вставайте рано утром. Это не только поспособствует вашему здоровью, но и позволит вам организовать и ускорить дела дня; а поскольку на вас лежат различные обязанности, связанные с вашим положением, такие как совершение богослужения, учеба, аудиенция и т. д., вы найдете соблюдение этого наставления полезным….. Вероятно, в определенных случаях вам будет предложено ходатайствовать о благосклонности Папы. Однако будьте осторожны, чтобы не беспокоить его слишком часто; ведь его нрав заставляет его быть наиболее либеральным к тем, кто меньше всего утомляет его своими просьбами. Это вы должны соблюдать, чтобы не обидеть его, не забывая также иногда беседовать с ним на более приятные темы; и если вы будете вынуждены просить его о какой-то любезности, пусть это будет сделано с той скромностью и смирением, которые так приятны его нраву. Прощайте.2

Лоренцо умер менее чем через месяц, и Джованни едва успел добраться до «раковины беззакония», как поспешил вернуться во Флоренцию, чтобы поддержать своего старшего брата Пьеро в шатком наследовании политической власти. Это было одно из редких несчастий Джованни, что он снова был во Флоренции, когда Пьеро пал. Чтобы спастись от огульного гнева горожан против семьи Медичи, он переоделся во францисканского монаха, пробрался неузнанным через враждебные толпы и попросил принять его в монастырь Сан-Марко, который его предки щедро одарили, но который в то время находился под командованием врага его отца, Савонаролы. Монахи отказали ему в приеме. Некоторое время он скрывался в пригороде, а затем перебрался через горы и присоединился к своим братьям в Болонье. Не любя Александра VI, он избегал Рима; в течение шести лет он жил как беглец или изгнанник, но, по-видимому, никогда не был лишен средств. Вместе со своим кузеном Джулио (впоследствии Климентом VII) и несколькими друзьями он посетил Германию, Фландрию и Францию. Наконец, примирившись с Александром, он поселился в Риме (1500).

Он нравился всем. Он был скромен, приветлив и без лишних слов щедр. Он посылал солидные подарки своим старым учителям Полициану и Халкондилу. Он собирал книги и произведения искусства, и даже его богатых доходов едва хватало на помощь поэтам, художникам, музыкантам и ученым. Он наслаждался всеми искусствами и милостями жизни; тем не менее Гиччардини, не терявший любви к папам, описывал его как «имеющего репутацию целомудренного человека и с непорочными манерами»;3 а Альдус Мануций похвалил его за «благочестивую и безупречную жизнь».4

Превратности его жизни возобновились, когда Юлий II назначил его папским легатом для управления Болоньей и Романьей (1511). Он сопровождал папскую армию в Равенну; шел без оружия среди битвы, ободряя солдат; слишком долго оставался на поле поражения, совершая таинства над умирающими; и был захвачен греческим отрядом на службе у победоносных французов. Доставленный в качестве пленника в Милан, он с удовлетворением отметил, что даже французские солдаты не обращали внимания на раскольничьих кардиналов и их странствующий совет, но охотно приходили к нему за благословением, отпущением грехов и, возможно, за кошельком. Он сбежал от своих снисходительных похитителей, присоединился к испано-папским войскам, которые разграбили Прато и взяли Флоренцию, и вместе со своим братом Джулиано принял участие в восстановлении власти Медичи (1512). Через несколько месяцев его вызвали в Рим, чтобы принять участие в выборе преемника Юлия.

Ему было всего тридцать семь лет, и он вряд ли мог предположить, что его самого изберут папой. Он вошел в конклав в подстилке, страдая от анального свища.5 После недельных дебатов и, очевидно, без симонии, Джованни Медичи был избран (11 марта 1513 года) и принял имя Льва X. Он еще не был священником, но этот недостаток был устранен 15 марта.

Все были удивлены и обрадованы. После темных интриг Александра и Цезаря Борджиа, войн, беспорядков и истерик Юлия было приятно, что молодой человек, уже отличавшийся покладистым добрым характером, тактом и вежливостью, а также щедрым покровительством литературе и искусству, теперь должен возглавить Церковь, предположительно на путях мира. Альфонсо Феррарский, с которым так безжалостно боролся Юлий, не побоялся приехать в Рим. Лев вновь наделил его всеми герцогскими достоинствами, и благодарный принц держался за стремя, когда Лев садился на лошадь, чтобы проехать в коронационной процессии 17 марта. Эти инаугурационные церемонии были пышными до беспрецедентности и обошлись в 100 000 дукатов.6 Банкир Агостино Чиги предоставил плавучее средство, на котором латинская надпись с надеждой возвещала: «Когда-то царствовала Венера (Александр), потом Марс (Юлий), теперь правит Паллас (Мудрость)». Более язвительная эпиграмма гласила: «Марс был, Паллас есть, я, Венера, буду всегда».7 Поэты, скульпторы, художники, ювелиры ликовали; гуманисты обещали себе возрождение эпохи Августа. Никогда еще человек не восходил на понтификальную кафедру под более благоприятной эгидой общественного одобрения.

Сам Лев, если верить писакам того времени, с удовольствием сказал своему брату Джулиано: Godiamoci il papato, poichè Dio ci l'ha dato — «Давайте наслаждаться папством, поскольку Бог дал его нам».8 Это замечание, возможно, апокрифическое, свидетельствует не о неуважении, а о веселом духе, готовом быть щедрым и счастливым, и бесхитростно не подозревающем, что половина христианства охвачена восстанием против Церкви.

Он начал с прекрасных мер. Он простил кардиналов, устроивших антисобор в Пизе и Милане; угроза раскола миновала. Он обещал — и сдержал свое обещание — не трогать владения, оставленные кардиналами. Он вновь открыл Латеранский собор и приветствовал делегатов на своей собственной изящной латыни. Он провел несколько мелких церковных реформ и снизил налоги; но его эдикт, призывающий к более масштабным реформам (3 мая 1514 года), встретил такое сопротивление со стороны чиновников, чьи доходы он должен был сократить, что он не предпринял решительных усилий по его исполнению.9 «Я обдумаю этот вопрос», — сказал он, — «и посмотрю, как я смогу удовлетворить всех».10 Таков был его характер, а характер — его судьба.

Портрет Рафаэля (Питти), написанный в 1517–1519 годах, не так хорошо известен, как портрет Юлия, но это отчасти вина Льва: в этом случае было меньше глубины мысли, героизма поступков и достоинств внутренней души, чтобы придать величественность внешнему облику и раме. Изображение безжалостно. Массивный мужчина, более чем среднего роста и гораздо более чем среднего веса — уродство ожирения скрыто под отороченной мехом бархатной белой мантией и багрово-красным плащом; руки мягкие и дряблые, лишенные многочисленных колец, которые обычно их украшают; очки для чтения, помогающие близоруким глазам; круглая голова и пухлые щеки, полные губы и двойной подбородок; крупные нос и уши; несколько линий горечи от носа к уголкам рта; тяжелые глаза и слегка нахмуренные брови: Это Лев, разочаровавшийся в дипломатии и, возможно, ожесточившийся из-за непорядочной Реформации, а не легкомысленный охотник и музыкант, щедрый меценат, культурный гедонист, чье воцарение так обрадовало Рим. Чтобы отдать ему должное, необходимо дополнить картину рекордами. Человек — это много людей, разных людей и времен; и даже самый великий портретист не может показать все эти черты в одном мгновении.

Основным качеством Льва, рожденным его удачной жизнью, была доброта. У него было приятное слово для каждого, он видел лучшие стороны всех, кроме протестантов (которых он не мог понять), и так щедро одаривал многих, что даже эта щедрая филантропия, влекущая за собой большие расходы на кошельки христиан, стала причиной Реформации. Мы много слышали о его вежливости, такте, приветливости, веселом нраве даже в болезни и боли. (Его свищ, неоднократно оперированный, постоянно возвращался и иногда превращал передвижение в мучение). Насколько это было в его силах, он позволял другим вести свою собственную жизнь. Его первоначальная сдержанность и доброта сменились суровостью, когда он обнаружил, что некоторые кардиналы замышляют против его жизни. Временами он был безжалостно жесток, как, например, с Франческо Марией делла Ровере из Урбино и Джанпаоло Бальони из Перуджи.11 Он умел лгать, как дипломат, когда это было необходимо, и время от времени улучшал наставления вероломных государственных деятелей, которые его окрутили. Чаще он был гуманен, как, например, когда запретил (тщетно) порабощение американских индейцев и сделал все возможное, чтобы сдержать инквизиторскую свирепость Фердинанда Католика.12 Несмотря на общую мирскость, он добросовестно выполнял все свои религиозные обязанности, соблюдал посты и не признавал никакого противоречия между религией и весельем. Его обвиняют в том, что он сказал Бембо: «Во все века хорошо известно, насколько выгодной была для нас эта басня о Христе»; но единственным авторитетом для него является яростная полемическая работа «Паж пап», написанная около 1574 года безвестным англичанином Джоном Бейлом; и вольнодумец Бейл, и протестант Роско одинаково отвергают эту историю как басню.13

Его увлечения варьировались от философии до буффонады. За столом отца он научился ценить поэзию, скульптуру, живопись, музыку, каллиграфию, иллюминацию, текстиль, вазы, стекло — все формы прекрасного, за исключением, пожалуй, их источника и нормы, женщины; и хотя его наслаждение искусством было слишком беспорядочным, чтобы стать руководством для вкуса, его покровительство художникам и поэтам продолжало в Риме великодушные традиции его предков во Флоренции. Он был слишком покладист, чтобы принимать философию близко к сердцу; он знал, как шатки все выводы, и после окончания колледжа не утруждал себя метафизикой. За едой ему читали книги, обычно исторические, или он слушал музыку. Вкус его был несомненным; у него был хороший слух и мелодичный голос. При дворе он держал несколько музыкантов и щедро им платил. Импровизатор Бернардо Аккольти (прозванный Унико Аретино из-за своего рождения в Ареццо и непревзойденного мастерства в импровизированных стихах и музыке) смог на гонорары, которые ему платил Лев, купить маленькое герцогство Непи; еврейский лютнист получил замок и графский титул; певец Габриэле Мерино был возведен в сан архиепископа.14 Под опекой и при поддержке Льва Ватиканский хор достиг небывалого совершенства. Рафаэль справедливо изобразил Папу читающим книгу священной музыки. Лео собирал музыкальные инструменты не только по красоте, но и по звучанию. Один из них — орган, украшенный алебастром, — Кастильоне назвал самым прекрасным из всех, что он когда-либо видел или слышал.

Лев также любил держать при дворе шутов и буффонов. Это соответствовало обычаям его отца и современных королей и не слишком шокировало Рим, который любил смех только рядом с богатством и мздоимством; для нашего ретроспективного взгляда кажется обидным, что легкие или грубые шутки должны были раздаваться при папском дворе, пока в Германии бушевала Реформация. Льва забавляло, когда один из его монахов-буффонов проглатывал голубя за раз или сорок яиц подряд.15 Он с удовольствием принял от португальского посольства белого слона, привезенного из Индии, который трижды прогнулся при встрече с Его Святейшеством.16 Привести к нему человека, чье остроумие, уродство или неумение могло бы освежить его веселье, было для его сердца открытым кунжутом.17 Похоже, он чувствовал, что если время от времени предаваться таким развлечениям, то это отвлечет его от физической боли, избавит его ум от космических забот и продлит его жизнь.18 В нем было что-то обезоруживающе детское. Иногда он играл в карты с кардиналами, позволяя публике присутствовать в качестве зрителей, а затем раздавал толпе золотые монеты.

Больше других развлечений он любил охоту. Она сдерживала его склонность к полноте и позволяла наслаждаться свежим воздухом и сельской местностью после пребывания в плену у Ватикана. Он держал большую конюшню с сотней конюхов. Почти весь октябрь он имел обыкновение посвящать погоне. Лекари высоко оценили его пристрастия, но церемониймейстер Парис де Грассис жаловался, что Папа так долго не снимает тяжелые сапоги, что «никто не может поцеловать его ноги», над чем Лев от души посмеялся.19 Более доброе представление о Папе, чем на картине Рафаэля, мы получаем, когда читаем, как крестьяне и жители деревень приходили приветствовать его, когда он проезжал по их дорогам, и приносили ему свои скромные подарки, которые понтифик так щедро возвращал, что люди с нетерпением ждали его поездок на охоту. Бедным девушкам он давал свадебное приданое, оплачивал долги больных, престарелых или родителей многодетных семей.29 Эти простые люди любили его более искренне, чем те 2000 человек, которые составляли его свиту в Ватикане.*

Но двор Льва был не просто средоточием развлечений и веселья. Это было также место встречи ответственных государственных деятелей, и Лев был одним из них; это был центр интеллекта и остроумия Рима, место, где принимали или размещали ученых, педагогов, поэтов, художников и музыкантов; место проведения торжественных церковных церемоний, церемониальных дипломатических приемов, дорогих банкетов, драматических или музыкальных представлений, поэтических декламаций и выставок искусства. Без сомнения, это был самый изысканный двор в мире того времени. Труды пап от Николая V до самого Льва по благоустройству и украшению Ватикана, по сбору литературных и художественных гениев и самых искусных послов Европы сделали двор Льва зенитом не искусства (ибо оно появилось при Юлии), а литературы и блеска Ренессанса. По количеству культуры история не знала себе равных, даже в перикловских Афинах или августовском Риме.22

Сам город процветал и расширялся по мере того, как собранное Львом золото текло по его экономическим артериям. За тринадцать лет после его воцарения, по словам венецианского посла, в Риме было построено десять тысяч домов, в основном приезжими из Северной Италии, последовавшими за миграцией эпохи Возрождения. Флорентийцы, в частности, толпились здесь, чтобы собрать сливы с флорентийского понтификата. Паоло Джовио, работавший при дворе Льва, оценивал население Рима в 85 000 человек.23 Он еще не был таким прекрасным городом, как Флоренция или Венеция, но теперь, по общему мнению, являлся центром западной цивилизации; Марчелло Альберини в 1527 году назвал его «местом встречи всего мира».24 Лев, занимаясь развлечениями и внешними делами, регулировал ввоз и цены на продовольствие, отменил монополии и «углы», снизил налоги, беспристрастно отправлял правосудие, боролся за осушение Понтийских болот, способствовал развитию сельского хозяйства в Кампанье и продолжил дело Александра и Юлия по открытию и благоустройству улиц в Риме.30 Как и его отец во Флоренции, он устраивал цирки и панихиды, привлекал художников для создания великолепных спектаклей, поощрял маскарад карнавала, даже разрешил устраивать корриду на площади Святого Петра. Он желал, чтобы люди разделяли счастье и веселье нового Золотого века.

Город взял пример с Папы и позволил радости быть безудержной. Прелаты, поэты, тунеядцы, сводники и проститутки спешили в Рим, чтобы испить золотого дождя. Кардиналы, получившие власть от понтификов, и прежде всего от Льва, с бесчисленными бенефициями, которые присылали им доходы со всех концов латинского христианства, теперь были гораздо богаче старой знати, которая погружалась в экономический и политический упадок. Некоторые кардиналы имели доход в 30 000 дукатов в год (1375 000,).31 Они жили в роскошных дворцах, где служили до трехсот человек.32 и украшали их всеми известными в то время предметами искусства и роскоши. Они не совсем считали себя церковниками; они были государственными деятелями, дипломатами, администраторами; они были римским сенатом Римской церкви и предлагали жить как сенаторы. Они улыбались тем иностранцам, которые ожидали от них воздержания и непорочности священников. Как и многие люди их эпохи, они оценивали поведение не по моральным, а по эстетическим стандартам; несколько заповедей можно было нарушить безнаказанно, если это было сделано с учтивостью и вкусом. Они окружали себя пажами, музыкантами, поэтами и гуманистами, а время от времени ужинали с куртуазными куртизанками.33 Они скорбели о том, что в их салонах обычно не было женщин; «весь Рим, — по словам кардинала Биббиены, — говорит, что здесь не хватает только Мадонны, чтобы держать двор».34 Они завидовали Ферраре, Урбино и Мантуе и радовались, когда Изабелла д'Эсте приезжала, чтобы накрыть своими одеждами и женскими милостями их однополые пиры.

Манеры, вкус, хорошая беседа, понимание искусства были сейчас на высоте, а меценатство было богатым. В небольших столицах существовали культурные круги, и Кастильоне предпочитал тихую общину Урбино космополитической, шумной и яркой цивилизации Рима. Но Урбино был крошечным островком культуры; это был поток, море. Лютер приехал и увидел его, и был потрясен и оттолкнут; Эразм приехал и увидел его, и был очарован до экстаза.35 Сто поэтов провозгласили, что Saturnia regna вернулась.

5 ноября 1513 года Лев издал буллу, объединяющую два обедневших учебных заведения: Studium sacri palatii — Колледж Святого дворца, то есть Ватикана, и Studium urbis, или Городской колледж; теперь они стали Римским университетом и размещались в здании, вскоре получившем название Сапиенца.36 Эти школы процветали при Александре, но зачахли при Юлии, который отвлекал их средства на войну и предпочитал меч книгам. Лев оказывал новому университету щедрую поддержку, пока и сам не оказался втянут в дорогостоящую игру на уничтожение конкурентов. Он привлек в университет множество преданных ученых, и вскоре в нем было восемьдесят восемь профессоров — пятнадцать только в области медицины, — получавших от пятидесяти до 530 флоринов (от 625 до 6625 долларов?) в год. В первые годы своего понтификата Лев сделал все возможное, чтобы объединенные колледжи стали самым ученым и процветающим университетом в Италии.

Одной из своих заслуг он поставил изучение семитских языков. Кафедра в Римском университете была посвящена преподаванию иврита, а Тесео Амброджио был назначен преподавателем сирийского и халдейского языков в Болонском университете. Лев приветствовал посвящение грамматики иврита, составленной Агасио Гвидацерио. Узнав, что Санте Паньини переводит Ветхий Завет с древнееврейского на латынь, он попросил показать ему образец, тот ему понравился, и он сразу же взял на себя расходы по этому трудоемкому предприятию.

Именно Лев восстановил греческую науку, которая начала приходить в упадок. Он пригласил в Рим старого ученого Иоанна Ласкариса, который преподавал греческий язык во Флоренции, Франции и Венеции; вместе с ним он организовал в Риме Греческую академию, отдельную от университета. Ученику Ласкариса Марку Мусурусу, главному помощнику Мануция, Бембо написал для Лео (7 августа 1513 года) письмо, в котором предложил ученому привезти из Греции «десять молодых людей или столько, сколько ты сочтешь нужным, с хорошим образованием и добродетельным нравом, которые могли бы составить семинарию либеральных наук, и от которых итальянцы могли бы получить надлежащее использование и знание греческого языка».37 Месяц спустя Мануций опубликовал издание Платона, которое завершил Музур, и великий печатник посвятил эту работу Папе. В ответ Лев предоставил Альдусу на пятнадцать лет исключительную привилегию перепечатывать греческие или латинские книги, которые Альдус уже издал или будет издавать в течение этого срока; все, кто посягнет на эту привилегию, будут отлучены от церкви и подвергнуты наказанию; эта привилегия ad imprimendum solum была ренессансным способом предоставления типографии авторских прав на издания, за подготовку которых он заплатил. Лев добавил к привилегии настоятельную рекомендацию, чтобы альдинские издания были умеренными по цене; так и было. Греческий колледж был основан в доме Колоччи на Квиринале, и там же был установлен пресс для печати учебников и схолий для студентов. Аналогичная «Медицейская академия» для изучения греческого языка была основана во Флоренции в то же время. Под руководством Льва Варино Камерти, который латинизировал свое имя как Favorinus, составил лучший греко-латинский словарь, опубликованный в эпоху Возрождения.

Энтузиазм Папы по отношению к классике был почти религией. Он принял от венецианцев «плечевую кость Ливия» с таким же благоговением, как если бы это была реликвия какого-нибудь крупного святого.38 Вскоре после своего воцарения он объявил, что будет щедро вознаграждать любого человека, который достанет для него неопубликованные рукописи античной литературы. Как и его отец, он поручил своим эмиссарам и ставленникам в иностранных государствах искать и покупать для него любые рукописи древнего языческого или христианского авторства и ценности; иногда он отправлял посланников с этой единственной и особой целью и давал им письма к королям и князьям с просьбой о сотрудничестве в поисках. Его агенты, похоже, иногда похищали рукописи, когда их нельзя было купить; так, по-видимому, произошло с первыми шестью книгами «Анналов» Тацита, найденными в монастыре Корвей в Вестфалии, поскольку у нас есть очаровательное письмо папскому агенту Хайтмерсу, написанное Львом или для Льва после того, как «Анналы» были отредактированы и опубликованы:

Мы послали экземпляр исправленных и напечатанных книг в красивом переплете аббату и его монахам, чтобы они поместили его в свою библиотеку взамен похищенного. А чтобы они поняли, что это хищение принесло им гораздо больше пользы, чем вреда, мы даровали им для их церкви пленарную индульгенцию».39

Лев передал похищенную рукопись Филиппо Бероальдо с указаниями исправить и отредактировать текст, а также напечатать его в изящной, но удобной форме. В этом инструктивном письме Лев сказал:

Еще в раннем детстве мы привыкли думать, что ничего более прекрасного и полезного не дано Создателем человечеству — если не считать знания и истинного поклонения Себе — чем эти занятия, которые не только украшают и направляют жизнь человека, но и применимы и полезны в любой конкретной ситуации, утешают в невзгодах, радуют и делают честь в процветании; так что без них мы были бы лишены всех милостей жизни и всех благ общества. Безопасность и расширение этих занятий, по-видимому, зависят главным образом от двух обстоятельств: количества ученых людей и достаточного количества прекрасных текстов. Что касается первого из них, то мы надеемся, с Божьего благословения, показать еще более очевидное наше искреннее желание и расположение вознаградить и почтить их заслуги, что в течение долгого времени было нашей главной радостью….. Что касается приобретения книг, то мы благодарим Бога за то, что и в этом случае нам предоставляется возможность содействовать благу человечества.40

Лев считал, что суждение Церкви должно определять, какая литература принесет пользу человечеству, и возобновил эдикт Александра о епископской цензуре книг.

При разграблении дворца Медичи (1494 г.) часть книг, собранных предками Лео, разошлась по рукам. Большинство из них, однако, было куплено монахами Сан-Марко; эти спасенные тома Лев, будучи еще кардиналом, выкупил за 2652 дуката (33 150 долларов?) и перевез в свой дворец в Риме. Эта Лаврентьевская библиотека была возвращена во Флоренцию после смерти Льва; о ее дальнейшей судьбе мы узнаем позже.

Ватиканская библиотека разрослась до таких размеров, что для ее обслуживания требовался целый штат ученых. Когда Лев вступил в должность папы, главным библиотекарем стал Томмазо Ингирами — дворянин и поэт, собеседник, отличавшийся остроумием и блеском в обществе блестящих умников, и актер, чей успех в роли Федры в «Ипполите» Сенеки принес ему прозвище Федра. Когда он погиб в результате несчастного случая на улице в 1516 году, его заменил на посту библиотекаря Филиппо Бероальдо, который делил свои привязанности между Тацитом и ученой куртизанкой Империей и писал такие прекрасные латинские стихи, что получил шесть независимых переводов на французский, один из которых был сделан Клеманом Маро. Джироламо Алеандро или Алеандр, ставший библиотекарем в 1519 году, был человеком темпераментным, образованным и способным. Он говорил на латыни и греческом и иврите так бегло, что Лютер по ошибке назвал его евреем. На Аугсбургском соборе (1520) он с большей страстью, чем с мудростью, пытался остановить протестантский прилив. Павел III возвел его в кардиналы (1538), но через четыре года Алеандр умер из-за слишком усердной заботы о своем здоровье и слишком частого применения лекарств.41 Он был крайне возмущен тем, что его сняли с должности в шестьдесят два года, и скандализировал своих друзей, возмущаясь путями Провидения.42

Частные библиотеки в Риме были многочисленны. У самого Алеандра была значительная коллекция, которую он завещал Венеции. Кардинал Гримани, которому завидовал Эразм, имел восемь тысяч томов на разных языках; он завещал эти книги церкви Сан-Сальвадор в Венеции, где они были уничтожены пожаром. У кардинала Садолето была драгоценная библиотека, которую он посадил на корабль, чтобы отправить во Францию; она погибла в море. Библиотека Бембо была богата провансальскими поэтами и оригинальными рукописями — например, Петрарки; эта коллекция перешла в Урбино, а затем в Ватикан. Богатые миряне, такие как Агостино Чиги и Биндо Альтовити, подражали папам и кардиналам в собирании книг, привлечении художников, поддержке поэтов и ученых.

В Риме Льва они были в изобилии, не имея ни прецедентов, ни более поздних аналогов. Многие кардиналы сами были учеными; некоторые, как Эгидио Канизио, Садолето и Биббиена, стали кардиналами потому, что были учеными, долго служившими Церкви. Большинство кардиналов в Риме выступали в роли покровителей, обычно награждая посвящениями; дома кардиналов Риарио, Гримани, Биббиены, Алидози, Петруччи, Фарнезе, Содерини, Сансеверино, Гонзага, Канизио и Джулио Медичи были превзойдены только папским двором как места встречи интеллектуальных и художественных талантов города. Кастильоне, чей гениальный характер подружил как любезного Рафаэля, так и угрюмого и неприступного Микеланджело, содержал собственный скромный салон.

Лев, конечно, был покровителем par excellence. Никто из тех, кто мог сочинить хорошую латинскую эпиграмму, не уходил от него бездарным. Как и во времена Николая V, ученость, а теперь еще и поэзия, претендовали на место в огромном чиновничьем аппарате Церкви. Малые светила становились апостольскими писцами, аббревиаторами, составителями кратких сообщений; более яркие светила становились канониками, епископами, протонотариями; такие звезды, как Садолето и Бембо, становились секретарями папы; некоторые, как Садолето и Биббиена, становились кардиналами. Цицероновское ораторское искусство вновь зазвучало в Риме; эпистолы поднимались и опускались в каденции; вергилианские и горацианские стихи тысячами ручейков вливались в Тибр, где и заканчивались. Бембо установил стилистический стандарт понтифика; «гораздо лучше говорить, как Цицерон, — писал он Изабелле д'Эсте, — чем быть папой».43 Его друг и коллега, Якопо Садолето, посрамил большинство гуманистов, сочетая безупречный латинский стиль с безупречной моралью. Среди кардиналов этого века было много честных людей, а гуманисты Льва были, в общем и целом, более тонкого нрава и жизни, чем представители предыдущего поколения.44 Некоторые, однако, оставались язычниками во всем, кроме исповедуемого ими вероучения. Это был неписаный закон: во что бы человек ни верил или в чем бы ни сомневался, ни один джентльмен не должен был произносить ничего критического в адрес Церкви, которая была столь терпима в нравственном отношении и столь щедро покровительствовала ему.

Бернардо Довизи да Биббена объединял в себе все эти качества — ученого, поэта, драматурга, дипломата, знатока, собеседника, язычника, священника и кардинала. На портрете Рафаэля запечатлена лишь часть его — хитрые глаза и острый нос; его лысину прикрывает красная шапочка, а веселье — незаслуженная серьезность. Он был легок на ногу, слово и дух, с улыбкой выходил из любой передряги. Нанятый Лоренцо Великолепным в качестве секретаря и воспитателя, он разделил с сыновьями Лоренцо бегство 1494 года; но он показал свою сообразительность, отправившись в Урбино, очаровал этот городской круг своими эпиграммами и использовал часть своего досуга, чтобы написать и поставить рискованную пьесу «Каландра» (ок. 1508), самую старую из итальянских прозаических комедий. Юлий II привез его в Рим. Бернардо провел избрание Льва с таким минимальным количеством суеты и трений, что Лев сразу же сделал его апостольским протонотарием, на следующий день — казначеем папского дома, а через полгода — кардиналом. Его достоинства не мешали ему служить Льву в качестве знатока искусств и организатора праздничных представлений. Его пьеса была поставлена перед Папой, который с удовольствием принял ее. Посланный папским нунцием во Францию, он влюбился в Франциска I, и его пришлось отозвать как слишком чувствительного для дипломата. Когда Рафаэль украсил его ванную комнату, то, по выбору кардинала, это была «История Венеры и Купидона» — серия картин, повествующих о триумфах любви; почти все они были выполнены в истинно античном помпейском стиле и несли христианство в мир, который никогда не слышал о Христе. Лев, делая вид, что не замечает Венеры в Биббиене, был верен ему до конца.

Лев любил драму во всех ее комических формах и степенях, от простейшего фарса до тончайших двусмысленностей Биббиены и Макиавелли. В первый же год своего понтификата он открыл театр на Капитолии. Там в 1518 году он стал свидетелем представления «I Suppositi» Ариосто и от души посмеялся над двусмысленными шутками, вытекающими из сюжета — попытки юноши соблазнить девицу.45 Такие гала-представления были не просто комедией: они включали в себя художественные декорации (в данном случае декорации были написаны Рафаэлем), балет и музыку вступления в исполнении хора и оркестра из лютни, альта, корнета, волынки, фифы и небольшого органа.

К понтификату Льва относится одно из главных исторических произведений эпохи Возрождения. Паоло Джовио был уроженцем Комо. Там, а также в Милане и Риме, он занимался медициной; но, вдохновленный литературным волнением, вызванным восшествием на престол Льва, он посвятил свои часы досуга написанию латинской истории своего времени — от вторжения в Италию Карла VIII до понтификата Льва. Ему разрешили прочитать первые части Льву, который со свойственной ему щедростью назвал ее самым красноречивым и изящным историческим сочинением со времен Ливия и сразу же наградил его пенсией. После смерти Льва Джовио использовал свое «золотое перо» для написания хвалебного жития своего умершего покровителя, а «железное перо» — для обвинения папы Адриана VI, который его проигнорировал. Тем временем он продолжал трудиться над своей огромной «Историей времен» (Historiae sui temporis) и в конце концов довел ее до 1547 года. Когда в 1527 году Рим был разграблен, он спрятал свою рукопись в церкви; ее нашел солдат, который затем потребовал от автора купить его собственную книгу; от этого унижения Паоло спас Климент VII, который уговорил вора принять, вместо более срочной оплаты, бенефиций в Испании; сам Джовио был сделан епископом Ночеры. Его «История» и биографии, которые он к ней приложил, получили признание за беглый и яркий стиль, но были осуждены за небрежные неточности и вопиющие предрассудки. Джовио беззастенчиво признавался, что хвалил или осуждал людей, о которых рассказывал, в зависимости от того, смазывали или не смазывали они или их родственники его ладонь.46

Главной славой этого века была его поэзия. Как в самурайской Японии все, от крестьянина до императора, так и в Риме Льва все, от понтифика до его клоунов, писали стихи; и почти каждый настаивал на том, чтобы прочитать свои последние строки терпимому Папе. Он любил ловкие импровизации и сам был экспертом в этой игре. Поэты преследовали его повсюду с протянутыми рифмами; обычно он как-то вознаграждал их; иногда он довольствовался тем, что отвечал на них латинской эпиграммой extempore. Ему посвятили тысячу книг. За одну из них он дал Анджело Колоччи 400 дукатов (5000 долларов?); а Джованни Аугурелли, который подарил ему поэтический трактат «Хризопоэзия, или искусство получения золота с помощью алхимии», он послал пустой кошелек. У него не было времени прочитать все книги, чьи посвящения он принимал; одной из них было издание римского поэта V века Рутилия Наматиана, который выступал за подавление христианства как изнуряющего яда и требовал вернуться к поклонению мужественным языческим богам.47 Ариосто, который, возможно, показался Льву достаточно заботливым в Ферраре, он дал всего лишь буллу, запрещающую пиратское копирование его стихов. Ариосто был раздосадован, поскольку надеялся на подарок, соизмеримый с длиной его эпопеи.

Потеряв Ариосто, Лев слишком охотно довольствовался поэтами более тусклого сияния и более короткого дыхания. Его щедрость часто вводила его в заблуждение, заставляя вознаграждать поверхностные таланты так же щедро, как и гениальность. Гвидо Постумо Сильвестри, дворянин из Пезаро, энергично боролся и яростно писал против Александра и Юлия за захват Пезаро и Болоньи; теперь он обратился к Льву с элегической поэмой, в которой сравнивал счастье Италии при новом папе с ее смутой и несчастьем в предыдущие царствования; Благодарный понтифик вернул ему конфискованные имения и сделал его своим спутником на папских охотах; но вскоре Гвидо умер (по словам современников) от слишком обильных трапез за столом Льва.48 Антонио Тебальдео, уже прославившийся как поэт в Неаполе, поспешил в Рим на избрание Льва и (по неопределенному преданию) получил от Льва пятьсот дукатов за аппетитную эпиграмму;49 В любом случае папа передал ему управление мостом через Соргу и плату за проезд по нему, чтобы «Тебальдео мог содержать себя в достатке».50 Но деньги, хотя и могут финансировать талант ученых, редко питают гений поэтов. Тебальдео написал еще больше эпиграмм, после смерти Льва стал зависеть от благотворительности Бембо и постоянно ложился в постель, «не имея других жалоб, — говорит один из друзей, — кроме потери пристрастия к вину». Он долгое время жил в покое, лежа на спине, и умер в возрасте семидесяти четырех лет.

Франческо Мария Модена Мольца овладел стихосложением еще до возведения Льва на престол; но, прослышав о поэтической филантропии Папы, он оставил родителей, жену и детей и переехал в Рим, где забыл их в увлечении одной римской дамой. Он написал красноречивую пасторальную поэму «Тиберина» (La ninfa Tiberina), восхваляя Фаустину Манчини, и был тяжело ранен неизвестным убийцей. После смерти Льва он покинул Рим и в Болонье присоединился к свите кардинала Ипполито Медичи, который, по слухам, содержал при своем дворе триста поэтов, музыкантов и остроумцев. Итальянские стихи Мольца были самыми изящными в то время, не считая стихов Ариосто. Его «Канцони» по стилю не уступали петрарковским, а по огню превосходили их; ведь Мольца не раз попадал из одного любовного пожара в другой и вечно горел. Он умер от сифилиса в 1544 году.

Два крупных поэта-меломана прославили правление Льва. Карьера Маркантонио Фламинио показывает этот период в приятном свете — неизменная доброта Папы к литераторам, незавидная дружба Фламинио, Наваджеро, Фракасторо и Кастильоне, хотя все четверо были поэтами, и чистая жизнь, которую вели эти люди в эпоху, когда сексуальная свобода была широко разрешена. Фламинио родился в Серравалле в Венето, сын Джанантонио Фламинио, сам поэт. Нарушая тысячу прецедентов, отец обучал и поощрял мальчика к поэзии, а в шестнадцать лет послал его представить Льву написанную юношей поэму, призывающую к крестовому походу против турок. У Льва не было вкуса к крестовым походам, но стихи ему понравились, и он обеспечил мальчику дальнейшее образование в Риме. Кастильоне взял его под руку и привез в Урбино (1515); позже отец отправил сына изучать философию в Болонью; наконец, поэт поселился в Витербо под покровительством английского кардинала Реджинальда Поула. Ему посчастливилось отказаться от двух высоких назначений — в качестве секретаря Льва, вместе с Садолето, и секретаря Трентского собора. Несмотря на подозрения в симпатиях к протестантской Реформации, он получал щедрую поддержку от нескольких кардиналов. Во всех своих странствиях он тосковал по мирной жизни и чистому воздуху отцовской виллы близ Имолы. Его стихи — почти все на латыни и почти все в краткой форме од, эклог, элегий, гимнов и горацианских посланий к друзьям — вновь и вновь возвращают его к любви к старым сельским местам:

«Теперь я снова увижу тебя; теперь мне будет приятно смотреть на деревья, посаженные рукой моего отца, и я буду радоваться, что могу спокойно поспать в своей маленькой комнате». Он жаловался на то, что стал пленником шумного Рима, и завидовал своему другу, которого он представлял скрывающимся в деревенском уединении, читающим «сократовские книги» и «не обращающим внимания на мелкие почести, оказываемые пошлой толпой».52 Он мечтал о прогулках по зеленым долинам с Георгиками Вергилия и идиллиями Феокрита в качестве своих спутников. Его самые трогательные строки были написаны умирающему отцу:

«Ты жил, отец, хорошо и счастливо, ни беден, ни богат, достаточно учен, достаточно красноречив, всегда крепок телом и здоров духом, приветлив и непревзойденно благочестив. Теперь, когда вам исполнилось восемьдесят лет, вы отправляетесь к благословенным берегам богов. Иди, отец, и поскорее возьми с собой сына на небесную высоту».

Марко Джироламо Вида оказался более податливым поэтом для целей Льва. Он родился в Кремоне, хорошо изучил латынь и стал настолько искусным в этом языке, что мог изящно писать на нем даже дидактические поэмы De arte poetica, или о выращивании шелковичных червей, или о игре в шахматы. Лев был так доволен этим Sacchiae ludus, что послал за Видой, нагрузил его вознаграждением и попросил увенчать литературу века латинским эпосом о жизни Христа. Так Вида начал свою «Христиаду», которую счастливый Лев умер слишком рано, чтобы увидеть. Климент VII продолжил покровительство Льва над Видой, дав ему епископство, чтобы тот мог питаться, но Климент тоже умер до публикации эпоса (1535). Хотя Вида был монахом, когда начинал, и епископом, когда заканчивал, он не мог удержаться от классических мифологических аллюзий, которые витали в воздухе во времена Льва, но могут показаться несочетаемыми тем, кто забывает мифологию Греции и Рима и делает христианство литературной мифологией в свою очередь. Вида говорит о Боге-Отце как о Superum Pater nimbipotens — «облакоподобном Отце богов» — и как о Regnator Olympi- «Правителе Олимпа»; он регулярно описывает Иисуса как героя; он привлекает горгон, гарпий, кентавров и гидр, чтобы потребовать смерти Христа. Столь благородная тема заслуживала своей собственной конгениальной поэтической формы, а не адаптации «Энеиды». Самые прекрасные строки «Вида» обращены не к Христу в «Христиаде», а к Вергилию в «De arte poetica»:

Языческий дух эпохи усиливался благодаря присутствию и спасению классического искусства. Поджио, Бьондо, Пий II и другие осуждали разрушение классических сооружений, но оно продолжалось и, вероятно, усиливалось по мере того, как приток денег позволял Риму строить новые и более крупные здания на руинах старых. Строители продолжали бросать древние мраморы в печи для получения извести. Павел II использовал каменную стену Колизея для дворца Сан-Марко; Сикст IV снес храм Геркулеса, а мост через Тибр превратил в пушечные ядра. Храм Солнца послужил материалом для капеллы в Санта-Мария-Маджоре, для двух общественных фонтанов и для папского дворца в Квиринале. Художники сами были невольными вандалами: Микеланджело использовал одну из колонн храма Кастора и Поллукса, чтобы сделать пьедестал для конной статуи Марка Аврелия, а Рафаэль взял часть другой колонны из того же храма, чтобы сделать статую Ионы. Материал для Сикстинской капеллы был добыт из мавзолея Адриана. Практически весь мрамор, использованный при возведении собора Святого Петра, был взят из классических построек; и в эту же новую святыню перешли подиум, ступени и фронтон храма Антонина и Фаустины, триумфальные арки Фабия Максима и Августа, а также храм Ромула, сына Максенция. Всего за четыре года, 1546–9, новые строители разрушили или разобрали храмы Кастора и Поллукса, Юлия Цезаря и Августа.55 Разрушители утверждали, что языческих памятников и так достаточно; что заброшенные руины занимают ценное пространство и мешают упорядоченному восстановлению города; и что использованные материалы в большинстве случаев использовались для возведения христианских церквей, не менее красивых, чем руины, и предположительно более угодных Богу. Тем временем незаметные вкрапления времени погребли Форум и другие исторические места под последовательными слоями пыли, мусора и растительности, так что Форум местами оказался на сорок три фута ниже уровня окружающего города; он был в основном заброшен под пастбища и назывался Campo Vaccino — Коровье поле. Время — величайший вандал из всех.

Приток художников и гуманистов замедлил темпы сноса и породил движения за сохранение старых памятников. Папы собирали языческие скульптуры и архитектурные фрагменты в Ватиканский и Капитолийский музеи. Поджо, Медичи, Помпоний Лаэтус, банкиры, кардиналы собирали в частные коллекции все ценное, что могли приобрести из античных останков. Многие классические скульптуры попадали в частные дворцы и сады и оставались там до XIX века; отсюда такие названия, как «Фавн Барберини», «Трон Людовизи», «Геркулес Фарнезе».

Весь Рим был в восторге, когда раскопщики обнаружили (1506) возле бань Тита новую и сложную скульптурную группу. Юлий II послал Джулиано да Сангалло осмотреть ее, и Микеланджело отправился вместе с ним. Как только Джулиано увидел статую, он воскликнул: «Это тот самый Лаокоон, о котором упоминал Плиний». Юлий купил ее для дворца Бельведер, выплатив нашедшему и его сыну пожизненную ренту в 600 дукатов (7500 долларов?) — настолько ценными стали классические скульптуры. Такие вознаграждения поощряли искателей произведений искусства. Через год один из них нашел еще одну античную группу — Геракла с младенцем Телефом; вскоре после этого была найдена «Спящая Ариадна». Энтузиазм по поводу восстановления древних манускриптов теперь сравнялся с жаждой вернуть утраченные произведения античного искусства. Оба эти чувства были сильны в Льве. Именно при его понтификате раскопщики нашли так называемые Антинои, а также статуи Нила и Тибра; они были помещены в Ватиканский музей. Лев выкупал, когда мог, драгоценные камни, камеи и другие разрозненные произведения искусства, которыми когда-то владели Медичи, и тоже помещал их в Ватикан. Опираясь на его покровительство и начав с предыдущей работы Фра Джокондо и других, Якопо Мазочи и Франческо Альбертини в течение четырех лет копировали все надписи, которые они могли найти на римских останках, и опубликовали их под названием Epigrammata antiquae urbis Romae (1521) — событие в классической археологии.

В 1515 году Лев назначил Рафаэля суперинтендантом древностей. С помощью Мазоччи, Андреа Фульвио, Фабио Кальво, Кастильоне и других художников молодой художник разработал амбициозный археологический план. В 1518 году он обратился к Льву с письмом, в котором просил понтифика использовать авторитет церкви для сохранения всех классических останков. Слова, возможно, принадлежат Кастильоне, а страсть — Рафаэлю:

Когда мы задумываемся о божественности тех античных душ…. когда мы видим труп этого благородного города, матери и королевы мира, так жалко изуродованный…. сколько понтификов позволили разрушить и изуродовать древние храмы, статуи, арки и другие здания, славу их основателей!.. Осмелюсь сказать, что весь этот новый Рим, который мы сейчас видим, каким бы величественным, красивым и украшенным дворцами, церквями и другими сооружениями он ни был, был сцементирован известью из древних мраморов…..

Письмо напоминает о том, как много разрушений произошло даже за десять лет пребывания Рафаэля в Риме. В нем рассматривается история архитектуры, осуждается грубое варварство романского и готического стилей (здесь они называются готическим и тевтонским) и превозносятся греко-римские ордера как образцы совершенства и вкуса. Наконец, он предлагает сформировать корпус экспертов, разделить Рим на четырнадцать областей, которые в древности были выделены Августом, и в каждой из них провести тщательное исследование и учет всех классических остатков. Ранняя смерть Рафаэля, за которой вскоре последовала смерть Льва, надолго отсрочила это величественное предприятие.

Влияние восстановленных реликвий ощущалось во всех областях искусства и мысли. Это влияние действовало на Брунеллеско, Альберти, Браманте; теперь оно стало верховным, пока Палладио полностью и почти подневольно не скопировал античные формы. Гиберти и Донателло пытались моделировать классически. Микеланджело достиг классической манеры в своем Бруте, но в остальном он оставался страстным и неклассическим собой. Литература трансформировала христианскую теологию в языческую мифологию и заменила рай на Олимп. В живописи влияние классики проявилось в виде языческих сюжетов и — даже в христианской тематике — языческих обнаженных; сам Рафаэль, любимец пап, рисовал Псих, Венер и Купидонов на дворцовых стенах; классические узоры и арабески украшали колонны и бежали по карнизам и фризам тысячи зданий в Риме.

Триумф классики наиболее ярко проявился в новом соборе Святого Петра. Лев держал Браманте в качестве «мастера работ» как можно дольше; но старый архитектор был искалечен подагрой, и Фра Джокондо было поручено помочь ему в проектировании; однако Фра Джокондо был на десять лет старше Браманте, которому было семьдесят. В январе 1514 года Лев назначил Джулиано да Сангалло, также семидесятилетнего, руководителем работ. Браманте, находясь на смертном одре, убеждал Папу доверить это предприятие более молодому человеку, в частности, Рафаэлю. Лев пошел на компромисс; в августе 1514 года он назначил молодого Рафаэля и старого фра Джокондо руководителями работ. Некоторое время Рафаэль с энтузиазмом трудился на своем нелюбимом поприще архитектора; отныне, по его словам, он не будет жить нигде, кроме Рима, и это «из любви к строительству собора Святого Петра… величайшего здания, которое когда-либо видел человек». С характерной скромностью он продолжает:

Стоимость работ составит миллион золотых дукатов; Папа заказал 60 000 для проведения работ. Больше он ни о чем не думает. Он связал меня с опытным монахом, которому пошел восьмидесятый год. Папа видит, что монах не сможет прожить долго, и поэтому Его Святейшество решил, что я должен воспользоваться наставлениями этого выдающегося мастера и достичь большего мастерства в искусстве архитектуры, о красотах которой монах имеет глубокие познания….. Папа дает нам аудиенции каждый день и подолгу беседует на тему строительства.56

Фра Джокондо умер 1 июля 1515 года, и в тот же день Джулиано да Сангалло вышел из группы дизайнеров. Рафаэль, оставшись верховным, взялся заменить план Браманте латинским крестом с неравными руками и набросал эскиз купола, который Антонио да Сангалло (племянник Джулиано) посчитал слишком тяжелым для своих опорных столбов. В 1517 году Антонио был назначен соархитектором вместе с Рафаэлем. Споры возникали на каждом шагу, и Рафаэль, обремененный живописными обязательствами, потерял интерес к проекту. Тем временем Лев испытывал нехватку средств, пытался собрать их путем выдачи индульгенций и в результате получил на руки немецкую Реформацию (1517). Собор Святого Петра не имел существенного прогресса до тех пор, пока в 1546 году им не занялся Микеланджело.

Юлий II оставил своим душеприказчикам средства на завершение, в меньшем масштабе, гробницы, которую Микеланджело спроектировал для него. Художник работал над этой задачей в течение первых трех лет понтификата Льва и получил от душеприказчиков за эти годы 6100 дукатов (76 250 долларов?). Большая часть памятника, вероятно, была создана в этот период, вместе с Христом Воскресшим из Санта-Мария-сопра-Минерва — красивым обнаженным атлетом, которого позднее вкусы облачили в набедренную повязку из бронзы. В письме, написанном Микеланджело в мае 1518 года, рассказывается, как Синьорелли пришел в его мастерскую и занял восемьдесят джулиев (800 долларов?), которые так и не вернул, и добавляется: «Он застал меня за работой над мраморной статуей высотой в четыре локтя, у которой руки связаны за спиной».57 Предположительно, это была одна из Prigioni или Captivi, призванных изображать города или искусства, взятые в плен воинственным Папой. Статуя в Лувре соответствует описанию: мускулистая фигура, одетая только в набедренную повязку, с руками, связанными сзади так туго, что шнуры впиваются в плоть. Рядом с ним стоит более изящный Пленник, обнаженный, за исключением узкой полосы вокруг груди; здесь мускулатура не преувеличена, тело представляет собой симфонию здоровья и красоты, это греческое совершенство. Четыре незаконченные «Скиави» или «Рабыни» во Флорентийской академии, очевидно, предназначались в качестве кариатид, которые должны были поддерживать надстройку гробницы. Несостоявшаяся гробница сейчас находится в церкви Юлиуса Сан-Пьетро-ин-Винколи: великолепный массивный трон, колонны с изящной резьбой и сидящий Моисей — непропорциональное чудовище с бородой, рогами и гневным челом, держащее Скрижали Закона. Если верить неправдоподобному рассказу Вазари, евреев можно было увидеть в любую субботу входящими в христианскую церковь, «чтобы поклониться этой фигуре, не как произведению рук человеческих, а как чему-то божественному».58 Слева от Моисея — Лия, справа — великолепная Рахиль — статуи, которые Михаил назвал «Деятельная и созерцательная жизнь». Остальные фигуры гробницы были вырезаны его помощниками небрежно: над Моисеем — Мадонна, а у ее ног — полулежащее изображение Юлия II, увенчанное папской тиарой. Весь памятник — это торс, мучительно прерванная работа разрозненных лет с 1506 по 1545 год, запутанная, огромная, несочетаемая и абсурдная.

Пока эти фигуры высекались, Лео — возможно, во время пребывания во Флоренции — задумал достроить церковь Сан-Лоренцо. Это была усыпальница Медичи, где находились гробницы Козимо, Лоренцо и многих других членов семьи. Брунеллеско построил церковь, но оставил фасад незавершенным. Лев попросил Рафаэля, Джулиано да Сангалло, Баччо д'Аньоло, Андреа и Якопо Сансовино представить планы завершения фасада. Микеланджело, видимо, по собственной воле, прислал свой план, который Лев принял как лучший; следовательно, папу нельзя обвинять, как многие обвиняли его, в том, что он отвлек Михаила от гробницы Юлия. Лев отправил его во Флоренцию, откуда он отправился в Каррару добывать тонны мрамора. Вернувшись во Флоренцию, он нанял помощников для работы, поссорился с ними, отправил их собирать вещи и бездействовал в своей не очень приятной роли архитектора. Кардинал Джулио Медичи, двоюродный брат Льва, присвоил часть неиспользуемого мрамора для строительства собора; Михаил обиделся, но продолжал бездействовать. Наконец (1520 год) Лев освободил его от контракта и не потребовал отчета о средствах, которые были выданы художнику. Когда Себастьяно дель Пьомбо попросил Папу дать Анджело новые задания, Лев откланялся. Он признал превосходство Микеланджело в искусстве, но, по его словам, «он тревожный человек, как вы сами видите, и с ним невозможно найти общий язык». Себастьяно сообщил об этом разговоре своему другу, добавив: «Я сказал Его Святейшеству, что ваши тревожные манеры не причиняют никому вреда и что только ваша преданность великому делу, которому вы себя посвятили, заставляет вас казаться ужасным для других».59

Что же представляла собой эта знаменитая terribilità? Это была, во-первых, энергия, дикая всепоглощающая сила, которая мучила тело Микеланджело, но поддерживала его на протяжении восьмидесяти девяти лет; и, во-вторых, сила воли, которая удерживала эту энергию и направляла ее на одну цель — искусство, игнорируя почти все остальное. Энергия, направляемая объединяющей волей, — это почти определение гениальности. Энергия, которая смотрела на бесформенный камень как на вызов и когтями и молотком и зубилом con furia его до тех пор, пока он не обретал откровенную значимость, была той же силой, которая с яростью отметала отвлекающие мелочи жизни, не задумывалась об одежде, чистоте и поверхностных любезностях, и продвигалась к своей цели, если не вслепую, то с ослеплением, через нарушенные обещания, разрушенную дружбу, подорванное здоровье, наконец, через сломленный дух, оставляя тело и разум разбитыми, но работу выполненной — величайшую живопись, величайшую скульптуру и некоторые из величайших архитектурных сооружений того времени. «Если Бог поможет мне», — говорил он, — «я создам самое прекрасное, что когда-либо видела Италия».60

Он был наименее привлекательной фигурой в эпоху, блиставшую гордой красотой лица и великолепием одежды. Средний рост, широкие плечи, стройная фигура, крупная голова, высокий лоб, уши, выступающие за щеки, виски, выпирающие за уши, вытянутое и мрачное лицо, вдавленный нос, острые, маленькие глаза, всклокоченные волосы и борода — таков был Микеланджело в расцвете сил. Он носил старую одежду и цеплялся за нее, пока она не стала почти частью его плоти; и, кажется, он послушался половины советов своего отца: «Смотри, чтобы ты не мылся. Натирайся, но не мойся».61 Хотя он был богат, но жил как бедняк, не только экономно, но и скупо. Он ел все, что попадалось под руку, иногда обедая коркой хлеба. В Болонье он и трое его рабочих занимали одну комнату, спали на одной кровати. «Когда он был в полном расцвете сил, — говорит Кондиви, — он обычно ложился спать в одежде, даже в высоких сапогах, которые он всегда носил из-за хронической склонности к судорогам…. В определенные времена года он не снимал эти сапоги так долго, что когда он их снимал, кожа отходила вместе с ними».62 По словам Вазари, «он не собирался раздеваться только для того, чтобы потом снова одеться».63

Хотя он гордился своим якобы благородным происхождением, он предпочитал бедных богатым, простых — умным, труд рабочего — досугу и роскоши богачей. Большую часть своих доходов он отдавал на содержание бездельников-родственников. Он любил одиночество; ему было невыносимо вести светские беседы с третьесортными умами; где бы он ни находился, он следовал за своим собственным ходом мыслей. Его мало интересовали красивые женщины, и он сэкономил целое состояние за счет непрерывности. Когда один священник выразил сожаление, что Микеланджело не женился и не обзавелся детьми, он ответил: «В моем искусстве я слишком много занимаюсь женой, и она доставляет мне достаточно хлопот. Что касается моих детей, то они — те произведения, которые я оставлю; и если они не стоят многого, то, по крайней мере, проживут некоторое время».64 Он не выносил женщин в доме. Он предпочитал мужчин как для общения, так и для искусства. Он рисовал женщин, но всегда в их материнской зрелости, а не в ярком очаровании их юности; примечательно, что и он, и Леонардо были явно нечувствительны к физической красоте женщины, которая большинству художников казалась самим воплощением и источником красоты. Нет никаких свидетельств того, что он был гомосексуалистом; очевидно, вся энергия, которая могла бы пойти на секс, в его случае расходовалась на работу. В Карраре он проводил день, с раннего утра, в седле, управляя каменотесами и дорожными мастерами; а вечером в своей хижине при свете лампы изучал планы, подсчитывал расходы, проектировал задачи на завтра. У него бывали периоды кажущейся вялости, а затем внезапно лихорадка созидания вновь овладевала им, и все остальное, даже разграбление Рима, оставалось без внимания.

Поглощенный работой, он почти не уделял времени дружбе, хотя у него были преданные друзья. «Редко кто из друзей или других людей ел за его столом».65 Он довольствовался обществом своего верного слуги Франческо дельи Амадори, который в течение двадцати пяти лет заботился о нем и многие годы делил с ним постель. Дары Михаила сделали Франческо богатым человеком, и художник был убит горем после его смерти (1555). Для других он обладал дурным характером и острым языком, грубо критиковал, легко обижался, подозревал всех. Он называл Перуджино дураком и высказывал свое мнение о картинах Франчиа, говоря красивому сыну Франчиа, что его отец ночью создает лучшие формы, чем днем.66 Он завидовал успеху и популярности Рафаэля. Хотя оба художника уважали друг друга, их сторонники разделились на враждующие группировки, а Якопо Сансовино послал Михаилу письмо с яростными оскорблениями, в котором говорилось: «Да будет проклят день, когда ты хоть раз сказал что-нибудь хорошее о ком-либо на земле».67 Таких дней было несколько. Увидев портрет герцога Альфонсо Феррарского работы Тициана, Михаил заметил, что не думал, что искусство способно на такие подвиги, и что только Тициан заслуживает звания живописца.68 Его горький нрав и мрачное настроение стали трагедией всей его жизни. Временами он был меланхоличен до грани безумия, а в старости страх перед адом настолько овладел им, что он считал свое искусство грехом и осыпал бедных девушек, чтобы умилостивить разгневанного Бога.69 Невротическая чувствительность приносила ему почти ежедневные страдания. Уже в 1508 году он писал своему отцу: «Вот уже около пятнадцати лет я не имел ни одного благополучного часа».70 И больше у него их не будет, хотя жить ему оставалось еще пятьдесят восемь лет.

Лев пренебрегал Микеланджело отчасти потому, что ему нравились мужчины и женщины спокойного нрава, а отчасти потому, что он не питал большой любви к архитектуре или массивности в искусстве; он предпочитал драгоценные камни соборам, а миниатюры — памятникам. Он заставлял Карадоссо, Санти де Кола Сабба, Микеле Нардини и многих других ювелиров заниматься изготовлением украшений, камеи, медалей, монет, священных сосудов. После своей смерти он оставил коллекцию драгоценных камней, рубинов, сапфиров, изумрудов, бриллиантов, жемчуга, тиар, митр и пекторалей стоимостью 204 655 дукатов — более 2 500 000 долларов; следует помнить, однако, что большинство из них досталось ему от предшественников и составляло часть папской казны, не подверженную обесцениванию валюты.

Он пригласил в Рим десятки художников, но Рафаэль был почти единственным, кто его действительно интересовал. Он попробовал Леонардо и отверг его как бездельника. Фра Бартоломмео приехал в Рим в 1514 году и написал святого Петра и святого Павла; но воздух и волнение не понравились ему, и он вскоре вернулся в покой своего флорентийского монастыря. Льву нравились работы Содомы, но он вряд ли осмелился позволить этому безрассудному грабителю слишком свободно разгуливать по Ватикану. Себастьяно дель Пьомбо был присвоен двоюродным братом Льва, Джулио де Медичи.

Рафаэль был согласен с Лео и по темпераменту, и по вкусу. Оба были приятными эпикурейцами, для которых христианство было удовольствием, и здесь они нашли свой рай; но оба работали так же усердно, как и играли. Лев заваливал счастливого художника заданиями: завершение строительства станцы, разработка карикатур для гобеленов Сикстинской капеллы, украшение Ватиканской лоджии, строительство собора Святого Петра, сохранение классического искусства. Рафаэль принимал эти заказы с радостью и аппетитом и, кроме того, находил время писать десятки религиозных картин, несколько серий языческих фресок и полсотни мадонн и портретов, любой из которых обеспечил бы ему богатство и славу. Лев злоупотреблял его покладистостью, прося его устраивать праздники, писать декорации для пьес, делать портрет любимого слона.71 Возможно, переутомление, как и любовь, привело Рафаэля к ранней смерти.

Но теперь он был в полном расцвете сил и благополучия. В письме (1 июля 1514 года) к «дорогому дяде Симоне… который дорог мне как отец» и который упрекал его за постоянную холостяцкую жизнь, он пишет в настроении счастливой уверенности в себе:

Что касается жены, то должен сказать, что я каждый день благодарю вас за то, что не взял ту, которую вы мне предназначили, или любую другую. В данном случае я оказался мудрее вас… и я уверен, что теперь вы должны видеть, что мне лучше так, как я есть. У меня есть капитал в Риме в 3000 дукатов и гарантированный доход еще на пятьдесят. Его Святейшество позволяет мне получать жалованье в 300 дукатов за руководство перестройкой собора Святого Петра, которое не подведет меня, пока я жив….. Кроме того, они дают мне все, что я прошу, на мои работы. Я приступил к украшению большого зала для Его Святейшества, за что должен получить 1200 золотых корон. Таким образом, вы должны видеть, мой дорогой дядя, что я делаю честь своей семье и своей стране.72

В тридцать один год он вступал в сознательную мужскую жизнь. Он отрастил темную бороду, возможно, чтобы скрыть свою молодость. Он жил в комфорте, даже в роскоши, во дворце, построенном Браманте и купленном Рафаэлем за три тысячи дукатов. Он одевался в стиле молодого аристократа. Во время визитов в Ватикан его сопровождала княжеская свита из учеников и клиентов. Микеланджело упрекал его, говоря: «Ты ходишь со свитой, как генерал», на что Рафаэль отвечал: «А ты ходишь один, как палач».73 Он по-прежнему оставался добродушным юношей, свободным от зависти, но жаждущим подражания, не таким скромным, как прежде (да и как он мог быть таким?), но всегда полезным для других, даря шедевры своим друзьям и даже служа меценатом и покровителем художников, менее удачливых или одаренных, чем он сам. Но иногда его остроумие могло быть достаточно острым. Когда два кардинала, посетившие его мастерскую, забавлялись тем, что выискивали недостатки в его картинах — например, говорили, что лица апостолов слишком красные, — он отвечал: «Не удивляйтесь этому, ваши преосвященства; я изобразил их так намеренно; разве мы не можем думать, что они могут покраснеть на небесах, когда увидят, что Церковью управляют такие люди, как вы?»74 Однако он умел принимать поправки без обиды, как в случае с планами собора Святого Петра. Он мог льстить целой череде художников, подражая их совершенствам, не теряя при этом собственной независимости и оригинальности. Ему не нужно было уединение, чтобы быть самим собой.

Его мораль не соответствовала его манерам. Он не смог бы так привлекательно рисовать женщин, если бы его не влекло их очарование. Он писал любовные сонеты на обороте своих рисунков для «Диспута». У него было несколько любовниц, но все, включая Папу, считали, что столь великий художник имеет право на подобные развлечения. Вазари, описав сексуальную распущенность Рафаэля, видимо, не увидел противоречия в том, что двумя страницами позже заметил, что «те, кто копирует его добродетельную жизнь, будут вознаграждены на небесах».75 Когда Кастильоне спросил Рафаэля, где он находит модели для красивых женщин, которых он рисует, тот ответил, что создал их в своем воображении из различных элементов красоты, присутствующих в разных женщинах;76 Поэтому ему необходимо большое разнообразие образцов. Тем не менее в его характере и работах прослеживается здоровый, жизнеутверждающий тон, единство, мир и спокойствие на фоне конфликтов, разногласий, зависти и обвинений эпохи. Он не обращал внимания на политику, которая поглощала Льва и Италию, возможно, считая, что повторяющиеся споры партий и государств за власть и привилегии — это монотонная пена истории, и что ничто не имеет значения, кроме преданности добру, красоте и истине.

Рафаэль оставил поиски истины более безрассудным духам и довольствовался служением красоте. В первые годы правления Льва он продолжил оформление Станцы д'Элиодоро. По какому-то капризу обстоятельств — чтобы символизировать изгнание варваров из Италии — Юлий выбрал для второй главной фрески зала историческую встречу Аттилы и Льва I (452). Рисунок Рафаэля уже придавал первому Льву черты второго Юлия, когда на папский престол взошел десятый Лев. Рисунок был пересмотрен, и Лев стал Львом. Более удачным, чем это огромное собрание, является меньший рисунок, который Рафаэль написал в арке над окном той же комнаты. Здесь новый папа, возможно, в память о своем побеге от французов в Милане, предложил в качестве темы освобождение Петра из темницы ангелом. Рафаэль использовал все свое композиционное мастерство, чтобы придать единство и жизнь сюжету, разбитому створками на три сцены: слева — спящие стражники, вверху — ангел, пробуждающий Петра, справа — ангел, ведущий сонного и растерянного апостола на свободу. Сияние ангела, освещающего камеру, блеск на доспехах солдат, ослепляющий их глаза, и полумесяц, отбеливающий облака, делают эту картину образцовым живописным исследованием света.

Молодой художник жадно следил за каждой новой техникой. Браманте, без разрешения Микеланджело, тайно взял своего друга посмотреть фрески Сикстинского свода, пока они еще не были закончены. Рафаэль был глубоко впечатлен; возможно, в силу скромности, которая все еще сопутствовала его гордости, он почувствовал себя в присутствии гения, более могущественного, хотя и менее благородного, чем его собственный. Он позволил новому влиянию подействовать на него в темах и формах потолочных фресок в комнате Гелидора: Явление Бога Ною, Жертвоприношение Авраама, Сон Иакова и Горящий куст. Она вновь проявилась в «Пророке Исайе», написанном им для церкви Святого Августина.

В 1514 году он начал работу над залом, известным по его главной картине как Станца дель Инсендио дель Борго. Средневековая легенда повествует о том, как папа Лев III (795–816), лишь осенив себя крестным знамением, потушил пожар, грозивший уничтожить Борго, то есть район Рима вокруг Ватикана. Вероятно, Рафаэль сделал только карикатуру для этой фрески, а ее роспись поручил своему ученику Джанфранческо Пени. Тем не менее это мощная композиция, выполненная в лучшем для Рафаэля эпизодическом повествовательном стиле. Смешивая классические и христианские сюжеты, Рафаэль показал слева красивого и мускулистого Энея, несущего в безопасное место своего старого, но мускулистого отца Анхиза. Другой обнаженный мужчина, прекрасно прорисованный, свисает с верхней части стены горящего здания, готовый упасть; в этих трех обнаженных мужчинах очевидно влияние Микеланджело. Еще более рафаэлевской выглядит взволнованная мать, склонившаяся над стеной, чтобы передать своего младенца мужчине, подтягивающемуся на цыпочках снизу. Между величественными колоннами группы женщин взывают о помощи к Папе Римскому, который с балкона спокойно просит прекратить огонь. Рафаэль здесь по-прежнему на вершине своего мастерства.

Для остальных картин в комнате Рафаэль нарисовал карикатуры, возможно, в этом ему помогали ученики. На основе этих карикатур Перино дель Вага написал над окном «Клятву Льва III, оправдывающегося перед Карлом Великим» (800); на стене у выхода другой, более значительный ученик, Джулио Романо — единственный коренной римлянин, прославившийся в искусстве Ренессанса, — изобразил «Битву при Остии», в которой Лев IV (удивительно похожий на Льва X) отбросил вторгшихся сарацинов (849); в других помещениях способные ученики написали идеализированные портреты государей, заслуживших благоволение церкви. На последней картине, «Коронация Карла Великого», Лев X становится Львом III, а Франциск I, изображенный в образе Карла Великого, по доверенности реализует свое стремление стать императором. Картина перекликается со встречей Льва с Франциском в Болонье за год до этого (1516).

Рафаэль сделал несколько предварительных эскизов для четвертой станцы, Зала ди Костантино; картины были выполнены после его смерти под патронажем Климента VII. Тем временем Лев X призвал его приступить к оформлению Лоджий, то есть открытых галерей, построенных Браманте для окружения двора святого Дамаса в Ватикане. Рафаэль сам завершил строительство этих галерей; теперь (1517–9) он разработал для потолка одной галереи пятьдесят две фрески, пересказывающие библейскую историю от Сотворения мира до Страшного суда. Собственно роспись была поручена Джулио Романо, Джанфранческо Пенни, Перино дель Вага, Полидоро Кальдара да Караваджо и другим, а Джованни да Удине украсил пилястры и софиты арок восхитительными рисунками и арабесками, выполненными лепниной и красками. В этих лоджийских фресках иногда использовались темы, которые уже были рассмотрены на Сикстинском потолке, но более легкой рукой и в более домашнем и веселом духе, стремясь не к величию или возвышенности, а к приятным эпизодам, таким как Адам, Ева и их дети, наслаждающиеся плодами Эдема, Авраам, которого посетили три ангела, Исаак, обнимающий Ребекку, Иаков и Рахиль у колодца, Иосиф и жена Потифара, нахождение Моисея, Давид и Вирсавия, обожание пастухов. Эти маленькие картины, конечно, не могут сравниться с картинами Мишеля Анджело; они относятся к другому миру и жанру — миру женской грации, а не мужской силы; они — знак легкомысленного Рафаэля в его последние пять лет, в то время как Сикстинский потолок — это Микеланджело в апогее его сил.

Возможно, Лев немного завидовал потолку и той славе, которую он пролил на правление Юлия. Вскоре после восшествия на престол ему пришла в голову идея увековечить свой понтификат, украсив стены Сикстинской капеллы гобеленами. В Италии не было ткачей, которые могли бы сравниться с фламандскими, а Лев считал, что во Фландрии не было художников, которые могли бы сравниться с Рафаэлем. Он заказал художнику (1515) десять карикатур, описывающих сцены из Деяний апостолов. Семь из этих карикатур были куплены в Брюсселе Рубенсом (1630) для Карла I Английского и сейчас находятся в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. Это одни из самых замечательных рисунков, когда-либо созданных. Рафаэль вложил в них все свое знание композиции, анатомии и драматического эффекта; в целом ряде рисунков немногие произведения превосходят «Чудесное привлечение рыб», «Поручение Христа Петру», «Смерть Анании», «Петр исцеляет хромого» или «Павел проповедует в Афинах» — хотя в последнем случае прекрасная фигура Павла украдена с фресок Масаччо во Флоренции.

Десять карикатур были отправлены в Брюссель, и там Бернаерт ван Орли, который был учеником Рафаэля в Риме, руководил переносом рисунков на шелк и шерсть. В течение трех лет семь гобеленов были закончены, а все десять — к 1520 году. 26 декабря 1519 года семь гобеленов были развешаны на стенах Сикстинской галереи, и на них была приглашена элита Рима. Они произвели фурор. Парис де Грассис отметил в своем дневнике: «Вся капелла онемела от вида этих полотен; по всеобщему согласию, нет ничего прекраснее в мире».77 Каждый гобелен стоил в общей сложности 2000 дукатов (25 000 долларов); расходы на эти десять картин помогли опустошить финансы Льва и побудили к дальнейшей продаже индульгенций и услуг.* Лео, должно быть, чувствовал, что теперь он и Рафаэль встретились с Юлием и Микеланджело в битве искусств в одной капелле и унесли приз.

Удивительная плодовитость Рафаэля — за тридцать семь лет его творчества она была больше, чем Микеланджело за восемьдесят девять — затрудняет подведение итогов, ведь почти каждое его произведение — шедевр, заслуживающий внимания. Он создавал мозаики, изделия из дерева, ювелирные украшения, медали, керамику, бронзовые сосуды и рельефы, парфюмерные шкатулки, статуи, дворцы. Микеланджело был встревожен, узнав, что Рафаэль сделал модель и что с нее флорентийский скульптор Лоренцетто Лотти вырезал из мрамора статую Ионы, сидящего на ките; но результат его успокоил — Рафаэль неразумно вышел из своей живописной стихии. В архитектуре у него получалось лучше, ведь там его направлял друг Браманте. Около 1514 года, когда он был назначен ответственным за собор Святого Петра, его друг Фабио Кальво перевел для него Витрувия на итальянский язык, и с тех пор он был горячим поклонником классических архитектурных стилей и форм. Его продолжение «Лоджии» Браманте так понравилось Льву, что Папа назначил его директором всех архитектурных и художественных отделов Ватикана. Рафаэль построил несколько невыдающихся дворцов в Риме и участвовал в проектировании элегантной виллы Мадама для кардинала Джулио Медичи; однако это была в основном работа Джулио Романо как архитектора и художника и Джованни да Удине как декоратора. Единственный сохранившийся архитектурный шедевр Рафаэля — Палаццо Пандольфини, построенный по его планам после его смерти; он до сих пор входит в число лучших дворцов Флоренции. С возвышенным равнодушием он обратил свои таланты на службу своему другу банкиру Чиги, построил для него капеллу в церкви Санта-Мария-дель-Пополо, а для его лошадей такие конюшни (Stalle Chigiane, 1514), которые могли бы послужить дворцом. Чтобы понять Рафаэля и Рим Льва, мы должны на мгновение остановиться и посмотреть на вопиющего Чиги.

Он был типичным представителем новой группы в Риме: богатых купцов или банкиров, обычно неримского происхождения, чье богатство отодвигало в тень старую римскую знать, а щедрость по отношению к художникам и писателям превосходила только щедрость пап и кардиналов. Родившись в Сиене, он впитывал финансовые тонкости с ежедневной пищей. К сорока трем годам он стал главным итальянским ростовщиком республик и королевств, как христианских, так и неверных. Он финансировал торговлю с дюжиной стран, включая Турцию, и по аренде у Юлия II приобрел монополию на производство квасцов и соли.78 В 1511 году он дал Юлию дополнительный повод для войны с Феррарой — герцог Альфонсо осмелился продавать соль по более низкой цене, чем Агостино мог себе позволить.79 Его фирма имела филиалы в каждом крупном итальянском городе, а также в Константинополе, Александрии, Каире, Лионе, Лондоне и Амстердаме. Под его флагом ходило сто судов; двадцать тысяч человек находились на его жалованье; полдюжины государей посылали ему подарки; его лучшая лошадь была получена от султана; когда он посещал Венецию (которой он ссудил 125 000 дукатов), его усаживали рядом с дожем.80 Когда Лев X попросил его оценить свое богатство, он ответил, возможно, из соображений налогообложения, что это невозможно; однако его годовой доход считался равным 70 000 дукатов (875 000 долларов). Его серебряные тарелки и украшения по количеству равнялись всем римским аристократам вместе взятым. Его кровать была вырезана из слоновой кости и инкрустирована золотом и драгоценными камнями. Светильники в его ванной комнате были из чистого серебра.81 У него была дюжина дворцов и вилл, самой богато украшенной из которых была вилла Чиги на западном берегу Тибра. Спроектированная Бальдассаре Перуцци, украшенная картинами Перуцци, Рафаэля, Содомы, Джулио Романо и Себастьяно дель Пьомбо, она была названа римлянами по завершении строительства в 1512 году самым роскошным дворцом в Риме.

Банкеты Чиги пользовались почти такой же репутацией, как банкеты Лукулла во времена Цезаря. В конюшнях, которые только что закончил строить Рафаэль, и до того, как их заняли более красивые звери, чем люди, Агостино в 1518 году развлекал папу Льва и четырнадцать кардиналов трапезой, которая с гордостью обошлась ему в 2000 дукатов (25 000 долларов?). Во время этого знатного приема были украдены одиннадцать массивных серебряных тарелок, предположительно слугами из свиты гостей. Чиги запретил какие-либо поиски и выразил вежливое удивление, что украдено так мало.82 Когда пир закончился, шелковый ковер, гобелены и изящная мебель были убраны, и сто лошадей заполнили стойла.

Через несколько месяцев банкир устроил еще один ужин, на этот раз в лоджии виллы, выходящей на реку. После каждого блюда все серебро, использованное при его подаче, бросали в Тибр на глазах у гостей, чтобы заверить их, что ни одна тарелка не будет использована дважды. После банкета слуги Чиги выловили серебро из сети, которую тайно опустили в поток под окнами лоджии.83 На обеде, данном в главном зале виллы 28 августа 1519 года, каждому гостю, включая папу Льва и двенадцать кардиналов, подавали блюда из серебра или золота с безупречно выгравированными девизом, гербом и гербовой печатью, и кормили особой рыбой, дичью, овощами, фруктами, деликатесами и винами, только что привезенными для этого случая из его собственной страны или местности.

Чиги пытался искупить эту плебейскую демонстрацию богатства открытой поддержкой литературы и искусства. Он профинансировал редактирование Пиндара ученым Корнелио Бениньо из Витербо и установил в своем доме пресс для его печати; греческий шрифт, набранный для этого пресса, превосходил по красоте тот, который Альдус Мануций использовал для публикации «Од» за два года до этого. Это был первый греческий текст, напечатанный в Риме (1515). Через год в том же издательстве вышло правильное издание «Феокрита». Будучи человеком скромного образования, Агостино гордился своей дружбой с Бембо, Джовио и даже Аретино; в этом последнем случае римская пословица pecunia non olet — «деньги не пахнут» — включала в себя переходный глагол. Помимо денег и любовницы, Чиги любил все формы красоты, созданные искусством. Он соперничал со Львом в заказах художникам и весело вел его за собой в языческом толковании Ренессанса. Он собрал в своих дворцах и виллах такое количество произведений искусства, что хватило бы на целый музей. Похоже, он считал свою виллу не только своим домом, но и общественной галереей искусств, куда время от времени допускалась публика.

На этой вилле, на вышеупомянутом ужине 28 августа 1519 года, на котором присутствовал сам Лев, Чиги наконец женился на верной любовнице, с которой прожил предыдущие восемь лет. Восемь месяцев спустя он умер, через несколько дней после смерти Рафаэля. Его имущество, оцененное в 800 000 дукатов (10 000 000 долларов?), было разделено в основном между его детьми. Лоренцо, старший сын, вел разгульный образ жизни и в 1553 году был признан сумасшедшим. Вилла Чиги была продана второму кардиналу Алессандро Фарнезе за небольшую сумму около 1580 года, и с тех пор носила имя Фарнезина.

Рафаэль принимал мелкие заказы от веселого банкира еще в 1510 году. В 1514 году он написал для него фреску в церкви Санта-Мария-делла-Паче. Пространство было узким и неровным; Рафаэль сделал его подходящим, разместив в нем четырех сивилл — кумейскую, персидскую, фригийскую, тибуртинскую — языческих оракулов, стерилизованных здесь с сопровождающими их ангелами. Это изящные фигуры, поскольку Рафаэль вряд ли мог нарисовать что-либо без изящества; Вазари считал их лучшей работой молодого мастера. Они слабо подражают сибиллам Анджело, за исключением Тибуртина; здесь жрица, изможденная возрастом и напуганная злой судьбой, которую она предсказывает, — фигура оригинальная и драматичная. Согласно истории, не прослеживаемой за пределами семнадцатого века, между Рафаэлем и казначеем Чиги возникло недопонимание по поводу платы за эти сибилы. Рафаэль получил пятьсот дукатов, но, закончив работу, потребовал дополнительную плату. Казначей считал, что пятьсот уже выплаченных дукатов — это все, что ему причитается. Рафаэль предложил казначею назначить компетентного художника для оценки фресок; чиновник выбрал Микеланджело; Рафаэль согласился. Микеланджело, несмотря на свою мнимую ревность к Рафаэлю, рассудил, что каждая голова на картине стоит сто дукатов. Когда изумленный казначей донес это решение до Чиги, банкир приказал ему немедленно выплатить Рафаэлю еще четыреста дукатов. «Будьте с ним ласковы, — предупредил он, — чтобы он был доволен. Если он заставит меня заплатить за драпировки, я буду разорен».84

Чиги должен был быть осторожен, ведь в том же году Рафаэль написал для него восхитительную фреску на вилле Чиги «Триумф Галатеи». Сюжет был взят из «Гиостры» Полициана: Полифем, одноглазый циклоп, пытается соблазнить нимфу Галатею своими песнями и флейтой; она отворачивается от него с презрением, как бы говоря: «Кто выйдет замуж за художника?» — и отдает поводья двум дельфинам, которые вытаскивают ее похожий на раковину корабль в море. Слева от нее крепкую нимфу весело схватывает могучий Тритон, а из облаков амуры пускают лишние стрелы, призывая к любви. Здесь языческий Ренессанс в самом разгаре, и Рафаэль с удовольствием изображает женщин такими, какими они должны быть, по мнению его яркого воображения.

В 1516 году он украсил ванную комнату кардинала Биббиены фресками, прославляющими Венеру и триумфы любви. В 1517 году он еще более сладострастно развлекался, создавая эскизы для потолка и подвесок центрального зала виллы Чиги. Здесь он приспособил свою гениальную фантазию к сказке из «Метаморфоз» Апулея. Психея, дочь царя, своей красотой вызывает зависть Венеры; злобная богиня велит своему сыну Купидону внушить Психее страсть к самому презренному мужчине, которого только можно найти. Купидон спускается на землю, чтобы выполнить свою миссию, но влюбляется в Психею с первого прикосновения. Он навещает ее в темноте и просит подавить любопытство, чтобы узнать, кто он такой. Однажды ночью она неизбежно встает с постели, зажигает лампу и с восторгом видит, что спала с самым красивым из богов. В волнении она позволяет капле горячего масла упасть на его божественное плечо. Он просыпается, ругает ее за любопытство и в гневе покидает ее, не понимая, что отсутствие любопытства у женщины в таких случаях деморализует общество. Психея бродит по земле в унынии. Венера сажает Купидона в тюрьму за непослушание матери и жалуется Юпитеру, что небесная дисциплина ухудшается. Юпитер посылает Меркурия за Психеей, которая становится рабыней Венеры, подвергшейся насилию. Купидон сбегает из заточения и умоляет Юпитера даровать ему Психею. Озадаченный бог, разрываясь, как обычно, между противоположными молитвами, созывает олимпийских божеств для обсуждения этого вопроса. Сам он, поддавшись юношескому обаянию, принимает сторону Купидона; благодушные боги голосуют за освобождение Психеи, делают ее богиней и отдают Купидону, а в финале празднуют на пиршестве бракосочетание Купидона и Психеи. Нас уверяют, что эта история — благочестивая аллегория, в которой Психея олицетворяет человеческую душу, которая, очистившись страданием, попадает в рай. Но Рафаэль и Чиги увидели в мифе не религиозный символизм, а возможность созерцать совершенные мужские и женские формы. Однако в чувственности Рафаэля есть утонченность и изящество, которые обезоруживают пуританскую критику; очевидно, гениальный Лео не нашел в них ничего предосудительного. Рафаэлю принадлежат только фигуры и композиция; Джулио Романо и Франческо Пенни написали сцены по его эскизам, а Джованни да Удине добавил манящие венки, усыпанные фруктами и цветами. Школа Рафаэля превратилась в передаточный механизм, конечным продуктом которого почти наверняка была та или иная форма прекрасного.

Никогда языческое и христианское не сливались так гармонично, как у Рафаэля. Тот самый мирской юноша, который жил как принц, мимолетно любил многих женщин и (если можно осмелиться на такую аномалию) резвился на потолках с обнаженными мужчинами и женщинами, написал в эти же годы (1513–20) одни из самых привлекательных картин в истории. При всей своей бесхитростной чувственности он всегда возвращался к Мадонне как к своей любимой теме; он изобразил ее пятьдесят раз. Иногда ему помогал ученик, как, например, в «Мадонне дельи Импаната»; но в основном он работал над этим видом живописи своей собственной рукой и с оттенком старого умбрийского благочестия. Сейчас (1515) он пишет Сикстинскую Мадонну для монастыря Сан-Систо в Пьяченце:* идеальная пирамидальная композиция; убедительный реализм мученика-старовера св. Сикста; скромная св. Барбара, немного слишком красивая и слишком пышно одетая; зеленое одеяние Богородицы, поверх красного, развеваемое небесными ветрами; Младенец, вполне человечный в своей растрепанной невинности; простое румяное лицо Мадонны, немного печальное и удивленное (как будто Ла Форнарина, которая, возможно, позировала для этой картины, осознала свою непригодность); занавес, раздвинутый ангелами позади Девы, впускающей ее в рай: это любимая картина всего христианства, самое любимое произведение руки Рафаэля. Почти так же прекрасна и, возможно, более трогательна, несмотря на свою традиционную форму, картина «Святое семейство под дубом» (Прадо), которую также называют Ла Перла, «Жемчужная мадонна». В «Мадонне делла Седиа или Седжола» (Питти) настроение менее евангельское, более человеческое; Мадонна — молодая итальянская мать, пышнотелая и тихо страстная; она прижимает своего толстого младенца с собственнической и защитной любовью, а он робко прижимается к ней, как будто услышал какой-то миф об истреблении невинных. Одна такая Мадонна могла бы искупить вину многих Форнаринов.

Рафаэль написал сравнительно немного картин с изображением Христа. Его жизнерадостный дух боялся созерцать или изображать страдания; или, возможно, как и Леонардо, он понимал невозможность изображения божественного. В 1517 году, вероятно, в сотрудничестве с Пенни, он написал «Христа, несущего крест» для монастыря Санта-Мария делло Спасимо в Палермо, откуда картина стала называться «Спасимо ди Сицилия». По словам Вазари, она пережила немало приключений: корабль, перевозивший ее на Сицилию, погиб во время шторма; упакованная картина благополучно переплыла воды и приземлилась в Генуе; «даже ярость ветров и волн, — говорит Вазари, — уважала такую картину». Ее снова переправили и установили в Палермо, где «она стала более знаменитой, чем гора Вулкана».86 В XVII веке Филипп IV Испанский тайно перевез ее в Мадрид. Христос на этой картине — просто измученный и побежденный человек, не передающий ощущения принятой и выполненной миссии. В «Видении Иезекииля» Рафаэлю лучше удалось создать образ божественности, хотя и здесь он заимствует своего величественного Бога из «Сотворения Адама» Микеланджело.

К этому многолюдному периоду относится «Святая Цецилия», почти столь же популярная, как и «Сикстинская мадонна». Одна болонская дама осенью 1513 года объявила, что слышала небесные голоса, которые просили ее посвятить капеллу святой Цецилии в церкви Сан-Джованни-дель-Монте. Родственник взялся построить часовню и попросил своего дядю кардинала Лоренцо Пуччи заказать у Рафаэля за тысячу золотых скуди подходящую картину для алтаря. Поручив Джованни да Удине изобразить музыкальные инструменты, Рафаэль закончил картину в 1516 году и отправил ее в Болонью, как мы уже видели, с любезным письмом к Франчиа. Не нужно верить, что Франчиа был смертельно поражен ее красотой, чтобы почувствовать великолепие работы, ее ощущение музыки как чего-то почти небесного, ее святого Павла в «коричневом кабинете», ее святого Иоанна в почти девичьем экстазе, ее прекрасную Цецилию, ее еще более прекрасную Магдалину — здесь преображенную в очаровательную невинность — и живые свет и тени на драпировке и на ногах Магдалины.

Появились и мастерские портреты. Бальдассаре Кастильоне (Лувр) — одна из самых добросовестных работ Рафаэля, бесконечно манящая, среди его портретов уступающая только Юлию II. Сначала вы видите странный пушистый головной убор, затем мохнатую мантию и густую бороду, и представляете, что это мусульманский поэт или философ, или раввин, которого видел Рембрандт; затем мягкие глаза, рот и сцепленные руки открывают нежного, сентиментального, убитого горем министра Изабеллы при дворе Льва; стоит задержаться над этим портретом перед чтением «Придворного». На «Биббиене» кардинал изображен уже в зрелом возрасте, уставшим от своих венер и примирившимся с христианством.

La donna velata не является бесспорно рафаэлевской, но это почти наверняка та картина, которую Вазари описывает как портрет любовницы Рафаэля. Ее черты — те, что он использовал для Магдалины, даже для Сесилии, возможно, для Сикстинской Мадонны — здесь она темная и скромная, длинная вуаль спадает с ее головы, на шее циркуль из драгоценных камней, а пышные одежды свободно обтягивают ее фигуру. Картина «Форнарина» в галерее Боргезе, вероятно, написана Рафаэлем, но не так явно изображает его хозяйку, как утверждали более ранние взгляды. Это слово означает женщину-пекаря, жену или дочь пекаря; но такие имена, как Смит или Плотник, ничего не говорят о роде занятий их носительницы. Эта дама не особенно привлекательна; в ней не хватает того скромного облика, который делает более очаровательными такие нескромные откровения.* Кажется невероятным, чтобы скромная Дама в вуали была тем же человеком, что и эта смелая раздатчица торопливых радостей; но, в конце концов, у Рафаэля было больше любовниц, чем одна.

Однако он был более верен своей любовнице, чем можно ожидать от художников, которые более чувствительны к красоте, чем к разуму. Когда кардинал Биббиена предложил ему жениться на Марии Биббиене, племяннице кардинала, Рафаэль, обязанный ему богатыми заказами, дал неохотное согласие (1514); но он откладывал из месяца в месяц и из года в год исполнение этой верности; и традиция гласит, что Мария, которую так много раз откладывали, умерла от разрыва сердца.87 Вазари предполагает, что Рафаэль медлил в надежде стать кардиналом; для такого возвышения брак был главным препятствием, а любовница — незначительным. Между тем художник, похоже, держал свою любовницу в непосредственной близости от места работы. Когда расстояние между виллой Чиги, где Рафаэль создавал «Историю Психеи», и жилищем его любовницы привело к большой потере времени, банкир устроил даму в одной из квартир виллы; «вот почему, — говорит Вазари, — работа была закончена».88 Мы не знаем, с этой ли любовницей Рафаэль предавался «необычайно бурному дебошу», которому Вазари приписывает его смерть.89

Его последняя картина — одна из лучших интерпретаций евангельского сюжета. В 1517 году кардинал Джулио Медичи поручил Рафаэлю и Себастьяно дель Пьомбо написать алтарные образы для Нарбонского собора, епископом которого его назначил Франциск I. Себастьяно давно чувствовал, что его талант, по крайней мере, равен таланту Рафаэля, хотя и не так признан; теперь у него был шанс проявить себя. Он выбрал в качестве сюжета воскрешение Лазаря и заручился помощью Микеланджело в создании своего эскиза. Подстегнутый конкуренцией, Рафаэль достиг своего последнего триумфа. Он взял для своей темы рассказ Матфея об эпизоде на горе Фавор:

По прошествии же шести дней взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую, и преобразился пред ними; и просияло лице Его, как солнце, и одежды Его сделались белыми, как свет. И вот, явились им Моисей и Илия, говорившие с Ним….. И когда они возвратились к народу, пришел к Нему некий человек, преклонив колена и говоря: Господи, помилуй сына моего, ибо он безумен и болен; ибо часто впадает в огонь и часто в воду. И привел я его к ученикам Твоим, и они не могли исцелить его».90

Рафаэль взял обе эти сцены и объединил их, чрезмерно напрягая единство времени и места. Над вершиной горы парит в воздухе фигура Христа, Его лицо преображено экстазом, одежды сияют белизной от небесного света; по одну сторону от Него Моисей, по другую — Илия, а под ними, лежа на плато, три благосклонных апостола. У подножия горы отчаявшийся отец толкает вперед своего безумного мальчика; мать и другая женщина, обе классической красоты, опускаются на колени рядом с мальчиком и просят исцеления у девяти апостолов, собравшихся слева. Один из них оторван от книги; другой указывает на преображенного Христа и говорит, что только Он может исцелить мальчика. Обычно принято превозносить великолепие верхней части картины, предположительно выполненной Рафаэлем, и осуждать некоторую грубость и жестокость нижней группы, написанной Джулио Романо; но две лучшие фигуры находятся на нижнем переднем плане — взволнованный читатель и коленопреклоненная женщина с обнаженным плечом и сверкающей драпировкой.

Рафаэль начал работу над «Преображением» в 1517 году, но не успел закончить ее, когда умер. Мы не можем сказать, насколько правдив рассказ Вазари, написанный примерно через тридцать лет после события:

Рафаэль продолжал свои тайные удовольствия сверх всякой меры. После необычайно бурного дебоша он вернулся домой с сильной лихорадкой, и врачи решили, что он простудился. Поскольку он не признался в причине своего расстройства, врачи неосмотрительно пустили ему кровь, тем самым ослабив его, когда он нуждался в восстанавливающих средствах. В соответствии с этим он составил завещание, сначала отослав свою хозяйку из дома, как христианку, оставив ей средства на честную жизнь. Затем он разделил свои вещи между своими учениками: Джулио Романо, которого он всегда очень любил, Джованни Франческо Пенни из Флоренции и неким священником из Урбино, родственником….. Исповедавшись и проявив покаяние, он закончил свой жизненный путь в день своего рождения, в Страстную пятницу, в возрасте тридцати семи лет (6 апреля 1520 года).91

Священник, пришедший отпевать его, отказался войти в комнату больного, пока любовница Рафаэля не покинет дом; возможно, священнику показалось, что ее дальнейшее присутствие будет свидетельствовать об отсутствии у Рафаэля раскаяния, необходимого для отпущения грехов. Оттесненная даже от похоронного кортежа, она впала в меланхолию, грозившую безумием, и кардинал Биббиена убедил ее стать монахиней. Все художники Рима последовали за умершим юношей к его могиле. Лев оплакивал потерю своего любимого художника, а папский секретарь и поэт Бембо, который мог быть столь красноречивым на латыни и итальянском, отбросил всякую риторику, сочиняя эпитафию для гробницы Рафаэля в Пантеоне:

ILLE HIC EST RAPHAEL

— «Тот, кто здесь, — Рафаэль». Этого было достаточно.

По мнению современников, он был величайшим художником своей эпохи. Он не создал ничего равного по возвышенности Сикстинскому потолку, но Микеланджело не создал ничего равного по общей красоте пятидесяти мадоннам Рафаэля. Микеланджело был более великим художником, потому что был великим в трех областях, более глубоким в мыслях и искусстве. Когда он сказал о Рафаэле: «Он — пример того, что может дать глубокое изучение».92 он, вероятно, имел в виду, что Рафаэль приобрел путем подражания достоинства многих других художников и объединил их с усердным талантом в совершенный стиль; он не чувствовал в Рафаэле той творческой ярости, которая вскоре отбрасывает руководство и почти насильственно прокладывает свой собственный путь. Рафаэль казался слишком счастливым, чтобы быть гением в традиционном неистовом смысле; он настолько разрешил свои внутренние конфликты, что в нем почти не было признаков демонического духа или силы, которая толкает самые великие души к творчеству и трагедии. Работы Рафаэля были продуктом законченного мастерства, а не глубокого чувства или убеждения. Он приспосабливался к нуждам и настроениям то Юлия, то Льва, то Чиги, но всегда оставался бесхитростным юношей, весело колеблющимся между мадоннами и любовницами; таков был его бесхитростный способ примирить язычество и христианство.

Как художник в смысле техники, никто не превзошел его; в расположении элементов в картине, ритме масс, плавном течении линии никто не сравнился с ним. Его жизнь была преданностью форме. Поэтому он стремился оставаться на поверхности вещей. За исключением портрета Юлия II, он не вникал в тайны и противоречия жизни или вероисповедания; тонкость Леонардо и чувство трагизма Микеланджело были для него одинаково бессмысленны; достаточно было вожделения и радости жизни, создания и обладания красотой, верности друга и возлюбленной. Рёскин был прав: в готической скульптуре и «прерафаэлитской» живописи Италии и Фландрии время от времени появлялись простота, искренность и возвышенность веры и надежды, которые проникали в душу глубже, чем прелестные мадонны и сладострастные Венеры Рафаэля. И все же «Юлий II» и «Жемчужная мадонна» не поверхностны, они проникают в самое сердце мужского честолюбия и женской нежности; «Юлий» больше и глубже, чем «Мона Лиза».

Леонардо озадачивает нас, Микеланджело пугает, Рафаэль дарит нам покой. Он не задает вопросов, не вызывает сомнений, не внушает ужаса, но предлагает нам прелесть жизни, как амброзиальный напиток. Он не допускает конфликта между разумом и чувством, между телом и душой; все в нем — гармония противоположностей, создающая пифагорейскую музыку. Его искусство идеализирует все, к чему прикасается: религию, женщину, музыку, философию, историю, даже войну. Сам удачливый и счастливый, он излучал безмятежность и благодать. В произвольных аналогиях гения он находит свое место чуть ниже величайших, но вместе с ними: Данте, Гете, Китс; Бетховен, Бах, Моцарт; Микеланджело, Леонардо, Рафаэль.

Жаль, что среди всего этого искусства и литературы Льву приходилось играть в политику. Но он был главой государства и жил в то время, когда у держав за Альпами были амбициозные лидеры, большие армии и похотливые генералы; в любой момент Людовик XII Французский и Фердинанд Католик могли договориться о разделе Италии, как они договорились о разделе Неаполитанского королевства. Чтобы противостоять этим угрозам и, кстати, укрепить папские государства и возвеличить свою семью, Лео планировал объединить Флоренцию (которой он уже управлял через своего брата Джулиано и племянника Лоренцо) с Миланом, Пьяченцей, Пармой, Моденой, Феррарой и Урбино в новую мощную федерацию, которой будут править верные Медичи; объединить их с существующими государствами Церкви в качестве барьера для агрессии с севера; если возможно, обеспечить путем брака для кого-то из членов своего дома престолонаследие Неаполитанского престола; и, с Италией, объединенной в силу, возглавить Европу в еще одном крестовом походе против постоянно угрожающих турок. Макиавелли, не имевший никаких предубеждений против христианства или папы, горячо одобрил этот план, по крайней мере в том, что касалось объединения и защиты Италии; это была главная идея «Князя».

Преследуя эти цели с весьма ограниченными военными средствами в своем распоряжении, Лев использовал все методы государственного управления и дипломатии, применявшиеся князьями его времени. Было неудобно, что глава христианской церкви должен лгать, нарушать веру, красть и убивать; но по общему согласию королей эти процедуры были необходимы для сохранения государства. Лев, сначала Медичи, а потом папа, играл в эту игру настолько хорошо, насколько позволяли его телосложение, его фистула, его охоты, его либеральность и его финансы. Все короли осуждали его, разочарованные тем, что он не ведет себя как святой; «Лев, — говорит Гиччардини, — обманул ожидания, возлагавшиеся на него при восшествии на престол, поскольку он оказался наделен большим благоразумием, но гораздо меньшей добротой, чем все себе представляли».93 Долгое время его враги считали, что его макиавеллистская хитрость объясняется влиянием его кузена Джулио (будущего Климента VII) или кардинала Биббиены; но по мере развития событий стало ясно, что им придется иметь дело с самим Львом, не львом, а лисой, обходительной и скользкой, хитрой и неисчислимой, хваткой и коварной, иногда испуганной и часто нерешительной, но, в конце концов, способной на решение, решительность и настойчивую политику.

Оставим его отношения с трансальпийскими государствами на более позднюю главу, а здесь ограничимся итальянскими делами и рассмотрим их вкратце, ибо искусство времен Льва — вещь куда более живая, чем его политика. Он имел большое преимущество перед своими предшественниками, так как Флоренция, противостоявшая Александру и Юлию, теперь была счастлива быть частью его королевства, поскольку он дал ее гражданам много папских слив; и когда он посетил город своих предков, он поднял дюжину художественных арок, чтобы приветствовать его. Из этой точки опоры, а также из Рима он направил своих дипломатов, покровителей и войска на раздувание своего государства. В 1514 году он захватил Модену. В 1515 году Франциск I готовился вторгнуться в Италию и взять Милан; Лев организовал армию и итальянский союз, чтобы противостоять ему, и приказал герцогу Урбинскому, как вассалу Святого престола и генералу на службе церкви, присоединиться к нему в Болонье со всеми силами, которые он мог собрать. Герцог, Франческо Мария делла Ровере, категорически отказался приехать, хотя Лев недавно выделил ему деньги на оплату войск. Папа не без оснований подозревал его в тайном сговоре с Францией.94Как только его руки освободились от иностранных пут, Лев вызвал Франческо в Рим; герцог вместо этого бежал в Мантую. Лев отлучил его от церкви и безропотно выслушал мольбы и послания Елизаветты Гонзага и Изабеллы д'Эсте, тетки и свекрови безрассудного принца; папские войска без сопротивления взяли Урбино, Франческо был объявлен низложенным, а племянник Льва Лоренцо стал герцогом Урбино (1516). Через год жители города восстали и изгнали Лоренцо; Франческо организовал армию и вернул себе герцогство; Льву пришлось собирать средства и силы, чтобы в свою очередь вернуть его; ему это удалось после восьми месяцев войны, но затраты истощили папскую казну и обратили добрую волю Италии против папы и его хваткого семейства.

Франциск I воспользовался случаем, чтобы завоевать дружбу Папы, и предложил брак между Лоренцо, восстановленным герцогом Урбино, и Мадлен де Ла Тур д'Овернь, имевшей очаровательный доход в 10 000 крон (125 000 долларов?) в год. Лев согласился; Лоренцо отправился во Францию (1518), как эхо Борджиа, и привез Мадлену с ее приданым. Через год она умерла при родах дочери Катерины, будущей королевы Франции Екатерины де Медичи; а вскоре после этого умер и сам Лоренцо, предположительно от половой болезни, полученной во Франции.95 Лев объявил Урбино папским государством и отправил туда легата для управления.

Во время этих осложнений ему пришлось вынести два горьких признака своей политической слабости и растущей непопулярности. Один из его генералов, Джанпаоло Бальони, правитель Перуджи по папской милости, перешел на сторону Франческо Марии, забрав с собой Перуджу; позже Лев выманил Джанпаоло в Рим с помощью конспиративной сделки и предал его смерти (1520). Бальони также участвовал в заговоре, возглавляемом Альфонсо Петруччи и другими кардиналами, с целью убийства папы (1517). Эти кардиналы предъявили Льву такие требования, которые даже его щедрость не могла удовлетворить; кроме того, Петруччи был в ярости из-за того, что его брат, при попустительстве Льва, был отстранен от управления Сиеной. Сначала он планировал убить Льва собственной рукой, но вместо этого его уговорили подкупить врача Льва, чтобы тот отравил папу во время лечения свища. Заговор был раскрыт, врач и Петруччи казнены, а несколько кардиналов-соучастников были заключены в тюрьму и низложены; некоторые из них были освобождены после уплаты огромных штрафов.

Потребность Льва в деньгах омрачала его некогда счастливое правление. Подарки родственникам, друзьям, художникам, писателям и музыкантам, щедрое содержание беспрецедентного двора, ненасытные потребности нового собора Святого Петра, расходы на войну в Урбино и подготовку к крестовому походу привели его к банкротству. Его регулярный доход в 420 000 дукатов ($5 250 000?) в год от сборов, аннатов и десятин был совершенно недостаточен, и при этом было все труднее получить от Европы, возмущенной церковными сборами, стекавшимися в Рим. Чтобы пополнить казну, Лев создал 1353 новые и продаваемые должности, за которые назначенцы заплатили в общей сложности 889 000 дукатов ($11 112 500?). Мы не должны быть слишком добродетельны в этом вопросе; большинство должностей были синекурами, скромный труд которых мог быть делегирован подчиненным; суммы, выплаченные за эти назначения, были фактически займами папству; зарплаты, составлявшие в среднем десять процентов в год от первоначального платежа, были процентами по займам; Лев продавал то, что мы сегодня обозначили бы как государственные облигации;96 И он, несомненно, утверждал, что его доходность гораздо выше, чем у правительств сегодня. Однако он продавал не только эти синекуры, но даже самые высокие должности, например, папского камергера.97 В июле 1517 года он назначил тридцать одного нового кардинала, многие из которых были людьми способными, но большинство из них были выбраны откровенно по их способности платить за почести и власть. Так, кардинал Понцетти — врач, ученый, писатель — заплатил 30 000 дукатов; в общей сложности перо Льва по этому случаю принесло в казну полмиллиона дукатов.98 Даже беспечная Италия была потрясена, а в Германии история этой сделки разделила гнев восстания Лютера (октябрь 1517 года). Когда в этот знаменательный год султан Селим завоевал Египет для турок-османов, Лев тщетно призывал к крестовому походу. В своем слепом рвении он разослал по всему христианству агентов, предлагавших чрезвычайные индульгенции в обмен на раскаяние, исповедь и участие в расходах на предполагаемый крестовый поход.

Иногда он занимал деньги под сорок процентов у римских банкиров, которые назначали такие ставки, опасаясь, что его небрежное управление папскими финансами приведет к банкротству. В качестве обеспечения некоторых из этих займов он закладывал свои серебряные тарелки, гобелены и драгоценности. Он редко думал об экономии, а когда делал это, то не выплачивал зарплату своей Греческой академии и Римскому университету; уже в 1517 году первый был закрыт из-за нехватки средств. Он продолжал проявлять неумеренную щедрость, посылая богатые субсидии монастырям, больницам и благотворительным учреждениям по всему христианству, осыпая Медичи почестями и средствами, кормя своих гостей по-лукуллановски, а сам ел и пил в меру.99 Всего за время своего понтификата он потратил 4 500 000 дукатов (56 250 000 долларов?), а умер, задолжав еще 400 000. В одной пасквинаде выражено мнение Рима: «Лев проел три понтификата: казну Юлия II, доходы Льва и доходы его преемника».100 После его смерти Рим пережил один из самых страшных финансовых крахов в своей истории.

Последний год его правления был полон войн. После возвращения Урбино и Перуджи ему казалось, что контроль над Феррарой и По необходим для безопасности папских государств и их способности сдерживать Францию в Милане. Герцог Альфонсо дал необходимый casus belli, отправив Франческо Марии войска и артиллерию для использования против Папы. Альфонсо, хотя и был болен и почти истощен после целого поколения папской вражды, сражался со своим обычным мужеством, и был спасен смертью Льва.

Папа тоже заболел в августе 1521 года, отчасти от боли в фистуле, отчасти от забот и волнений, связанных с войной. Он поправился, но в октябре снова заболел. В ноябре он поправился настолько, что его отвезли на его загородную виллу в Маглиане. Там до него дошли новости о том, что папская армия отбила у французов Милан. 25-го числа он вернулся в Рим, и ему был оказан дикий прием, который бывает только у победителей в войне. В тот день он слишком много ходил, вспотел, пока его одежда не промокла насквозь. На следующее утро его уложили в постель с лихорадкой. Теперь ему быстро становилось хуже, и он понял, что его конец близок. 1 декабря его обрадовало известие о том, что Пьяченца и Парма в свою очередь были взяты папскими войсками; однажды он заявил, что с радостью отдал бы свою жизнь за присоединение этих городов к государствам Церкви. В полночь 1–2 декабря 1521 года он скончался, за десять дней до окончания своего сорок пятого года. Многие из сопровождавших его лиц и некоторые члены семьи Медичи вынесли из Ватикана все, что попало им под руку. Гвиччардини, Джовио и Кастильоне считали, что он был отравлен, возможно, по наущению Альфонсо или Франческо Марии; но, очевидно, он умер от малярийной лихорадки, как и Александр VI.101

Альфонсо обрадовался этой новости и выбил новую медаль EX ORE LEONIS, «из пасти льва». Франческо Мария вернулся в Урбино и снова был восстановлен на своем троне. В Риме банкиры разорялись. Фирма Бини ссудила Льву 200 000 дукатов, Гадди — 32 000, Рикасоли — 10 000; кроме того, кардинал Пуччи одолжил ему 150 000, а кардинал Сальвиати — 80 000;102 Кардиналы имели право первого требования на все спасенное, и Лео умер хуже, чем банкрот. Некоторые другие присоединились к осуждению умершего Папы как недобросовестного управляющего огромным богатством. Но почти весь Рим оплакивал его как самого щедрого благотворителя в своей истории. Художники, поэты и ученые знали, что расцвет их удачи прошел, хотя еще не подозревали о масштабах своего бедствия. Паоло Джовио сказал: «Знания, искусство, всеобщее благосостояние, радость жизни — словом, все хорошее сошло в могилу вместе со Львом».103

Он был хорошим человеком, погубленным своими добродетелями. Эразм справедливо восхвалял его доброту и гуманность, его великодушие и образованность, его любовь и поддержку искусств, и назвал понтификат Льва золотым веком.104 Но Лев был слишком привычен к золоту. Воспитанный во дворце, он научился роскоши так же хорошо, как и искусству; он никогда не трудился для получения дохода, хотя храбро встречал опасности; и когда доходы папства были переданы в его распоряжение, они ускользнули из его беспечных пальцев, пока он грелся в счастье получателей или планировал дорогостоящие войны. Следуя примеру Александра и Юлия и наследуя их достижения, он сделал папские государства сильнее, чем когда-либо, но потерял Германию из-за своей расточительности и жадности. Он мог видеть красоту вазы, но не протестантскую Реформацию, формирующуюся за Альпами; он не обратил внимания на сотню предупреждений, посланных ему, но попросил еще больше золота у народа, уже охваченного восстанием. Он был славой и бедствием для Церкви.

Он был самым щедрым, но не самым просвещенным из меценатов. При всем его покровительстве в его царствование не возникло великой литературы. Ариосто и Макиавелли были ему не по зубам, хотя он мог оценить Бембо и Полициана. Его вкус в искусстве не был таким уверенным и властным, как у Юлия; не ему мы обязаны собором Святого Петра или Афинской школой. Он слишком любил красивую форму и слишком мало придавал значения тому, что великое искусство одевает в красивую форму. Он перетрудился над Рафаэлем, недооценил Леонардо и не смог, подобно Юлию, найти путь к гению Микеланджело через его вспыльчивость. Он слишком любил комфорт, чтобы быть великим. Жаль, что мы судим его так строго, ведь он был очень милым.

Эпоха получила его имя, и, возможно, справедливо; хотя он скорее принял, чем дал ее печать, именно он привез из Флоренции в Рим мединское наследие богатства и вкуса, княжеское покровительство, которое он видел в доме своего отца; и с этим богатством и папской санкцией он дал волнующий стимул для литературы и искусства, которые превосходили его по стилю и форме. Его пример побудил сотни других людей искать таланты, поддерживать их и устанавливать в Северной Европе прецедент и стандарт признательности и ценности. Он, как никто другой из пап, защищал остатки классического Рима и поощрял людей соперничать с ними. Он принимал языческие удовольствия от жизни, но в своем поведении оставался удивительно континентальным для незакомплексованной эпохи. Его поддержка римских гуманистов помогла распространить во Франции их культивирование классической литературы и форм. Под его эгидой Рим стал пульсирующим сердцем европейской культуры; туда стекались художники, чтобы рисовать, вырезать или строить, ученые, чтобы учиться, поэты, чтобы петь, остроумные люди, чтобы блистать. «Прежде чем забыть тебя, Рим, — писал Эразм, — я должен окунуться в реку Lethe….. Какая драгоценная свобода, какие сокровища в виде книг, какие глубины знаний среди ученых, какое благотворное общение! Где еще можно найти такое литературное общество и такое разнообразие талантов в одном и том же месте?»105 Нежный Кастильоне, отточенный Бембо, ученый Ласкарис, Фра Джокондо, Рафаэль, Сансовини и Сангалли, Себастьяно и Микеланджело — где еще, в одном городе и в одно десятилетие, мы найдем такую компанию?

В каждую эпоху и в каждой нации цивилизация является продуктом, привилегией и ответственностью меньшинства. Историк, знакомый с всепроникающей живучестью глупости, примиряется со славным будущим суеверия; он не ожидает, что из несовершенных людей возникнут совершенные государства; он понимает, что лишь небольшая часть любого поколения может быть настолько освобождена от экономических притеснений, чтобы иметь досуг и энергию думать свои собственные мысли, а не мысли своих предков или своего окружения; И он учится радоваться, если ему удается найти в каждом периоде несколько мужчин и женщин, которые за счет своего ума или благодаря какому-то благу рождения или обстоятельств поднялись из суеверия, оккультизма и легковерия к информированному и дружелюбному интеллекту, сознающему свое безграничное невежество.

Итак, в Италии эпохи Возрождения цивилизация была создана немногими, для немногих и ради них. Простой простой человек, именуемый легионом, пахал и добывал землю, тянул телеги или нес ношу, трудился от рассвета до заката, а к вечеру у него не оставалось сил на размышления. Свои мнения, свою религию, свои ответы на загадки жизни он черпал из окружающего его воздуха или получал в наследство вместе с родовым домом; он позволял другим думать за него, потому что другие заставляли его работать на них. Он принимал не только увлекательные, утешительные, вдохновляющие, пугающие чудеса традиционного богословия, которые ежедневно внушались ему заразой, внушением и искусством, но и добавлял к ним, в свою умственную мебель, демонологию, колдовство, знамения, магию, гадания, астрологию, поклонение реликвиям и чудотворение, составлявшие, так сказать, народную метафизику, не разрешенную церковью, которая порицала их как проблему, иногда более хлопотную, чем неверие. В то время как простой человек в Италии опережал свой класс за Альпами на полвека и более в богатстве и культуре, простой человек к югу от Альп разделял со своими трансальпийскими сверстниками суеверия того времени.

Часто гуманисты сами поддавались гению или stultus loci и осыпали свои цицероновские страницы духом или глупостью своего окружения. Поджио упивается предвестиями и чудесами, такими как безголовые всадники, мигрирующие из Комо в Германию, или бородатые тритоны, поднимающиеся из моря, чтобы похитить прекрасных женщин с берега.1 Макиавелли, столь скептически относившийся к религии, допускал возможность того, что «воздух населен духами», и заявлял о своей вере в то, что великие события предвещаются чудесами, пророчествами, откровениями и знамениями на небе.2 Флорентийцы, которым нравилось думать, что воздух, которым они дышат, делает их умными до невозможности, считали, что все важные события происходят в субботу и что выходить на войну по определенным улицам — верное несчастье.3 Полициана так расстроил заговор Пацци, что он приписал ему последовавший за ним катастрофический ливень и потворствовал молодым людям, которые, чтобы прекратить дождь, эксгумировали труп главного заговорщика, пронесли его по городу, а затем бросили в Арно.4 Марсилио Фичино писал в защиту гаданий, астрологии и демонологии и оправдывался тем, что не смог посетить Пико делла Мирандолу, поскольку звезды находились в неблагоприятном соединении5 — или это была прихоть? Если гуманисты могли верить в это, то как можно обвинять людей, не имеющих ни досуга, ни образования, в том, что они считают мир природы оболочкой и инструментом многочисленных сверхъестественных сил?

Жители Италии считали подлинными реликвиями Христа или апостолов столько предметов, что из одних только римских церквей эпохи Возрождения можно было бы собрать все сцены Евангелий. Одна церковь утверждала, что у нее есть пелена Младенца Иисуса; другая — сено из вифлеемского стойла; третья — фрагменты умноженных хлебов и рыб; третья — стол, использовавшийся на Тайной вечере; четвертая — изображение Богородицы, написанное ангелами для святого Луки.6 В венецианских церквях выставляли тело святого Марка, руку святого Георгия, ухо святого Павла, немного жареной плоти святого Лаврентия, несколько тех самых камней, которыми был убит святой Стефан.7

Считалось, что почти каждый предмет — каждая цифра и буква — обладает магической силой. По словам Аретино, некоторые римские блудницы кормили своих любовников в качестве афродизиака гниющей плотью человеческих трупов, украденных на кладбищах.8 Заклинания использовались для тысячи целей; правильно произнеся их, говорили апулийские крестьяне, можно было защититься от бешеных собак. Духи, благодетельные или зловредные, населяли воздух; Сатана часто появлялся лично или через своего заместителя, чтобы искушать или пугать, соблазнять, наделять силой или наставлять; демоны обладали фондом мистических знаний, которые можно было использовать, если правильно умилостивить их. Некоторые монахи-кармелиты в Болонье (пока Сикст IV не осудил их в 1474 году) учили, что нет никакого вреда в том, чтобы искать знания у дьяволов;9 А профессиональные колдуны предлагали свои искусные чары, чтобы вызвать помощь демонов для платных клиентов. Считалось, что ведьмы-колдуньи, как правило, женщины, имели особый доступ к таким полезным дьяволам, к которым они относились как к возлюбленным и богам; благодаря делегированной демонической силе эти женщины, по народным поверьям, могли предвидеть будущее, мгновенно перелетать на большие расстояния, проходить через закрытые ворота и двери и причинять страшное зло тем, кто их обижал; они могли вызывать любовь или ненависть, производить аборты, изготавливать яды и вызывать смерть заклинанием или взглядом.

В 1484 году булла Иннокентия VIII (Summis desiderantes) запрещала обращаться к ведьмам, принимала на веру реальность некоторых заявленных ими способностей, приписывала им некоторые бури и язвы и жаловалась, что многие христиане, отступив от ортодоксального культа, вступили в плотский союз с дьяволом и, используя заклинания и магические рифмы, проклятия и другие дьявольские искусства, причиняли тяжкий вред мужчинам, женщинам, детям и зверям.10 Папа посоветовал служителям инквизиции быть начеку в борьбе с подобными практиками. Булла не навязывала веру в колдовство в качестве официальной доктрины Церкви и не положила начало преследованию ведьм; народная вера в ведьм и периодические наказания за них существовали задолго до появления буллы. Папа был верен Ветхому Завету, который повелевал: «Не позволяй жить ведьме».11 Церковь на протяжении веков признавала возможность демонического влияния на человека;12 Но предположение Папы о реальности колдовства поощряло веру в него, а его наставление инквизиторам сыграло определенную роль в преследовании колдовства.13 В год, последовавший за обнародованием буллы, только в Комо была сожжена сорок одна женщина за колдовство.14 В 1486 году инквизиторы в Брешии приговорили нескольких предполагаемых ведьм к «светской руке», то есть к смерти; но правительство отказалось привести приговор в исполнение, чем вызвало сильное недовольство Иннокентия.15 Более гармонично развивались события в 1510 году, когда мы узнали о 140 сожженных в Брешии за колдовство; а в 1514 году, во время понтификата благочестивого Льва, еще триста человек были сожжены в Комо.16

То ли в результате извращенного стимулирования гонениями, то ли по другим причинам число людей, которые считали себя или считались практикующими колдовство, быстро росло, особенно в субальпийской Италии; оно приняло характер и масштабы эпидемии; народная молва утверждала, что 25 000 человек приняли участие в «ведьмином шабаше» на равнине близ Брешии. В 1518 году инквизиторы сожгли семьдесят предполагаемых ведьм из этого региона и держали в тюрьмах тысячи подозреваемых. Синьория Брешии протестовала против такого массового задержания и препятствовала дальнейшим казням; тогда Лев X в булле Honestis (15 февраля 1521 года) приказал отлучить от церкви всех чиновников и приостановить религиозные службы в любой общине, которая отказывается исполнять, без проверки и пересмотра, приговоры инквизиторов. Синьория, игнорируя буллу, назначила двух епископов, двух брешианских врачей и одного инквизитора для надзора за всеми дальнейшими процессами о колдовстве и для расследования справедливости предыдущих приговоров; только эти люди должны были иметь право осуждать обвиняемых. Синьория увещевала папского легата положить конец осуждению людей ради конфискации их имущества.16a Это была смелая процедура; но невежество и садизм взяли верх, и в последующие два столетия, как в протестантских, так и в католических землях, как в Новом Свете, так и в Старом, сожжения за колдовство стали самыми мрачными пятнами в истории человечества.

Мания знать будущее поддерживала обычное разнообразие гадалок — пальмиров, толкователей снов, астрологов; последние были более многочисленны и влиятельны в Италии, чем в остальной Европе. Почти в каждом итальянском правительстве был официальный астролог, который определял благоприятное с точки зрения небесных сил время для начала важных предприятий. Юлий II не покидал Болонью, пока его астролог не отмечал благоприятное время; Сикст IV и Павел III позволяли своим звездочетам определять часы проведения важных конференций.16b Вера в то, что звезды управляют характером и делами человека, была настолько распространена, что многие университетские профессора в Италии ежегодно издавали iudicia — предсказания, основанные на астрологии;16c пародировать эти ученые альманахи было одним из юмористических приемов Аретино. Когда Лоренцо Медичи восстановил Пизанский университет, он не стал вводить курс астрологии, но студенты требовали его, и ему пришлось уступить.16d В кругу эрудитов Лоренцо Пико делла Мирандола написал мощный выпад против астрологии, но Марсилио Фичино, еще более ученый, выступил в ее защиту. «Как счастливы астрологи!» — восклицал Гиччардини, — «которым верят, если они говорят одну правду на сто лжи, в то время как другие люди теряют всякий кредит доверия, если они говорят одну ложь на сто правд».16e И все же в астрологии было определенное стремление к научному взгляду на вселенную; она в какой-то мере уходила от веры в то, что вселенной управляет божественная или демоническая прихоть, и стремилась найти согласованный и универсальный естественный закон.

Суеверия людей, а не противодействие церкви, тормозили развитие науки. Цензура публикаций не стала существенным препятствием для науки вплоть до Контрреформации, последовавшей за Трентским собором (1545f). Сикст IV привез в Рим (1463) самого известного астронома XV века, Иоганна Мюллера «Региомонтана». Во время понтификата Александра Коперник преподавал математику и астрономию в Римском университете. Коперник еще не пришел к своей потрясшей мир теории вращения Земли по орбите, но Николай Куза уже предложил ее, и оба они были церковниками. На протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков инквизиция была относительно слаба в Италии, отчасти из-за отсутствия пап в Авиньоне, их раздоров во время раскола и заражения просвещением эпохи Возрождения. В 1440 году материалист Амадео де Ланди был судим инквизицией в Милане и оправдан; в 1497 году Габриэле да Сало, вольнодумный врач, был защищен от инквизиции своим покровителем, хотя «он имел привычку утверждать, что Христос был не Богом, а сыном Иосифа».16f Несмотря на инквизицию, мысль в Италии была более свободной, а образование более развитым, чем в любой другой стране в XV и начале XVI веков. В ее школы астрономии, права, медицины и литературы стремились попасть студенты из десятков стран. Томас Линакр, английский врач и ученый, окончив университетские курсы в Италии, установил алтарь в итальянских Альпах, когда возвращался в Англию, и, бросив последний взгляд на Италию, посвятил алтарь ей как Alma mater studiorum, матери-воспитательнице, университету христианского мира.

Если в этой атмосфере суеверий снизу и либерализма сверху наука добилась лишь скромных успехов за два века до Везалия (1514–64), то во многом потому, что покровительство и почет достались искусству, учености и поэзии, а в экономической и интеллектуальной жизни Италии еще не было явного призыва к использованию научных методов и идей. Такой человек, как Леонардо, мог охватить взглядом весь космос и с жадным любопытством прикоснуться к дюжине наук; но великих лабораторий не было, препарирование только начиналось, ни один мискроскоп не мог помочь биологии или медицине, ни один телескоп не мог еще увеличить звезды и поднести луну к краю земли. Средневековая любовь к красоте переросла в великолепное искусство; но средневековой любви к истине было мало, чтобы перерасти в науку; а восстановление античной литературы стимулировало скептический эпикуреизм, идеализирующий античность, а не стоическую преданность научным исследованиям, нацеленным на формирование будущего. Ренессанс отдал свою душу искусству, оставив немного для литературы, меньше для философии и меньше всего для науки. В этом смысле ему не хватало многообразной умственной деятельности времен расцвета Греции, от Перикла и Эсхила до стоика Зенона и астронома Аристарха. Наука не могла продвинуться вперед, пока философия не расчистила путь.

Поэтому естественно, что тот же читатель, который знает по именам дюжину художников эпохи Возрождения, затруднится вспомнить хоть одного итальянского ученого эпохи Возрождения, за исключением Леонардо; даже об Америго Веспуччи ему придется напомнить, а Галилей (1564–1642) относится к семнадцатому веку. По правде говоря, здесь не было запоминающихся имен, за исключением географии и медицины. Одерик из Порденоне отправился в Индию и Китай в качестве миссионера (ок. 1321 г.), вернулся через Тибет и Персию и написал отчет об увиденном, добавив много ценного к тому, что сообщил Марко Поло за поколение до него. Паоло Тосканелли, астроном, врач и географ, заметил комету Галлея в 1456 году и, как считается, дал Колумбу знания и поддержку для его атлантического путешествия.16g Америго Веспуччи из Флоренции совершил четыре путешествия в Новый Свет (1497f), утверждал, что первым открыл материк, и составил его карты; Мартин Вальдзеемюллер, опубликовав их, предложил назвать континент Америкой; итальянцам идея понравилась, и они популяризировали ее в своих сочинениях.16h

Биологические науки развивались последними, поскольку теория особого сотворения человека — почти общепризнанная — делала ненужным и опасным исследование его естественного происхождения. По большей части эти науки ограничивались практическими занятиями и исследованиями в области медицинской ботаники, садоводства, цветоводства и сельского хозяйства. Пьетро де Кресценци в возрасте семидесяти шести лет (1306 г.) опубликовал «Ruralia commoda», восхитительное руководство по сельскому хозяйству, за исключением того, что он проигнорировал еще лучшие труды испанских мусульман в этой области. Лоренцо Медичи содержал полуобщественный сад редких растений в Кареджи; первый публичный ботанический сад был основан Лукой Гини в Пизе в 1544 году. Почти у всех правителей стиля были зоологические сады; а кардинал Ипполито Медичи содержал человеческий зверинец — коллекцию варваров двадцати разных национальностей, все великолепного телосложения.

Самой процветающей наукой была медицина, ведь ради здоровья люди готовы пожертвовать всем, кроме аппетита. Врачам досталась стимулирующая доля нового богатства Италии. Падуя платила одному из них две тысячи дукатов в год за работу в качестве консультанта, оставляя за ним право на частную практику.16i Петрарка, стоя на своем благословении, возмущенно осуждал высокие гонорары врачей, их алые халаты и капюшоны из миневраля,16j их сверкающие перстни и золотые шпоры. Он убедительно предостерегал больного папу Климента VI от доверия к врачам:

Я знаю, что у вашей постели стоят врачи, и, естественно, это внушает мне страх. Их мнения всегда противоречат друг другу, и тот, кто не может сказать ничего нового, терпит позор, отставая от других. Как сказал Плиний, чтобы сделать себе имя за счет новизны, они торгуют нашими жизнями. Для них — не так, как для других профессий, — достаточно называться врачом, чтобы ему верили до последнего слова, и все же ложь врача таит в себе больше опасностей, чем любая другая. Только сладостная надежда заставляет нас не задумываться о ситуации. Они учатся своему искусству за наш счет, и даже наша смерть приносит им опыт; только врач имеет право безнаказанно убивать. О, нежнейший Отец, смотри на их банду как на армию врагов. Вспомните предупреждающую эпитафию, которую один несчастный начертал на своем надгробии: «Я умер от слишком большого количества врачей».17

Во всех цивилизованных странах и временах врачи соперничали с женщинами за право быть самыми желанными и сатирическими представителями человечества.

Основой прогресса в медицине стало возрождение анатомии. Экклезиасты, сотрудничая с врачами и художниками, иногда предоставляли трупы для препарирования из подконтрольных им больниц. Мондино де Луцци препарировал трупы в Болонье и написал «Анатомию» (1316), которая оставалась классическим текстом на протяжении трех столетий. Тем не менее трупы было трудно достать. В 1319 году несколько студентов-медиков в Болонье украли труп с кладбища и принесли его преподавателю университета, который препарировал его для их обучения. Студентов привлекли к суду, но оправдали, и с тех пор гражданские власти не замечали использования казненных и невостребованных преступников в «анатомиях».18 Беренгарио да Карпи (1470–1550), профессор анатомии в Болонье, приписывают, что он препарировал более сотни трупов.19 Диссекция практиковалась в Пизанском университете, по крайней мере, с 1341 года; вскоре она была разрешена во всех медицинских школах Италии, включая папскую школу медицины в Риме. Сикст IV (1471–84 гг.) официально разрешил такие вскрытия.20

Постепенно анатомия эпохи Возрождения вернула себе забытое классическое наследие. Такие люди, как Антонио Бенивьени, Алессандро Акиллини, Алессандро Бенедетти и Маркантонио делла Торре, освободили анатомию от арабской опеки, вернулись к Галену и Гиппократу, подвергли сомнению даже эти священные авторитеты и пополнили научные знания о теле, нерв за нервом, мышца за мышцей и кость за костью. Бенивени направил свои анатомические исследования на поиск внутренних причин болезней; его трактат «О нескольких скрытых и чудесных причинах болезней и лечения» (De abditis nonnullis ac mirandis morborum et sanationum causes 1507) основал патологическую анатомию и сделал посмертные исследования главным фактором в развитии современной медицины. Между тем новое искусство книгопечатания ускорило прогресс медицины, облегчив распространение и международный обмен медицинскими текстами.

Мы можем приблизительно оценить средневековый упадок медицинской науки в латинском христианстве, отметив, что самые продвинутые анатомы и врачи этой эпохи к 1500 году едва достигли знаний, которыми обладали Гиппократ, Гален и Соран в период с 450 года до нашей эры по 200 год нашей эры. Лечение все еще основывалось на гиппократовской теории гуморов, а кровопускание считалось панацеей. Первое известное переливание человеческой крови было предпринято еврейским врачом в случае с папой Иннокентием VIII (1492); как мы уже видели, оно не удалось. Экзорцистов по-прежнему вызывали для лечения импотенции и амнезии с помощью религиозных заклинаний или целования мощей, возможно, потому, что такая суггестивная терапия иногда оказывалась полезной. Странные пилюли и снадобья продавали апотекарии, которые пополняли свои доходы, включая в свой ассортимент канцелярские товары, лаки, кондитерские изделия, специи и украшения.21 Микеле Савонарола, отец пламенного монаха, написал «Практическую медицину» (ок. 1440 г.) и несколько более коротких трактатов; в одном из них обсуждалась частота психических патологий (bizaria) у великих художников; в другом рассказывалось о знаменитых людях, которые прожили долго благодаря ежедневному употреблению алкогольных напитков.

Медицинские шарлатаны по-прежнему были многочисленны, но теперь медицинская практика более тщательно регулировалась законом. Были предусмотрены наказания для тех, кто занимался врачебной практикой без медицинской степени; это предполагало четырехлетний медицинский курс (1500 г.). Ни один врач не имел права предсказывать тяжелую болезнь, кроме как посоветовавшись с коллегой. Венецианское законодательство требовало, чтобы врачи и хирурги встречались раз в месяц для обмена клиническими записями, а также поддерживали свои знания в актуальном состоянии, посещая курс анатомии не реже одного раза в год. Выпускник медицинского факультета должен был поклясться, что никогда не будет затягивать болезнь пациента, что он будет следить за приготовлением своих рецептов и что он не будет брать часть цены, взимаемой аптекарем за их выполнение. Тот же закон (Венеция, 1368 г.) ограничивал плату аптекаря за выполнение рецепта десятью сольди22 — монеты, которые сейчас невозможно оценить. Мы знаем о нескольких случаях, когда плата за услуги врача, согласно специальному договору, зависела от излечения.23

Хирургия стремительно росла в авторитете, поскольку ее репертуар операций и инструментов приближался к разнообразию и компетентности древнеегипетской практики. Бернардо да Рапалло разработал операцию на промежности для удаления камня (1451 г.), а Мариано Санто прославился своими многочисленными успешными литотомиями через боковой разрез (ок. 1530 г.). Джованни да Виго, хирург Юлия II, разработал более совершенные методы перевязки артерий и вен. Пластическая хирургия, известная еще древним, вновь появилась на Сицилии около 1450 года: изуродованные носы, губы и уши восстанавливались с помощью пересадки кожи с других частей тела, причем настолько хорошо, что линии спайки едва можно было обнаружить.24

Санитария в обществе улучшалась. Будучи дожем Венеции (1343–54 гг.), Андреа Дандоло создал первую известную муниципальную комиссию по здравоохранению;25 Другие итальянские города последовали его примеру. Эти magistrati della sanità проверяли все продукты и лекарства, предлагаемые для публичной продажи, и изолировали жертв некоторых заразных болезней. В результате Черной смерти Венеция в 1374 году исключила из своего порта все корабли, перевозившие людей или товары, подозреваемые в заражении. В Рагузе (1377 г.) прибывших задерживали на тридцать дней в специальных кварталах, прежде чем впустить в город. Марсель (1383) увеличил срок содержания под стражей до сорока дней — карантина, а Венеция последовала этому примеру в 1403 году26.

Больницы множились благодаря усердию как мирян, так и духовенства. Сиена построила в 1305 году больницу, известную своими размерами и услугами, а Франческо Сфорца основал Оспедале Маджоре в Милане (1456). В 1423 году Венеция превратила остров Санта-Мария-ди-Назаре в лазаретто для госпитализации инфицированных; это первое известное в Европе учреждение такого рода.27 Во Флоренции в XV веке было тридцать пять больниц.28 Эти учреждения щедро поддерживались государственными и частными пожертвованиями. Некоторые больницы представляли собой выдающиеся образцы архитектуры, как, например, Оспедале Маджоре; некоторые украшали свои залы вдохновляющими произведениями искусства. Оспедале дель Чеппо в Пистойе привлек Джованни делла Роббиа к лепке на стенах терракотовых рельефов с ярким описанием типичных больничных сцен; а фасад Оспедале дельи Инноченти во Флоренции, спроектированный Брунеллеско, был отмечен очаровательными терракотовыми медальонами, помещенными Андреа делла Роббиа в спандрелях арок его портика. Лютер, потрясенный безнравственностью, которую он обнаружил в Италии в 1511 году, был также впечатлен ее благотворительными и медицинскими учреждениями. Он описал больницы в своей «Застольной беседе»:

В Италии больницы построены очень красиво, в них прекрасная еда и питье, внимательный персонал и опытные врачи. Кровати и постельное белье чистые, а стены покрыты картинами. Когда пациента привозят в больницу, его одежду снимают в присутствии нотариуса, который составляет ее точную опись, и она надежно хранится. На него надевают белый халат, и укладывают на удобную кровать, застеленную чистым бельем. Вскоре к нему приходят два доктора, а слуги приносят ему еду и питье в чистых сосудах….. Многие дамы по очереди посещают больницы и ухаживают за больными, скрывая свои лица, чтобы никто не знал, кто они такие; каждая остается на несколько дней, а затем возвращается домой, и на ее место приходит другая….. Не менее прекрасны приюты для подкидышей во Флоренции, где детей хорошо кормят и учат, одевают в форму и вообще замечательно заботятся о них.29

Зачастую фатальность медицины заключается в том, что героические успехи в лечении уравновешиваются — почти преследуются — новыми болезнями. Оспа и корь, почти не известные в Европе до XVI века, теперь вышли на первый план; в 1510 году Европа пережила первую зарегистрированную эпидемию гриппа; эпидемии тифа — болезни, не упоминавшейся до 1477 года, — охватили Италию в 1505 и 1528 годах. Но именно внезапное появление и быстрое распространение сифилиса в Италии и Франции в конце пятнадцатого века стало самым поразительным явлением и испытанием для медицины эпохи Возрождения. Вопрос о том, существовал ли сифилис в Европе до 1493 года или был привезен из Америки в результате возвращения Колумба в том же году, до сих пор обсуждается хорошо осведомленными людьми и не может быть решен здесь.

Некоторые факты подтверждают теорию о коренном европейском происхождении. 25 июля 1463 года проститутка дала показания в суде Дижона о том, что она отговорила нежелательного жениха, сказав ему, что у нее le gros mal — более подробного описания в протоколе нет.30 25 марта 1494 года городскому глашатаю Парижа было приказано выселить из города всех людей, страдающих от la grosse verole.31 Мы не знаем, что это была за «большая оспа»; возможно, это был сифилис. В конце 1494 года французская армия вторглась в Италию; 21 февраля 1495 года она заняла Неаполь; вскоре после этого там распространилась болезнь, которую итальянцы назвали il morbo gallico, «французская болезнь», утверждая, что французы привезли ее в Италию. Многие французские солдаты были заражены этой болезнью; когда они вернулись во Францию в октябре 1495 года, они распространили болезнь среди населения; поэтому во Франции ее стали называть le mal de Naples, полагая, что французская армия заразилась ею там. 7 августа 1495 года, за два месяца до возвращения французской армии из Италии, император Максимилиан издал эдикт, в котором упоминалось о malum francicum; очевидно, что эта «французская болезнь» не могла быть приписана французской армии, еще не вернувшейся из Италии. С 1500 года термин morbus gallicus стал использоваться во всей Европе для обозначения сифилиса.32 Мы можем сделать вывод, что есть предположения, но нет убедительных доказательств того, что сифилис существовал в Европе до 1493 года.

Доводы в пользу американского происхождения основаны на отчете, написанном в 1504–1506 годах (но не опубликованном до 1539 года) испанским врачом Руи Диасом де Л'Исла. Он рассказывает, что во время обратного плавания Колумба на лоцмана адмиральского судна напала сильная лихорадка, сопровождавшаяся ужасными кожными высыпаниями, и добавляет, что сам он в Барселоне лечил моряков, зараженных этой новой болезнью, которая, по его словам, никогда не была известна там прежде. Он отождествляет ее с тем, что в Европе» называют morbus gallicus, и утверждает, что инфекция была завезена из Америки.33 Колумб, впервые вернувшись из Вест-Индии, достиг Палоса, Испания, 15 марта 1493 года. В том же месяце Пинтор, врач Александра VI, отметил первое появление morbus gallicus в Риме.34 Между возвращением Колумба и оккупацией Неаполя французами прошло почти два года — достаточное время, чтобы болезнь распространилась из Испании в Италию; с другой стороны, нет уверенности, что чума, опустошившая Неаполь в 1495 году, была сифилисом.35 В европейских останках доколумбовой эпохи было найдено очень мало костей, поражение которых можно интерпретировать как сифилитическое; много таких костей было найдено среди реликвий доколумбовой Америки.*36

Как бы то ни было, новая болезнь распространялась с ужасающей быстротой. Цезарь Борджиа, очевидно, заразился во Франции. Многие кардиналы, и сам Юлий II, были заражены; но в таких случаях мы должны допустить возможность заражения при невинном контакте с людьми или предметами, содержащими активный микроб. Пустулы на коже в Европе уже давно лечили ртутной мазью; теперь ртуть стала так же популярна, как в наши дни пенициллин; хирургов и шарлатанов называли алхимиками, потому что они превращали ртуть в золото. Были приняты профилактические меры. Закон 1496 года в Риме запретил парикмахерам принимать сифилитиков или использовать инструменты, которые использовались ими или на них. Было установлено более частое обследование проституток, а некоторые города пытались уйти от проблемы, изгоняя куртизанок; так, Феррара и Болонья изгнали таких женщин в 1496 году на том основании, что у них «тайный вид оспы, которую другие называют проказой святого Иова».38 Церковь проповедовала целомудрие как единственную необходимую профилактику, и многие церковники ее практиковали.

Название «сифилис» впервые применил к этому заболеванию Джироламо Фракасторо, один из самых разносторонних и в то же время наиболее цельных персонажей эпохи Возрождения. У него был хороший старт: он родился в Вероне (1483) в патрицианской семье, из которой уже вышли выдающиеся врачи. В Падуе он изучал практически все. Коперник был его сокурсником, Помпонацци и Акиллини преподавали ему философию и анатомию, а в двадцать четыре года он сам стал профессором логики. Вскоре он вышел в отставку, чтобы посвятить себя научным, прежде всего медицинским, исследованиям, сопровождавшимся увлеченным изучением классической литературы. Это соединение науки и литературы породило округлую личность и замечательную поэму, написанную на латыни по образцу «Георгик» Вергилия и озаглавленную Syphilis, sive de morbo gallico (1521). Итальянцы со времен Лукреция преуспели в написании поэтических дидактических стихов, но кто бы мог предположить, что нераспространенный спирохет поддастся беглому стихосложению? В античной мифологии Сифилус был пастухом, решившим поклоняться не богам, которых он не мог видеть, а царю, единственному видимому повелителю его стада; после этого разгневанный Аполлон заразил воздух вредными парами, от которых Сифилус заболел болезнью, сопровождавшейся язвенными высыпаниями по всему телу; это, по сути, история Иова. Фракасторо предложил проследить первое появление, распространение эпидемии, причины и лечение «свирепой и редкой болезни, невиданной в течение многих веков, которая опустошила всю Европу и процветающие города Азии и Ливии и вторглась в Италию в той злосчастной войне, откуда от галлов она получила свое название». Он сомневался, что болезнь пришла из Америки, поскольку она появилась почти одновременно во многих европейских странах, расположенных далеко друг от друга. Инфекция

не проявлялись сразу, а оставались скрытыми в течение определенного времени, иногда месяца… даже четырех месяцев. В большинстве случаев на половых органах начинали появляться небольшие язвочки….. Затем кожа покрывалась пустулами с корками….. Затем эти изъязвленные гнойники разъедали кожу и… заражали даже кости…. В некоторых случаях разъедались губы, нос или глаза, а в других — все половые органы.39

Далее в поэме обсуждается лечение ртутью или гваяком — «священным деревом», которое использовали американские индейцы. В более поздней работе, De contagione, Фракасторо в прозе рассматривал различные заразные болезни — сифилис, тиф, туберкулез — и способы заражения, которыми они могут распространяться. В 1545 году Павел III назначил его главным врачом Трентского собора. В Вероне в память о нем воздвигли благородный монумент, а Джованни даль Кавино выгравировал его изображение на медальоне, который является одним из лучших произведений такого рода.

До 1500 года было принято объединять все заразные болезни под огульным названием «чума». Одним из показателей прогресса медицины стало то, что теперь она четко различала и диагностировала специфический характер эпидемии и была готова справиться с такой внезапной и вирулентной вспышкой, как сифилис. Полагаться только на Гиппократа и Галена в таком кризисе было невозможно; именно потому, что медицинская профессия усвоила необходимость постоянно нового и детального изучения симптомов, причин и методов лечения в рамках постоянно расширяющегося и взаимосвязанного опыта, она смогла выдержать это неожиданное испытание.

Именно благодаря такой высокой квалификации, преданности и практическим успехам лучшее сословие врачей теперь признавалось принадлежащим к нетитулованной аристократии Италии. Полностью секуляризовав свою профессию, они сделали ее более уважаемой, чем духовенство. Некоторые из них были не только медицинскими, но и политическими советниками, а также частыми и благосклонными спутниками принцев, прелатов и королей. Многие из них были гуманистами, знакомы с классической литературой, собирали рукописи и произведения искусства; часто они были близкими друзьями великих художников. Наконец, многие из них воплотили в жизнь гиппократовский идеал приобщения философии к медицине; они с легкостью переходили от одного предмета к другому в своих исследованиях и преподавании; они дали профессиональному философскому братству стимул подвергнуть Платона, Аристотеля и Аквинского, как они подвергали Гиппократа, Галена и Авиценну, свежему и бесстрашному изучению реальности.

На первый взгляд, итальянское Возрождение не может похвастаться достойным урожаем философии. Его продукт не может сравниться с расцветом французской схоластики от Абеляра до Аквината, не говоря уже об «афинской школе». Самое известное имя в философии (если расширить временные рамки Ренессанса) — Джордано Бруно (1548?-1600), чьи работы лежат за пределами периода нашего исследования в этом томе. Остался Помпонацци; но кто ныне благоговеет перед его бедным героическим скептическим писком?

Гуманисты произвели философскую революцию, открыв и осторожно раскрыв мир греческой философии; но в большинстве своем, за исключением Валлы, они были слишком умны, чтобы выложить свои убеждения на стол. Университетские профессора философии были скованы схоластической традицией: потратив семь или восемь лет на продирание через эту пустыню, они либо бросали ее ради других областей знаний, либо загоняли в нее другое поколение, прославляя препятствия, которые сломили их волю и завели их интеллект в безопасный тупик. И кто знает, может быть, многие из них чувствовали определенную умственную и экономическую безопасность, ограничиваясь рекогносцировочными проблемами, тщательно и бесплодно сформулированными в невразумительной терминологии? На большинстве философских факультетов схоластика все еще была в моде и уже застывала с приближением смерти. Старые средневековые вопросы кропотливо пересматривались в старых средневековых формах диспутов и в гордых публикациях сотрудников.

Для возрождения философии в жизнь вошли два элемента: конфликт между платониками и аристотеликами и разделение аристотеликов на ортодоксов и аверроистов. В Болонье и Падуе эти конфликты превратились в настоящие дуэли, буквально в вопросы жизни и смерти. Гуманисты были в основном платониками; под влиянием Гемиста Плето, Бессариона, Теодора Газа и других греков они глубоко пили вино «Диалогов» и с трудом понимали, как кто-то может выносить сухую логику, бессильный «Органон» и свинцовую золотую середину осторожного Аристотеля. Но эти платоники твердо решили остаться христианами, и Марсилио Фичино, так сказать, как их представитель и делегат, посвятил половину своей жизни примирению двух систем мысли. Для этого он много учился, заходя так далеко, что дошел до Зороастра и Конфуция. Когда он добрался до Плотина и сам перевел «Эннеады», ему показалось, что он нашел в мистическом неоплатонизме ту шелковую нить, которая свяжет Платона с Христом. Он попытался сформулировать этот синтез в своей «Платоновской теологии», представляющей собой путаницу из ортодоксии, оккультизма и эллинизма, и нерешительно пришел к пантеистическому выводу: Бог есть душа мира. Это стало философией Лоренцо и его окружения, платонических академий в Риме, Неаполе и других местах; из Неаполя она дошла до Джордано Бруно; от Бруно перешла к Спинозе, а затем к Гегелю; она жива до сих пор.

Но и Аристотелю было что сказать, особенно если он мог быть неверно истолкован. Прав ли Аквинский, понимая его как учение о личном бессмертии, или прав Аверроэс, читая De anima как утверждение о бессмертии лишь коллективной души человечества? Ужасный Аверроэс, этот арабский людоед, которого итальянское искусство уже давно изобразило распростертым под ногами святого Фомы, был таким активным конкурентом за господство аристотеликов, что и Болонья, и Падуя были охвачены его ересью. Именно в Падуе Марсилий, получивший ее имя, утратил благоговение перед Церковью;* В Падуе Филиппо Альгери да Нола, предшественник Бруно, уроженца Нолы, впитал те страшные заблуждения, за которые его с горечью бросили в бочку с кипящей смолой.40 Николетто Верниас, будучи профессором философии в Падуе (1471–99), по-видимому, преподавал там доктрину, согласно которой бессмертна только мировая, а не индивидуальная душа;41 А его ученик Агостино Нифо изложил ту же идею в трактате De intellectu et daemonibus (1492). Обычно скептики пытались успокоить инквизицию, проводя различие (как это делал Аверроэс) между двумя видами истины — религиозной и философской: они утверждали, что какое-либо положение может быть отвергнуто в философии с точки зрения разума, но при этом принято на веру в Писании или Церкви. Нифо исповедовал этот принцип с безрассудным упрощением: Loquendum est ut plures, sentiendum ut pauci- «Мы должны говорить, как многие, мы должны думать, как немногие».42 Нифо изменил свои мысли или речь, как изменились его волосы, и примирился с ортодоксией. Будучи профессором философии в Болонье, он привлекал лордов, дам и толпы людей на лекции, драматизированные гримасами и выходками, солеными анекдотами и остроумием. В социальном плане он стал самым успешным противником Помпонацци.

Пьетро Помпонацци, микроскопическая бомба философии эпохи Возрождения, был настолько миниатюрен, что знакомые называли его Перетто — «маленький Петр». Но у него была большая голова, огромные брови, крючковатый нос, маленькие, черные, проницательные глаза: это был человек, обреченный относиться к жизни и мыслям с болезненной серьезностью. Родившись в Мантуе (1462) в патрицианском роду, он изучал философию и медицину в Падуе, получил обе степени в двадцать пять лет и вскоре стал там профессором. Вся скептическая традиция Падуи спустилась к нему и достигла в нем кульминации; по словам его поклонника Ванини, «Пифагор мог бы сказать, что душа Аверроэса переселилась в тело Помпонацци».43 Мудрость всегда кажется реинкарнацией или эхом, поскольку она остается неизменной через тысячу разновидностей и поколений ошибок.

Помпонацци продолжал преподавать в Падуе с 1495 по 1509 год; затем по городу пронеслись ветры войны и закрыли исторические залы университета. В 1512 году он переходит в Болонский университет. Там он оставался до конца своих дней, трижды женившись, постоянно читая лекции по Аристотелю и скромно уподобляя свое отношение к хозяину насекомому, изучающему слона.44 Он считал более безопасным предлагать свои идеи не как свои собственные, а как подразумеваемые или явные в Аристотеле, интерпретированные Александром Афродисийским. Временами его процедура кажется слишком скромной, явно подчиненной мертвому авторитету; но поскольку Церковь, вслед за Аквинским, утверждала, что ее доктрина — это доктрина Аристотеля, Помпонацци, возможно, чувствовал, что любая демонстрация ереси как истинно аристотелевской будет одним из способов, короче кола, подразнить ортодоксальный хвост. Пятый Латеранский собор под председательством Льва X (1513) осудил всех, кто утверждал, что душа едина и неделима у всех людей и что индивидуальная душа смертна. Три года спустя Помпонацци опубликовал свой главный труд «De immortalitate animae», в котором попытался показать, что осуждаемый взгляд в точности соответствует взглядам Аристотеля. Разум, говорил Аристотель Пьетро, на каждом шагу зависит от материи; самое абстрактное знание в конечном счете вытекает из ощущений; только через тело разум может воздействовать на мир; следовательно, развоплощенная душа, пережившая смертную раму, была бы бесфункциональным и беспомощным омутом. Как христиане и верные сыны Церкви, заключил Помпонацци, мы имеем право верить в бессмертие индивидуальной души; как философы — нет. Похоже, Помпонацци никогда не приходило в голову, что его аргументы не имеют силы против католицизма, который учит воскрешению тела, а также души. Возможно, он не воспринимал эту доктрину всерьез и не думал, что его читатели воспримут ее всерьез. Никто, насколько нам известно, не настаивал на этом против него.

Книга вызвала бурю. Францисканские монахи убедили дожа Венеции приказать публично сжечь все имеющиеся экземпляры, что и было сделано. Папскому двору были поданы протесты, но Бембо и Биббиена в то время занимали высокие посты в советах Льва и советовали ему, что выводы книги совершенно ортодоксальны; так оно и было. Лев не был одурачен; он прекрасно знал эту маленькую хитрость двух истин; но он довольствовался тем, что приказал Помпонацци написать приличное слово покорности.45 Пьетро подчинился, написав «Apologiae libri tres» (1518), в которой вновь утверждал, что как христианин он принимает все учение Церкви. Примерно в то же время Лев поручил Агостино Нифо составить ответ на книгу Помпонацци; поскольку Агостино любил споры, он выполнил это поручение с удовольствием и мастерством. Примечательно и, возможно, иллюстрирует сохраняющуюся антипатию между университетами и духовенством то, что, пока голова Помпонацци висела, так сказать, на инквизиторском балансе, три университета боролись за его услуги. Услышав, что Пиза стремится переманить его в свои залы, магистраты Болоньи, формально подчиняющиеся папе, но глухие к ярости францисканцев, подтвердили профессорское звание Помпонацци еще на восемь лет и повысили его годовое жалованье до 1600 дукатов (20 000 долларов?).46

В двух небольших книгах, которые он не опубликовал при жизни, Помпонацци продолжил свою скептическую кампанию. В «De incantatione» он свел к естественным причинам многие якобы сверхъестественные явления. Один врач написал ему об исцелениях, якобы вызванных заклинаниями или чарами; Пьетро запретил ему сомневаться. «Было бы смешно и нелепо, — писал он, — презирать видимое и естественное, чтобы прибегнуть к невидимой причине, реальность которой не гарантирована нам никакой твердой вероятностью».47 Как христианин он принимает ангелов и духов; как философ он их отвергает; все причины под Богом естественны. Отражая свое медицинское образование, он смеется над широко распространенной верой в оккультные источники исцеления: если бы духи могли лечить недуги плоти, они должны были бы быть материальными или использовать материальные средства, чтобы воздействовать на материальное тело; и он иронично изображает духов-целителей, которые спешат по улицам со своими атрибутами — пластырями, мазями и таблетками.48 Однако он признает определенные лечебные свойства некоторых растений и камней. Он признает библейские чудеса, но подозревает, что они были естественными. Вселенная управляется едиными и неизменными законами. Чудеса — это необычные проявления природных сил, чьи силы и методы известны нам лишь отчасти; а то, что люди не могут понять, они приписывают духам или Богу».49 Не противореча этому взгляду на естественную причинность, Помпонацци принимает многое из астрологии. По его мнению, не только жизнь людей зависит от действия небесных тел, но и все человеческие институты, включая религии, возникают, расцветают и разрушаются в зависимости от небесных влияний. Это относится и к христианству; в настоящее время, говорит Помпонацци, есть признаки того, что христианство умирает.50 Он добавляет, что как христианин отвергает все это как бессмыслицу.

Его последняя книга, De fato, кажется более ортодоксальной, поскольку является защитой свободы воли. Он признает ее несовместимость с божественным предвидением и всеведением, но стоит на своем сознании свободной деятельности и на необходимости предположить некоторую свободу выбора, если мы хотим, чтобы в человеке была хоть какая-то моральная ответственность. В своем трактате о бессмертии он столкнулся с вопросом, может ли моральный кодекс быть успешным без сверхъестественных наказаний и наград. Со стоической гордостью он утверждал, что достаточной наградой добродетели является сама добродетель, а не какой-либо посмертный рай;51 Но он признавал, что большинство людей можно побудить к порядочности только сверхъестественными надеждами и страхами. Поэтому, объяснял он, великие законодатели учили вере в будущее государство как экономичной замене вездесущей полиции; и, подобно Платону, он оправдывает привитие басен и мифов, если они могут помочь контролировать естественную порочность людей.52

Поэтому они придумали для добродетельных вечную награду в другой жизни, а для грешных — вечные наказания, которые их очень пугают. И большая часть людей, если они делают добро, делают его скорее из страха перед вечным наказанием, чем в надежде на вечное благо, поскольку наказания нам более известны, чем вечные блага. И поскольку это последнее средство может принести пользу всем людям, к какому бы сословию они ни принадлежали, законодатель, видя склонность людей к злу и желая общего блага, постановил, что душа бессмертна, не заботясь об истине, а только о праведности, дабы привести людей к добродетели.52a

Большинство людей, по его мнению, настолько просты умственно и настолько грубы морально, что с ними нужно обращаться как с детьми или инвалидами. Не стоит обучать их доктринам философии. «Эти вещи, — говорит он о своих собственных рассуждениях, — не следует сообщать простым людям, ибо они не способны воспринять эти тайны. Мы должны остерегаться даже вести беседы о них с невежественными священниками».53 Он делит людей на философов и религиозных деятелей и невинно полагает, что «только философы являются богами земли и отличаются от всех остальных людей, какого бы ранга и состояния они ни были, так же сильно, как настоящие люди отличаются от тех, что нарисованы на холсте».54

В более скромные моменты он осознавал узкие пределы человеческого разума и почетную тщетность метафизики. Он представлял себя в последние годы жизни изможденным и измученным размышлениями о том и о сем и уподоблял философа Прометею, который за то, что пожелал похитить огонь с небес — то есть ухватиться за божественное знание, — был приговорен к тому, чтобы быть прикованным к скале и чтобы его сердце бесконечно грызли стервятники.55 «Мыслитель, который допытывается до божественных тайн, подобен Протею….. Инквизиция преследует его как еретика, толпа насмехается над ним как над глупцом».56

Споры, в которые он вступал, изматывали его и подрывали здоровье. Он страдал от одной болезни за другой, пока наконец не решил умереть. Он выбрал тяжелую форму самоубийства: уморил себя голодом. Против всех доводов и угроз, одерживая победу даже над силой, он отказывался ни есть, ни говорить. После семи дней такого режима он почувствовал, что выиграл битву за право умереть и теперь может спокойно говорить. «Я ухожу с радостью», — сказал он. Кто-то спросил его: «Куда ты идешь?» «Туда, куда идут все смертные», — ответил он. Его друзья предприняли последнюю попытку уговорить его поесть, но он предпочел умереть (1525).57 Кардинал Гонзага, который был его учеником, перевез останки в Мантую и похоронил их там, а также, с типичной для эпохи Возрождения терпимостью, воздвиг статую в память о нем.

Помпонацци придал философскую форму скептицизму, который на протяжении двух веков атаковал основы христианской веры. Неудача крестовых походов; приток мусульманских идей через крестовые походы, торговлю и арабскую философию; перемещение папства в Авиньон и его нелепое разделение в расколе; открытие языческого греко-римского мира, полного мудрецов и великих искусств, но не имеющего Библии и Церкви; распространение образования и его все больший выход из-под церковного контроля; безнравственность и мирская сущность духовенства, даже пап, наводящая на мысль об их частном неверии в публично исповедуемое вероучение; использование ими идеи чистилища для сбора средств на свои цели; реакция растущих меркантильных и денежных классов против церковного господства; превращение Церкви из религиозной организации в светскую политическую власть: все эти и многие другие факторы в совокупности сделали итальянские средние и высшие классы в конце XV — начале XVI века «самыми скептическими из европейских народов».»58

Из поэзии Полициана и Пульчи, а также из философии Фичино ясно, что в кругу Лоренцо не было реальной веры в другую жизнь; а настроения Феррары проявляются в том, как Ариосто высмеивает инферно, которое Данте казалось таким ужасающе реальным. Почти половина литературы Возрождения — антиклерикальная. Многие кондотьеры были открытыми атеистами;59 Кортигиани, или придворные, были гораздо менее религиозны, чем кортигиане, или куртизанки; а вежливый скептицизм был признаком и обязательным условием джентльмена.60 Петрарка сетовал на то, что в сознании многих ученых было признаком невежества предпочесть христианскую религию языческой философии.61 В Венеции в 1530 году было обнаружено, что большинство представителей высшего сословия пренебрегают своим пасхальным долгом — то есть не ходят на исповедь и причастие даже раз в год.62 Лютер утверждал, что в Италии среди образованных слоев населения распространена поговорка, произносимая при посещении мессы: «Давайте, давайте соответствовать популярному заблуждению».63

Что касается университетов, то один любопытный случай показывает нравы профессоров и студентов. Вскоре после смерти Помпонацци его ученик Симоне Порцио, приглашенный читать лекции в Пизу, выбрал в качестве текста «Метеорологию» Аристотеля. Аудитории не понравилась эта тема. Несколько человек нетерпеливо воскликнули: Quid de anima? — «А как же душа?». Порцио пришлось отложить «Метеорологию» в сторону и взяться за «De anima» Аристотеля; тут же все внимание аудитории было приковано к нему.64 Мы не знаем, выражал ли Порцио в этой лекции свое убеждение, что человеческая душа ничем существенным не отличается от души льва или растения; мы знаем, что он говорил об этом в своей книге De mente humana — «О человеческом разуме»;65 И, похоже, ему удалось спастись невредимым. Эухенио Тарральба, обвиненный испанской инквизицией в 1528 году, рассказывал, что в юности он учился в Риме у трех учителей, и все они учили, что душа смертна.66 Эразм был поражен, обнаружив, что в Риме основы христианской веры стали предметом скептических дискуссий среди кардиналов. Один церковник взялся объяснить ему нелепость веры в будущую жизнь; другие с улыбкой отзывались о Христе и апостолах; многие, уверяет он, утверждали, что слышали, как папские чиновники хулили мессу.67 Низшие классы, как мы увидим, сохранили свою веру; тысячи людей, слушавших Савонаролу, наверняка уверовали; а пример Виттории Колонны показывает, что благочестие может пережить воспитание. Но душа великого вероучения была пронзена стрелами сомнений, и великолепие средневекового мифа потускнело от накопленного им золота.

Мысль Гвиччардини подводит итог скептическому разочарованию времени. Это был один из самых острых умов эпохи; слишком циничный для нашего вкуса, слишком пессимистичный для наших надежд, но проницательный, как блуждающий прожектор в небе, и откровенный с прямотой писателя, который принял мудрое решение о единственной посмертной публикации.

Франческо Гиччардини изначально имел преимущество аристократического происхождения. С детства он слышал образованные разговоры на хорошем итальянском языке и научился воспринимать жизнь с реализмом и изяществом человека, уверенного в своих силах. Его двоюродный дед несколько раз был гонфалоньером республики; дед по очереди занимал большинство главных постов в правительстве; отец знал латынь и греческий и занимал несколько дипломатических постов; «моим крестным отцом, — писал Франческо, — был мессер Марсилио Фичино, величайший философ-платоник, живший тогда в мире».68 — Что не помешало историку стать аристотелианцем. Он изучал гражданское право, а в возрасте двадцати трех лет был назначен профессором права во Флоренции. Он много путешествовал, даже отмечал «фантастические и причудливые изобретения» Иеронима Босха во Фландрии.69 В двадцать шесть лет он женился на Марии Сальвиати, «потому что Сальвиати, помимо своего богатства, превосходили другие семьи влиянием и властью, а я очень любил эти вещи».70

Тем не менее, у него была страсть к совершенству и самодисциплина для создания произведений литературного искусства. Его «История Флоренции», написанная в двадцать семь лет, — один из самых удивительных продуктов эпохи, когда гений, раздутый восстановленным наследием, но освобожденный от традиций, струился полноводным и свободным потоком в дюжине ручьев. Книга ограничивается коротким отрезком флорентийской истории, с 1378 по 1509 год; но она описывает этот период с точностью деталей, критическим изучением источников, проницательным анализом причин, зрелостью и беспристрастностью суждений, владением ярким повествованием на прекрасном итальянском языке, с которыми не сравнится «История Фиорентины», написанная Макиавелли одиннадцать лет спустя на шестом десятилетии его жизни.

В 1512 году, будучи еще тридцатилетним юношей, Гиччардини был отправлен послом к Фердинанду Католическому. Вскоре Лев X и Климент VII назначили его губернатором Реджо-Эмилии, Модены и Пармы, затем генерал-губернатором всей Романьи, а потом генерал-лейтенантом всех папских войск. В 1534 году он вернулся во Флоренцию и поддерживал Алессандро Медичи на протяжении всего пятилетнего периода тирании этого негодяя. В 1537 году он был главным агентом, способствовавшим воцарению Козимо Младшего на пост герцога Флоренции. Когда его надежды на господство над Козимо угасли, Гвиччардини удалился на сельскую виллу, чтобы за один год написать десять томов своего шедевра — «Истории Италии».

Она уступает его ранним работам в свежести и энергичности стиля; Гвиччардини тем временем изучал гуманистов и скатился к формальности и риторике; тем не менее, это величественный стиль, предвещающий монументальную прозу Гиббона. Подзаголовок «История войн» ограничивает тему военными и политическими вопросами; в то же время область охвата расширяется до всей Италии и всей Европы, связанной с Италией; это первая история, рассматривающая европейскую политическую систему как единое целое. Гвиччардини пишет о том, что по большей части знал из первых рук, а ближе к концу — о событиях, в которых он принимал участие. Он тщательно собирал документы и был гораздо более точен и надежен, чем Макиавелли. Если, подобно своему более знаменитому современнику, он возвращается к древнему обычаю придумывать речи для действующих лиц своего повествования, то откровенно заявляет, что они верны лишь по существу; некоторые он указывает как подлинные; и все они эффективно используются для изложения обеих сторон спора или для раскрытия политики и дипломатии европейских государств. В совокупности эта масштабная история и блестящая «История Фиорентины» делают Гвиччардини величайшим историком XVI века. Как Наполеон стремился увидеть Гете, так и Карл V в Болонье заставлял лордов и генералов ждать в предбаннике, пока он долго беседовал с Гиччардини. «Я могу создать сотню дворян за час, — говорил он, — но я не могу создать такого историка за двадцать лет».71

Будучи человеком мира, он не слишком серьезно относился к попыткам философов поставить диагноз Вселенной. Он, должно быть, улыбался волнению, вызванному Помпонацци, если замечал его. Поскольку сверхъестественное нам непостижимо, он считал бесполезным воевать из-за соперничества философий. Несомненно, все религии основаны на предположениях и мифах, но это простительно, если они помогают поддерживать социальный порядок и моральную дисциплину. Ведь человек, по мнению Гиччардини, по природе своей самолюбив, безнравственен, беззаконен; он должен на каждом шагу сдерживаться обычаем, моралью, законом или силой; и религия обычно является наименее неприятным средством для достижения этих целей. Но когда религия становится настолько испорченной, что оказывает скорее деморализующее, чем морализующее влияние, общество оказывается в плохом положении, поскольку религиозные опоры его морального кодекса иссякли. Гвиччардини пишет в своих секретных записях:

Ни для кого не является более неприятным, чем для меня, видеть честолюбие, любостяжание и излишества священников, не только потому, что всякое нечестие ненавистно само по себе, но и потому, что… такое нечестие не должно находить места в людях, чье состояние жизни подразумевает особое отношение к Богу….. Мои отношения с несколькими папами заставляли меня желать их величия в ущерб моим собственным интересам. Если бы не это соображение, я бы любил Мартина Лютера как самого себя; не для того, чтобы освободить себя от законов, налагаемых на нас христианством… но для того, чтобы увидеть эту свору негодяев (questa caterva di scelerati) заключенной в должные рамки, чтобы они были вынуждены выбирать между жизнью без преступления и жизнью без власти».72

Тем не менее его собственная мораль вряд ли превосходила мораль священников. Его личный кодекс заключался в том, чтобы приспосабливаться к тем силам, которые в данный момент верховодили; свои общие принципы он оставил для своих книг. Там он тоже мог быть циничным, как Макиавелли:

Искренность радует и заслуживает похвалы, а плутовство вызывает порицание и ненависть; первое, однако, полезнее для других, чем для самого себя. Поэтому я должен хвалить того, чей обычный образ жизни был открытым и искренним, и кто прибегал к диссимуляции только в некоторых важных вещах; это тем лучше удается, чем больше человек сумел создать себе репутацию искреннего человека.73

Он видел шибболезы различных политических партий Флоренции: каждая группа, хотя и кричала о свободе, хотела власти.

Мне кажется очевидным, что желание доминировать над своими собратьями и утверждать свое превосходство естественно для человека, так что мало найдется людей, настолько любящих свободу, что они не воспользуются благоприятной возможностью властвовать и господствовать над ней. Присмотритесь к поведению обитателей того же города; отметьте и исследуйте их раздоры, и вы увидите, что их цель — превосходство, а не свобода. Те, кто являются передовыми гражданами, не стремятся к свободе, хотя это и звучит в их устах; на самом же деле в их сердцах — увеличение собственного господства и превосходства. Свобода для них — это простое слово, за которым скрывается их жажда превосходства во власти и почестей.74

Он презирал купеческую республику Содерини, привыкшую защищать свои свободы не оружием, а золотом. Он не верил ни в народ, ни в демократию:

Говорить о народе — значит говорить о безумцах, ибо народ — это чудовище, полное смятения и заблуждений, и его тщеславные убеждения так же далеки от истины, как Испания от Индии….. Опыт показывает, что вещи очень редко происходят в соответствии с ожиданиями множества людей…. Причина в том, что последствия… обычно зависят от воли немногих, чьи намерения и цели почти всегда отличаются от намерений и целей многих.75

Гиччардини был одним из тысяч людей в Италии эпохи Возрождения, которые не имели никакой веры; которые утратили христианскую идиллию, познали пустоту политики, не ждали утопии, не мечтали, и беспомощно сидели, пока мир войны и варварства захлестывал Италию; мрачные старики, раскрепощенные умом и разбитые надеждами, которые слишком поздно обнаружили, что когда миф умирает, свободной остается только сила.

Остался один человек, которого трудно классифицировать: дипломат, историк, драматург, философ; самый циничный мыслитель своего времени и в то же время патриот, воспламененный благородным идеалом; человек, который потерпел неудачу во всем, за что брался, но оставил в истории более глубокий след, чем почти любой другой деятель эпохи.

Никколо Микиавелли был сыном флорентийского адвоката — человека с умеренным достатком, занимавшего незначительный пост в правительстве и владевшего небольшой сельской виллой в Сан-Кашиано в десяти милях от города. Мальчик получил обычное литературное образование, научился легко читать по-латыни, но не знал греческого. Он увлекся римской историей, увлекся Ливием и почти каждому политическому институту и событию своего времени нашел наглядный аналог в истории Рима. Он начал, но, похоже, так и не закончил изучение права. Его мало интересовало искусство эпохи Возрождения, и не проявил никакого интереса к открытию Америки; возможно, он чувствовал, что теперь просто расширился театр политики, а сюжет и персонажи остались неизменными. Его интересовала только политика, техника влияния, шахматы власти. В 1498 году, в возрасте двадцати девяти лет, он был назначен секретарем Dieci della Guerra — Совета десяти по войне — и занимал этот пост в течение четырнадцати лет.

Поначалу это была скромная работа — составление протоколов и отчетов, подведение итогов, написание писем; но он был в правительстве, он мог наблюдать за политикой Европы изнутри, он мог пытаться прогнозировать развитие событий, применяя свои знания истории. Его нетерпеливый, нервный, честолюбивый дух чувствовал, что нужно только время, чтобы оказаться на вершине власти, играя в захватывающую государственную игру с герцогом Миланским, сенатом Венеции, королем Франции, королем Неаполя, папой, императором. Вскоре он был послан с миссией к Катерине Сфорца, графине Имолы и Форли (1498). Она оказалась слишком хитрой для него, и он вернулся с пустыми руками, наказанный. Через два года его попробовали снова, он сопровождал Франческо делла Каза в качестве помощника посланника Людовика XII во Франции; делла Каза заболел, и Макиавелли пришлось возглавить миссию; он выучил французский, следовал за двором от замка к замку и передавал синьору такие оперативные сведения, такие острые анализы, что по возвращении во Флоренцию друзья прославили его как дипломированного дипломата.

Поворотным пунктом в его интеллектуальном развитии стала его миссия, в качестве помощника епископа Содерини, к Цезарю Борджиа в Урбино (1502). Вызванный во Флоренцию для личного доклада, он отметил свое возвышение в мире тем, что взял жену. В октябре его снова отправили к Цезарю. Он присоединился к нему в Имоле и прибыл в Сенигаллию как раз вовремя, чтобы отметить счастье Борджиа от того, что ему удалось поймать в ловушку и задушить или посадить в клетку тех, кто устроил против него заговор. Эти события взбудоражили всю Италию; для Макиавелли, встретившегося с блестящим людоедом во плоти, они стали уроками философии. Человек идей оказался лицом к лицу с человеком действия и отдал ему дань уважения; зависть сгорала в душе молодого дипломата, когда он осознавал, какое расстояние ему еще предстоит пройти от аналитических и теоретических размышлений до великолепного сокрушительного поступка. Вот человек, на шесть лет моложе его самого, который за два года сверг дюжину тиранов, навел порядок в дюжине городов и стал метеором своего времени; какими слабыми казались слова перед этим юношей, который использовал их с такой презрительной скудостью! С этого момента Цезарь Борджиа стал героем философии Макиавелли, как Бисмарк — философии Ницше; здесь, в этой воплощенной воле к власти, была мораль за гранью добра и зла, образец для сверхлюдей.

Вернувшись во Флоренцию (1503 г.), Макиавелли заметил, что некоторые члены правительства подозревают его в том, что он был сбит с толку лихим Борджиа. Но его усердные интриги, направленные на продвижение интересов города, вернули ему уважение гонфалоньера Содерини и Военного совета десяти. В 1507 году он увидел триумф одной из своих основных идей. Ни одно уважающее себя государство, утверждал он, не может доверить свою оборону наемным войскам; на них нельзя положиться в случае кризиса, и они или их предводитель почти всегда могут быть перекуплены врагом, вооруженным достаточным количеством золота. Необходимо создать национальное ополчение, говорил Макиавелли, состоящее из граждан, предпочтительно из энергичных крестьян, привыкших к лишениям и свежему воздуху; его следует постоянно держать в хорошем снаряжении и обучении, и оно должно служить последней твердой линией обороны республики. После долгих колебаний правительство приняло этот план и поручило Макиавелли воплотить его в жизнь. В 1508 году он повел свою новую милицию на осаду Пизы, где она хорошо себя показала; Пиза сдалась, и Макиавелли вернулся во Флоренцию в зените своей дуги.

Во время второй миссии во Францию (1510) он проезжал через Швейцарию; его энтузиазм был вызван вооруженной независимостью Швейцарской конфедерации, и он сделал ее своим идеалом для Италии. Вернувшись из Франции, он увидел проблему своей страны: как ее отдельные княжества смогут объединиться для защиты Италии, если такая единая нация, как Франция, решит поглотить весь полуостров?

Высшее испытание для его ополчения наступило слишком рано. В 1512 году Юлий II, разгневанный на Флоренцию за отказ присоединиться к изгнанию французов из Италии, приказал войскам Священной лиги подавить республику и восстановить Медичи; ополчение Макиавелли, которому было поручено защищать флорентийскую линию в Прато, разбилось и бежало перед обученными наемниками Лиги. Флоренция была взята, Медичи восторжествовали, а Макиавелли потерял и репутацию, и государственный пост. Он приложил все усилия, чтобы умиротворить победителей, и, возможно, преуспел бы в этом; но двое пылких молодых людей, замышлявших восстановить республику, были обнаружены; среди их бумаг был найден список лиц, на поддержку которых они рассчитывали; в нем был и Макиавелли. Его арестовали и подвергли четырем пыткам; но доказательств его причастности не нашли, и его отпустили. Опасаясь повторного ареста, он удалился с женой и четырьмя детьми на родовую виллу в Сан-Кашиано. Там он провел все оставшиеся пятнадцать лет жизни, прозябая в безденежье. Если бы не эта катастрофа, мы бы никогда не услышали о нем, ведь именно в те голодные годы он написал книги, которые потрясли мир.

Это была тоскливая изоляция для того, кто жил в самом центре флорентийской политики. Время от времени он ездил во Флоренцию, чтобы пообщаться со старыми друзьями и узнать, есть ли у него шанс снова устроиться на работу. Несколько раз он писал Медичи, но ответа не получал. В знаменитом письме к своему другу Веттори, тогдашнему флорентийскому послу в Риме, он описал свою жизнь и рассказал, как пришел к написанию «Принца»:

С тех пор как со мной случилось последнее несчастье, я веду тихую деревенскую жизнь. Я встаю вместе с солнцем и отправляюсь в один из лесов на несколько часов, чтобы осмотреть вчерашнюю работу; некоторое время я провожу с дровосеками, у которых всегда есть какие-нибудь неприятности, которые они могут рассказать мне, либо о своих, либо о соседских. Выйдя из леса, я иду к роднику, а затем в свой птичий загон, с книгой под мышкой — Данте, Петрарка или один из второстепенных поэтов, например Тибулл или Овидий. Я читаю их любовные утехи и истории их любви, вспоминая свою собственную, и время проходит в приятных размышлениях. Затем я отправляюсь в придорожный трактир, болтаю с прохожими, расспрашиваю о местах, откуда они приехали, слышу разные вещи, отмечаю разнообразные вкусы и причуды людей. Так я дохожу до обеда, когда в компании своего выводка я поглощаю все, что может предложить мне это бедное местечко и мое скудное состояние. После обеда я возвращаюсь в трактир. Там я обычно нахожу хозяина, мясника, мельника и пару кирпичников. С этими хамами я провожу весь день, играя в крикку и трик-трак, эти игры вызывают тысячу ссор и много сквернословия; мы обычно ссоримся из-за фартингов, и наши крики слышны в городе Сан-Кашиано. В этой деградации мой ум заплесневел, и я выплеснул свой гнев на унижение судьбы…..

С наступлением ночи я возвращаюсь домой и ищу свою комнату для письма; на пороге ее, избавившись от своей деревенской одежды, запятнанной грязью и трясиной, я принимаю придворный наряд; облачившись в него, я вхожу в древний двор древних людей, которые, радушно приняв меня, кормят меня пищей, которая одна принадлежит мне и для которой я родился, и не стыдятся вести с ними беседы и спрашивать о мотивах их поступков; И эти люди в своей человечности отвечают мне; и в течение четырех часов я не чувствую усталости, не помню бед, не боюсь нищеты, не страшусь смерти; все мое существо поглощено ими. И поскольку Данте говорит, что не может быть науки без сохранения услышанного, я записал то, что почерпнул из разговоров этих достойных людей, и написал брошюру De principatibus, в которой погружаюсь в размышления на эту тему настолько глубоко, насколько могу, рассуждая о природе княжества, о том, сколько видов его состоит, как их можно приобрести, как их сохранить, почему их теряют; и если вам когда-нибудь нравились какие-либо мои писания, эта не должна вас разочаровать. И она должна быть особенно желанной для нового принца; по этой причине я посвящаю ее его великолепию, ДжулиануCOPY00 (10 декабря 1513 г.)76

Вероятно, Макиавелли здесь упростил историю. По всей видимости, он начал с написания «Рассуждений о первых десяти книгах Ливия», завершив комментарии только к первым трем книгам. Он посвятил эти «Беседы» Дзаноби Буондельмонти и Козимо Ручеллаи, сказав: «Я посылаю вам самый достойный подарок, который я могу предложить, поскольку он включает в себя все, что я узнал в результате долгого опыта и непрерывного изучения». Он отмечает, что классическая литература, право и медицина были возрождены, чтобы просветить современную литературу и практику; он предлагает также возродить классические принципы управления и применить их к современной политике. Свою политическую философию он черпает не из истории, а выбирает из нее случаи, подтверждающие выводы, к которым его привел собственный опыт и мысли. Свои примеры он почти полностью берет из Ливия, иногда в спешке основывая аргументы на легендах, а иногда помогая себе кусочками из Полибия.

По мере работы над «Рассуждениями» он понял, что они будут слишком длинными и слишком затянутыми, чтобы послужить практическим подарком одному из правящих Медичи. Поэтому он прервал работу, чтобы написать краткое изложение своих выводов; так у него было бы больше шансов быть прочитанным и получить достойный ответ в виде дружбы могущественной семьи, которая теперь (1513 год) правила половиной Италии. Так за несколько месяцев того же года он написал «Il principe» (так он назвал книгу). Он планировал посвятить ее Джулиано Медичи, правившему тогда Флоренцией; но Джулиано умер (1516) прежде, чем Макиавелли смог решиться послать книгу ему; тогда он заново посвятил ее и послал Лоренцо, герцогу Урбинскому, который не признал ее. Книга распространялась в рукописи и тайно переписывалась; она была напечатана только в 1532 году, пять лет спустя после смерти автора. После этого она стала одной из самых часто переиздаваемых книг на любом языке.

К его собственному описанию себя мы можем добавить только анонимный портрет, хранящийся в галерее Уффици. На нем изображена стройная фигура с бледным лицом, впалыми щеками, острыми темными глазами, тонкими губами, плотно сомкнутыми; очевидно, что это человек скорее мысли, чем действия, и скорее острого ума, чем приятной воли. Он не мог быть ни хорошим дипломатом, потому что был слишком утонченным, ни хорошим государственным деятелем, потому что был слишком напряженным, фанатично хватающимся за идеи, как на портрете он крепко сжимает перчатки, подтверждающие его полулегендарное звание. Этот человек, который так часто писал как циник, чьи губы так часто кривились в сарказме, кто тешил себя такой безупречной лживостью, что мог заставить людей думать, что он лжет, когда говорил правду,77 в глубине души был пламенным патриотом, сделавшим salus populi высшим законом и подчинившим всю мораль объединению и спасению Италии.

В нем было много неприятных качеств. Когда Борджиа был на высоте, он идеализировал его; когда Борджиа падал, он следовал за толпой и осуждал разбитого цезаря как преступника и «мятежника против Христа».78 Когда Медичи были вне дома, он красноречиво осуждал их; когда они были внутри, он лизал их сапоги, чтобы занять должность. Он не только посещал бордели до и после женитьбы, но и посылал друзьям подробные описания своих приключений там.79 Некоторые из его писем настолько грубы, что даже его самый объемный и восхищенный биограф не решился их опубликовать. Ближе к пятидесяти годам Макиавелли пишет: «Сети Купидона все еще пленяют меня. Плохие дороги не могут истощить мое терпение, темные ночи не могут устрашить мое мужество….. Весь мой ум сосредоточен на любви, за которую я благодарю Венеру».80 Все это простительно, ибо человек не создан для моногамии; но менее простительно, хотя и вполне соответствует обычаям времени, полное отсутствие во всей значительной сохранившейся переписке Макиавелли хоть одного слова нежности по отношению к жене.

Тем временем он обратился своим искусным пером к различным формам композиции, и в каждой из них соперничал с мастерами. В трактате о военном искусстве («L'arte della guerra», 1520) он со своей башни из слоновой кости возвестил государствам и генералам законы военной мощи и успеха. Нация, утратившая воинские добродетели, обречена. Для армии нужно не золото, а люди; «золото само по себе не обеспечит хороших солдат, но хорошие солдаты всегда обеспечат золото»;81 Золото притекает к сильному народу, но сила уходит от богатого народа, ибо богатство порождает легкость и упадок. Следовательно, армия должна быть занята; небольшая война время от времени будет поддерживать боевые мышцы и аппарат в тонусе. Кавалерия прекрасна, за исключением тех случаев, когда ей противостоят крепкие пики; пехота всегда должна рассматриваться как нерв и основа армии.82 Наемные армии — это позор, лень и разорение Италии; в каждом государстве должно быть гражданское ополчение, состоящее из людей, которые будут сражаться за свою страну, за свои земли.

Пробуя свои силы в художественной литературе, Макиавелли написал один из самых популярных в Италии романов «Бельфагор Аркидиаволо», пронизанный сатирическим остроумием в отношении института брака. Обратившись к драматургии, он написал выдающуюся комедию итальянского Возрождения «Мандрагола». Пролог задел новую ноту, сделав романный реверанс критикам:

Если кто-то попытается уязвить автора злословием, предупреждаю, что он тоже умеет злословить и даже преуспел в этом искусстве; и что он не уважает никого в Италии, хотя кланяется и расшаркивается перед теми, кто лучше его одет.83

Пьеса представляет собой поразительное откровение нравов эпохи Возрождения. Действие разворачивается во Флоренции. Каллимако, услышав, как знакомый расхваливает красоту Лукреции, жены Никия, решает — хотя никогда ее не видел, — что должен соблазнить ее, хотя бы для того, чтобы спать спокойно. Он с тревогой узнает, что Лукреция славится не только красотой, но и скромностью, но обретает надежду, узнав, что Никиас переживает из-за того, что не может зачать ребенка. Он подкупает друга, чтобы тот представил его Никиасу как лекаря. Он утверждает, что у него есть снадобье, которое сделает любую женщину плодовитой, но, увы, первый мужчина, который ляжет с ней после того, как она его примет, вскоре умрет. Он предлагает взять на себя эту смертельную авантюру, и Никий, с традиционной добротой персонажей к своим авторам, соглашается на замену. Но Лукреция упрямо добродетельна; она не решается совершить прелюбодеяние и убийство в одну ночь. Но все еще не потеряно: ее мать, жаждущая потомства, подкупает монаха, чтобы тот посоветовал ей на исповеди довести задуманное до конца. Лукреция поддается, напивается, ложится с Каллимако и беременеет. История заканчивается тем, что все счастливы: монах очищает Лукрецию, Никиас радуется своему викарному родительству, а Каллимако может спать. Пьеса великолепна по структуре, блестяща по диалогам, сильна по сатире. Нас поражает не соблазнительная тема, давно приевшаяся в классической комедии, и даже не чисто физическое толкование любви, а поворот сюжета на готовности монаха консультировать супружескую измену за двадцать пять дукатов, и тот факт, что в 1520 году пьеса с большим успехом была поставлена перед Львом X в Риме. Папе она так понравилась, что он попросил кардинала Джулио Медичи дать Макиавелли работу в качестве писателя. Джулио предложил написать историю Флоренции и предложил 300 дукатов ($3,750?).

Вышедший в результате «Камень Флорентийский» (1520–5) стал почти такой же решающей революцией в историографии, как «Принц» в политической философии. Правда, у книги были существенные недостатки: она была поспешно неточной, плагиатила значительные фрагменты из предыдущих историков, ее больше интересовали распри между фракциями, чем развитие институтов, и она полностью игнорировала историю культуры — как и почти все историки до Вольтера. Но это была первая крупная история, написанная на итальянском языке, и ее итальянский был ясным, энергичным и прямым; она отвергла басни, которыми Флоренция приукрашивала свое происхождение; она отказалась от обычного плана хроники по годам и вместо этого дала плавное и логичное повествование; она рассматривала не просто события, а причины и следствия; и она заставила хаос флорентийской политики прояснить анализ конфликтующих семей, классов и интересов. Она вела повествование по двум объединяющим темам: что папы держали Италию разделенной, чтобы сохранить временную независимость папства, и что великие успехи Италии были достигнуты при таких принцах, как Теодорих, Козимо и Лоренцо. То, что книга с такими тенденциями была написана человеком, ищущим папские дукаты, и то, что папа Климент VII безропотно принял ее посвящение, свидетельствует о смелости автора, а также о душевной и финансовой либеральности папы.

История Флоренции» дала Макиавелли занятие на пять лет, но не удовлетворила его желания снова поплавать в мутном потоке политики. Когда Франциск I потерял все, кроме чести и своей шкуры, при Павии (1525), а Климент VII оказался беспомощным перед Карлом V, Макиавелли отправил письма Папе и Гвиччардини, объясняя, что еще можно сделать против надвигающегося испано-германского завоевания Италии; и, возможно, его предложение, чтобы Папа вооружил, наделил полномочиями и финансировал Джованни делле Банде Нере, могло бы на некоторое время отсрочить судьбу. Когда Джованни умер, а немецкая орда двинулась на Флоренцию как на богатого и грабительского союзника французов, Макиавелли поспешил в город и, по просьбе Климента, подготовил доклад о том, как можно восстановить стены, чтобы сделать их обороноспособными. 18 мая 1526 года правительство Медичи избрало его главой совета из пяти «хранителей стен». Однако немцы обошли Флоренцию и направились к Риму. Когда этот город был разграблен, а Климент оказался в плену у толпы, республиканская партия во Флоренции вновь изгнала Медичи и восстановила республику (16 мая 1527 года). Макиавелли ликовал и с надеждой подал заявку на свой прежний пост секретаря Военной десятки. Ему было отказано (10 июня 1527 года); его дела с Медичи лишили его поддержки республиканцев.

Он недолго пережил этот удар. Искра жизни и надежды погасла в нем, и плоть осталась бездуховной. Он заболел, страдая от сильных спазмов желудка. Жена, дети и друзья собрались у его постели. Он исповедовался священнику и умер через двенадцать дней после своего отречения. Он оставил свою семью в крайней нищете, а Италия, которую он трудился объединить, лежала в руинах. Его похоронили в церкви Санта-Кроче, где стоит красивый памятник с надписью «Tanto nomini nullum par elogium» — «Никакая хвалебная речь не могла бы удовлетворить столь великое имя», — свидетельствующий о том, что Италия, наконец-то объединенная, простила его грехи и вспомнила его мечту.

Давайте рассмотрим «макиавеллистскую» философию как можно более беспристрастно. Нигде больше мы не найдем столько независимых и бесстрашных размышлений об этике и политике. Макиавелли с полным основанием мог утверждать, что открыл новые пути по относительно неизведанным морям.

Это почти исключительно политическая философия. Здесь нет ни метафизики, ни теологии, ни теизма или атеизма, ни обсуждения детерминизма или свободы воли; а сама этика вскоре отбрасывается в сторону как подчиненная политике, почти ее инструмент. Политику он понимает как высокое искусство создания, захвата, защиты и укрепления государства. Его интересуют государства, а не человечество. Он рассматривает индивидов лишь как членов государства; кроме того, что они помогают определять его судьбу, он не обращает внимания на парад эго на фоне времени. Он хочет знать, почему государства поднимаются и падают и как сделать так, чтобы они как можно дольше откладывали свой неизбежный распад.

Философия истории, наука управления, по его мнению, возможны, потому что человеческая природа никогда не меняется.

Мудрые люди не без оснований говорят, что тот, кто хочет предвидеть будущее, должен обратиться к прошлому; ведь человеческие события всегда похожи на те, что происходили в предыдущие времена. Это объясняется тем, что они производятся людьми, которые всегда были и будут одушевлены одними и теми же страстями, и поэтому они обязательно должны иметь одни и те же результаты.84…Я верю, что мир всегда был одним и тем же и всегда содержал в себе столько же добра и зла, хотя и по-разному распределенных между народами в зависимости от времени».85

Среди наиболее поучительных закономерностей истории — явления роста и упадка цивилизаций и государств. Здесь Макиавелли решает сложнейшую проблему с помощью очень простой формулы. «Доблесть порождает мир; мир — покой; покой — беспорядок; беспорядок — разорение. Из беспорядка проистекает порядок; из порядка — доблесть (virtù), а из нее — слава и удача». Поэтому мудрые люди заметили, что эпоха литературного мастерства наступает после эпохи отличия в оружии; и что… великие воины появляются раньше философов».86 В дополнение к общим факторам роста или упадка могут быть действия и влияние ведущих личностей; так, чрезмерное честолюбие правителя, ослепляющее его неадекватностью его ресурсов для достижения своих целей, может погубить его государство, приведя его к войне с более сильной державой. Фортуна или случай также участвует в подъеме и падении государств. «Фортуна — арбитр одной половины наших действий, но она все же оставляет нам право руководить другой половиной».87 Чем больше у человека добродетели, тем меньше он подчиняется фортуне или уступает ей.

История государства подчиняется общим законам, обусловленным природной порочностью людей. Все люди по своей природе корыстны, лживы, драчливы, жестоки и порочны.

Тот, кто хочет основать государство и дать ему законы, должен начать с предположения, что все люди дурны и всегда готовы проявить свою порочную натуру, когда найдут для этого повод. Если их дурные наклонности до поры до времени остаются скрытыми, это следует отнести на счет какой-то неизвестной причины; и мы должны предположить, что им не хватало случая проявить себя; но время… не преминет вывести их на свет….. Желание приобретать, по правде говоря, очень естественно и обычно, и люди всегда приобретают, когда могут; и за это их можно похвалить, а не порицать».88

Таким образом, людей можно сделать хорошими — то есть способными жить в обществе в условиях порядка — только путем последовательного применения силы, обмана и привычки. Это и есть происхождение государства: организация силы с помощью армии и полиции, установление правил и законов и постепенное формирование привычек для поддержания лидерства и порядка в человеческой группе. Чем более развито государство, тем меньше в нем нужно применять или демонстрировать силу; достаточно внушения и привычки, ибо в руках умелого законодателя или правителя народ — как мягкая глина в руках скульптора.

Лучшее средство приучить порочных от природы людей к закону и порядку — это религия. Макиавелли, которого его почитатель Паоло Джовио называет irrisor et atheos, сатирическим атеистом,89 с энтузиазмом пишет о религиозных институтах:

Хотя основателем Рима был Ромул… но боги не сочли законы этого князя достаточными… и поэтому они побудили римский сенат избрать Нуму Помпилия его преемником….. Нума, обнаружив очень дикий народ и желая привести его к гражданскому повиновению с помощью мирных искусств, прибег к религии как самой необходимой и надежной опоре любого гражданского общества; и он установил ее на таких основаниях, что в течение многих веков нигде не было больше страха перед богами, чем в этой республике; что значительно облегчало все предприятия, которые пытался осуществить сенат или его великие люди….. Нума притворялся, что беседует с нимфой, которая диктует ему все, к чему он хочет склонить народ….. По правде говоря, не было ни одного выдающегося законодателя… который бы не прибегал к божественной власти, так как в противном случае его законы не были бы приняты народом; ибо есть много хороших законов, важность которых известна проницательному законодателю, но причины которых недостаточно очевидны, чтобы он мог убедить других подчиниться им; поэтому мудрые люди, чтобы устранить это затруднение, прибегают к божественной власти.90…Соблюдение религиозных установлений — причина величия республик; пренебрежение этими установлениями приводит к гибели государств. Ибо где отсутствует страх Божий, там страна будет разрушена, если только ее не поддержит страх перед князем, который может на время восполнить недостаток религии. Но жизнь князей коротка…..

Князья и республики, которые хотят сохранить себя… должны, прежде всего, сохранять чистоту религиозных обрядов и относиться к ним с должным почтением».92…Из всех людей, которых восхваляют, больше всего этого заслуживают те, кто был автором и основателем религий. Далее следуют те, кто основал республики или королевства. После них наиболее известны те, кто командовал армиями и расширял владения своей страны. К ним можно добавить литераторов….. И наоборот, на позор и всеобщее поношение обречены те, кто разрушил религии, кто ниспроверг республики и королевства, кто является врагом добродетели или литературы.93

Приняв религию в целом, Макиавелли обращается к христианству и осуждает его за то, что оно не смогло воспитать хороших граждан. Оно отвлекало слишком много внимания на небо и ослабляло мужчин, проповедуя женские добродетели:

Христианская религия заставляет нас не придавать значения любви к этому миру и делает нас более кроткими. Древние, напротив, находили в этом мире свое высшее наслаждение… Их религия прославляла только людей, увенчанных мирской славой, таких как вожди армий и основатели республик; тогда как наша религия прославляет скорее кротких и созерцательных людей, чем людей действия. Она поместила высшее благо в смирении и нищете духа, в презрении к мирским вещам; тогда как другая поместила его в величии ума, в телесной силе и во всем, что дает людям смелость…. Таким образом, мир стал жертвой нечестивцев, которые нашли людей, готовых ради попадания в рай скорее подчиниться ударам, чем возмутиться ими.94…

Если бы религия христианства сохранялась в соответствии с предписаниями ее основателя, государства и содружества христианства были бы гораздо более сплоченными и счастливыми, чем сейчас. Невозможно найти более весомое доказательство ее упадка, чем тот факт, что чем ближе люди к Римской церкви, главе этой религии, тем менее они религиозны. И тот, кто изучит принципы, на которых основана эта религия, и увидит, как сильно отличаются от этих принципов ее нынешняя практика и применение, поймет, что ее гибель или наказание уже близки.95…Возможно, христианская религия была бы полностью уничтожена в результате своего разложения, если бы святые Франциск и Доминик не вернули ее к ее первоначальным принципам…. Чтобы обеспечить долгое существование религиозных сект или республик, необходимо часто возвращать их к их первоначальным принципам.96

Мы не знаем, были ли эти слова написаны до того, как до Италии дошли вести о протестантской Реформации.

Восстание Макиавелли против христианства сильно отличается от восстания Вольтера, Дидро, Пейна, Дарвина, Спенсера, Ренана. Эти люди отвергали теологию христианства, но сохраняли христианский моральный кодекс и восхищались им. Такое отношение сохранилось до Ницше и смягчило «конфликт между религией и наукой». Макиавелли не беспокоит невероятность догм, он принимает это как должное, но смиряется с теологией на том основании, что некая система сверхъестественных верований является необходимой опорой социального порядка. Что он решительно отвергает в христианстве, так это его этику, его концепцию добра как мягкости, смирения, непротивления; его любовь к миру и осуждение войны; его предположение, что государства, так же как и граждане, обязаны соблюдать единый моральный кодекс. Со своей стороны он отдает предпочтение римской этике, основанной на принципе, что безопасность народа или государства является высшим законом. «Там, где речь идет о безусловном благополучии нашей страны, мы не должны принимать во внимание соображения справедливости или несправедливости, милосердия или жестокости, похвалы или бесчестия; но, отбросив все остальное, мы должны принять любой курс, который спасет существование и свободу нации».97 Мораль в целом — это кодекс поведения, данный членам общества или государства для поддержания коллективного порядка, единства и силы; правительство этого государства не выполнит свой долг, если, защищая государство, позволит себе ограничиться моральным кодексом, который оно должно прививать своим гражданам. Следовательно, дипломат не связан моральным кодексом своего народа. «Когда поступок обвиняет его, результат должен оправдать его»;98 Цель оправдывает средства. «Ни один хороший человек никогда не упрекнет того, кто стремится защитить свою страну, какими бы способами он это ни делал».99 Мошенничество, жестокость и преступления, совершенные ради сохранения своей страны, — это «почетное мошенничество», «славные преступления».100 Так что Ромул поступил правильно, убив своего брата; молодое правительство должно было иметь единство, иначе оно было бы разорвано на части.101 Не существует никакого «естественного закона», никакого «права», с которым бы все согласились; политика, в смысле государственного управления, должна быть полностью независима от морали.

Если применить эти соображения к этике войны, Макиавелли уверен, что они делают христианский пацифизм нелепым и предательским. Война нарушает практически все заповеди Моисея: в ней клянутся, лгут, воруют, убивают, прелюбодействуют тысячами; тем не менее, если она сохраняет общество или укрепляет его, то это хорошо. Когда государство перестает расширяться, оно начинает разлагаться; когда оно теряет волю к войне, ему приходит конец. Слишком долгий мир утомляет и разрушает; периодическая война — это национальный тоник, восстанавливающий дисциплину, бодрость и единство. Римляне времен Республики были постоянно готовы к войне; когда они видели, что у них будут проблемы с другим государством, они не делали ничего, чтобы избежать войны, но посылали армию, чтобы напасть на Филиппа V в Македонии и Антиоха III в Греции, а не ждали, пока они принесут зло войны в Италию.102 Добродетель для римлянина — это не смирение, не мягкость и не миролюбие, а мужественность, мужественность, храбрость с энергией и умом. Именно это Макиавелли подразумевает под словом virtù.

С этой точки зрения государственного деятеля, полностью освобожденного от моральных ограничений, Макиавелли движется к решению, как ему кажется, основной проблемы своего времени: достичь для Италии единства и силы, необходимых для ее коллективной свободы. Он с негодованием смотрит на разделение, беспорядок, коррупцию и слабость своей страны; и здесь мы находим то, что во времена Петрарки было такой редкостью — человека, который любил свой город не меньше, чем свою страну. Кто виноват в том, что Италия так разделена и потому так беспомощна перед чужеземцами?

Нация никогда не может быть единой и счастливой, если она подчиняется только одному правительству, будь то республика или монархия, как это происходит во Франции и Испании; и единственная причина, по которой Италия не находится в таком же состоянии, — это церковь. Ибо, приобретя и удерживая временное господство, она никогда не обладала достаточной силой и смелостью, чтобы овладеть остальной частью страны и сделать себя единственным государем всей Италии.*103

У нас есть новая идея: Макиавелли осуждает церковь не за то, что она защищает свою временную власть, а за то, что она не использовала все свои ресурсы, чтобы подчинить Италию своему политическому правлению. Итак, Макиавелли восхищался Цезарем Борджиа в Имоле и Сенигаллии, потому что ему казалось, что он видит в этом безжалостном юноше замысел и обещание объединенной Италии; и он был готов оправдать любые средства, которые Борджиа могли использовать для достижения этой героической цели. Когда в 1503 году в Риме он выступил против Цезаря, то, возможно, в ярости от того, что его кумир позволил чаше яда (как считал Макиавелли) разрушить мечту.

За два века разделения Италия настолько ослабла и пришла в социальный упадок, что теперь (по мнению Макиавелли) ее можно было спасти только насильственными методами. И правительство, и народ были развращены. Сексуальные пороки пришли на смену воинскому пылу и мастерству. Как и в дни умирания Древнего Рима, граждане делегировали другим — там варварам, здесь наемникам — защиту своих городов и земель; но какое дело этим наемным бандам или их кондотьерам до единства Италии? Они жили и процветали за счет ее разделения. По взаимному согласию они превратили войну в игру, почти столь же безопасную, как и политика; их солдаты были против того, чтобы их убивали; и когда они встречали иностранные армии, они бросались на пятки и «приводили Италию к рабству и презрению».105

Кто же сделает Италию таковой? Как это можно сделать? Не демократическими уговорами; люди и города были слишком индивидуалистичны, слишком пристрастны и слишком коррумпированы, чтобы принять объединение мирным путем; его нужно было навязать им всеми методами государственного строительства и войны. Только безжалостный диктатор мог сделать это; тот, кто не позволит совести сделать из него труса, а будет наносить удары железной рукой, позволяя своей великой цели оправдывать все средства.

Мы не уверены, что «Князь» был написан в таком настроении. В том самом 1513 году, когда он, по-видимому, был начат, Макиавелли писал другу, что «идея итальянского союза смехотворна. Даже если бы главы государств смогли договориться, у нас нет солдат, кроме испанцев, которые стоили бы фартинга. Более того, народ никогда не согласится с вождями».106 Но в том же 1513 году Лев X, молодой, богатый и умный, достиг папства; Флоренция и Рим, столь долго враждовавшие, объединились под властью Медичи. Когда Макиавелли передал посвящение книги Лоренцо, герцогу Урбино, это государство тоже перешло под власть Медичи. Новому герцогу в 1516 году было всего двадцать четыре года; он проявлял амбиции и смелость; Макиавелли мог с полным правом смотреть на этого безрассудного духа как на того, кто под руководством и дипломатией Льва (и по наставлению Макиавелли) сможет осуществить то, что начал Цезарь Борджиа при Александре VI, — сможет привести итальянские государства, по крайней мере к северу от Неаполя и без гордой Венеции, к федерации, достаточно сильной, чтобы препятствовать иностранным вторжениям. Есть свидетельства того, что на это надеялся и Лев. Посвящение «Принца» Медичи, хотя, вероятно, в первую очередь имело целью найти работу для автора, могло искренне думать об этой семье как о возможных создателях итальянского единства.

Форма «Il principe» была традиционной: она повторяла наброски и метод сотни средневековых трактатов De regimine principum. Но в содержании — какая революция! Здесь нет идеалистического призыва к принцу быть святым, нет призыва применить Нагорную проповедь к проблемам трона. Напротив:

Поскольку в мои намерения входит написать нечто полезное для того, кто это поймет, мне кажется более уместным проследить за реальной правдой вопроса, чем за его воображением. Многие изображали республики и княжества, которых на самом деле никогда не знали и не видели, ибо то, как человек живет, так далеко от того, как он должен жить, что тот, кто пренебрегает тем, что делается, ради того, что должно делаться, скорее погубит себя, чем сохранит; человек, который хочет действовать в полном соответствии со своими представлениями о добродетели, скоро встретит гибель среди стольких вещей, которые являются злом. Поэтому принцу, желающему удержаться на плаву, необходимо знать, как поступать неправильно, и пользоваться или не пользоваться этим в зависимости от необходимости.107

Поэтому принц должен решительно разграничивать мораль и государственную мудрость, свою личную совесть и общественное благо и быть готовым совершить для государства то, что в отношениях отдельных людей было бы названо злодеянием. Он должен презирать полумеры; враги, которых нельзя победить, должны быть разбиты; претенденты на его трон должны быть убиты. У него должна быть сильная армия, ведь государственный деятель может говорить не громче, чем его оружие. Он должен постоянно поддерживать здоровье, дисциплину и снаряжение своей армии; он должен готовить себя к войне, часто подвергаясь трудностям и опасностям охоты. В то же время он должен изучать искусство дипломатии, ведь иногда хитрость и обман достигают большего, чем сила, и обходятся дешевле. Договоры не должны соблюдаться, если они стали вредными для нации; «мудрый лорд не может, да и не должен, хранить веру, когда ее соблюдение может быть обращено против него, и когда причины, побудившие его взять на себя обязательство, больше не существуют».108

Определенная степень общественной поддержки необходима. Но если правитель должен выбирать между тем, чтобы его боялись без любви, и тем, чтобы его любили без страха, он должен пожертвовать любовью.109 С другой стороны (говорится в «Дискорси»), «толпой легче управлять с помощью человечности и мягкости, чем с помощью надменности и жестокости…..110 Тит, Нерва, Траян, Адриан, Антонин и Марк Аврелий не нуждались ни в преторианской гвардии, ни в легионах для своей защиты, потому что их защищало их собственное хорошее поведение, добрая воля народа и любовь сената».111 Чтобы заручиться поддержкой народа, принц должен покровительствовать искусству и обучению, устраивать публичные зрелища и игры, оказывать почести гильдиям, всегда, однако, сохраняя величие своего звания.112 Он не должен давать народу свободу, но должен, насколько это возможно, успокаивать его видимостью свободы. С подчиненными городами, такими как Пиза и Ареццо в случае с Флоренцией, вначале следует обращаться решительно, даже жестоко; затем, когда повиновение будет установлено, можно сделать их покорность привычной с помощью более мягких средств. Неразборчивая и длительная жестокость самоубийственна.113

Правитель должен поддерживать религию и сам казаться религиозным, какими бы ни были его личные убеждения.114 Действительно, для принца важнее и выгоднее казаться добродетельным, чем быть таковым.

Хотя принц не обязан обладать всеми добродетелями, но казаться обладающим ими полезно; как, например, казаться милосердным, верным, гуманным, религиозным и искренним; полезно также быть таковым, но с таким гибким умом, чтобы в случае необходимости он мог быть противоположным….. Он должен быть осторожен и не допускать, чтобы с его уст срывалось что-либо, не соответствующее пяти упомянутым качествам, и должен казаться тем, кто его видит и слышит, всем состраданием, всей верой, всей гуманностью, всей религиозностью, всей честностью….. Человек должен окрашивать свое поведение и быть великим рассеятелем; а люди так просты, так поглощены текущими нуждами, что их легко обмануть….. Все видят, каким ты кажешься, немногие знают, каков ты на самом деле; и эти немногие не смеют возражать против мнения многих.115

К этим наставлениям Макиавелли добавляет примеры. Он отмечает успех Александра VI и считает, что он был достигнут исключительно благодаря чудесной лжи. Он восхищается испанским католиком Фердинандом за то, что тот всегда прикрывал свои военные предприятия религиозными мотивами. Он восхваляет средства — волевое мужество и стратегическое мастерство в сочетании с дипломатическим искусством, — с помощью которых Франческо Сфорца взошел на миланский престол. Но прежде всего он считает своим высшим и почти идеальным образцом Цезаря Борджиа:

Когда вспоминаются все действия герцога, я не знаю, как его обвинить; скорее мне кажется, что я должен предложить его для подражания всем тем, кто… возвысился до правительства….. Его считали жестоким; тем не менее его жестокость примирила всю Романьи, объединила ее и вернула ей мир и верность….. Обладая возвышенным духом и далеко идущими целями, он не мог иначе регулировать свое поведение; и только сокращение жизни Александра и его собственная болезнь помешали его замыслам. Поэтому тот, кто считает необходимым обезопасить себя в своем новом княжестве, приобрести друзей, одолеть врагов силой или обманом, заставить себя одновременно бояться и любить народ, быть преследуемым и почитаемым солдатами, истребить тех, кто имеет власть или причиняет ему вред, менять старый порядок вещей на новый, быть суровым и милостивым, великодушным и либеральным, уничтожать неверных солдат и создавать новых, поддерживать дружбу с королями и принцами так, чтобы они помогали ему с усердием и обижали с осторожностью, — нельзя найти более живого примера, чем действия этого человека.116

Макиавелли восхищался Борджиа, потому что чувствовал, что его методы и характер, если бы не одновременная болезнь папы и сына, могли бы далеко продвинуться в деле объединения Италии. Теперь, завершая «Князя», он обращается к молодому герцогу Лоренцо, а через него к Льву и Медичи, с призывом организовать объединение полуострова. Он описывает своих соотечественников как «более порабощенных, чем евреи, более угнетенных, чем персы, более рассеянных, чем афиняне; без головы, без порядка, избитых, опустошенных, разграбленных, растерзанных и захваченных иностранными державами». «Италия, оставшаяся без жизни, ждет того, кто исцелит ее раны….. Она умоляет Бога послать того, кто избавит ее от этих несправедливых и чуждых ей оскорблений».117 Ситуация критическая, но возможность уже созрела. «Италия готова и желает следовать за знаменем, если только кто-то его поднимет». И кто может быть лучше Медичи, самой знаменитой семьи в Италии, а теперь еще и возглавляющей Церковь?

Кто может выразить ту любовь, с которой Италия встретит своего освободителя, с какой жаждой мести, с какой непоколебимой верой, с какой преданностью, с какими слезами? Какая дверь будет закрыта для него? Кто откажет ему в повиновении? Для всех нас это варварское владычество — зловоние в ноздрях. Так пусть же ваш прославленный дом возьмет на себя этот груз, с тем мужеством и надеждой, с которыми предпринимаются все справедливые предприятия, чтобы под его знаменем наша родная страна была облагорожена, и под его эгидой подтвердились слова Петрарки:

«Мужество возьмет в руки оружие против безумия, и пусть битва будет короткой, ибо древняя доблесть еще не умерла в жилах Италии».

Таким образом, крик, который Данте и Петрарка обратили к чужеземным императорам, был обращен к Медичи; и действительно, если бы Лев жил дольше и играл меньше, Макиавелли мог бы увидеть начало освобождения. Но молодой Лоренцо умер в 1519 году, Лев — в 1521-м; и в 1527 году, в год смерти Макиавелли, подчинение Италии иностранной державе было завершено. Освобождения пришлось ждать 343 года, пока Кавур не осуществил его с помощью макиавеллиевской государственной мудрости.

Философы были почти единодушны в осуждении «Принца», а государственные деятели — в применении его предписаний на практике. Тысячи книг начали появляться против него на следующий день после его публикации (1532). Но Карл V внимательно изучал ее, Екатерина Медичи привезла ее во Францию, Генрих III и Генрих IV Французские имели ее при себе после смерти, Ришелье восхищался ею, Вильгельм Оранский держал ее под подушкой, как бы для того, чтобы запомнить ее по осмосу.118 Фридрих Великий из Пруссии написал «Анти-Макиавель» в качестве прелюдии к превзошедшему его «Принцу». Для большинства правителей, конечно, эти наставления не были откровением, разве что они раскрывали по недомыслию секреты их гильдии. Мечтатели превратить Макиавелли в якобинца считали, что он написал «Князя» не для того, чтобы выразить свою собственную философию, а чтобы с помощью саркастических намеков разоблачить пути и хитрости правителей; однако «Рассуждения» более подробно излагают те же самые взгляды. Фрэнсис Бэкон позволил себе снисходительное слово: «Мы должны поблагодарить Макиавелли и подобных ему писателей, которые открыто и без всякой маскировки показали нам, что люди привыкли делать, а не то, что они должны делать».119 Суждения Гегеля были разумными и великодушными:

Князя часто с ужасом отбрасывают, считая, что он содержит максимы самой отвратительной тирании; однако именно высокое чувство необходимости создания государства заставило Макиавелли изложить принципы, на которых только и могут быть созданы государства в данных обстоятельствах. Отдельные владыки и светлости должны были быть полностью подавлены; и хотя наше представление о свободе несовместимо с теми средствами, которые он предлагает… включая, как и они, самое безрассудное насилие, все виды обмана, убийства и тому подобное — все же мы должны признать, что деспоты, которых нужно было усмирить, не могли быть атакованы никаким другим способом.120

А Маколей в своем знаменитом эссе изобразил философию Макиавелли как естественный рефлекс блестящей и де-морализованной Италии, давно приученной своими деспотами к принципам «Князя».

Макиавелли представляет собой окончательный вызов возрожденного язычества ослабленному христианству. В его философии религия вновь, как и в Древнем Риме, становится покорным слугой государства, которое, по сути, и есть бог. Единственные добродетели, которые почитаются, — это языческие римские добродетели: мужество, выносливость, уверенность в себе, ум; единственное бессмертие — это немеркнущая слава. Возможно, Макиавелли преувеличивал ослабляющее влияние христианства; неужели он забыл пылкие войны средневековой истории, походы Константина, Белисария, Карла Великого, тамплиеров, тевтонских рыцарей и Юлия II недавнего времени? Христианская мораль подчеркивала женские добродетели, потому что мужчины обладали противоположными качествами в губительном изобилии; нужно было проповедовать какое-то противоядие и контридеал садистским римлянам в амфитеатре, грубым варварам, проникающим в Италию, беззаконным народам, стремящимся влиться в цивилизацию. Добродетели, которые Макиавелли презирал, создавали упорядоченные и мирные общества; те, которыми он восхищался (и, подобно Ницше, потому что ему их не хватало), создавали сильные и воинственные государства, диктаторов, способных убивать миллионами, чтобы заставить подчиниться, и воплощать планету, чтобы расширить свое правление. Он путал благо правителя с благом нации; он слишком много думал о сохранении власти, редко — об обязательствах, никогда — о коррупции. Он игнорировал стимулирующее соперничество и культурную плодовитость итальянских городов-государств; его мало заботило великолепное искусство своего времени или даже искусство Древнего Рима. Он погряз в идолопоклонстве перед государством. Он помог освободить государство от церкви, но вместе с тем установил для поклонения атомистический национализм, не намного превосходящий средневековое представление о государствах, подчиненных международной морали, представленной папой. Каждый идеал разбился о природный эгоизм людей; и честный христианин должен признать, что, проповедуя и применяя на практике принцип, согласно которому не нужно хранить веру с еретиком (как, например, нарушая конспирацию Гуса в Констанце и Альфонса Феррарского в Риме), сама Церковь вела макиавеллистскую игру, которая была губительна для ее миссии как нравственной силы.

И все же в откровенности Макиавелли есть нечто стимулирующее. Читая его, мы, как нигде, сталкиваемся с вопросом, который мало кто из философов осмеливался обсуждать: связана ли государственная власть с моралью? Мы можем прийти, по крайней мере, к одному выводу: мораль может существовать только среди членов общества, способных обучать и обеспечивать ее соблюдение; а межгосударственная мораль ожидает создания международной организации, наделенной физической силой и общественным мнением для поддержания международного права. До тех пор нации будут подобны зверям в джунглях; и какие бы принципы ни исповедовали их правительства, на практике они будут следовать принципам принца.

Оглядываясь на два столетия интеллектуального бунта в Италии от Петрарки до Макиавелли, мы видим, что его суть и основа заключались в уменьшении заботы о другом мире и росте жизнеутверждения. Люди с радостью открыли для себя языческую цивилизацию, граждане которой не беспокоились о первородном грехе или карающем аде, и в которой природные импульсы принимались как простительные элементы живого общества. Аскетизм, самоотречение и чувство греха потеряли свою силу, почти смысл, в высших слоях итальянского населения; монастыри зачахли из-за нехватки послушников, а сами монахи, монахи и папы стремились к земным радостям, а не к стигматам Христа. Узы традиций и авторитета ослабли, массивная ткань Церкви стала более легкой для мыслей и целей людей. Жизнь стала более экстравертной, и хотя она часто принимала форму насилия, это очистило многие души от невротических страхов и расстройств, омрачавших средневековый разум. Раскрепощенный интеллект с удовольствием проявлял себя во всех областях, кроме науки; буйство освобождения пока еще не сочеталось с дисциплиной эксперимента и терпением исследования; это должно было прийти в конструктивных последствиях освобождения. Тем временем среди образованных людей благочестивые практики освободили место для поклонения интеллекту и гению; вера в бессмертие была преобразована в стремление к вечной славе. Языческие идеалы, такие как Фортуна, Судьба и Природа, посягали на христианскую концепцию Бога.

За все это пришлось заплатить. Блестящее раскрепощение разума ослабило сверхъестественные санкции морали, и не нашлось других, способных эффективно их заменить. Результатом стало такое отречение от запретов, такое освобождение импульсов и желаний, такая роскошь безнравственности, какой история не знала со времен софистов, разрушивших мифы, освободивших разум и ослабивших мораль Древней Греции.

Нигде предрассудки историка не могут ввести его в заблуждение так сильно, как при попытке определить моральный уровень эпохи — если только речь не идет о родственном исследовании упадка религиозной веры. В любом случае драматическое исключение бросится ему в глаза и отвратит его от неучтенного среднего уровня. Его видение будет еще более размытым, если он подойдет к проблеме с тезисом, который нужно доказать — например, что религиозные сомнения приводят к моральному упадку. Да и сами записи неоднозначны и способны, в зависимости от избирательности, доказать практически все. Можно подчеркнуть произведения Аретино, автобиографию Челлини, переписку Макиавелли и Веттори, чтобы передать запах распада; можно процитировать письма Изабеллы и Беатриче д'Эсте, Элизабетты Гонзага и Алессандры Строцци, чтобы нарисовать картину сестринской нежности и идеальной семейной жизни. Читателю придется быть начеку.

Нравственный упадок, сопровождавший интеллектуальное возвышение эпохи Возрождения, был обусловлен многими факторами. Вероятно, основным фактором был рост богатства, обусловленный стратегическим положением Италии на торговых путях между Западной Европой и Востоком, а также потоком десятин и аннатов, поступавших в Рим из тысячи христианских общин. Грех становился все более распространенным, поскольку на его покрытие выделялось все больше средств. Распространение богатства ослабило аскетический идеал: мужчины и женщины стали возмущаться этикой, которая была рождена бедностью и страхом, а теперь противоречила и их побуждениям, и их средствам. Они с растущим сочувствием слушали мнение Эпикура о том, что жизнью нужно наслаждаться и что все удовольствия должны считаться невиновными, пока не будет доказана их вина. Женские чары одержали победу над запретами теологии.

Пожалуй, наряду с богатством главным источником безнравственности была политическая неустроенность того времени. Раздоры группировок, частые войны, приток иностранных наемников, а затем и вторжение в Италию иностранных армий, не признававших никаких моральных ограничений на итальянской земле, неоднократное разрушение сельского хозяйства и торговли из-за бедствий войны, уничтожение свободы деспотами, заменившими мирную законность самодержавной силой: все это приводило в беспорядок жизнь Италии и раскалывало «пирог обычая», обычно сохраняющий нравственность. Люди оказались без опоры в море насилия. Ни государство, ни церковь, казалось, не могли защитить их; они защищали себя как могли, оружием или ремеслом; беззаконие стало законом. Деспоты, поставленные над законом и преданные короткой, но волнующей жизни, предавались любым удовольствиям, и их примеру последовало денежное меньшинство.

Оценивая роль религиозного неверия в высвобождении природной безнравственности человечества, мы должны начать с различения скептицизма немногих с буквами и упорного благочестия многих. Просвещение — дело меньшинств, а освобождение — дело индивидуальное; умы не освобождаются массово. Несколько скептиков могли протестовать против ложных реликвий, фальшивых чудес и индульгенций, предлагающих векселя за деньги; но народ принимал их с благоговением и надеждой. В 1462 году ученый папа Пий II и несколько кардиналов вышли на Мильвийский мост, чтобы встретить голову апостола Андрея, прибывшую из Греции; а ученый кардинал Бессарион произнес торжественную речь, когда драгоценная фигура была помещена в собор Святого Петра. Люди совершали паломничество в Лорето и Ассизи, стекались в Рим в юбилейные годы, совершали крестные ходы от церкви к церкви и поднимались на коленях по Scala Santa, которая, как им говорили, была той самой лестницей, по которой Христос поднялся на трибуну Пилата. Сильные мира сего могли смеяться над всем этим, пока их здоровье было в порядке, но редко какой итальянец эпохи Возрождения не просил о таинствах на смертном одре. Вителлоццо Вителли, грубый кондотьер, сражавшийся с Александром VI и Цезарем Борджиа, умолял гонца отправиться в Рим и добиться для него папского отпущения грехов, прежде чем подручный Цезаря затянет петлю на его шее. Женщины особенно поклонялись Марии; почти в каждой деревне была ее чудотворная икона; теперь (ок. 1524 г.) Розарий стал любимой формой молитвы. В каждом приличном доме было распятие и святая картина или две; перед одной или несколькими из них во многих домах горела лампада. Деревенские площади и городские улицы могли быть украшены статуей Иисуса или Богородицы, помещенной в отдельный табернакль или нишу в стене. Праздники религиозного календаря отмечались с пышностью и великолепием, которые давали людям захватывающие перерывы в их труде; и каждое десятилетие или около того коронация папы предлагала процессии и игры, которые антикварам напомнили зрелища Древнего Рима. Никогда религия не была так прекрасна, как когда художники эпохи Возрождения размещали и вырезали ее святыни, рисовали ее героев и легенды, а драма, музыка, поэзия и благовония присоединялись к красочному, ароматному, роскошному поклонению Богу.

Но это лишь одна сторона слишком разнообразной и противоречивой картины, чтобы ее можно было описать вкратце. В городах многие церкви тогда, как и сейчас, оставались относительно пустыми для людей.1 Что касается сельской местности, то послушайте, как архиепископ Антонино из Флоренции описывает крестьян своей епархии около 1430 года:

В самих церквях они иногда танцуют, прыгают и поют вместе с женщинами. В святые дни они тратят мало времени на богослужение или слушание всей мессы, но больше на игры, таверны или пререкания у дверей церкви. Они хулят Бога и Его святых при малейшем поводе. Они полны лжи и клятвопреступления; им не совестно за блуд и еще более тяжкие грехи. Очень многие из них не исповедуются даже раз в год; гораздо меньше тех, кто принимает причастие….. Они мало делают для того, чтобы наставлять свои семьи в духе верующих людей. Они используют чары для себя и своих животных. О Боге или здоровье своих душ они не думают вовсе….. Их приходские священники, заботясь не о вверенном им стаде, а только о его шерсти и молоке, не наставляют их ни через проповедь и исповедь, ни через частные наставления, но ходят в той же ошибке, что и их стадо, следуя их развращенным путям.2

На основании существования и естественной смерти таких людей, как Помпонацци и Макиавелли, мы можем сделать обоснованный вывод, что значительная часть образованных слоев населения Италии 1500 года утратила веру в католическое христианство; и мы можем с большей долей вероятности предположить, что даже среди безграмотных религия утратила часть своей силы контролировать моральную жизнь. Все большая часть населения переставала верить в божественное происхождение морального кодекса. Как только заповеди стали казаться рукотворными и лишились сверхъестественных санкций небес и ада, кодекс потерял свои ужасы и действенность. Табус отпал, и его место занял расчет целесообразности. Чувство греха, мрак вины ослабли; совесть осталась сравнительно свободной, и каждый человек делал то, что казалось ему удобным, даже если не было традиционно правильным. Люди больше не хотели быть хорошими, а хотели быть сильными; многие частные лица задолго до Макиавелли присвоили себе те привилегии силы и мошенничества — принцип цели, оправдывающий средства, — которые он уступил правителям государств; возможно, его этика была послесловием тех нравов, которые он видел вокруг себя. Платина приписывает Пию II замечание о том, что «даже если бы христианская вера не была подтверждена чудесами, ее следовало бы принять из-за ее нравственности».3 Но люди не рассуждали так философски. Они говорили просто: если нет ни ада, ни рая, то мы должны наслаждаться жизнью здесь и можем потакать своим аппетитам, не опасаясь наказания после смерти. Заменить утраченные сверхъестественные санкции могло только сильное и разумное общественное мнение; но ни духовенство, ни гуманисты, ни университеты не справились с этой задачей.

Гуманисты были столь же морально развращены, как и духовенство, которое они критиковали. Были и блестящие исключения, ученые, которые находили порядочность совместимой с интеллектуальным освобождением — Амброджио Траверсари, Витторино да Фельтре, Марсилио Фичино, Альдус Мануций….. Но впечатляюще большое меньшинство людей, воскресивших греческую и римскую литературу, жили как язычники, никогда не слышавшие о христианстве. Их мобильность дерацинировала их; они переезжали из города в город в поисках лавров и гонораров и не пускали корней в стабильности. Они любили деньги, как любой ростовщик и его жена. Они тщеславились своим гением, своим доходом, своими чертами лица, своей одеждой. Они были грубы в речи, неблагородны и немилостивы в спорах, неверны в дружбе и преходящи в любви. Ариосто, как мы уже отмечали, не решился доверить своего сына воспитателю-гуманисту, опасаясь морального заражения; вероятно, он счел излишним запрещать мальчику читать «Орландо фуриозо», приправленный мелодичной непристойностью. Валла, Поджо, Беккаделли, Филельфо в своей свободной жизни подытожили одну из основных проблем этики и цивилизации: должен ли моральный кодекс, чтобы эффективно функционировать, иметь сверхъестественные санкции — веру в другую жизнь или в божественное происхождение морального кодекса?

Церковь могла бы поддерживать сверхъестественные санкции, предусмотренные гебраистским Писанием и христианской традицией, если бы ее служители вели жизнь благопристойную и набожную. Но большинство из них принимали как плохое, так и хорошее в нравах того времени и отражали противоположные черты мирян. Приходской священник был простым служителем, как правило, с небольшим образованием, но обычно (в отличие от доброго Антонино) вел образцовую жизнь;4 его игнорировала интеллигенция, но приветствовал народ. Среди епископов и аббатов было несколько высокопоставленных печенегов, но много и хороших людей; и, пожалуй, половина коллегии кардиналов придерживалась благочестивого и христианского поведения, которое позорило светскую тусовку их коллег.5 По всей Италии существовали больницы, приюты для сирот, школы, богадельни, ссудные кассы (monti di pietà) и другие благотворительные учреждения, управляемые духовенством. Бенедиктинские, обсервантские и карфузианские монахи были отмечены за относительно высокий нравственный уровень своей жизни. Миссионеры сталкивались с тысячей опасностей, чтобы распространить веру в «языческих» землях и среди язычников христианства. Мистики укрывались от насилия времени и искали более близкого общения с Богом.

На фоне этой набожности среди духовенства царила такая распущенность нравов, что в доказательство можно привести тысячу свидетельств. Тот же Петрарка, который до конца остался верен христианству и нарисовал благоприятную картину дисциплины и благочестия в карфуцианском монастыре, где жил его брат, неоднократно осуждал нравы духовенства в Авиньоне. Начиная с новелл Боккаччо в XIV веке, Мазуччо в XV и Банделло в XVI, разгульная жизнь итальянского духовенства — постоянная тема итальянской литературы. Боккаччо говорит о «развратной и грязной жизни духовенства», о грехах «естественных или содомитских «6.6 Мазуччо описывал монахов и монахов как «служителей Сатаны», пристрастившихся к блуду, гомосексуализму, скупости, симонии и нечестивости, и утверждал, что в армии моральный уровень выше, чем у духовенства.7 Аретино, знакомый со всякой грязью, осуждал ошибки печатников, соперничающие по количеству с грехами духовенства; «поистине, легче найти Рим трезвый и целомудренный, чем правильную книгу».8 Поджио почти исчерпал свой словарный запас язвительных слов, разоблачая безнравственность, лицемерие, скупость, невежество и высокомерие монахов и священников;9 И «Орландино» Фоленго рассказывает ту же историю. Очевидно, монахини, которые сегодня являются ангелами и служителями благодати, тоже принимали участие в веселье. Особенно бурно они проходили в Венеции, где монастыри и женские обители находились достаточно близко друг к другу, чтобы их обитательницы могли время от времени спать в одной постели; в архивах Proveditori sopra monasteri хранится двадцать томов судебных процессов о сожительстве монахов и монахинь.10 Аретино без обиняков говорит о монахинях Венеции.11 А Гвиччардини, обычно сдержанный, теряет самообладание при описании Рима: «О суде Рима невозможно говорить с достаточной строгостью, ибо он является постоянным позором, примером всего самого мерзкого и постыдного в мире».12

Эти свидетельства кажутся преувеличенными и могут быть предвзятыми. Но послушайте святую Екатерину Сиенскую:

С какой бы стороны вы ни обратились — к светскому духовенству, священникам и епископам, или к религиозным орденам, или к прелатам, малым или великим, старым или молодым, — вы не увидите ничего, кроме преступлений; и все они смердят в моих ноздрях зловонием смертного греха. Узколобые, жадные и скупые… они оставили заботу о душах…., сделав богом свое брюхо, едят и пьют в беспорядочных пирах, и сразу же впадают в скверну, живут в разврате… кормят своих детей имуществом бедных….. Они бегут от служения хора, как от яда.13

И здесь мы снова должны что-то отбросить, поскольку ни одному святому нельзя доверять, чтобы он говорил о человеческом поведении без возмущения. Но мы можем принять итог, подведенный откровенным католическим историком:

Неудивительно, что, когда высшие чины духовенства находились в таком состоянии, среди регулярных орденов и светских священников пороки и нарушения разного рода становились все более и более распространенными. Соль земли потеряла свой аромат…. Именно такие священники послужили поводом для более или менее преувеличенных описаний духовенства Эразмом и Лютером, посетившими Рим во время правления Юлия II. Но ошибочно полагать, что в Риме развращенность духовенства была хуже, чем в других местах; документальные свидетельства безнравственности священников есть почти в каждом городе итальянского полуострова. Во многих местах — например, в Венеции — дела обстояли гораздо хуже, чем в Риме. Неудивительно, что, как с горечью свидетельствуют современные авторы, влияние духовенства упало, и во многих местах к нему почти не проявляли уважения. Их безнравственность была настолько грубой, что предложения в пользу разрешения священникам жениться стали звучать….. Многие монастыри находились в плачевном состоянии. Три основных обета — бедности, целомудрия и послушания — в некоторых монастырях почти полностью игнорировались….. Дисциплина во многих женских монастырях была столь же расхлябанной.14

Менее простительными, чем нарушения в половой жизни и праздность в питании, были действия инквизиции. Но в Италии в течение пятнадцатого века она заметно сократилась. В 1440 году Амадео де Ланди, математик, был привлечен к суду по обвинению в материализме, но был оправдан. В 1478 году Галеотто Марсио был приговорен к смерти за то, что написал, что любой человек, проживший хорошую жизнь, попадет в рай, какой бы религии он ни придерживался; но папа Сикст IV спас его.16 В 1497 году врач Габриэле да Сало был защищен от инквизиции своими пациентами, хотя он утверждал, что Христос не был Богом, а был сыном Иосифа и Марии, зачатым обычным нелепым способом; что тело Христа не было в освященной облатке; и что Его чудеса были совершены не божественной силой, а благодаря влиянию звезд;17 Так один миф вытесняет другой. В 1500 году Джорджо да Новара был сожжен до смерти в Болонье, очевидно, за то, что отрицал божественность Христа, не имея влиятельных друзей. В том же году епископ Аранды безнаказанно заявил, что нет ни рая, ни ада и что индульгенции — это всего лишь средство для сбора средств.18 В 1510 году, когда Фердинанд Католик попытался ввести инквизицию в Неаполе, он встретил столь решительное сопротивление со стороны всех слоев населения, что был вынужден отказаться от этой попытки.19

Среди церковного упадка было несколько центров благотворных реформ. Пий II сместил генерала доминиканцев и наложил дисциплинарные взыскания на монастыри в Венеции, Брешии, Флоренции и Сиене. В 1517 году Садолето, Гиберти, Караффа и другие церковники основали Ораторий Божественной Любви как центр для благочестивых людей, которые хотели укрыться от языческого мира Рима. В 1523 году Караффа организовал орден театинцев, в котором светские священники жили по монашеским правилам целомудрия, послушания и бедности. Кардинал Караффа отказался от всех своих привилегий и раздал свое имущество бедным; то же самое сделал и святой Гаэтано, другой основатель театинцев. Эти подвижники, многие из которых были людьми знатного рода и большого состояния, поразили Рим строгим следованием самостоятельно установленным правилам и бесстрашным посещением жертв чумы. В 1533 году Антонио Мария Зацеария основал в Милане аналогичную общину священников, сначала названную Регулярными клириками святого Павла, но вскоре ставшую известной как Варнавиты от церкви святого Варнавы. Караффа разработал полезную программу реформ для духовенства Венеции, а Гиберти провел аналогичные реформы в епархии Вероны (1528–31 гг.). Эгидио Канизио реформировал эремитов-августинцев, а Грегорио Кортезе добился аналогичного улучшения среди бенедиктинцев в Падуе.

Выдающейся попыткой монашеской реформы в эту эпоху стало основание ордена капуцинов. Маттео ди Басси, монах францисканских обсервантов в Монтефальконе, думал, что видел святого Франциска в видении и слышал, как тот сказал: «Я желаю, чтобы мое правило соблюдалось до буквы, до буквы, до буквы». Узнав, что святой Франциск носил четырехугольный остроконечный капюшон, он принял этот головной убор. Отправившись в Рим, он добился от Климента VII (1528) разрешения основать новую ветвь францисканцев, отличающуюся капуччо или капотом, а также твердым следованием последнему правилу святого Франциска. Они одевались в самые грубые ткани, ходили босиком круглый год, жили на хлебе, овощах, фруктах и воде, соблюдали строгие посты, обитали в узких кельях в бедных домиках из дерева и суглинка и никогда не путешествовали, кроме как пешком. Новый орден был немногочисленным, но он послужил ярким примером и стимулом к более широкому распространению самореформы, которая пришла в монашеские и мендикантские ордена в XVI и XVII веках.20

Некоторые из этих реформ были предприняты в ответ на протестантскую Реформацию. Многие из них возникли спонтанно и свидетельствовали о спасительной жизненной силе христианства и Церкви.

Переходя к светской морали и начиная с отношений полов, мы должны сразу же напомнить, что мужчина по своей природе полигамен и что только самые сильные моральные санкции, полезная степень бедности и тяжелого труда, а также непрерывный надзор жены могут склонить его к моногамии. Нельзя сказать, что прелюбодеяние было менее популярно в Средние века, чем в эпоху Возрождения. И как в Средневековье адюльтер сдерживался рыцарством, так и в эпоху Возрождения он смягчался идеализацией утонченности и духовного очарования образованной женщины. Большее равенство полов в образовании и социальном положении сделало возможным новое интеллектуальное товарищество между мужчинами и женщинами. В Мантуе, Милане, Урбино, Ферраре и Неаполе жизнь украшали и будоражили привлекательные и культурные женщины.

Девушек из хороших семей держали в относительном уединении от мужчин, не принадлежащих к их собственному дому. Их старательно наставляли в преимуществах добрачного целомудрия, иногда с таким успехом, что мы слышим о молодой женщине, утопившейся после изнасилования. Она, несомненно, была исключительной, так как один епископ предложил воздвигнуть ей статую.21 В римских катакомбах молодая девушка задушила себя, чтобы избежать соблазна; ее тело с триумфом пронесли по улицам Рима с лавровым венцом на голове.22 Тем не менее, добрачных приключений должно было быть немало, иначе трудно было бы объяснить необычайное количество бастардов, которое можно было найти в любом городе Италии эпохи Возрождения. Не иметь бастардов было отличием; иметь их не было серьезным позором; мужчина, женившись, обычно уговаривал жену позволить незаконнорожденному отпрыску войти в семью и воспитываться вместе с ее собственными детьми. Быть бастардом не было большой проблемой; социальное клеймо было почти незначительным; легитимацию можно было получить, смазав церковную руку. При отсутствии законных и компетентных наследников внебрачные сыновья могли наследовать поместье, даже трон, как Ферранте I наследовал Альфонсу I в Неаполе и как Леонелло д'Эсте наследовал Никколо III в Ферраре. Когда Пий II приехал в Феррару в 1459 году, его приняли семь принцев, все незаконнорожденные.23 Соперничество бастардов с законными сыновьями было богатым источником насилия в эпоху Возрождения. Половина новелл посвящена соблазнам; и обычно такие истории женщины читали или слушали, лишь на мгновение опустив глаза. Роберт, епископ Аквинский, ближе к концу XV века назвал нравы молодых людей в своей епархии откровенно развращенными; они объясняли ему, что блуд — не грех, что целомудрие — старомодное табу, а девственность — на исходе.24 Даже у кровосмешения были свои почитатели.

Что касается гомосексуальности, то она стала почти обязательной частью греческого возрождения. Гуманисты писали о нем с некой ученостью, а Ариосто судил, что все они пристрастились к нему. Полициана, Филиппо Строцци и дневникового писателя Санудо вполне обоснованно подозревали в этом;25 Микеланджело, Юлий II и Климент VII были обвинены в этом менее убедительно; Сан-Бернардино нашел в Неаполе так много этого вещества, что пригрозил городу судьбой Содома и Гоморры26.26 Аретино описывал это отклонение как весьма популярное в Риме,27 А сам он, перебиваясь от одной любовницы к другой, просил герцога Мантуанского прислать ему привлекательного мальчика.28 В 1455 году венецианский Совет Десяти официально отметил, «как отвратительный порок содомии умножается в этом городе»; и «чтобы отвратить гнев Божий», он назначил по два человека в каждом квартале Венеции для искоренения этой практики.29 Совет отметил, что некоторые мужчины стали носить женскую одежду, а некоторые женщины — мужскую, и назвал это «разновидностью содомии».30 В 1492 году дворянин и священник, осужденные за гомосексуальные действия, были обезглавлены на Пьяццетте, а их тела публично сожжены.31 Конечно, это были исключительные случаи, и мы не должны делать обобщений; но мы можем предположить, что гомосексуальность была более чем нормальным явлением в Италии эпохи Возрождения вплоть до Контрреформации.

То же самое можно сказать и о проституции. Согласно Инфессуре, который любил нагружать свою статистику против папского Рима, в 1490 году в Риме было 6800 зарегистрированных проституток, не считая подпольных, при населении около 90 000 человек.32 В Венеции по переписи 1509 года было зарегистрировано 11 654 проститутки при населении около 300 000 человек.33 Один предприимчивый печатник опубликовал «Каталог всех главных и самых почетных куртизанок Венеции, их имена, адреса и плату за услуги».34 На дорогах они часто посещали таверны; в городах они были любимыми гостями молодых клинков и пылких художников. Челлини рассказывает о своем ночлеге с куртизанкой как о ничего не значащем инциденте, а также описывает ужин художников, включая Джулио Романо и его самого, на котором каждый мужчина должен был привести с собой женщину с низким сопротивлением. На более высоком уровне банкир Лоренцо Строцци устроил банкет в 1519 года для четырнадцати человек, включая четырех кардиналов и трех женщин из демимонда.35

По мере роста богатства и утонченности возник спрос на куртизанок, обладавших определенным образованием и социальным обаянием; и как в Афинах Софокла гетеры поднялись, чтобы удовлетворить этот спрос, так и в Риме конца пятнадцатого века и в Венеции шестнадцатого возник класс cortigiane oneste — благородных куртизанок, — которые соперничали с лучшими дамами по одежде, манерам, культуре, даже по гебдомадальной набожности. В то время как более простые проститутки — ortigiane di candela — практиковали в борделях, эти римские гетеры жили в собственных домах, устраивали роскошные развлечения, читали и писали стихи, пели и играли музыку, вели образованные беседы; некоторые собирали картины и статуи, редкие издания и новейшие книги; некоторые содержали литературные салоны. Чтобы не отставать от гуманистов, многие из них брали классические имена — Камилла, Поликсена, Пентезилея, Фаустина, Империя, Туллия. Один скандальный остроумец в понтификат Александра VI написал серию эпиграмм, начав ее с восхваления Девы Марии или святых, а затем, не краснея, продолжил несколькими в честь выдающихся куртизанок своего времени.36 Когда одна из них, Фаустина Манчина, умерла, половина Рима оплакивала ее, и Микеланджело был одним из многих, кто написал сонеты в ее память.37

Самой известной из этих кортицианских онесте была Империя де Кугнатис. Разбогатев благодаря своему покровителю Агостино Чиги, она украсила свой дом роскошной мебелью и произведениями искусства и собрала вокруг себя множество ученых, художников, поэтов и церковников; даже благочестивый Садолето воспевал ей хвалу.38 Вероятно, именно Империю Рафаэль взял в качестве модели для Сафо из своего «Парнаса». Она умерла в расцвете своей красоты в возрасте двадцати шести лет (1511) и получила почетное погребение в церкви Сан-Грегорио, с мраморной гробницей, выгравированной в лучшем лапидарном стиле; полсотни поэтов оплакивали ее в классических элегиях.39 (Ее дочь покончила с собой, не поддавшись соблазну.40) Почти такой же известностью пользовалась Туллия д'Арагона, незаконнорожденная дочь кардинала Арагонского. Ее восхищали золотые волосы и сверкающие глаза, щедрость и небрежность в обращении с деньгами, изящество походки и очарование разговора, ее принимали в Неаполе, Риме, Флоренции и Ферраре как заезжую принцессу. Мантуанский посол в Ферраре описал ее приезд в недипломатичном письме к Изабелле д'Эсте (1537):

Я должен отметить появление среди нас нежной дамы, столь скромной в поведении, столь очаровательной в манерах, что мы не можем не считать ее чем-то божественным. Она поет экспромтом всевозможные арии и мотеты….. В Ферраре нет ни одной дамы, даже Виттория Колонна, герцогиня Пескары, которая могла бы сравниться с Туллией».41

Моретто да Брешиа написал ее завораживающий портрет, на котором она выглядит невинной, как начинающая монахиня. Она ошиблась, пережив свое очарование; она умерла в жалкой хижине у Тибра, а за все ее имущество на аукционе выручили дюжину крон (150 долларов?). Но при всей своей бедности она до последнего хранила лютню и клавесин. Она оставила также книгу «О бесконечности совершенной любви».42

Несомненно, это название отражает ренессансную моду говорить и писать о платонической любви. Если женщина не могла прелюбодействовать, она могла, по крайней мере, позволить себе пробудить в мужчине поэтическую галантность, которая делала ее объектом стихов, любезностей и посвящений. Посвящения трубадуров, «Новая жизнь» Данте и рассуждения Платона о духовной любви породили в некоторых кругах тонкое чувство обожания женщины — как правило, чужой жены. Большинство людей не обращали внимания на эту идею, предпочитая любовь в откровенно чувственной форме; они могли писать сонеты, но их целью было соитие; и едва ли один раз из ста случаев, несмотря на романистов, они женились на объекте своей любви.

Ведь брак — это дело собственности, а собственность нельзя ставить в зависимость от мимолетных капризов физического желания. Обручения устраивались на семейных советах, и большинство молодых людей принимали назначенных им суженых без бурного протеста. Девочек можно было обручать в возрасте трех лет, хотя брак должен был быть отложен до двенадцати. В пятнадцатом веке дочь, не вышедшая замуж в пятнадцать лет, считалась позором семьи; в шестнадцатом веке позорный возраст был перенесен на семнадцать лет, чтобы дать время для получения высшего образования.43 Мужчин, которые пользовались всеми привилегиями и возможностями промискуитета, можно было заманить в брак только невестами, приносящими солидное приданое. Во времена Савонаролы было много пригодных для брака девушек, которые из-за отсутствия приданого не могли найти себе мужа. Флоренция учредила своего рода государственную страховку приданого — Monte delle fanciulle, или фонд девиц, — из которого выдавались доли на замужество девушкам, платившим небольшие ежегодные взносы.44 В Сиене было так много холостяков, что законы вынуждены были налагать на них юридические ограничения; в Лукке указ 1454 года лишал права занимать государственные должности всех неженатых мужчин в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. «Времена не благоприятствуют браку», — писала Алессандра Строцци в 1455 году.45 Рафаэль написал полсотни мадонн, но не хотел брать жену; и это было единственное, в чем Микеланджело был с ним согласен. Сами свадьбы обходились в огромные суммы; Леонардо Бруни жаловался, что его matrimonium растратил его patrimonium.46 Короли и королевы, принцы и принцессы тратили на свадьбу по полмиллиона долларов, в то время как в народе свирепствовал голод.47 Когда Альфонсо Великолепный женился в Неаполе, он накрыл на берегу залива столы для 30 000 пирующих. Еще прекраснее был прием, который Урбино устроил герцогу Гвидобальдо, когда тот привез из Мантуи свою невесту Элизабетту Гонзага: на склоне холма стояли дамы города, красиво одетые; перед ними их дети несли оливковые ветви; конные хористы в изящном строю пели кантату, сочиненную по этому случаю; а особенно красивая матрона, изображая богиню, предлагала новой герцогине преданность и привязанность народа.48

После замужества женщина обычно сохраняла свое собственное имя; так, жена Лоренцо продолжала называться донной Клариче Орсини; иногда, однако, жена могла добавить имя мужа к своему собственному — Мария Сальвиати де Медичи. В средневековой теории брака предполагалось, что любовь между мужем и женой будет развиваться в ходе разнообразных супружеских отношений в радости и горе, благополучии и невзгодах; и, очевидно, в большинстве случаев это ожидание оправдывалось. Ни одна любовь юности к деве не могла быть глубже и вернее, чем любовь Виттории Колонны к маркизу Пескара, с которым она была обручена с четырех лет; ни одна верность не могла быть сильнее, чем верность Елизаветты Гонзага, сопровождавшей своего искалеченного мужа во всех его несчастьях и изгнаниях и верной его памяти до самой смерти.

Тем не менее, прелюбодеяние процветало.49 Поскольку большинство браков среди высших классов были дипломатическими союзами экономических или политических интересов, многие мужья считали себя вправе завести любовницу; а жена, хотя и могла скорбеть, обычно закрывала глаза — или губы — на оскорбление. Среди среднего класса некоторые мужчины считали адюльтер законным развлечением; Макиавелли и его друзья, похоже, не задумывались о том, чтобы обмениваться записками о своих неверностях. Когда в таких случаях жена мстила за себя подражанием, муж как бы не замечал этого и носил свои рога с изяществом.50 Но приток испанцев в Италию через Неаполь, Александра VI и Карла V привнес в итальянскую жизнь испанское «чувство чести», и в XVI веке муж почувствовал себя обязанным наказывать измену жены смертью, сохраняя при этом свои первозданные привилегии в неприкосновенности. Муж мог бросить жену и при этом процветать; брошенная жена не имела иного выхода, кроме как вернуть свое приданое, вернуться к родственникам и вести одинокую жизнь; ей не разрешалось выходить замуж снова. Она могла поступить в монастырь, но там требовалось пожертвование из ее приданого.51 В целом в латинских странах прелюбодеяние допускается как замена развода.

Сочетание интеллектуальной свободы и морального освобождения породило «человека эпохи Возрождения». Он не был настолько типичным, чтобы заслужить это звание; в ту эпоху, как и в любую другую, существовала дюжина типов людей; он был просто самым интересным, возможно, потому, что он был исключительным. Крестьянин эпохи Возрождения был тем, кем всегда были крестьяне, пока техника не превратила сельское хозяйство в индустрию. Итальянский пролетарий 1500 года был похож на тех, кто жил в Риме при Цезарях или Муссолини; профессия делает человека человеком. Бизнесмен эпохи Возрождения был похож на своих сверстников прошлого и настоящего. Священник эпохи Возрождения, однако, отличался от средневекового или современного священника; он меньше верил и больше наслаждался; он мог заниматься любовью и войной. Среди этих типов была поразительная мутация, спорт вида и времени, тип человека, о котором мы думаем, когда вспоминаем Ренессанс, тип уникальный в истории, разве что Алкивиад, увидев его, почувствовал бы себя заново родившимся.

Качества этого типа вращались вокруг двух очагов: интеллектуальной и моральной смелости. Ум острый, бдительный, разносторонний, открытый для любых впечатлений и идей, чувствительный к красоте, жаждущий славы. Это был безрассудно индивидуалистический дух, настроенный на развитие всех своих потенциальных возможностей; гордый дух, презирающий христианское смирение, презирающий слабость и робость, бросающий вызов условностям, морали, табу, папам, даже, иногда, Богу. В городе такой человек мог возглавить буйную фракцию, в государстве — армию, в церкви — собрать под своей рясой сотню благодеяний и использовать свое богатство для восхождения к власти. В искусстве он уже не был ремесленником, анонимно работающим вместе с другими над коллективным предприятием, как в Средние века; он был «единым и отдельным человеком», который ставил печать своего характера на своих произведениях, подписывал свое имя на картинах, даже время от времени вырезал его на своих статуях, как Микеланджело на Пьетах. Каковы бы ни были его достижения, этот «человек эпохи Возрождения» всегда был в движении и недоволен, он был раздражен ограничениями, желая быть «универсальным человеком» — смелым в замыслах, решительным в делах, красноречивым в речи, искусным в искусстве, знакомым с литературой и философией, находящимся дома с женщинами во дворце и с солдатами в лагере.

Его безнравственность была частью его индивидуализма. Его целью было успешное выражение своей личности, а окружение не навязывало ему никаких стандартов сдерживания ни примером духовенства, ни ужасом сверхъестественного вероучения, он позволял себе любые средства для достижения своих целей и любые удовольствия на этом пути. Тем не менее у него были свои достоинства. Он был реалистом и редко говорил глупости, разве что с неохотной женщиной. У него были хорошие манеры, когда он не убивал, и даже тогда он предпочитал убивать с изяществом. Он обладал энергией, силой характера, направленностью и единством воли; он принял старую римскую концепцию добродетели как мужественности, но добавил к ней мастерство и ум. Он не был излишне жесток и превосходил римлян в способности к жалости. Он был тщеславен, но это было частью его чувства красоты и формы. Его признание прекрасного в женщине и природе, в искусстве и преступлении стало главной движущей силой Ренессанса. Он заменил мораль эстетическим чувством; если бы его тип размножился и возобладал, безответственная аристократия вкуса вытеснила бы аристократию рождения или богатства.

Но, опять же, он был лишь одним из многих типов человека эпохи Возрождения. Насколько разными были идеалист Пико с его верой в нравственную идеальность человечества, или мрачный Савонарола, слепой к красоте и поглощенный праведностью, или нежный грациозный Рафаэль, разбрасывающий красоту вокруг себя открытой рукой, или демонический Микеланджело, которому Страшный суд привиделся задолго до того, как он его написал, или мелодичного Полициана, считавшего, что даже в аду есть жалость, или честного Витторино да Фельтре, так успешно привязавшего Зенона к Христу, или второго Джулиано Медичи, столь доброго и справедливого, что его брат Папа счел его непригодным для правления! После всех попыток сократить и сформулировать мы понимаем, что «человека эпохи Возрождения» не существовало. Были люди, согласные лишь в одном: никогда прежде жизнь не была столь интенсивной. Средневековье говорило — или делало вид, что говорит, — «нет» жизни; Ренессанс, всем сердцем, душой и силой, сказал «да».

Появление женщины стало одним из самых ярких этапов этого периода. Ее статус в европейской истории обычно повышался вместе с богатством, хотя Периклеанская Греция, слишком близкая к Востоку, была исключением. Когда голод перестает быть страшным, мужские поиски переходят к сексу; и если мужчина все еще ищет золото, то только для того, чтобы положить его к ногам женщины или к детям, которых она ему подарила. Если она сопротивляется, он идеализирует ее. Обычно у нее хватает здравого смысла противостоять ему и заставить его дорого заплатить за те блага, от созерцания которых у него вздуваются вены. Если же к телесным прелестям она добавляет достоинства ума и характера, она дает мужчине наивысшее удовлетворение, которое он может найти по эту сторону славы; и в ответ он возводит ее в ранг почти королевы в своей жизни.

Не стоит думать, что это была приятная роль среднестатистической женщины в эпоху Возрождения; она выпадала лишь немногим счастливчикам, в то время как гораздо большее число надевало свадебные одеяния, чтобы нести в могилу домашние тяготы и семейную головную боль. Послушайте Сан-Бернардино о том, когда следует бить жену:

И я говорю вам, мужчины, никогда не бейте своих жен, пока они рожают, ибо в этом кроется большая опасность. Я не говорю, что вы никогда не должны бить их, но выбирайте время….. Я знаю мужчин, которые относятся к курице, несущей ежедневно свежее яйцо, с большим уважением, чем к своим собственным женам. Иногда курица разбивает горшок или чашку, но мужчина не бьет ее, боясь потерять яйцо, которое является ее плодом. Как же безумны многие, кто не может вынести ни слова от своей госпожи, приносящей столь прекрасный плод! Ибо если она скажет хоть слово больше, чем он считает нужным, он тут же хватает посох и начинает ее пороть; а курица, которая гогочет весь день без остановки, терпеливо терпит ради своего яйца.52

Девушку из хорошей семьи тщательно готовили к тому, чтобы она смогла найти и удержать благополучного супруга; это было главным предметом ее учебной программы. За несколько недель до замужества она содержалась в относительном уединении в монастыре или дома и получала от своих наставников или монахинь образование, не уступающее тому, которое получали все мужчины ее класса, кроме ученых. Обычно она изучала латынь и была близко знакома с ведущими фигурами греческой и римской истории, литературы и философии. Она занималась музыкой, а иногда играла в скульптуру или живопись. Несколько женщин стали учеными и публично обсуждали философские проблемы с мужчинами, как, например, Кассандра Федели из Венеции; но это было в высшей степени исключительным явлением. Несколько женщин писали хорошие стихи, например, Костанца Варано, Вероника Гамбара и Виттория Колонна. Но образованная женщина эпохи Возрождения сохранила свою женственность, свое христианство и его моральный кодекс, и это придало ей единство культуры и характера, сделавшее ее неотразимой для высшего мужчины эпохи Возрождения.

Ибо образованные мужчины той эпохи остро чувствовали ее привлекательность, вплоть до написания и чтения книг, в которых ее прелести анализировались в научных деталях. Аньоло Фиренцуола, валломброзский монах, написал диалог Sopra la bellezza delle donne, посвященный красоте женщин, и взялся за эту сложную тему с мастерством и эрудицией, едва ли свойственными монаху. Саму красоту он определяет вслед за Платоном и Аристотелем как «упорядоченное согласие, гармонию, непостижимым образом возникающую из состава, соединения и поручения различных членов, каждый из которых сам по себе должен быть хорошо соразмерен и в определенном смысле прекрасен, но которые, прежде чем соединиться в одно тело, должны быть различными и несоответствующими друг другу».53 Далее он с изяществом рассматривает каждую часть женского тела, устанавливая эталон красоты для каждой. Волосы должны быть густыми, длинными и светлыми — мягкого желтого цвета, близкого к коричневому; кожа — светлой и чистой, но не бледно-белой; глаза — темными, большими и полными, с оттенками голубого в белой радужке; нос не должен быть аквильным, так как это особенно смущает женщину; Рот должен быть маленьким, но губы полными; подбородок круглым и с ямочкой; шея круглой и довольно длинной, но чтобы не было видно адамова яблока; плечи должны быть широкими, грудь полной, с мягким опущением и припухлостью; руки белыми, пухлыми и мягкими; ноги длинными, ступни маленькими.54 Мы видим, что Фиренцуола провел много времени, размышляя над своим предметом, и открыл новую восхитительную тему для философии.

Не довольствуясь этими дарами, женщина эпохи Возрождения, как и любая другая, перекрашивала волосы — почти всегда в блондинку — и добавляла к ним фальшивые локоны; крестьянки, растратив свою красоту, отрезали свои локоны и вывешивали их на продажу.55 В Италии XVI века парфюмерия была манией: волосы, шляпы, рубашки, чулки, перчатки, обувь — все должно было быть надушено; Аретино благодарит герцога Козимо за то, что тот надушил присланный ему рулон денег; «некоторые предметы, относящиеся к тому времени, еще не утратили своего запаха».56 Туалетный столик зажиточной женщины представлял собой дикое место для косметики, обычно в причудливых сосудах из слоновой кости, серебра или золота. Румяна наносили не только на лицо, но и на грудь, которую в больших городах оставляли в основном обнаженной.57 Различные препараты использовались для удаления пятен, полировки ногтей, придания коже мягкости и гладкости. В волосы и на платье клали цветы. Жемчуг, алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, агаты, аметисты, бериллы, топазы или гранаты украшали пальцы в кольцах, руки в браслетах, голову в диадемах и (после 1525 года) уши в серьгах; кроме того, драгоценности могли быть вставлены в головной убор, платье, обувь и веер.

Женская одежда, если судить по портретам, была богатой, тяжелой и неудобной. Бархат, шелк и меха массивными складками свисали с плеч или — если плечи были обнажены — с креплений над грудью. Платья подвязывались поясом на талии и распускались по полу за ногами. Туфли зажиточной женщины были с высокой подошвой и каблуком, чтобы защитить ноги от уличной грязи; тем не менее верхняя часть часто была отделана тонкой парчой. Платки вошли в обиход высших классов; их делали из тонкого льна, часто полосатого с золотой нитью или окаймленного кружевом. Петиты и нижнее белье отделывали кружевом и вышивали шелком. Иногда платье доходило до шеи в виде оборки, укрепленной металлическими ребрами, а иногда поднималось выше головы. Головные уборы женщин принимали сотни форм: тюрбаны, тиары, косынки или вуали, перевязанные жемчугом, капюшоны, жестко скрепленные проволокой, шапочки, как у мальчика или лесника….. Французы, посетившие Мантую, были восхищены, увидев маркизу Изабеллу в причудливом чепце с драгоценными перьями, а под ним — плечи и грудь, обнаженные почти до сосков.58 Проповедники жаловались на то, что женская грудь так привлекает мужские взгляды. Время от времени стремление к наготе выходило за рамки, и Саккетти заметил некоторым женщинам, что если бы они сняли обувь, то оказались бы голыми.59 Большинство женщин заключали себя в корсеты, которые можно было затянуть, повернув ключ, так что Петрарка жалел «их животы, так жестоко сдавленные, что они страдают от тщеславия так же сильно, как мученики страдали за религию».60

Вооруженная всем этим оружием, женщина эпохи Возрождения из высших слоев общества вывела свой пол из средневекового рабства и монастырского презрения и стала почти равной мужчине. Она на равных беседовала с ним о литературе и философии; управляла государствами с мудростью, как Изабелла, или с чересчур мужественной силой, как Катерина Сфорца; иногда, облачившись в доспехи, она следовала за своим товарищем на поле боя, усовершенствуя наставления о его жестокости. Она отказывалась выходить из комнаты, когда речь заходила о грубых историях; у нее был хороший желудок, и она могла слышать реалистичные высказывания, не теряя при этом скромности и очарования. Итальянское Возрождение богато женщинами, которые добились высокого положения благодаря своему уму или добродетели: Бьянка Мария Висконти, которая в отсутствие своего мужа Франческо Сфорца управляла Миланом так умело, что он говорил, что доверяет ей больше, чем всей своей армии, и которая в то же время была известна своей «набожностью, состраданием, милосердием и красотой лица»;61 или Эмилия Пио, чей муж умер в юности, но которая так лелеяла память о нем, что за все оставшиеся годы своей жизни ни разу не поощрила внимание какого-либо мужчины; или Лукреция Торнабуони, мать и литейщица Лоренцо Великолепного; Или Элизабетта Гонзага, или Беатриче д'Эсте, или презренная и нежная Лукреция Борджиа; или Катерина Корнаро, сделавшая Азоло школой для поэтов, художников и джентльменов; или Вероника Гамбара, поэтесса и салонная няня Корреджо; или Виттория Колонна, нетронутая богиня Микеланджело.

Виттория воссоздала, не выставляя напоказ, всю тихую добродетель римской героини эпохи Республики и соединила с ней самые благородные черты христианства. Она имела знатное происхождение: ее отцом был Фабрицио Колонна, великий коннетабль Неаполитанского королевства; ее мать, Аньезе да Монтефельтро, была дочерью Федериго, ученого герцога Урбино. Обрученная в детстве с Ферранте Франческо д'Авалосом, маркизом Пескары, она вышла за него замуж в девятнадцать лет (1509); и любовь, объединившая их до и после брака, стала более прекрасной поэмой, чем все сонеты, которыми они обменивались во время его походов. В битве при Равенне (1512) он был ранен почти до смерти и попал в плен; воспользовавшись пленением, он написал «Книгу любви», которую посвятил своей жене. Тем временем он поддерживал связь с одной из фрейлин Изабеллы д'Эсте.62 После освобождения он ненадолго вернулся в Витторию, а затем отправился в одну кампанию за другой, так что она редко видела его снова. Он возглавил войска Карла V при Павии (1525) и одержал решающую победу. Ему предложили корону Неаполя, если он присоединится к заговору против императора, он некоторое время раздумывал, а затем раскрыл заговор Карлу. Когда он умер (ноябрь 1525 года), то не видел свою жену три года. Не зная или игнорируя его неверность, она провела двадцать два года своего вдовства в делах благотворительности, благочестия и преданности его памяти. Когда ей предложили снова выйти замуж, она ответила: «Мой муж Фердинанд, который для вас кажется мертвым, для меня не мертв».63 Она жила в тихом уединении на Искье, затем в монастырях в Орвието и Витербо, потом в полуподпольном уединении в Риме. Там, оставаясь ортодоксальной, она подружилась с несколькими итальянцами, симпатизировавшими Реформации. Некоторое время она находилась под надзором инквизиции, и дружить с ней означало рисковать быть обвиненным в ереси. Микеланджело рискнул и проникся к ней глубокой духовной привязанностью, которая никогда не осмеливалась выйти за рамки поэзии.

Образованные женщины эпохи Возрождения эмансипировались без всякой пропаганды эмансипации, исключительно благодаря своему уму, характеру и такту, а также повышенной восприимчивости мужчин к их материальным и нематериальным чарам. Они оказали влияние на свое время во всех областях: в политике — благодаря способности управлять государствами вместо отсутствующих мужей; в морали — благодаря сочетанию свободы, хороших манер и благочестия; в искусстве — благодаря матроне, которая стала образцом для сотни Мадонн; в литературе — благодаря тому, что открыли свои дома и свои улыбки для поэтов и ученых. Как и в любую эпоху, на женщин было написано бесчисленное множество сатир; но на каждую горькую или саркастическую строчку находились литании преданности и восхваления. Итальянское Возрождение, как и французское Просвещение, было бисексуальным; женщины вошли во все сферы жизни; мужчины перестали быть грубыми и неотесанными, их стали отличать более тонкие манеры и речь; а цивилизация, со всей ее расхлябанностью и жестокостью, приобрела такое изящество и утонченность, каких не знала Европа уже тысячу лет.

Растущая утонченность проявилась в форме и жизни дома. В то время как жилища населения оставались прежними — беленые штукатурные или гипсовые стены, полы из плитняка, внутренний двор, обычно с колодцем, и вокруг двора один или два этажа комнат, обставленных предметами первой необходимости, — дворцы знати и нуворишей приобрели великолепие и роскошь, вновь напомнившие императорский Рим. Богатство, которое в Средние века было сосредоточено в соборе, теперь вылилось в особняки, обставленные такой мебелью, удобствами, деликатесами и украшениями, какие вряд ли можно было найти к северу от Альп в резиденциях принцев и королей. Вилла Чиги и Палаццо Массими, спроектированные Бальдассаре Перуцци, представляли собой лабиринт комнат, каждая из которых была украшена колоннами и пилястрами, или карнизом с резьбой, или позолоченным кессонным потолком, или росписями на своде и стенах, или скульптурными дымоходами, или лепной резьбой и арабесками, или полами из мрамора или плитки. В каждом особняке стояли изящные кровати, столы, стулья, сундуки и шкафы, построенные на века и вырезанные так, чтобы радовать глаз; массивные буфеты были заставлены серебряными тарелками и причудливой керамикой; здесь были мягкие и удобные кровати, прекрасные ковры и красивые портьеры, а белье — обильное, долговечное и благоухающее. Большие камины согревали комнаты, а лампы, факелы или люстры освещали их. Все, чего не хватало в этих дворцах, — это детей.

Ограничение семьи возрастает по мере того, как увеличиваются средства на содержание детей. Церковь и Священное Писание призывали мужчин расти и размножаться, но утешение советовало бесплодие. Даже в сельской местности, где дети были экономическим активом, семьи с шестью детьми были редкостью; в городе, где дети были пассивом, семьи были маленькими — чем богаче, тем меньше, а во многих домах вообще не было детей.64 О том, какие прекрасные дети могли быть в итальянских семьях, говорят бамбини и путти художников, канторы Донателло и Луки делла Роббиа, а также такие скульптурные портреты, как «Юный святой Иоанн» Антонио Росселлино в Вашингтонской национальной галерее. Солидарность семьи, взаимная преданность и любовь родителей и детей еще более привлекательно выделяются на фоне моральной распущенности времени.

Семья по-прежнему оставалась экономической, моральной и географической единицей. Обычно долги одного неплательщика оплачивали остальные — заметное исключение из индивидуализма эпохи. Редко кто из членов семьи вступал в брак или покидал государство без согласия семьи. Слуги были свободнорожденными и свободными членами семьи. Отцовская власть была верховной, и ей подчинялись во всех кризисных ситуациях; но обычно домашним хозяйством управляла мать. Материнская любовь была столь же пылкой у принцесс, как и у нищих. Беатриче д'Эсте пишет о своем малыше сестре Изабелле: «Мне часто хочется, чтобы ты была здесь и видела его, поскольку я совершенно уверена, что ты никогда не перестанешь его ласкать и целовать».65 Большинство семей среднего класса вели реестр рождений, браков, смертей и интересных событий, перемежая их то тут, то там интимными комментариями. В одной из таких семейных записей Джованни Ручеллаи (предок одноименного драматурга) под конец своей жизни (ок. 1460 г.) записал эти гордые слова флорентийца:

Я благодарю Бога за то, что он создал меня разумным и бессмертным существом, в христианской стране, недалеко от Рима, центра христианской веры, в Италии, самой благородной стране христианства, и во Флоренции, самом красивом городе всего мира….. Я благодарю Господа за прекрасную мать, которая, хотя ей было всего двадцатый год на момент смерти моего отца, отказалась от всех предложений выйти замуж и полностью посвятила себя детям; а также за столь же прекрасную жену, которая искренне любила меня и преданно заботилась о доме и детях; которая была щадящей для меня в течение многих лет, и чья смерть была самой большой потерей, которая когда-либо была или могла быть постигнута мной. Вспоминая все эти бесчисленные благодеяния и блага, я ныне, в старости, желаю отрешиться от всего земного, дабы посвятить всю душу мою хвале и благодарению Тебе, Господу моему, живому источнику моего бытия.66

Два человека, которые, возможно, были одним целым, написали около 1436 года трактаты о семье и ее управлении. Аньоло Пандольфини, вероятно, был автором красноречивого «Трактата о правлении семьей»; Леон Баттиста Альберти, вскоре после этого, написал «Трактат о семье», третья книга которого, «Экономико», настолько похожа на предыдущий трактат, что некоторые считают эти две работы разными формами одного сочинения Альберти. Возможно, оба они подлинные, а похожи потому, что в их основе лежит «Oeconomicus» Ксенофонта. Исполнение Пандольфини лучше. Как и Ручеллаи, он был человеком с достатком, служил Флоренции в качестве дипломата и щедро жертвовал на общественные нужды. Свой трактат он написал в конце долгой жизни и изложил его в форме диалога со своими тремя сыновьями. Они спрашивают его, стоит ли им стремиться к государственной должности; он советует отказаться от нее, поскольку требует нечестности, жестокости и воровства, а также подвергает человека подозрениям, зависти и злоупотреблениям. Источником счастья человека являются не должности и слава, а жена и дети, экономический успех, хорошая репутация и друзья. Мужчине следует жениться на жене достаточно младшей, чтобы она подчинялась его наставлениям и воспитанию; в первые годы брака он должен научить ее материнским обязанностям и искусству ведения домашнего хозяйства. Благополучная жизнь складывается из экономного и упорядоченного использования здоровья, таланта, времени и денег: здоровья — через постоянство, физические упражнения и умеренное питание; таланта — через учебу и формирование честного характера с помощью религии и примера; времени — через отказ от безделья; денег — через тщательный учет и баланс доходов, расходов и сбережений. Мудрый человек прежде всего вложит деньги в ферму или поместье, устроенное таким образом, чтобы обеспечить его и его семью не только загородной резиденцией, но и кукурузой, вином, маслом, птицей, дровами и как можно большим количеством других жизненно необходимых вещей. Хорошо также иметь дом в городе, чтобы дети могли посещать учебные заведения и обучаться некоторым промышленным искусствам.67 Но семья должна проводить как можно больше времени в году на вилле и в деревне:

В то время как любое другое владение связано с трудом и опасностью, страхом и разочарованием, вилла приносит большое и почетное преимущество; вилла всегда верна и добра…. Весной зелень деревьев и пение птиц вселят в вас радость и надежду; осенью умеренные усилия принесут сторицей; в течение всего года меланхолия будет изгнана из вас. Вилла — место, где любят собираться добрые и честные люди….. Спешите туда и бегите от гордыни богатых и бесчестия злых людей.68

На что один Джованни Кампано ответил за миллион миллионов крестьян: «Если бы я не родился деревенщиной, меня бы легко растрогали эти описания сельского счастья»; однако, будучи крестьянином, «то, что для вас — восторг, для меня — скука».69

Пандольфини был прав, по крайней мере, в одном: коммерческая и общественная мораль была наименее привлекательной стороной жизни эпохи Возрождения. Тогда, как и сейчас, успех, а не добродетель, был стандартом, по которому оценивали людей; даже праведный Пандольфино молится о богатстве, а не о бессмертной жизни. Тогда, как и сейчас, люди жаждали денег и напрягали свою совесть, чтобы заполучить их. Короли и принцы предавали своих союзников и нарушали самые торжественные обещания по зову золота. Художники были не лучше: многие из них брали авансы, не успевали закончить или начать работу, но деньги все равно оставались у них. Сам папский двор подает яркий пример жажды денег; послушайте величайшего историка папства:

Глубоко укоренившаяся коррупция овладела почти всеми чиновниками курии….. Непомерное количество вознаграждений и поборов переходило все границы. Более того, со всех сторон чиновники нечестно манипулировали делами и даже фальсифицировали их. Неудивительно, что со всех концов христианства раздавались самые громкие жалобы на коррупцию и финансовые поборы папских чиновников. Говорили даже, что в Риме все имеет свою цену.70

Церковь по-прежнему осуждала любое получение процентов как ростовщичество. Проповедники выступали против этого; города — например, Пьяченца — иногда запрещали это под страхом исключения из таинств и христианского погребения. Но выдача денег под проценты продолжалась, поскольку такие займы были необходимы в растущей торгово-промышленной экономике. Были приняты законы, запрещающие устанавливать более высокую ставку, чем двадцать процентов, но мы слышим о случаях, когда взималось тридцать процентов. Христиане конкурировали с иудеями в сфере денежного кредитования, и городской совет Вероны жаловался, что христиане требуют более жестких условий, чем иудеи;71 Однако общественное недовольство обрушивалось в основном на евреев и иногда приводило к вспышкам антисемитского насилия. Францисканцы решали проблему наиболее беспомощных заемщиков, создавая с помощью даров и наследства monti di pietà — фонды (буквально «кучи») благотворительности, из которых они выдавали ссуды нуждающимся, сначала без процентов. Первый такой фонд был организован в Орвието в 1463 году; вскоре он появился в каждом крупном городе. Их рост повлек за собой расходы на управление, и Пятый Латеранский собор (1515) предоставил францисканцам право взимать с каждого займа сумму, необходимую для покрытия расходов на управление. Под влиянием этого опыта некоторые богословы XVI века допускали умеренный процент по займам.72 Благодаря конкуренции monti di pietà и, вероятно, в большей степени благодаря растущей компетентности и соперничеству профессиональных банкиров, процентная ставка в XVI веке быстро снизилась.

Промышленность становилась все более безжалостной с ее размерами и с исчезновением личных отношений между работодателем и наемным работником. При феодализме крепостной пользовался определенными правами наряду с обременительными повинностями: в болезни, экономической депрессии, войне и старости господин должен был заботиться о нем. В городах Италии гильдии выполняли что-то вроде этой функции для лучшего класса рабочих; но в целом «свободный» рабочий был волен голодать, когда не мог найти работу. Когда же он ее находил, то вынужден был соглашаться на условия работодателя, а они были тяжелыми. Каждое изобретение и усовершенствование в области производства и финансов увеличивало прибыль, но редко увеличивало зарплату. Бизнесмены были так же суровы друг с другом, как и со своими работниками; мы слышим об их многочисленных уловках в конкурентной борьбе, их обманчивых контрактах, их бесчисленных мошенничествах;73 Когда они сотрудничали, то разоряли своих конкурентов в другом городе. Однако среди многих итальянских купцов встречались примеры прекрасного чувства чести; а итальянские финансисты имели лучшую в Европе репутацию честных людей.74

Общественная мораль сочетала в себе жестокость и целомудрие. В переписке того времени мы находим множество свидетельств нежного и доброго духа; итальянцы не могли соперничать с испанцами в свирепости или с французскими солдатами в оптовой резне. Однако ни один народ в Европе не мог сравниться с бесконечной беспощадной клеветой, которой были окутаны все выдающиеся личности в Риме; и кто, кроме итальянцев эпохи Возрождения, мог назвать Аретино божественным? Частное насилие процветало. Семейная вражда освежалась разрушением обычаев и верований, а также неадекватным применением законов; люди брали месть в свои руки, и семьи убивали друг друга на протяжении нескольких поколений. В Ферраре в 1537 году дуэли до смерти были легальны и практиковались; даже мальчикам разрешалось драться друг с другом на ножах в этих легальных списках.75 Распри между партиями были ожесточеннее, чем где-либо в Европе. Преступления, связанные с насилием, были бесчисленны. Убийц можно было купить почти так же дешево, как и индульгенции. Дворцы римских вельмож кишели бравыми головорезами, готовыми убить по одному лишь кивку своих господ. У каждого был кинжал, а у изготовителей ядов появилось много клиентов; наконец, жители Рима с трудом верили в естественную смерть любого видного или богатого человека. Важные персоны требовали, чтобы все подаваемые им блюда или напитки сначала пробовал другой человек в их присутствии. В Риме рассказывали странные истории о venenum atterminatum — яде, который начинает действовать только через промежуток времени, достаточный для того, чтобы скрыть следы отравителя. В те времена человек должен был жить начеку: в любой вечер, выйдя из дома, он мог попасть в засаду и быть ограбленным, и ему повезло, что его не убили; даже в церкви он не был в безопасности; а на дорогах нужно было быть готовым к разбойникам. Ум эпохи Возрождения, живущий среди этих опасностей, должен был быть острым, как клинок убийцы.

Иногда жестокость была коллективной и заразительной. В Ареццо в 1502 году вспыхнул бунт против притеснительной флорентийской комиссии; сотни флорентийцев в Ареццо были убиты на улицах; целые семьи были стерты с лица земли. Одну жертву раздели догола и повесили, а между ягодиц воткнули зажженный факел, после чего веселящаяся толпа прозвала труп il sodomita.76 Рассказы о насилии, жестокости и похоти были столь же популярны, как и суеверия. Феррарский двор, блиставший поэзией и искусством, был ужасен княжескими преступлениями и королевскими наказаниями. Безответственность таких деспотов, как Висконти и Малатеста, служила образцом и стимулом для самодеятельного насилия народа.

Мораль войны со временем ухудшалась. В начале эпохи Возрождения почти все сражения были скромными стычками наемников, которые сражались без ярости и знали, когда нужно остановиться; победа считалась одержанной, как только падало несколько человек; а живой пленник, за которого можно получить выкуп, стоил больше, чем мертвый враг. По мере того как кондотьеры становились все более могущественными, а армии все более многочисленными и дорогостоящими, войскам разрешалось грабить захваченные города вместо обычного жалованья; сопротивление грабежу приводило к резне жителей, и свирепость росла от запаха пролитой крови. Тем не менее, жестокость итальянцев в войне намного превзошли вторгшиеся испанцы и французы. Когда французы взяли Капую в 1501 году, говорит Гиччардини, они «учинили великую резню… и женщины всех рангов и качеств, даже те, что были посвящены служению Богу… пали жертвой их похоти или алчности; многие из этих несчастных существ были впоследствии проданы в Риме за небольшую цену».77 — очевидно, христианам. Порабощение военнопленных усиливалось по мере развития войн эпохи Возрождения.

Были случаи прекрасной верности человека человеку, гражданина государству; но в целом развитие хитрости сделало ставку на обман. Генералы продавали себя тому, кто больше заплатит, а затем, в середине кампании, договаривались с врагом о более высокой цене. Правительства тоже меняли сторону в разгар войны, и союзники становились врагами одним росчерком пера. Князья и папы нарушали данные им конспиративные письма;78 правительства соглашались на тайное убийство своих врагов в других государствах.79 Предателей можно было найти в любом городе или лагере: например, Бернардино дель Корте, продавший Франции замок Лодовико; швейцарцы и итальянцы, предавшие Лодовико французам; Франческо Мария делла Ровере, не позволивший своим папским войскам отправиться на помощь папе в 1527 году; Малатеста Бальони, продавший Флоренцию в 1530 году….. По мере того как религиозная вера ослабевала, понятие добра и зла во многих умах заменялось практичностью; а поскольку правительства редко пользовались авторитетом легитимации со временем, привычка подчиняться закону исчезала, и обычай приходилось вытеснять силой. Против тирании правительств единственным средством было тираноубийство.

Коррупция проникала во все отделы администрации. В Сиене финансовое бюро в конце концов пришлось передать в руки святого монаха, поскольку все остальные занимались хищениями. За исключением Венеции, суды были печально известны своей продажностью. В одном из рассказов Саккетти говорится о судье, которого подкупили подарком в виде быка; но противник послал судье корову и теленка и выиграл свое дело.80 Правосудие стоило дорого; беднякам приходилось обходиться без него, и дешевле было убить, чем судиться. Само право продвигалось вперед, но в основном в теории. В Падуе и Болонье, Пизе и Перудже появились знаменитые юристы — Чино да Пистойя, Бартолус из Сассоферрато, Бальдо дельи Убальди, чье новое толкование римского права доминировало в юриспруденции на протяжении двух столетий. Морское и торговое право расширялось по мере роста внешней торговли. Джованни да Леньяно открыл путь для Гроция, написав «Трактат о войне» (1360), самую раннюю из известных работ по военному праву.

Но практика закона была менее совершенной, чем его теория. Хотя полицейская защита жизни и имущества приобретала форму, особенно во Флоренции, она не могла угнаться за преступностью. Адвокаты были нарасхват. Пытки по-прежнему применялись как при допросе свидетелей, так и при допросе обвиняемых. Наказания были варварскими. В Болонье осужденного могли подвесить в клетке к одной из наклонившихся башен и оставить гнить на солнце;81 В Сиене осужденного медленно разрывали на части раскаленными щипцами, привязав к телеге, медленно двигавшейся по улицам;82 в Милане, при хозяине Петрарки Джованни Висконти, заключенных подвергали по частям.83 В начале XVI века появился обычай обрекать заключенных на то, чтобы они тянули тяжелые весла галер; так, корабли Юлия II были укомплектованы галерными рабами, прикованными за ноги.84

На фоне этих варварств мы можем выделить высокое развитие организованной благотворительности. Каждый человек, составивший завещание, оставлял определенную сумму для распределения среди бедняков своего прихода. Поскольку нищих было много, некоторые церкви устраивали эквивалент современных «столовых»; так, церковь Санта-Мария-ин-Кампо-Санто в Риме кормила тринадцать нищих ежедневно, а по понедельникам и пятницам — две тысячи.85 Больницы, лазареты, приюты для неизлечимых больных, для бедных, для сирот, для обездоленных паломников, для исправившихся проституток были многочисленны как в Италии эпохи Возрождения, так и в средневековой Италии. Пистойя и Витербо славились размахом своих благотворительных учреждений. В Мантуе Лодовико Гонзага основал Оспедале Маджоре для ухода за бедняками и немощными и выделял ему три тысячи дукатов в год из государственных средств.86 В Венеции общество, известное как «Пеллегрини», в которое входили Тициан и два Сансовини, оказывало взаимопомощь своим членам, дарило бедным девушкам и занималось другими благотворительными делами. Во Флоренции в 1500 году насчитывалось семьдесят три общественные организации, занимавшиеся благотворительностью. Конфедерация Мизерикордии, основанная в 1244 году, но пришедшая в упадок, была восстановлена в 1475 году; ее членами были миряне, которые посещали больных, занимались другими видами благотворительности и заслужили любовь народа своим мужественным посещением жертв чумы; их молчаливые шествия в черных одеждах до сих пор являются одним из самых впечатляющих зрелищ Флоренции.87 В Венеции существовало аналогичное Братство Сан-Рокко, в Риме — Содатство Долорозы, которому уже 504 года, а кардинал Джулио Медичи основал в 1519 году Братство делла Карита, чтобы заботиться о бедняках, не принадлежащих к классу мендикантов, и обеспечивать достойное погребение обездоленных. Частная благотворительность неучтенных миллионов людей несколько смягчила борьбу человека с человеком, природой и смертью.

На фоне насилия и нечестности, бурной жизни студентов университетов, грубого юмора и доброты крестьян и пролетариев хорошие манеры стали одним из искусств Возрождения. Италия теперь лидировала в Европе в вопросах личной и общественной гигиены, одежды, манер поведения за столом, приготовления пищи, разговоров и отдыха; и во всем этом, кроме одежды, Флоренция претендовала на лидерство. Флоренция патриотично оплакивала грязь других городов, а итальянцы сделали немецкое слово Tedesco синонимом грубости языка и жизни.88 Старая римская привычка часто купаться сохранилась среди образованных классов; зажиточные люди демонстрировали свои наряды и «принимали воды» на различных курортах, а также пили сернистые потоки в качестве ежегодной епитимьи для очищения грехов пищеварения. Мужская одежда была столь же нарядной, как и женская, за исключением украшений: узкие рукава и цветные шланги, а также такие диковинные мешковатые чепцы, какие Рафаэль застал на Кастильоне. Шланги спускались по ногам до поясницы, превращая мужчин в барахтающихся нелепиц; но выше бедер мужчина мог быть элегантным в бархатной тунике, шелковых оборках и рюшах из кружев; даже перчатки и туфли были украшены кружевами. На турнире, устроенном Лоренцо Медичи, его брат Джулиано был одет в одежду стоимостью 8000 дукатов.89

Революция в столовых манерах произошла в пятнадцатом веке, когда вилка все чаще заменяла пальцы при поднесении пищи ко рту. Томас Кориат, путешествуя по Италии около 1600 года, был поражен новым обычаем, «который, — писал он, — не используется ни в одной другой стране, которую я видел во время моих путешествий»; и он принял участие во внедрении этой идеи в Англии.90 Ножи, вилки и ложки были из латуни, иногда из серебра, которое одалживали соседям, готовящим банкет. Трапеза была скромной, за исключением выдающихся случаев или государственных мероприятий; тогда излишества были обязательны. Специи — перец, гвоздика, мускатный орех, корица, можжевельник, имбирь и т. д. — использовались в изобилии для ароматизации пищи и утоления жажды; поэтому каждый хозяин предлагал своим гостям разнообразные вина. Царствование чеснока в Италии можно отнести к 1548 году, но, несомненно, оно началось задолго до этого. Пьянства и обжорства было очень мало; итальянцы эпохи Возрождения, как и более поздние французы, были гурманами, а не обжорами. Когда мужчины ели отдельно от женщин своих семей, они могли пригласить куртизанку или двух, как это сделал Аретино, когда развлекал Тициана. Более осторожные люди украшали трапезу музыкой, поэтическими импровизациями и образованными разговорами.

Искусство беседы — говорить с умом, урбанизмом, вежливостью, ясностью и остроумием — было заново изобретено эпохой Возрождения. Оно было известно в Греции и Риме, а в средневековой Италии — при дворах Фридриха II и Иннокентия III — поддерживалось в шатком состоянии. Теперь во Флоренции Лоренцо, в Урбино Элизабетты, в Риме Льва она снова расцвела: вельможи и их дамы, поэты и философы, полководцы и ученые, художники и музыканты встречались в обществе умов, цитировали известных авторов, время от времени воздавали почести религии, придавали своему языку легкий фантастический оттенок и грелись друг у друга на глазах. Такая беседа вызывала такое восхищение, что многие эссе и трактаты были переведены в диалоговую форму, чтобы придать ей элегантность. В конце концов игра была доведена до крайности; язык и мысли стали слишком дорогими и утонченными; усыпляющий дилетантизм смягчил мужественность. Урбино стал Рамбуйе во Франции, а Мольер напал на les précieuses ridicules как раз вовремя, чтобы спасти искусство хорошего разговора для Франции.

Несмотря на щепетильность немногих, в итальянской речи царила свобода тем и эпитетов, которую сегодня не допускают общественные нравы. Поскольку общие разговоры редко слышали незамужние женщины с хорошим характером, предполагалось, что секс может обсуждаться открыто. Но помимо этого, даже в высших мужских кругах, существовала раскованность в сексуальных шутках, гейская свобода в поэзии, грубая непристойность в драме, которые сегодня кажутся нам менее презентабельными аспектами Ренессанса. Образованные мужчины могли писать непристойные стихи на статуях, утонченный Бембо писал в похвалу Приапу.91 Молодые люди соревновались в непристойности и сквернословии, чтобы доказать свою зрелость. Люди всех сословий приносили великие клятвы и проклятия, часто хуля самые святые имена христианской веры. И все же фразы вежливости никогда не были столь цветистыми, формы обращения никогда не были столь любезными; женщины целовали руку любому близкому другу-мужчине при встрече или расставании, а мужчины целовали руку женщине; подарки постоянно переходили от друга к другу; такт в слове и деле достиг такого развития, которое казалось недостижимым в Северной Европе. Итальянские руководства по манерам стали излюбленными текстами за Альпами.

То же самое можно сказать и об итальянских руководствах по танцам, фехтованию и другим видам отдыха; в сфере отдыха, как и в разговорах и сквернословии, Италия лидировала в христианском мире. Летними вечерами девушки танцевали на площадях Флоренции, и самая грациозная получала серебряную гирлянду; в деревнях юноши и девушки танцевали на зелени. В домах и на официальных балах женщины танцевали с женщинами или мужчинами, а мужчины с мужчинами или женщинами; в любом случае целью была грация. В эпоху Возрождения балет расцвел; к искусствам добавилась поэзия движения.

Карточная игра была даже более популярна, чем танцы; в XV веке она стала манией во всех сословиях; Лев X был ее приверженцем. Часто она была связана с азартными играми; вспомните, как кардинал Раффаэлло Риарио выиграл 14 000 дукатов в двух партиях с сыном Иннокентия VIII. Мужчины также играли в кости, а иногда и заряжали их.92 Это тоже стало страстью, которую законодательство тщетно пыталось умерить. В Венеции азартные игры разорили столько знатных семей, что Совет Десяти дважды запрещал продажу карт и костей и призывал слуг доносить на хозяев, нарушающих эти предписания.93 Монте ди пиета, учрежденная Савонаролой в 1495 году, требовала от заемщиков обещания не играть в азартные игры по крайней мере до тех пор, пока кредит не будет выплачен.94 Оседлые люди задумывались над шахматами и ласкали дорогие наборы; у Джакомо Лоредано в Венеции были шахматные фигуры стоимостью в 5000 дукатов.

У молодых людей были свои особые игры, в основном на открытом воздухе. Итальянцы из высшего сословия обучались верховой езде, владению мечом и копьем, участвовали в турнирах. Для таких состязаний в городах по определенным праздникам отводилось место на площади, обычно удобное для окон и балконов, с которых дамы могли подбадривать своих рыцарей. Поскольку эти бои оказались недостаточно смертоносными, некоторые опрометчивые молодые люди в римском Колизее в 1332 году ввели корриду, в которой участвовал пеший человек, вооруженный только копьем; в этом случае было убито восемнадцать рыцарей, все из старых римских семей, и только одиннадцать быков.95 Подобные состязания время от времени повторялись в Риме и Сиене, но так и не пришлись по вкусу итальянцам. Скачки были более популярны и вызывали энтузиазм и у римлян, и у сиенцев, и у флорентийцев. Охота, соколиная охота, пешие скачки, лодочные регаты, теннис и бокс дополняли виды спорта, и поддерживали индивидуальную форму итальянцев, в то время как коллективная защита городов была возложена на наемников-иностранцев.

В целом это была веселая жизнь, несмотря на все ее трудности и риски, природные и сверхъестественные ужасы. Горожане с удовольствием гуляли или ездили верхом на природу, на берега рек или моря; они выращивали цветы, чтобы украсить свои дома и лица, а на виллах разбивали величественные сады геометрических форм. Церковь была щедра на святые дни, а государство добавляло свои праздники. На венецианских лагунах, на реках Арно в Венеции, Минчио в Мантуе, Тичино в Милане устраивались водные празднества. Или же в особые дни по улицам городов двигались большие процессии с плавсредствами и знаменами, созданными для гильдий художниками с мировым именем; играли оркестры, пели и танцевали красивые девушки, шествовали сановники, а вечером в небо взмывали фейерверки с мимолетными чудесами. В Страстную субботу во Флоренции три кремня, привезенные с Гроба Господня в Иерусалиме, зажигали факел, от которого горела свеча, которую механический голубь на проволоке доносил и запускал фейерверк в Carro или эмблематической государственной машине на пьяцце перед собором. В праздник Тела Христова шествие останавливалось, чтобы послушать кантату в исполнении хора девушек и юношей или увидеть эпизод из Священного Писания или языческой мифологии, разыгранный каким-нибудь братством. Если в город приезжал крупный сановник, его встречали трионфо — процессией с колесницами на манер римского триумфа победоносного полководца. Когда Лев X посетил свою любимую Флоренцию в 1513 году, весь город собрался посмотреть, как его триумфальный автомобиль, украшенный и расписанный Понтормо, проезжает под огромными арками, перекинутыми через центральную улицу; в этой кавалькаде двигались еще семь колесниц, на которых были изображены знаменитые фигуры римской истории; на последней — обнаженный мальчик, покрытый позолотой, представлявший наступление вместе со Львом золотого века; но мальчик вскоре умер от воздействия позолоты.96

Во время карнавала шествующие во Флоренции плавсредства могли символизировать какую-нибудь идею, например Благоразумие, Надежду, Страх, Смерть, или стихии, ветры, времена года, или рассказывать в пантомиме историю Париса и Елены, или Вакха и Ариадны, с песнями, соответствующими каждой сцене; для такого «маскарада» Лоренцо написал свою знаменитую оду юности и радости. В эти карнавальные ночи все, от пастухов до кардиналов, надевали маски, разыгрывали и занимались любовью с той свободой, которая заранее мстила за ограничения Великого поста. В 1512 году, когда Флоренция еще казалась процветающей, но до нежданных несчастий оставалось всего несколько месяцев, Пьеро ди Козимо и Франческо Граначчи разработали для карнавального представления «Маску триумфа смерти»: огромная триумфальная машина, запряженная черными буйволами, была покрыта черной тканью, на которой были нарисованы скелеты и белые кресты; в машине стояла колоссальная фигура Смерти с косой в руке; вокруг него были гробницы, и людоедские фигуры, на черных одеждах которых были нарисованы белые кости, сверкающие в темноте; а позади машины шли фигуры в масках, на черных капюшонах которых были нарисованы головы смерти спереди и сзади. Из могил на машинах поднимались другие фигуры, раскрашенные так, что казались только костями; и эти скелеты распевали песню, напоминая людям, что все должны умереть. Перед машинами и после них ехала кавалькада дряхлых лошадей, на которых лежали тела мертвецов.97 Итак, в самый разгар карнавала Пьеро ди Козимо, вторя Савонароле, произнес свой приговор удовольствиям Италии и предсказал грядущую гибель.

В таких маскарадах и карнавальных праздниках итальянская драма имела одного из своих прародителей. Ведь часто какая-нибудь сцена, как правило, из священной истории, разыгрывалась на одном из поплавков или машин, или на временных сценах в точках маршрута шествия. Но главным источником итальянской драмы была дивозиона — эпизод христианской истории, исполняемый членами какой-либо гильдии, иногда профессиональными игроками, принадлежащими к конфедерации, которая занималась представлением подобных зрелищ. Тексты нескольких divozioni дошли до нас из глубины веков и демонстрируют удивительную драматическую силу: так, Дева Мария, найдя Христа в Иерусалиме, а затем снова потеряв его, судорожно ищет его, взывая: «О мой столь любящий Сын! Сын мой, куда ты пропал? О мой столь милостивый Сын, через какие врата Ты ушел? О мой божественный Сын, ты был так печален, когда покинул меня! Скажи мне, ради Бога, куда, куда ушел мой Сын?»98

В XV веке, особенно во Флоренции, более развитая форма драмы, священное представление (sacra rappresentazione), разыгрывалась в оратории гильдии, трапезной монастыря, в поле или на площади. Сценография этих представлений часто была сложной и изобретательной: небо имитировалось огромными навесами, расписанными звездами; облака представлялись массами шерсти, подвешенными и колышущимися в воздухе; ангелов изображали мальчики, поддерживаемые на металлических рамах, скрытых развевающимися драпировками. Либретто обычно было в стихотворной форме и сопровождалось музыкой на альте или лютне. Лоренцо Медичи и Пульчи были одними из поэтов, писавших слова для таких религиозных пьес. Полициан в своем «Орфее» приспособил форму священного представления к языческой теме.

Тем временем другие составляющие итальянской жизни участвовали в зарождении итальянской драмы. Фарсы, которые издавна разыгрывали в средневековых городах проезжие муммеры, содержали в себе зародыш итальянской комедии. Некоторые игроки преуспели в импровизации диалогов для простых сценариев или сюжетов; эта commedia dell' arte была излюбленным средством итальянского гения сатиры и бурлеска. В таких фарсах традиционные маски или персонажи народной комедии обретали форму и имя: Панталоне, Арлекино, Пульчинелла или Пунчинелло.

Гуманисты внесли свою лепту в комплекс факторов, приведших к появлению драмы, восстановив тексты и организовав постановки древнеримских комедий. Двенадцать пьес Плавта были обнаружены в 1427 году и послужили дополнительным стимулом. В Венеции, Ферраре, Мантуе, Урбино, Сиене, Риме были поставлены комедии Плавта и Теренция, и старая классическая традиция взлетела через века, чтобы вновь сформировать светский театр. В 1486 году «Менахмы» Плавта были впервые представлены на итальянском языке, и переход от античной драмы к ренессансной был полностью подготовлен. К концу XV века религиозная драма утратила свою власть над образованной итальянской аудиторией; языческие сюжеты все чаще заменяли христианские темы; и когда местные драматурги, такие как Биббиена, Макиавелли, Ариосто и Аретино, написали пьесы, они были написаны в ритуальном стиле Плавта, далеком от некогда любимых историй о Марии и Христе. Все старые сцены римской комедии, все поверхностные сюжеты, основанные на ошибке в половой принадлежности, идентификации личности или чине, все персонажи, включая сводников и проституток, которыми Плавт ублажал простаков, вся старая плебейская грубость и грубая игра, вновь появились в этих итальянских комедиях.

Несмотря на сохранение пьес Сенеки и восстановление греческой драмы, трагедия так и не смогла занять достойное место на сцене Ренессанса. Даже высшие классы предпочитали развлекаться, а не углубляться, и холодно смотрели на «Софонисбу» Джана Триссино (1515) и «Розамунду» Джованни Ручеллаи, которая в том же году была представлена в садах Ручеллаи во Флоренции перед Львом X.

Несчастье итальянской комедии заключалось в том, что она обрела форму, когда итальянские нравы находились в самом низу. То, что такие пьесы, как «Каландра» Биббиены и «Мандрагола» Макиавелли, могли удовлетворять вкусы высших слоев итальянского общества, даже в изысканном Урбино, и исполняться перед римскими папами, не вызывая протеста, еще раз показывает, как интеллектуальная свобода может сочетаться с моральной деградацией. Когда с Тридентским собором (1545f) пришла Контрреформация, нравы духовенства и мирян подверглись жесткой цензуре, а комедия эпохи Возрождения была изгнана из увеселительных заведений итальянского общества.

Искупительной чертой итальянской комедии было то, что балеты, пантомимы и концерты представлялись в качестве интермецци между актами. Ведь наряду с самой любовью музыка была главным развлечением и утешением для всех сословий в Италии. Монтень, путешествуя по Тоскане в 1581 году, был «поражен, увидев крестьян с лютнями в руках, а рядом с ними пастухов, читающих наизусть Ариосто»; но это, добавляет он, «то, что мы можем увидеть во всей Италии».99 В живописи эпохи Возрождения есть тысячи изображений людей, играющих музыку, — от ангелов с литаврами у ног Мадонны во время многочисленных коронаций и серафимов Мелоццо до спокойной экзальтации человека за арфой в «Концерте»; обратите внимание на мальчика, которому трудно поверить, что это сам художник, в центре картины Себастьяно дель Пьомбо «Три века человека». Литература также передает картину людей, поющих или играющих музыку в своих домах, на работе, на улице, в музыкальных академиях, монастырях, женских монастырях, церквях, в процессиях, масках, трионфи и представлениях, в религиозных и светских пьесах, в лирических отрывках и интермедиях драм, в таких прогулках, которые Боккаччо представил в «Декамероне». Богатые мужчины держали в своих домах разнообразные музыкальные инструменты и устраивали частные мюзиклы. Женщины организовывали клубы для изучения и исполнения музыки. Италия была помешана на музыке.

Народная песня процветала во все времена, а ученая музыка периодически обновлялась у этого источника; популярные мелодии использовались для сложных мадригалов, для гимнов, даже для пассажей в музыке для мессы. «Во Флоренции, — рассказывает Челлини, — люди были склонны собираться на людных улицах летней ночью, чтобы петь и танцевать».100 Уличные певцы — кантон ди пьяцца — выводили свои грустные или веселые ноты на красивых лютнях; люди собирались, чтобы спеть laudes, хвалебные гимны, Деве Марии перед ее уличными или придорожными святынями; а в Венеции брачные песни доносились до луны из сотни гондол, или горластые влюбленные с надеждой серенировали нерешительных девушек в таинственных тенях лабиринтов каналов. Почти каждый итальянец умел петь, и почти столько же умели петь в простой вертикальной гармонии. Сотни этих популярных песен дошли до нас под живописным названием frottole — маленькие фрукты; обычно короткие, обычно амурные; аранжированные для доминирующего сопрано при поддержке тенора, альта и баса. Если в предыдущие века мелодию «держал» тенор, от которого она и получила свое название, то теперь, в XV веке, воздух несло сопрано, названное так потому, что его музыка была написана выше остальных. Эта партия не нуждалась в женском голосе; чаще всего ее исполнял мальчик или фальцет взрослого мужчины (кастраты появились в папском хоре только в 1562 году).101

Среди образованных людей требовалось значительное знание музыки. Кастильоне требует от своего придворного или кавалера некоторого любительского мастерства в музыке, «которая не только услаждает умы людей, но и много раз укрощает диких зверей».102 Каждый культурный человек должен был читать простую музыку на слух, аккомпанировать себе на каком-нибудь инструменте и участвовать в импровизированном мюзикле.103 Иногда люди присоединялись к баллате, которая включала в себя пение, танцы и инструментальную музыку. После 1400 года в университетах стали предлагать курсы и степени по музыке; существовали сотни музыкальных академий; Витторино да Фельтре основал музыкальную школу в Мантуе около 1425 года; наши «музыкальные консерватории» называются так потому, что в Неаполе многие приюты (консерватории) использовались как музыкальные школы.104 Музыка получила дальнейшее распространение благодаря приспособлению печати к нотной записи; около 1476 года Ульрих Хан напечатал в Риме полный миссал с подвижным шрифтом для нот и строк; а в 1501 году Оттавиано де Петруччи начал в Венеции коммерческое печатание мотетов и фроттоле.

При дворах музыка занимала более видное место, чем любое другое искусство, за исключением тех, что служили личным украшением. Обычно правитель выбирал любимую церковь, хор которой становился предметом его заботы; он платил хорошие суммы, чтобы привлечь в нее лучшие голоса и инструменталистов из Италии, Франции и Бургундии; он обучал новых певцов с детства, как это делал Федериго в Урбино; и он ожидал, что члены хора будут выступать также на его государственных церемониях и придворных празднествах. Гийом Дюфаи из Бургундии в течение четверти века (1419–44) руководил музыкой при дворе Малатеста в Римини и Пезаро, а также в папской капелле в Риме. Галеаццо Мария Сфорца около 1460 года организовал два капелльских хора и привез в них из Франции Жоскена Депре, в то время самого известного композитора в Западной Европе. Когда Лодовико Сфорца принял Леонардо в Милане, он был музыкантом; и следует отметить, что Леонардо сопровождал в пути из Флоренции в Милан Аталанте Мильоротти, знаменитый музыкант и мастер музыкальных инструментов. Еще более известным мастером по изготовлению лир, лютен, органов и клавикордов был Лоренцо Гуснаско из Павии, который сделал Милан одним из своих домов. При дворе Лодовико было много певцов: Нарциссо, Тестагросса, Кордье из Фландрии, Кристофоро Романо, которого целомудренно любила Беатриче. Педро Мария Испанский устраивал концерты во дворце и для публики, а Франкино Гаффури основал и преподавал в знаменитой частной музыкальной школе в Милане. Изабелла д'Эсте была предана музыке, сделала ее главной темой оформления своего внутреннего убранства и сама играла на нескольких инструментах. Заказывая клавикорд у Лоренцо Гуснаско, она указала, что клавиатура должна реагировать на легкое прикосновение, «поскольку наши руки настолько нежны, что мы не сможем хорошо играть, если клавиши будут слишком жесткими».105 При ее дворе жили ведущий лутанист своего времени Маркетто Кара и Бартоломмео Тромбончино, сочинявший столь соблазнительные мадригалы, что, когда он убил свою неверную жену, его не наказали, а отнеслись к этому как к раздору, который вскоре должен был разрешиться.

Наконец соборы и церкви, монастыри и женские монастыри зазвучали музыкой. В Венеции, Болонье, Неаполе, Милане монахини пели вечерню так трогательно, что послушать их стекались толпы народа. Сикст IV организовал знаменитый хор Сикстинской капеллы; Юлий II добавил в соборе Святого Петра capella lulia, или хор Юлианской капеллы, который готовил певцов для Сикстинского хора. Это была вершина музыкального искусства латинского мира в эпоху Возрождения; сюда съезжались величайшие певцы из всех римско-католических стран. Простые песнопения все еще оставались буквой канонического права в церковной музыке; но время от времени в римские хоры проникала ars nova из Франции — форма сложного контрапункта, которая готовилась для Палестрины и Виктории. Когда-то считалось недостойным, чтобы церковный хор сопровождал какой-либо другой музыкальный инструмент, кроме органа; но в шестнадцатом веке появились разнообразные инструменты, чтобы придать церковной музыке изящество и украшение светских представлений. В соборе Святого Марка в Венеции фламандский мастер Адриан Виллерт из Брюгге руководил хорами в течение тридцати пяти лет и подготовил их к таким выступлениям, которым завидовал Рим. Во Флоренции Антонио Скварчалупи организовал школу гармонии, членом которой был и Лоренцо. В течение целого поколения Антонио правил соборным хором, и великий дуомо гремел музыкой, которая утихомиривала все философские сомнения. Леон Баттиста Альберти был сомневающимся, но когда пел хор, он верил:

Все другие виды пения утомляют повторением; только религиозная музыка никогда не надоедает. Я не знаю, как это влияет на других, но на меня самого церковные гимны и псалмы производят именно тот эффект, ради которого они и были задуманы: они успокаивают все душевные волнения и внушают некое невыразимое томление, полное благоговения перед Богом. Какое сердце человека настолько грубо, чтобы не смягчиться, услышав ритмичные взлеты и падения этих голосов, полных и истинных, в каденциях, столь сладостных и гибких? Уверяю вас, я никогда не слушаю… греческие слова (Kyrie eleison), призывающие Бога на помощь в борьбе с нашей человеческой убогостью, без слез. И тогда я задумываюсь о том, какую силу несет с собой музыка, чтобы смягчать и успокаивать нас.106

Несмотря на всю эту популярность, музыка была единственным искусством, в котором Италия отставала от Франции на протяжении большей части эпохи Возрождения. Лишенная папских доходов в результате бегства пап в Авиньон, и с дворами деспотов, все еще культурно незрелыми в четырнадцатом веке, Италия не имела тогда средств и духа для высших классов музыки. Она создавала прекрасные мадригалы (слово неопределенного происхождения), но эти песни, созданные по образцу песен провансальских трубадуров, были положены на музыкальную раму столь строго регламентированной полифонии, что форма погибла от собственной жесткости.

Гордостью музыки треченто в Италии был Франческо Ландини, органист Сан-Лоренцо во Флоренции. Слепой с детства, он стал одним из лучших и самых любимых музыкантов своего времени, заслуженным органистом, лутанистом, композитором, поэтом и философом. Но даже он брал пример с Франции: двести его светских композиций применили к итальянской лирике ars nova, которая поколением раньше захватила Францию. Новое искусство» было вдвойне новым: оно приняло двоичные ритмы, а также тройное время, которое ранее требовалось в церковной музыке, и разработало более сложную и гибкую нотную грамоту. Папа Иоанн XXII, метавший молнии во все стороны, направил одну из них на ars nova как причудливую и вырождающуюся, и его запрет оказал некоторое влияние на развитие музыки в Италии. Однако Иоанн XXII не мог жить вечно, хотя временами это казалось возможным; после его смерти в возрасте девяноста лет (1334) новое искусство восторжествовало в ученой музыке Франции, а вскоре после этого и в Италии.

В Авиньоне французские и фламандские певцы и композиторы составляли папский хор. Когда папство вернулось в Рим, оно привезло с собой большое количество французских, фламандских и голландских композиторов и певцов; и в течение столетия эти чужеземные музыканты и их преемники доминировали в музыке Италии. Уже при Сиксте IV все голоса в папском хоре звучали из-за Альп; в XV веке в придворной музыке царило такое же иностранное господство. Когда Скварциалупи умер (около 1475 года), Лоренцо выбрал голландца Генриха Йсаака, чтобы тот сменил его на посту органиста в соборе Флоренции. Генрих написал музыку к некоторым кантам Карнасиалески и к текстам Полициана, а также научил будущего Льва X любить и даже сочинять французские песни.107 Некоторое время французские шансоны пели в Италии, как когда-то в Италии пели песни трубадуров.

Это вторжение французских музыкантов в Италию, на столетие опередившее вторжение французских армий, произвело к 1520 году революцию в итальянской музыке. Эти люди с севера — и итальянцы, которых они обучали, — были хорошо знакомы с ars nova и применяли ее при переложении на музыку лирической поэзии Италии. В Петрарке, Ариосто, Саннадзаро и Бембо — а позже в Тассо и Гуарини — они нашли восхитительные стихи, взывающие к музыке; в самом деле, разве поэзия всегда не была предназначена для того, чтобы быть если не песней, то хотя бы речитативом? Канцоньере Петрарки уже манила музыкантов; теперь каждая строка его была положена на музыку, некоторые строфы — дюжину раз и более; Петрарка — самый полностью музыкально обработанный поэт в мировой литературе. Или были небольшие тексты неизвестного авторства, но простые и жизнеспособные, которые трогали аккорды каждого сердца и приглашали струны каждого инструмента. Например:

К таким стихам композиторы применяли полную и сложную музыку мотета: полифонию, в которой все четыре части, исполняемые четырьмя или восемью голосами, имели равное значение, а не три части служили одной; и все сложные тонкости контрапункта.* и фуги сплетала четыре независимых ручейка звука в единый поток гармонии. Так возник итальянский мадригал шестнадцатого века — один из самых прекрасных цветов итальянского искусства. Если во времена Данте музыка была служанкой поэзии, то теперь она стала ее полноправным партнером, не заслоняя слов, не затушевывая чувств, а объединяя их музыкой, которая вдвойне будоражила душу и одновременно радовала своим техническим мастерством образованный ум.

Почти все великие композиторы Италии XVI века, даже Палестрина, обращались время от времени к мадригалу. Филипп Вердело, француз, живший в Италии, и Костанца Феста, итальянка, оспаривают честь первыми разработать новую форму между 1520 и 1530 годами; вскоре после них появился Аркадельт — Флеминг в Риме, упомянутый Рабле.109 В Венеции Адриан Вильярт отдыхал от своих обязанностей хормейстера в Сан-Марко и сочинял лучшие мадригалы своего времени.

Обычно мадригал исполнялся без инструментального сопровождения. Музыкальных инструментов было бесчисленное множество, но только орган осмеливался соперничать с человеческим голосом. Инструментальная музыка постепенно развивалась в начале XVI века из музыкальных форм, изначально предназначенных для танцев или хоров; так, паване, сальтарелло и сарабанда превратились из танцевальных аккомпанементов в инструментальные пьесы, отдельные или в сюите; а музыка к мадригалу, исполняемая без песни, стала инструментальной канцоной, далекой прародительницей сонаты,109a и, следовательно, симфонии.

Уже в XIV веке орган был почти так же высоко развит, как и сегодня. Педальная доска появилась в Германии и Низких странах в ту эпоху и вскоре была принята во Франции и Испании; Италия задержалась с ее принятием до шестнадцатого века. К тому времени большинство больших органов имели две или три клавиатуры, с разнообразными стопами и сцепками. Большие церковные органы сами по себе были произведениями искусства, их проектировали, вырезали и расписывали мастера. Та же любовь к форме проявлялась и при создании других музыкальных инструментов. Лютня — любимый домашний инструмент — была сделана из дерева и слоновой кости, по форме напоминала грушу, пронизанную изящными отверстиями для звуков, с грифом, разделенным ладами из серебра или латуни, и заканчивалась колками, повернутыми под прямым углом к грифу. Красивая женщина, щипающая струны лютни, которую она держала на коленях, представляла собой картину, которая приходила в голову многим чувствительным итальянцам. Арфы, цитры, гусли, цимбалы и гитары также были любимы музыкальными пальцами.

Для тех, кто предпочитал скрипку щипкам, существовали скрипки разных размеров, включая теноровую виолу да браччо, которую держали на руке, и басовую виолу да гамба, прислоненную к ноге. Последняя позже превратилась в виолончель, а виола, около 1540 года, в скрипку. Духовые инструменты были менее популярны, чем струнные; Ренессанс возражал против того же, что и Алкивиад, — против создания музыки путем надувания щек; тем не менее существовали флейты и фифы («трубы»), волынки, трубы, рожки, флажолеты и шомпол или гобой. Ударные инструменты — барабаны, таборы, цимбалы, тамбурины, кастаньеты — дополняли ансамбль своей яростью. Все музыкальные инструменты эпохи Возрождения были восточного происхождения, за исключением клавишных, которые были добавлены к другим инструментам, кроме органа, чтобы косвенно ударять или щипать струны. Самым древним из этих клавишных инструментов был клавикорд (clavis — ключ), появившийся в XII веке и переживший сентиментальное воскрешение во времена Баха; здесь струны ударялись маленькими латунными дудочками, управляемыми клавишами. В XVI веке его вытеснил клавицембало или клавесин, струны которого щипали остриями пера или кожи, прикрепленными к деревянным «домкратам», которые поднимались при нажатии на клавиши. Вирджинал был английским, а спинет — итальянским вариантом клавесина.

Все эти инструменты пока были подчинены голосу, и великие виртуозы Ренессанса были певцами. Но во время крещения Альфонсо Феррарского в 1476 году мы слышим о празднике во дворце Скифанойя, на котором был дан концерт с участием сотни трубачей, волынщиков и бубноводов. В XVI веке синьория Флоренции наняла постоянный оркестр музыкантов, одним из которых был Челлини. В этот период стали проводиться концертные выступления на нескольких инструментах, но они по-прежнему были рассчитаны на аристократов. С другой стороны, сольные инструментальные выступления были почти фанатично популярны. Люди ходили в церковь не всегда для того, чтобы помолиться, а чтобы послушать великого органиста вроде Скварчалупи или Орканьи. Когда Пьетро Боно играл на лютне при дворе Борсо в Ферраре, души слушателей, как нам говорят, улетали из этого мира в другой.110 Великие исполнители были счастливыми любимцами своего времени, которые не просили славы у потомков, но получили всю известность перед смертью.

Музыкальная теория отставала от практики на целое поколение: исполнители вводили новшества, профессора их осуждали, потом обсуждали, потом утверждали. Тем временем принципы полифонии, контрапункта и фуги были сформулированы для более удобного обучения и передачи. Главной музыкальной особенностью эпохи Возрождения была не теория и даже не технические достижения, а растущая секуляризация музыки. В шестнадцатом веке уже не религиозная музыка была источником достижений и экспериментов; это была музыка мадригала и суда. Наряду с философией и литературой, отражая языческий аспект искусства Ренессанса и расслабление нравов, музыка Италии XVI века вырвалась из-под церковного контроля и искала вдохновения в поэзии любви; старый конфликт между религией и сексом на время разрешился в триумфе Эроса. Царствование Девы закончилось, началось господство женщины. Но и при том, и при другом правлении музыка была служанкой королевы.

Действительно ли нравы Италии эпохи Возрождения были хуже, чем нравы других стран и времен? Сравнивать трудно, поскольку все свидетельства — это выборка. Век Алкивиада в Афинах демонстрировал много аморальности эпохи Возрождения в сексуальных отношениях и политическом сутяжничестве; там тоже практиковались аборты в больших масштабах и культивировались эрудированные куртизанки; там тоже одновременно раскрепощались интеллект и инстинкты; и, предвосхищая Макиавелли, софисты вроде Фрасибула в «Республике» Платона нападали на мораль как на слабость. Возможно (поскольку в этих вопросах мы ограничены смутными впечатлениями), в классической Греции было меньше частного насилия, чем в Италии эпохи Возрождения, и немного меньше коррупции в религии и политике. В течение целого века римской истории — от Цезаря до Нерона — мы находим большую коррупцию в правительстве и худшее разрушение брака, чем в эпоху Возрождения; но даже в эту эпоху в римском характере оставалось много стоических добродетелей; Цезарь, со всеми его амбивалентными способностями к взяточничеству и любви, все еще был величайшим генералом в нации генералов.

Индивидуализм эпохи Возрождения был еще одной стороной ее интеллектуальной живости, но в морали и политике он не идет ни в какое сравнение с общинным духом Средневековья. Политический обман, предательство и преступления, вероятно, были столь же распространены во Франции, Германии и Англии в XIV и XV веках, как и в Италии, но у этих стран хватило мудрости не создавать Макиавелли, чтобы излагать и разоблачать принципы своего государственного устройства. К северу от Альп нравы, а не мораль, были грубее, чем под ними, за исключением небольшого класса во Франции, примером которого служили шевалье Баярд и Гастон де Фуа — они все еще сохраняли лучшие стороны рыцарства. При равных возможностях французы были столь же искусны в прелюбодеянии, как и итальянцы; обратите внимание, с какой готовностью они приняли сифилис; обратите внимание на сексуальное побоище в баснях; подсчитайте двадцать четыре любовницы герцога Филиппа Бургундского, Аньес Сорель и Дианы де Пуатье французских королей; прочитайте Брантома.

Германия и Англия в XIV и XV веках были слишком бедны, чтобы соперничать с Италией в безнравственности. Поэтому путешественники из этих стран были поражены распущенностью итальянской жизни. Лютер, посетивший Италию в 1511 году, пришел к выводу, что «если ад и существует, то Рим построен на нем; и это я слышал в самом Риме».111 Всем известно потрясенное суждение Роджера Ашама, английского ученого, посетившего Италию около 1550 года:

Однажды я сам был в Италии, но, слава Богу, пробыл там всего девять дней; и все же за это короткое время я увидел в одном городе больше свободы грешить, чем когда-либо слышал в нашем благородном городе Лондоне за девять лет. Я увидел, что там так же свободно грешить, не только без всякого наказания, но и без чьей-либо отметки, как свободно в лондонском городе выбирать без всякой вины, носить ли человеку туфли или пантоколь.112

И он цитирует устоявшуюся пословицу: Inglese Italianato è un diavolo incarnato: «Англичанин-итальянец — это воплощенный дьявол».

Мы знаем о развращенности Италии лучше, чем о развращенности трансальпийской Европы, потому что мы больше знаем об Италии и потому что итальянские миряне не прилагали особых усилий, чтобы скрыть свою безнравственность, и иногда писали книги в ее защиту. Однако Макиавелли, написавший такую книгу, считал Италию «более развращенной, чем все остальные страны; далее идут французы и испанцы»;113 При этом он восхищался немцами и швейцарцами, как все еще обладающими многими мужественными добродетелями Древнего Рима. Мы можем с уверенностью заключить, что Италия была более безнравственной, потому что она была богаче, слабее в управлении и господстве закона и дальше продвинулась в том интеллектуальном развитии, которое обычно способствует моральному освобождению.

Итальянцы предприняли несколько похвальных усилий, чтобы обуздать разврат. Самыми тщетными из этих попыток были правила о ростовщичестве, которые почти в каждом штате запрещали экстравагантность и нескромность в одежде; тщеславие мужчин и женщин с коварным упорством преодолевало периодически проявляемое усердие закона. Папы проповедовали против безнравственности, но в некоторых случаях были подхвачены потоком; их попытки реформировать злоупотребления в Церкви сводились на нет инертностью или корыстными интересами духовенства; они сами редко были такими злыми, какими их когда-то рисовала страстная история, но они больше заботились о восстановлении политической власти папства, чем о восстановлении моральной целостности Церкви. «В наше развращенное время, — говорил Гиччардини, — доброта понтифика заслуживает одобрения, если она не превосходит порочность других людей».114 Доблестные попытки реформ предпринимали великие проповедники того времени, такие как святой Бернардино из Сиены, Роберто да Лечче, Сан Джованни да Капистрано и Савонарола. Их проповеди и их слушатели были частью колорита и характера эпохи. Они обличали порок с яркими подробностями, что способствовало их популярности; они убеждали феодалов отказаться от мести и жить в мире; они побуждали правительства освободить несостоятельных должников и позволить изгнанникам вернуться домой; они возвращали закоренелых грешников к давно заброшенным таинствам.

Даже эти могущественные проповедники не справились с задачей. Инстинкты, сформировавшиеся за сто тысяч лет охоты и дикости, вновь пробились сквозь треснувшую оболочку морали, потерявшей поддержку религиозной веры, авторитета и установленного закона. Великая церковь, которая когда-то управляла королями, больше не могла управлять и очищать себя. Уничтожение политической свободы в каждом государстве притупляло гражданское чувство, которое давало право и облагораживало средневековые коммуны; там, где раньше были граждане, теперь были только индивиды. Отстраненные от управления и пресыщенные богатством, люди предались погоне за удовольствиями, а иноземные вторжения застали их врасплох в объятиях сирен. Города-государства на протяжении двух столетий направляли свои силы, хитрость и вероломство друг против друга; теперь им было невозможно объединиться против общего врага. Проповедники вроде Савонаролы, получив отпор на все мольбы о реформах, призывали небесный суд на Италию и предсказывали гибель Рима и распад Церкви.115 Франция, Испания и Германия, уставшие посылать дань для финансирования войн папских государств и роскоши итальянской жизни, с изумлением и завистью смотрели на полуостров, столь лишенный воли и силы, столь привлекательный по красоте и богатству. Хищные птицы собрались, чтобы полакомиться Италией.

Рис. 47 — Рафаэль и Джулио РОМАНО: Преображение; Галерея Боргезе, Рим PAGE 514

Рис. 48 — Микеланджело Буонарроти: гробница Лоренцо Медичи; новая сакристия, Сан-Лоренцо, Флоренция PAGE 641

Рис. 49 — Тициан: Портрет Аретино; Галерея Фрик, Нью-Йорк PAGE 659

Рис. 50 — Тициан: Портрет Папы Павла III; Музей, Неаполь PAGE 662

Рис. 51 — Тициан: Портрет Папы Павла III; Музей, Неаполь PAGE 662

Рис. 52 — Тициан: Венера Урбинская; дворец Питти, Флоренция PAGE 662

Рис. 53 — Тициан: Портрет молодого англичанина; Дворец Питти, Флоренция PAGE 666

Рис. 54 — Тициан: Автопортрет; Прадо, Мадрид PAGE 666

Рис. 55 — Тинторетто: Чудо Святого Марка; Академия, Венеция PAGE 670

Рис. 56 — Тинторетто: Представление Богородицы; Санта Мария дельи Орто, Венеция PAGE 671

Рис. 57 — Паоло Веронезе: автопортрет; Галерея Уффици, Флоренция PAGE 681

Рис. 58 — PAOLO VERONESE: Портрет Даниэле Барбаро; Дворец Питти, Флоренция PAGE 679

Рис. 59 — PAOLO VERONESE: The Rape of Europa; Метрополитен-музей, Нью-Йорк PAGE 680

Рис. 60 — PAOLO VERONESE: Марс и Венера; Метрополитен-музей, Нью-Йорк PAGE 680

Рис. 61 — Даниэле да Вольтерра: Бюст Микеланджело Буонарроти; Национальный музей, Флоренция PAGE 721

Вспомните положение Италии в 1494 году. Города-государства выросли благодаря появлению среднего класса, обогатившегося за счет развития и управления торговлей и промышленностью. Они утратили свободу общин из-за неспособности полудемократических правительств поддерживать порядок в условиях междоусобной вражды и конфликтов классов. Их экономика оставалась локальной, даже когда их флоты и товары доходили до дальних портов. Они конкурировали друг с другом более ожесточенно, чем с иностранными государствами; они не оказывали согласованного сопротивления экспансии французской, немецкой и испанской торговли в регионы, где когда-то господствовала Италия. Хотя Италия родила человека, который заново открыл Америку, именно Испания финансировала его; торговля шла по его следам, золото сопровождало его возвращение; атлантические страны процветали, а Средиземноморье перестало быть излюбленным местом экономической жизни белого человека. Португалия отправляла корабли вокруг Африки в Индию и Китай, избегая мусульманских препятствий на Ближнем и Среднем Востоке; даже немцы отправляли корабли через устья Рейна, а не через Альпы в Италию. Страны, которые в течение столетия покупали итальянские шерстяные изделия, теперь производили свои собственные; страны, которые платили проценты итальянским банкирам, теперь кормили своих собственных финансистов. Десятины, аннаты, пенсы Петра, платежи за индульгенции и монеты паломников были теперь главным экономическим вкладом трансальпийской Европы в Италию; и вскоре треть Европы перенаправит этот поток. В это поколение, когда накопленное богатство Италии возносило ее города к их высшему блеску и искусству, Италия была экономически обречена.

Она была обречена и в политическом плане. Пока она оставалась разделенной на враждующие экономики и государства, развитие национальной экономики было убедительным и финансировало, в других европейских обществах, переход от феодальных княжеств к монархическому государству. Франция объединилась при Людовике XI, превратив баронов в придворных, а мещан в патриотов; Испания объединилась, женив Фердинанда Арагонского на Изабелле Кастильской, завоевав Гранаду и скрепив религиозное единство кровью; Англия объединилась при Генрихе VII; а Германия, хотя и была почти такой же раздробленной, как Италия, признавала одного короля и императора и время от времени давала ему деньги и солдат для войны с тем или иным итальянским государством. Англия, Франция, Испания и Германия создали национальные армии из своего народа, а их аристократия обеспечивала кавалерию и руководство; итальянские города располагали небольшими отрядами наемников, которых вдохновлял только грабеж, возглавляли купленные кондотьеры и которые не желали терпеть смертельные раны. Потребовалось всего одно сражение, чтобы показать Европе беззащитность Италии.

Половина европейских дворов теперь кипела дипломатическими интригами по поводу того, кто должен захватить сливу. Первой на это право претендовала Франция, и на то было много оснований. Джангалеаццо Висконти отдал свою дочь Валентину замуж (1387) за Людовика, первого герцога Орлеанского, и в качестве платы за эту утешительную связь с королевской семьей признал ее право и право ее потомков по мужской линии наследовать Миланское герцогство в случае, если его прямая мужская линия прервется; что и произошло, когда Филиппо Мария Висконти умер (1447). Его зять, Франческо Сфорца, занял Милан по праву своей жены Бьянки, дочери Филиппо Марии; но Карл, герцог Орлеанский, претендовал на Милан как сын Валентины, осудил Сфорцу как узурпатора и объявил о своем намерении, когда представится возможность, присвоить себе итальянское княжество.

Более того, говорили французы, Карл, герцог Анжуйский, получил Неаполитанское королевство от папы Урбана IV (1266) в награду за защиту папства от королей Гогенштауфенов; Жанна II завещала королевство Рене Анжуйскому (1435); Альфонсо I Арагонский претендовал на него, временно усыновив его как своего сына, и силой утвердил Арагонский дом на неаполитанском троне. Рене пытался вернуть королевство, но безуспешно; его законное право на него перешло после его смерти к Людовику XI, королю Франции; а в 1482 году Сикст IV, враждуя с Неаполем, пригласил Людовика прийти и завоевать Неаполь, «который, — сказал папа, — принадлежит ему». Примерно в это время Венеция, на которую давила в войне лига итальянских государств, в отчаянии обратилась к Людовику с просьбой напасть либо на Неаполь, либо на Милан, а лучше на оба. Людовик был занят объединением Франции; но его сын Карл VIII унаследовал притязания на Неаполь, прислушался к анжуйско-неаполитанским изгнанникам при своем дворе, заметил, что корона Неаполя соединяется с короной Сицилии, которая несет с собой корону Иерусалима; он задумал, или ему продали, грандиозную идею захватить Неаполь и Сицилию, получить себя королем Иерусалима, а затем возглавить крестовый поход против турок. В 1489 году Иннокентий VIII, поссорившись с Неаполем, предложил Карлу королевство, если тот придет и возьмет его. Александр VI (1494) запретил Карлу под страхом отлучения от церкви переходить Альпы; но враг Александра, кардинал Джулиано делла Ровере, который позже, как Юлий II, будет воевать, чтобы изгнать французов из Италии, приехал к Карлу в Лион и призвал его вторгнуться в Италию и свергнуть Александра. Савонарола добавил еще одно приглашение, надеясь, что Карл свергнет Пьеро Медичи во Флоренции и Александра в Риме; и многие флорентийцы приняли предложение монаха. Наконец, Лодовико Миланский, опасаясь нападения со стороны Неаполя, предложил Карлу беспрепятственный проход через миланскую территорию в случае, если Карл предпримет кампанию против Неаполя.

Воодушевленный получением половины Италии, Карл приготовился к вторжению. Для защиты своих флангов он уступил Артуа и Франш-Конте Максимилиану Австрийскому, Руссильон и Сердань — Фердинанду Испанскому, а также выплатил большую сумму Генриху VII за отказ от английских претензий на Бретань. В марте 1494 года он собрал свою армию в Лионе: 18 000 кавалерии, 22 000 пехоты. Флот был послан, чтобы обезопасить Геную для Франции; 8 сентября он отвоевал Рапалло у высадившихся там неаполитанских войск; безудержная кровожадность этого первого столкновения потрясла Италию, привыкшую к разумной резне. В том же месяце Карл со своей армией перешел Альпы и остановился в Асти. Лодовико Миланский и Эрколе Феррарский вышли ему навстречу, и Лодовико одолжил ему денег. Карл нарушил график, заболев оспой. Выздоровев, он повел свои войска через Милан в Тоскану. Флорентийские пограничные крепости Сарзана и Пьетрасанта могли бы оказать ему сопротивление, но Пьеро Медичи лично прибыл, чтобы сдать их, а также Пизу и Ливорно. 17 ноября Карл и половина его армии прошли парадом по Флоренции; жители восхищались беспрецедентной кавалькадой, ворчали на мелкие кражи солдат, но с облегчением отмечали, что те воздерживались от изнасилований. В декабре Карл двинулся к Риму.

Мы уже рассматривали встречу короля и папы с точки зрения Александра. Карл вел себя сдержанно: он попросил лишь свободного прохода через Лаций для своей армии, опеки над папским пленником Джемом (которого можно было бы использовать как претендента и союзника в кампании против турок) и компании Цезаря Борджиа в качестве заложника. Александр согласился; армия двинулась на юг (25 января 1495 года), Борджиа вскоре сбежал, и Александр мог свободно реформировать линию своей дипломатии.

22 февраля Карл с несокрушимым триумфом въехал в Неаполь под балдахином из золотой ткани, который несли четыре неаполитанских дворянина, и был встречен ликованием населения. В знак признательности он снизил налоги и помиловал тех, кто противился его приходу; по просьбе баронов, управлявших внутренними районами, он признал институт рабства. Считая себя в безопасности, он расслабился, чтобы насладиться климатом и пейзажами; он с восторгом писал герцогу Бурбонскому, описывая сады, среди которых он теперь жил, не хватало только Евы, чтобы стать раем; он восхищался архитектурой, скульптурой и живописью города и планировал взять с собой во Францию подборку итальянских художников; тем временем он отправил во Францию партию украденных предметов искусства. Неаполь так очаровал его, что он забыл об Иерусалиме и своем крестовом походе.

Пока он бездельничал в Неаполе, а его армия наслаждалась уличными женщинами и тушеным мясом и подхватывала или распространяла «французскую болезнь», за его спиной организовывались неприятности. Неаполитанские дворяне, вместо того чтобы получить вознаграждение за помощь в свержении своего короля, во многих случаях были лишены своих поместий в пользу бывших анжуйских владельцев или для уплаты долгов Карла его слугам; все государственные должности были отданы французам, и от них нельзя было получить ничего, кроме взяток, оскорбительно превышающих неаполитанские обычаи; Оккупационная армия добавила к этому оскорбление открытым презрением к итальянскому народу; за несколько месяцев французы истощили свой прием и заслужили ненависть, которая с ожесточенным терпением ждала возможности изгнать захватчиков.

31 марта 1495 года стойкий Александр, раскаявшийся Лодовико, разгневанный Фердинанд, ревнивый Максимилиан, осторожный сенат Венеции объединились в лигу для совместной защиты Италии. Королю Карлу, шествовавшему по Неаполю со скипетром в одной руке и шаром — предположительно, глобусом — в другой, потребовался месяц, чтобы понять, что новый союз собирает против него армию. 21 мая он оставил Неаполь на попечение своего кузена, графа Монпансье, и повел половину своей армии на север. В Форново, на реке Таро, на территории Пармы, его 10-тысячное войско обнаружило, что путь им преградила 40-тысячная армия союзников под командованием Джанфранческо Гонзага, маркиза Мантуи. Там, 5 июля 1495 года, произошло первое настоящее испытание французского и итальянского оружия и тактики. Гонзага, хотя и сам сражался храбро, неправильно распорядился своими силами, так что в битве участвовала лишь половина из них; итальянцы не были морально готовы к сражению с воинами, не дающими сдачи, и многие из них бежали; шевалье де Байяр, двадцатилетний юноша, явил своим людям вдохновляющий пример безрассудной храбрости, и даже король сражался доблестно. Сражение было нерешительным; обе стороны претендовали на победу; французы потеряли свой обоз, но остались хозяевами поля; и ночью они беспрепятственно продвигались к Асти, где их ждал Луи, третий герцог Орлеанский, с подкреплением. В октябре Карл, с испорченной репутацией, но с целой кожей, вернулся во Францию.

Территориальные результаты вторжения были незначительными. Гонсало, «Великий капитан», изгнал французов из Неаполя и Калабрии и восстановил арагонскую династию в лице Федериго III (1496). Косвенные результаты вторжения были бесконечны. Оно доказало превосходство национальной армии над наемными войсками. Швейцарские наемники были временным исключением; вооруженные пиками длиной в восемнадцать футов и сформированные в сплошные батальоны, которые представляли собой обескураживающий «еж» для наступающей кавалерии, они были обречены на множество побед; но вскоре, при Мариньяно (1515), непобедимости этой возрожденной македонской фаланги положит конец усовершенствованная артиллерия. Вероятно, именно в этой войне пушки впервые были установлены на повозки, позволявшие легко изменять их направление и дальность стрельбы;2 Эти повозки запрягались лошадьми, а не волами (как до сих пор в Италии); и французы привели в бой, говорит Гиччардини, такое количество «полевых и таранных орудий, какого Италия еще никогда не видела».3 Французские рыцари, потомки героев Фруассара, великолепно сражались при Форново; но и рыцари вскоре уступили пушкам. В Средние века искусство защиты опережало средства нападения и препятствовало войне; теперь же нападение побеждало защиту, и война становилась все кровопролитнее. До этого войны в Италии почти не привлекали людей, и страдали скорее их поля, чем их жизни; теперь же им предстояло увидеть всю Италию разоренной и испепеленной. В этот год войны швейцарцы узнали, насколько плодородны равнины Ломбардии; в будущем они будут неоднократно вторгаться туда. Французы узнали, что Италия разделена на части, которые ждут своего завоевателя. Карл VIII погряз в любовных утехах и почти перестал думать о Неаполе, но его двоюродный брат и наследник был из более прочного материала. Людовик XII повторит попытку.

Максимилиан, «король римлян», то есть германцев, обеспечил передышку. Его тревожила мысль о том, что его великий враг, Франция, может усилиться и обойти его, захватив Италию; он слышал, как богата, справедлива и слаба эта земля, еще не ставшая страной, а всего лишь полуостровом. У него тоже были претензии на Италию; технически города Ломбардии все еще оставались императорскими вотчинами, и он, глава Священной Римской империи, мог законно отдать их кому пожелает; в самом деле, разве Лодовико не подкупил его, флоринами и еще одной бьянкой, чтобы он передал ему герцогство Миланское? Более того, многие итальянцы приглашали его: и Лодовико, и Венеция призывали его (1496) вступить в Италию и помочь им противостоять угрожающему повторению французского нападения. Максимилиан прибыл с горсткой войск; венецианская хитрость убедила его напасть на Ливорно, последний выход Флоренции на Средиземное море, и таким образом ослабить Флоренцию, все еще состоявшую в союзе с Францией и постоянно соперничавшую с Венецией. Кампания Максимилиана провалилась из-за недостаточной координации и поддержки, и он вернулся в Германию лишь немного более мудрым человеком (декабрь 1496 года).

В 1498 году герцог Орлеанский стал Людовиком XII. Будучи внуком Валентины Висконти, он не забыл о притязаниях своей семьи на Милан; а будучи двоюродным братом Карла VIII, он унаследовал притязания Анжу на Неаполь. В день своей коронации он принял, помимо прочего, титулы герцога Миланского, короля Неаполя и Сицилии и императора Иерусалима. Чтобы расчистить себе путь, он возобновил мирный договор с Англией и заключил еще один с Испанией. Пообещав ей Кремону и земли к востоку от Адды, он заманил Венецию подписать с ним союз «с целью ведения общей войны против миланского герцога Лодовико Сфорца и против всех, кроме господина папы Римского, с целью возвращения христианскому королю… миланского герцогства как его законной и старой вотчины».4 Месяц спустя (март 1499 г.) он заключил соглашение со швейцарскими кантонами о поставке ему солдат в обмен на ежегодную субсидию в 20 000 флоринов. В мае он привлек к союзу Александра VI, подарив Цезарю Борджиа французскую невесту королевской крови, герцогство Валентинуа и обещание помощи в отвоевании папских земель для папства. Лодовико почувствовал себя беспомощным против такой коалиции; он бежал в Австрию; через три недели его герцогство исчезло в королевствах Венеции и Франции; 6 октября 1499 года Людовик с триумфом вошел в Милан, приветствуемый почти всей Италией, кроме Неаполя.

Действительно, вся Италия, кроме Венеции и Неаполя, теперь находилась под французским господством или влиянием. Мантуя, Феррара и Болонья поспешили подчиниться. Флоренция цеплялась за союз с Францией как за единственную защиту от Цезаря Борджиа. Фердинанд Испанский, столь тесно связанный с арагонской династией в Неаполе, заключил в Гранаде (11 ноября 1500 года) тайный договор с представителями Людовика о совместном завоевании всей Италии к югу от папских земель. Александр VI, нуждаясь в помощи Франции в отвоевании этих государств, пошел на сотрудничество, издав буллу, которая низложила Федериго III Неаполитанского и подтвердила раздел королевства между Францией и Испанией.

В июле 1501 года французская армия под командованием шотландца Стюарта д'Обиньи, Цезаря Борджиа и предательского фаворита Лодовико Франческо ди Сан-Северино прошла по Италии до Капуи, взяла и разграбила ее, а затем двинулась на Неаполь. Федериго, покинутый всеми, уступил город французам в обмен на удобное убежище и ренту во Франции. Тем временем великий капитан Гонсало де Кордова завоевал Калабрию и Апулию для Фердинанда и Изабеллы, а сын Федериго Ферранте, сдавший Таранто после того, как Гонсало пообещал ему свободу, был отправлен в качестве пленника в Испанию по требованию Фердинанда. Когда испанская армия столкнулась с французской на границах Апулии и Абруцци, возникли споры о пограничной линии между двумя грабежами; и к облегчению Александра Испания и Франция вступили в войну из-за точного раздела трофеев (июль 1502 года). «Если бы Господь не посеял раздор между Францией и Испанией, — сказал папа венецианскому послу, — где бы мы были?»5

Некоторое время удача в новой войне благоприятствовала французам. Войска д'Обиньи захватили почти всю южную Италию, а Гонсало запер свои войска в укрепленном городе Барлетта. Там средневековый инцидент скрасил мрачную войну (13 февраля 1503 года). Возмущенный замечанием французского офицера о том, что итальянцы — слабоумный и подлый народ, командир итальянского полка в испанской армии вызвал тринадцать французов на бой с тринадцатью итальянцами. Было принято решение, война была прервана, и враждующие армии стояли как зрители, пока двадцать шесть бойцов сражались, пока все тринадцать французов не были выведены из строя и взяты в плен. Гонсало, с испанским рыцарством, которое часто соперничало с испанской жестокостью, заплатил из своего кармана выкуп за пленных и отправил их обратно в свою армию.6

Этот инцидент поднял боевой дух войск Великого капитана; они выступили из Барлетты, разбили и рассеяли осаждающих и снова нанесли поражение французам при Чериньоле. 16 мая 1503 года Гонсало без сопротивления вошел в Неаполь и был принят населением, которое всегда с радостью приветствует победителя. Людовик XII послал против Гонсало другую армию; он встретил ее на берегах Гарильяно и разбил (29 декабря 1503 года); в этой битве Пьеро Медичи, бежавший с французами, был утоплен. Гонсало осадил Гаэту, последний оплот французов на юге Италии. Он предложил им щедрые условия, которые они вскоре приняли (1 января 1504 года); а верность, с которой он придерживался этих условий после того, как французы были разоружены, заставила их — пораженных столь значительным нарушением прецедентов — назвать его le gentil capitaine.7 По договору в Блуа (1505) Людовик сохранил лицо, передав свои неаполитанские права своей родственнице Жермене де Фуа, которая, однако, должна была выйти замуж за овдовевшего Фердинанда и принести Неаполь ему в качестве приданого. Неаполитанская и Сицилийская короны были добавлены к тем, что уже были на ненасытной голове Фердинанда; и впоследствии, до 1707 года, Неаполитанское королевство оставалось уделом Испании.

Италия теперь наполовину принадлежала иностранцам: южная Италия принадлежала Испании; северо-западная Италия от Генуи через Милан до окрестностей Кремоны находилась во власти Франции; мелкие княжества приняли французское влияние; только Венеция и папство были сравнительно независимы, и они периодически воевали за города Романьи. Венеция жаждала получить дополнительные материковые рынки и ресурсы взамен тех, что были потеряны турками или которым угрожали атлантические пути в Индию; она воспользовалась смертью Александра и болезнью Цезаря Борджиа, чтобы захватить Фаэнцу, Равенну и Римини; Юлий II предложил вернуть их себе. В 1504 году он убедил Людовика и Максимилиана прекратить свои нехристианские распри и присоединиться к нему, чтобы напасть на Венецию и разделить между собой венецианские владения на материке.8 Дух Максимилиана был готов, но его казна была слаба, и из заговора ничего не вышло. Юлий продолжал попытки.

10 декабря 1508 года в Камбрее против Венеции был организован грандиозный заговор. Император Максимилиан присоединился к нему, потому что Венеция вывела из-под императорского контроля Горицу, Триест, Порденоне и Фиуме, потому что Венеция игнорировала его императорские права на Верону и Падую, и потому что Венеция отказала ему и его маленькой армии в свободном проходе в Рим для папской коронации, на которую он положил свое сердце. Людовик XII присоединился к Лиге, потому что между Францией и Венецией возникли разногласия по поводу раздела Северной Италии. Фердинанд Испанский присоединился к ней, потому что Венеция настаивала на сохранении Бриндизи, Отранто и других апулийских портов, которые на протяжении веков были частью Неаполитанского королевства, но были захвачены Венецией во время неаполитанских волнений в 1495 году. Юлий присоединился к Лиге (1509), потому что Венеция не только отказалась эвакуировать Романьи, но и не скрывала своего стремления приобрести Феррару — признанную папскую вотчину. Теперь европейские державы планировали поглотить все материковые владения Венеции: Испания должна была вернуть свои города на Адриатике, папа — Романьи, Максимилиан — Падую, Виченцу, Тревизо, Фриули и Верону, Людовик — Бергамо, Брешию, Крему, Кремону и долину реки Адды. Если бы план удался, Италия перестала бы существовать; Франция и Германия дошли бы до По, Испания — почти до Тибра; папские государства оказались бы беспомощно зажаты; венецианский оплот против турок был бы уничтожен. В этом кризисе ни одно итальянское государство не предложило Венеции помощи; она спровоцировала почти всех их своей жадностью; Феррара, обоснованно подозревавшая ее, присоединилась к Лиге. Благородный Гонсало, грубо отставленный Фердинандом, предложил Венеции свои услуги в качестве генерала; сенат не посмел согласиться, поскольку единственная надежда на выживание заключалась в том, чтобы отрывать от Лиги одного союзника за другим.

Венеция заслуживала сочувствия только потому, что в одиночку противостояла огромной силе, и потому, что ее преданные богачи и призванные бедняки с невероятной настойчивостью боролись за пиррову победу. Сенат предложил папе вернуть Фаэнцу и Римини, но разгневанный Юлий ответил на это отлучением от церкви и отправил свои войска отвоевывать города Романьи, пока французское наступление вынуждало Венецию сосредоточить силы в Ломбардии. При Аньяделло французы разбили венецианцев в одном из самых кровопролитных сражений эпохи Возрождения (14 мая 1509 года); в этот день погибло шесть тысяч человек. Отчаявшаяся синьория отозвала оставшиеся войска в Венецию, позволила французам занять всю Ломбардию, эвакуировала Апулию и Романьи, призналась Вероне, Виченце и Падуе, что больше не может их защищать, и предоставила им полную свободу сдаться императору или сопротивляться ему по своему усмотрению. Максимилиан прибыл с самой большой армией — около 36 000 человек, — которую еще не видели в этих краях, и осадил Падую. Окрестные крестьяне доставляли его людям все возможные неприятности; падуанцы сражались с храбростью, свидетельствующей о хорошем управлении, которым они пользовались под властью Венеции. Максимилиан, нетерпеливый и вечно стесненный в средствах, с отвращением удалился в Тироль; Юлий внезапно приказал своим войскам снять осаду; Падуя и Виченца добровольно вернулись под контроль венецианцев. Людовик XII, получив свою долю трофеев, распустил свою армию.

К этому времени Юлий понял, что полная победа Лиги обернется поражением для папства, так как оставит папу на милость северных держав, среди которых уже начала заявлять о себе Реформация. Когда Венеция вновь предложила ему все, что он мог попросить, он, «поклявшись, что никогда не согласится, согласился» (1510). Отвоевав то, что он считал справедливой собственностью Церкви, он мог направить ярость своего духа против французов, которые, контролируя Ломбардию и Тоскану, были теперь неприятными соседями папских государств. В Мирандоле он поклялся никогда не бриться, пока не изгонит французов из Италии; так выросла величественная борода на портрете Рафаэля. Теперь Папа подарил Италии, слишком поздно, волнующий девиз: «Fuori i barbari!» — «Прочь варваров!». В октябре 1511 года он заключил «Лигу Священного союза» с Венецией и Испанией; вскоре он привлек к ней Швейцарию и Англию. К концу января 1512 года Венеция отвоевала Брешию и Бергамо при радостном содействии жителей. Франция держала большую часть своих войск дома, чтобы противостоять возможному вторжению со стороны Англии и Испании.

Один французский отряд остался в Италии, под командованием лихого и любезного юноши двадцати двух лет. Возмущенный бездействием, Гастон де Фуа повел эту армию сначала на помощь осажденной Болонье, затем нанести поражение венецианцам у Изола делла Скала, затем вновь захватить Брешию и, наконец, одержать блестящую, но дорогостоящую победу под Равенной (11 апреля 1512 года). Около 20 000 трупов усеяли поле битвы, а сам Гастон, сражаясь на фронте, получил смертельные раны.

Юлий восстановил с помощью переговоров то, что было потеряно оружием. Он убедил Максимилиана подписать перемирие с Венецией, присоединиться к союзу против Франции и отозвать 4000 немецких солдат, которые входили в состав французской армии. По его настоянию швейцарцы отправились в Ломбардию с 20 000 человек. Французские войска, ослабленные победой и потерей немецкого контингента, отступили перед сходящейся массой швейцарских, венецианских и испанских солдат и отступили к Альпам, оставив неэффективные гарнизоны в Брешии, Кремоне, Милане и Генуе. Из, казалось бы, полной катастрофы «Священный союз» через два месяца после битвы при Равенне с помощью папской дипломатии вытеснил французов с итальянской земли, и Юлий был провозглашен освободителем Италии.

На Мантуанском конгрессе (август 1512 года) победители разделили добычу. По настоянию Юлия Милан был отдан Массимилиано Сфорца, роду Лодовико; Швейцария получила Лугано и территорию в верховьях Лаго-Маджоре; Флоренция была вынуждена восстановить Медичи; папа вернул себе все папские государства, завоеванные Борджиа, а также приобрел Парму, Пьяченцу, Модену и Реджио; только Феррара по-прежнему ускользала от папской власти. Но Юлий оставил много проблем своему преемнику. Он так и не изгнал иностранцев: швейцарцы удерживали Милан в качестве охраны Сфорца, император требовал в награду Виченцу и Верону, а Фердинанд Католик, самый хитрый торговец из всех, укрепил власть Испании в Южной Италии. Только французская власть казалась законченной в Италии. Людовик XII послал еще одну армию, чтобы взять Милан, но она была разбита швейцарцами при Новаре с потерей восьми тысяч французов (июнь 1513 года). Когда Людовик умер (1515), от его некогда обширной итальянской империи не осталось ничего, кроме шаткого плацдарма в Генуе.

Но Франциск I предложил вернуть все это. Более того (уверяет Брантом), он слышал, что синьора Клериче Миланская — самая красивая женщина в Италии, и он страстно желал ее.9 В августе 1515 года он повел через новый альпийский перевал 40 000 человек — самую большую армию, которую еще не видели в этих походах. Швейцарцы вышли навстречу; в Мариньяно, в нескольких милях от Милана, в течение двух дней (13–14 сентября 1515 года) шла яростная битва; сам Франциск сражался, как Роланд, и был посвящен в рыцари на месте шевалье де Байяром; швейцарцы оставили на поле боя 13 000 убитых; они и Сфорца оставили Милан, и город снова стал призом Франции.

Советники Льва X, колеблясь, спросили совета у Макиавелли. Он предостерег от нейтралитета между королем и императором на том основании, что папство окажется столь же беспомощным перед победителем, как если бы оно принимало участие; и рекомендовал заключить антанту с Францией как меньшее из двух зол.10 Лев так и сделал, и 11 декабря 1515 года Франциск и Папа встретились в Болонье, чтобы договориться об условиях согласия. Швейцарцы подписали аналогичный мир с Францией; испанцы отступили в Неаполь; император, вновь потерпев неудачу, сдал Верону Венеции. Так закончились (1516) войны Камбрейской лиги, в которых партнеры менялись, как в танце, и последнее положение дел было по сути таким же, как и первое, и ничего не было решено, кроме того, что Италия должна была стать полем боя, на котором великие державы будут вести дуэль за дуэлью за господство над Европой. Папство уступило Франции Парму и Пьяченцу; Венеция отвоевала свои владения в Северной Италии, но была истощена финансово. Италия была опустошена, но искусство и литература продолжали процветать, то ли под влиянием трагических событий, то ли благодаря импульсу процветающего прошлого. Худшее было еще впереди.

На конференции в Болонье престиж и дипломатия столкнулись с дерзостью и силой. Красивый молодой король, великолепный в плаще с золотой тесьмой и мехами зибелина, пришел с победой на плечах и армиями за спиной, желая поглотить всю Италию, оставив Папу лишь в качестве полицейского; против этого у Льва не было ничего, кроме блеска его должности и хитрости Медичи. Если Лев впоследствии играл в короля против императора, неуловимо шарахался из стороны в сторону и одновременно подписывал договоры с одним против другого, мы не должны быть слишком праведными по этому поводу; у него не было другого оружия, которым он мог бы воспользоваться, и у него было наследие Церкви, которое он должен был защищать. Его противники также использовали это оружие, помимо полков и артиллерии.

Тайные соглашения, заключенные на этой встрече, остаются тайной и по сей день. Очевидно, Франциск пытался привлечь Льва к союзу с ним против Испании; Лев попросил время, чтобы обдумать это — дипломатический способ сказать «нет»; это противоречило вековой политике Церкви — позволить папским государствам быть скованными одной державой как на севере, так и на юге.11 Единственным определенным результатом Конкордата 1516 года стала отмена Прагматической санкции Буржа. Эта санкция (1438 г.) утверждала верховенство власти генерального собора над властью пап и давала французскому королю право назначать на все главные церковные должности во Франции. Франциск согласился отменить санкцию при условии сохранения королевского права назначать; Лев согласился. Это может показаться поражением Папы; но, соглашаясь, Лев лишь принимал обычай, веками существовавший во Франции; и, не планируя этого, он соединял церковь и государство во Франции таким образом, что у французской монархии не оставалось никаких фискальных оснований для поддержки Реформации. Тем временем он положил конец длительному конфликту между Францией и папством по поводу относительной власти соборов и пап.

Конференция завершилась тем, что французские лидеры попросили прощения у Льва за то, что воевали против его предшественника. «Святой отец, — сказал Франциск, — вы не должны удивляться тому, что мы были такими врагами Юлию II, поскольку он всегда был для нас самым большим врагом; настолько, что в наше время мы не встречали более грозного противника. Ведь на самом деле он был превосходным полководцем, и из него получился бы гораздо лучший генерал, чем папа».12 Лев дал всем этим отважным кающимся отпущение грехов и благословение, и они закончили тем, что почти целовали его ноги.13

Франциск вернулся во Францию под ореолом славы и некоторое время довольствовался Венерой и ртутью. После смерти Фердинанда II (1516 год) французский король снова задумал завоевать Неаполь, возможно, в качестве славного средства борьбы с избыточным населением Франции. Тем не менее он подписал мирный договор с внуком Фердинанда Карлом I, новым королем Арагона, Кастилии, Неаполя и Сицилии. Но когда Максимилиан умер (1519), а его внук Карл был выдвинут в качестве преемника на посту главы Священной Римской империи, Франциск счел себя более подходящим для роли императора, чем девятнадцатилетний король Испании, и активно добивался избрания. Лев снова оказался в опасном положении. Он предпочел бы поддержать Франциска, поскольку предвидел, что объединение Неаполя, Испании, Германии, Австрии и Нидерландов под одной властью даст этому правителю такой перевес в территории, богатстве и людях, что разрушит баланс сил, который до сих пор защищал папские государства. И все же избрание Карла в противовес папской оппозиции оттолкнуло бы нового императора именно тогда, когда его помощь была жизненно необходима для подавления протестантского восстания. Лев слишком долго колебался, чтобы заявить о своем влиянии; Карл I был избран императором и стал Карлом V. Все еще играя в баланс сил, папа предложил Франциску союз; когда король в свою очередь заколебался, Лев неожиданно подписал соглашение с Карлом (8 мая 1521 года). Молодой император предложил ему практически все: возвращение Пармы и Пьяченцы, помощь против Феррары и Лютера, отвоевание Милана для семьи Сфорца и защиту папских земель и Флоренции от любого нападения.

В сентябре 1521 года дуэль возобновилась. «Мы с моим кузеном Франциском, — сказал император, — в полном согласии; он хочет Милан, и я тоже».14 Французские войска в Италии возглавлял Оде де Фуа, виконт де Лотрек; Франциск назначил его по просьбе сестры Лотрека, которая на данный момент была любовницей короля. Луиза Савойская, мать короля, была возмущена этим назначением и тайно перенаправила на другие цели деньги, выделенные Франциском на армию Лотрека;15 А швейцарцы в этой армии дезертировали из-за отсутствия жалованья. Когда сильные папско-императорские войска, которыми командовали Просперо Колонна, маркиз Пескара и историк Гиччардини, подошли к Милану, гибеллины, поддерживавшие империю, подняли там успешное восстание обложенного налогами населения. Лотрек ушел из города на венецианскую территорию; войска Карла и Льва взяли Милан почти бескровно; Франческо Мария Сфорца, еще один сын Лодовико, стал герцогом Милана как имперский вассал, а Лев смог умереть (1 декабря 1521 года) в унии победы.

Его преемник стал аномалией для Рима эпохи Возрождения: Папа, который во что бы то ни стало решил стать христианином. Адриан Дедель родился в Утрехте (1459 г.) в семье низкого происхождения и впитал благочестие и ученость от Братьев общей жизни в Девентере, схоластическую философию и теологию в Лувене. В тридцать четыре года он стал канцлером этого университета, а в сорок семь — воспитателем будущего Карла V. В 1515 году его отправили с миссией в Испанию, и он настолько впечатлил Фердинанда своими административными способностями и моральной чистотой, что его сделали епископом Тортосы. После смерти Фердинанда Адриан помогал кардиналу Ксименесу управлять Испанией в отсутствие Карла; в 1520 году он стал регентом Кастилии. Во всем этом он оставался скромным во всем, кроме уверенности, жил просто и преследовал еретиков с рвением, которое привязало его к народу. Слава о его добродетелях дошла до Рима, и Лев сделал его кардиналом. На конклаве, собравшемся после смерти Льва, его имя было выдвинуто в качестве кандидата на папство, по-видимому, без его ведома и, вероятно, благодаря влиянию Карла V. 2 января 1522 года впервые с 1378 года папой был избран неитальянец — впервые с 1161 года тевтон.

Как римляне, которые едва ли слышали об Адриане, могли простить такое оскорбление? Народ осуждал кардиналов как безумцев, как «предателей крови Христа»; памфлетисты требовали знать, почему Ватикан был «отдан на растерзание немецкой ярости».16 Аретино сочинил шедевр ярости, назвал кардиналов «грязным сбродом» и молился, чтобы их похоронили заживо.17 Статуя Пасквино была обклеена лампадами. Кардиналы боялись показаться на публике; они приписывали избрание Святому Духу, который, по их словам, так вдохновил их.18 Многие кардиналы покинули Рим, опасаясь как презрения со стороны народа, так и реформы церковной системы. Адриан, со своей стороны, спокойно завершил свои незаконченные дела в Испании и уведомил курию, что не сможет добраться до Рима раньше августа. Не зная великолепия Ватикана, он написал римскому другу письмо с просьбой снять для его проживания скромный дом с садом. Когда он, наконец, добрался до города (которого никогда прежде не видел), его бледное аскетичное лицо и худощавая фигура вызывали у наблюдателей некоторое благоговение; но когда он заговорил, и оказалось, что он не знает итальянского языка и говорит на латыни с гортанным акцентом, совершенно далеким от итальянской мелодичности и изящества, Рим впал в ярость и отчаяние.

Адриан чувствовал себя пленником в Ватикане и считал его подходящим скорее для преемников Константина, чем для Петра. Он прекратил всякое дальнейшее украшение ватиканских покоев; последователи Рафаэля, работавшие там, были уволены. Он отослал всех, кроме четырех, из сотни конюхов, которых Лев держал для своей конюшни; он сократил число своих личных слуг до двух — обоих голландцев — и приказал им свести домашние расходы к одному дукату (12,50 доллара) в день. Его ужасала распущенность секса, языка и пера в Риме, и он был согласен с Лоренцо и Лютером в том, что столица христианства — это вместилище беззакония. Его не интересовало античное искусство, которое показывали ему кардиналы; он осудил статуи как реликвии идолопоклонства и замуровал дворец Бельведер, где хранилась первая в Европе коллекция классической скульптуры.19 Он хотел замуровать и гуманистов, и поэтов, которые, как ему казалось, жили и писали как язычники, изгнавшие Христа. Когда Франческо Берни в одной из своих самых горьких капитолий сатирически назвал его голландским варваром, неспособным понять утонченность итальянского искусства, литературы и жизни, Адриан пригрозил, что все это племя сатириков будет утоплено в Тибре.20

Вернуть Церковь от Льва к Христу стало благочестивой страстью понтификата Адриана. Он с прямой непосредственностью взялся за реформирование тех церковных злоупотреблений, до которых смог дотянуться. Он подавлял излишние должности с порой бесцеремонной и беспорядочной энергией. Он отменил подписанные Львом договоры о выплате ренты тем, кто купил церковные должности; 2550 человек, которые приобрели их в качестве инвестиций, потеряли, так сказать, и основную сумму, и проценты; Рим огласился их криками, что их обманули, а один из пострадавших пытался убить папу. Родственникам, приезжавшим к Адриану за синекурами, было велено вернуться и зарабатывать на жизнь честным трудом. Он положил конец симонии и непотизму, уничтожил продажность курии, ввел суровые наказания за взятки и растраты и наказывал провинившихся кардиналов так же, как самого скромного клерка. Он велел епископам и кардиналам вернуться в свои обители и читать им уроки нравственности, которых он от них ожидал. О дурной славе Рима, сказал он им, говорила вся Европа. Он не стал обвинять самих кардиналов в пороке, но обвинил их в том, что они позволяют пороку оставаться безнаказанным в своих дворцах. Он попросил их покончить с роскошью и довольствоваться доходом в 6000 дукатов (75 000 долларов) в год. Весь церковный Рим, писал венецианский посол, «вне себя от ужаса, видя, что Папа сделал за восемь дней».21

Но восьми дней было недостаточно, как и коротких тринадцати месяцев активного понтификата Адриана. Порок на время скрыл свое лицо, но выжил; реформы раздражали тысячу чиновников, наталкивались на угрюмое сопротивление и надежду на скорую смерть Адриана. Папа скорбел, видя, как мало может сделать один человек для улучшения людей; «как сильно зависит эффективность человека, — часто говорил он, — от возраста, в котором он работает!» — и он с тоской заметил своему старому другу Хизе: «Дитрих, насколько лучше было с нами, когда мы спокойно жили в Лувене!»22

На фоне этих внутренних невзгод он, как мог, с честью справился с важнейшими проблемами внешней политики. Он вернул Урбино Франческо Марии делла Ровере и оставил Альфонсо в Ферраре. Свергнутые диктаторы воспользовались спокойствием Папы и снова захватили власть в Перудже, Римини и других папских государствах. Адриан обратился к Карлу и Франциску с просьбой заключить мир или хотя бы перемирие и присоединиться к отражению турок, которые готовились напасть на Родос. Вместо этого Карл подписал с Генрихом VIII Виндзорский договор (19 июня 1522 года), по которому они обязывались совместно напасть на Францию. 21 декабря турки взяли Родос, последний христианский оплот в Восточном Средиземноморье, и ходили слухи, что они планируют высадиться в Апулии и завоевать дезорганизованную Италию. Когда турецкие шпионы были захвачены в Риме, трепет усилился до такой степени, что напомнил страх города перед вторжением после победы Ганнибала при Каннах в 216 году до н. э. Чтобы еще больше переполнить чашу желчи Адриана, кардинал Франческо Содерини, его главный министр и доверенное лицо, а также главный агент в переговорах о заключении европейского мира, замышлял вместе с Франциском нападение французов на Сицилию. Когда Адриан раскрыл этот заговор и узнал, что Франциск собирает войска на границе Италии, он отказался от нейтралитета и вступил в союз с Карлом V. Затем, сломленный телом и духом, он заболел и умер (14 сентября 1523 года). По завещанию его имущество было оставлено бедным, а последним распоряжением было устроить ему тихие и недорогие похороны.

Рим встретил его смерть с большей радостью, чем если бы город был спасен от захвата турками. Некоторые считали, что его отравили ради искусства, и один остряк прикрепил к двери папского врача надпись Liberatori patriae SPQR, выражавшую благодарность «сената и народа Рима освободителю отечества». Мертвый понтифик был очернен сотней сатир; его обвиняли в жадности, пьянстве и грубейшей безнравственности, и каждый поступок его карьеры превращался в злодеяние злобой и насмешками; теперь уцелевшая свобода «прессы» в Риме подготовила своими излишествами свою собственную неоплаканную кончину. Жаль, что Адриан не смог понять Ренессанс; но еще большим преступлением и глупостью было то, что Ренессанс не мог терпеть христианского папу.

Конклав, собравшийся 1 октября 1523 года, семь недель бился над выбором преемника Адриана и наконец назвал человека, который, по всеобщему мнению, был самым счастливым выбором из всех возможных. Джулио Медичи был незаконнорожденным сыном того самого любезного Джулиано, ставшего жертвой заговора Пацци, и его любовницы Фьоретты, которая вскоре исчезла из истории. Лоренцо принял мальчика в свою семью и воспитывал его вместе со своими сыновьями. Среди них был Лев, который, став папой, избавил Джулио от канонического препятствия — бастардизма, сделал его архиепископом Флоренции, затем кардиналом, а потом способным администратором Рима и главным министром своего понтификата. В свои сорок пять лет Климент был высок и красив, богат и учен, хорошо воспитан и нравственен, поклонник и покровитель литературы, образования, музыки и искусства. Рим встретил его возвышение с радостью, как возвращение гульденского века Льва. Бембо пророчествовал, что Климент VII будет лучшим и мудрейшим правителем, которого когда-либо знала Церковь.23

Он начал очень милостиво. Он распределил между кардиналами все бенефиции, которыми пользовался, что дало ему ежегодный доход в 60 000 дукатов. Он завоевал сердца и преданность ученых и книжников, привлекая их к себе на службу или поддерживая подарками. Он справедливо вершил правосудие, свободно давал аудиенции, оказывал благотворительность с меньшей, чем Леонин, но более мудрой щедростью, и очаровывал всех своей любезностью по отношению ко всем людям и сословиям. Ни один папа не начинал так хорошо и не заканчивал так плачевно.

Задача обеспечить безопасный курс между Франциском и Карлом в войне почти на смерть, в то время как турки захватывали Венгрию, а треть Европы была в полном восстании против Церкви, оказалась слишком сложной для способностей Климента, да и для Льва тоже. Великолепный портрет Климента в начале его понтификата, выполненный Себастьяно дель Пьомбо, обманчив: он не проявлял в своих действиях той твердой решимости, которая, кажется, проступает на его лице; и даже на этой картине некая слабая усталость видна в усталых веках, опускающихся на угрюмые глаза. Клемент сделал нерешительность политикой. Он довел размышления до крайности и считал их не руководством к действию, а его заменителем. Он мог найти сотню причин для принятия решения и сотню против него; словно буридановский осел восседал на папском троне. Берни сатирически высмеял его в горьких строках, пророчащих суд потомков:

Он взял себе в советники Джанматтео Гиберти, который был сторонником Франции, и Николауса фон Шёнберга, который был сторонником империи; он позволил своему разуму разрываться между ними; и когда он принял решение в пользу Франции — всего несколько недель до французской катастрофы в Павии — он обрушил на свою голову и свой город все хитрости и силы Карла, и всю ярость полупротестантской армии, развязанной на Рим.

Климент оправдывался тем, что боялся власти императора, владеющего Ломбардией и Неаполем, и надеялся, что, встав на сторону Франциска, он обеспечит французское вето на беспокойную идею Карла о создании Генерального совета для решения церковных дел. Когда Франциск спустился через Альпы с новой армией из 26 000 французов, итальянцев, швейцарцев и немцев, захватил Милан и осадил Павию, Климент, давая Карлу заверения в верности и дружбе, тайно подписал союз с Франциском (12 декабря 1524 года), привлек к нему Флоренцию и Венецию и неохотно дал победоносному Франциску разрешение на сбор войск в папских государствах и на отправку армии через папскую территорию против Неаполя. Карл так и не простил обмана. «Я отправлюсь в Италию, — поклялся он, — и отомщу тем, кто меня обидел, особенно папе-изгою. Когда-нибудь, возможно, Мартин Лютер станет весомым человеком».25 В тот момент некоторые считали, что Лютера сделают папой; несколько человек из окружения императора советовали ему оспорить избрание Климента на основании незаконнорожденности.26

Карл послал немецкую армию под командованием Георга фон Фрундсберга и маркиза Пескары, чтобы атаковать французов под Павией. Плохая тактика свела на нет французскую артиллерию, а ручное огнестрельное оружие испанцев стало посмешищем для швейцарских пик; французская армия была почти уничтожена в одном из самых решительных сражений в истории (24–5 февраля 1525 года). Франциск вел себя галантно: пока его войска отступали, он бросился вперед в ряды противника, устраивая королевскую резню; его лошадь была убита под ним, но он продолжал сражаться; наконец, совершенно измотанный, он не мог больше сопротивляться и был взят в плен вместе с несколькими своими капитанами. Из палатки среди победителей он написал своей матери послание, которое так часто цитируется наполовину: «Все потеряно, кроме чести и моей шкуры, которая цела». Карл, который в это время находился в Испании, приказал отправить его в качестве пленника в замок под Мадридом.

Милан вернулся к императору. Вся Италия чувствовала себя в его власти, и одно итальянское государство за другим давало ему разнообразные взятки за разрешение продолжать существование. Климент, опасаясь вторжения императорской армии и революции против Медичи во Флоренции, отказался от французского союза и подписал договор (1 апреля 1525 года) с Шарлем де Ланнуа, вице-королем Неаполя от имени Карла, по которому папа и император обязывались оказывать друг другу взаимную помощь; император будет защищать Медичи во Флоренции и примет Франческо Марию Сфорца в качестве императорского наместника в Милане; папа заплатит Карлу, за прошлые обиды и будущие услуги, 100 000 дукатов (1 250 000 долларов?),27 которые были крайне необходимы для имперских войск. Вскоре после этого Климент стал потворствовать заговору Джироламо Мороне с целью освободить Милан от императора. Маркиз Пескары раскрыл его Карлу, и Мороне был заключен в тюрьму.

Карл относился к пленному Франциску с кошачьей медлительностью. Смягчив его почти одиннадцатью месяцами учтивого заключения, он согласился освободить его на невыполнимых условиях: король должен отказаться от всех французских прав, действительных или предполагаемых, на Геную, Милан, Неаполь, Фландрию, Артуа, Турень, Бургундию и Наварру; Франциск должен снабдить Карла кораблями и войсками для экспедиции против Рима или турок; Франциск должен жениться на сестре Карла Элеоноре; и король должен отдать Карлу своих старших сыновей — десятилетнего Франциска и девятилетнего Генриха — в качестве заложников за выполнение этих условий. По Мадридскому договору (14 января 1526 года) Франциск согласился на все эти условия с торжественными клятвами и мысленными оговорками. 17 марта ему было разрешено вернуться во Францию, оставив вместо себя в качестве пленников своих сыновей. Прибыв во Францию, он объявил, что не намерен выполнять обещания, данные под принуждением; Климент, опираясь на каноническое право, освободил его от клятв; И 22 мая Франциск, Климент, Венеция, Флоренция и Франческо Мария Сфорца подписали Коньякскую лигу, обязуясь вернуть Франции Асти и Геную, отдать Сфорце Милан в качестве французской вотчины, вернуть каждому итальянскому государству все его довоенные владения, выкупить французских пленников за 2 000 000 крон и отдать Неаполь итальянскому принцу, который будет платить королю Франции ежегодную дань в 75 000 дукатов. Императору сердечно предлагалось подписать это соглашение; если он откажется, новая Лига предлагала вести с ним войну до тех пор, пока он и все его войска не будут изгнаны из Италии.28

Карл осудил Лигу как нарушающую священные клятвы Франциска, а также договор, который Климент подписал с Ланнуа. Не имея возможности самому отправиться в Италию, он поручил Гуго де Монкаде вернуть Климента дипломатическим путем, а в случае неудачи — поднять против папы революцию среди Колонны и римского населения. Монкада прекрасно выполнил свою миссию: он привел Климента к полюбовному соглашению с Колонной, убедил папу распустить охранявшие его войска и позволил Колонне продолжить организацию заговора с целью захвата Рима. Пока христианство упражнялось в вероломстве и войне, турки под командованием Сулеймана Великолепного разгромили венгров при Мохаче (29 августа 1526 года) и захватили Будапешт (10 сентября). Климент, встревоженный тем, что Европа может стать не только протестантской, но и магометанской, объявил кардиналам, что подумывает лично отправиться в Барселону, чтобы умолять Карла заключить мир с Франциском и объединить силы против турок. Карл в это время снаряжал флот, целью которого, как говорили в Риме, было вторжение в Италию и свержение Папы.29

20 сентября Колонна вошел в Рим с пятью тысячами человек и, преодолев слабое сопротивление, разграбил Ватикан, собор Святого Петра и соседний Борго Веккьо, а Климент бежал в замок Сант-Анджело. Папский дворец был полностью разграблен, включая гобелены Рафаэля и тиару папы; священные сосуды, сокровенные реликвии и дорогие папские облачения были украдены; уморительные солдаты ходили в белой мантии и красном колпаке папы, раздавая папские благословения с издевательской торжественностью.30 На следующий день Монкада вернул Клименту папскую тиару, заверил его, что у императора только лучшие намерения в отношении папства, и заставил испуганного папу подписать перемирие с Империей на четыре месяца и помиловать Колонну.

Монкада едва успел отойти в Неаполь, как Климент собрал новый папский отряд в семь тысяч человек. В конце октября он приказал ему выступить в поход против крепостей Колонны. В то же время он обратился за помощью к Франциску I и Генриху VIII; Франциск прислал отговорки; Генрих, поглощенный трудной задачей рождения сына, ничего не прислал. Другая папская армия, на севере, бездействовала благодаря явно вероломному фабианству Франческо Марии делла Ровере, герцога Урбино, который не мог забыть, что Лев X изгнал его из своего герцогства, и не был особенно благодарен, что Адриан и Климент позволили ему вернуться и остаться. С этой армией был и более храбрый вождь — молодой Джованни Медичи, красивый сын Катерины Сфорца, наследник ее бесстрашного духа, прозванный Джованни делле Банде Нере, потому что он и его войска надели черные траурные повязки, когда умер Лев.31 Джованни выступал за действия против Милана, но Франческо Мария его переубедил.

Карл, по-прежнему оставаясь в Испании и передвигая свои пешки с помощью магического пульта, поручил своим агентам собрать новую армию. Они обратились к тирольскому кондотьеру Георгу фон Фрундсбергу, уже прославившемуся подвигами ландскнехтов — немецких наемников, которые сражались под его началом. Карл мог предложить мало денег, но его агенты обещали богатую добычу в Италии. Фрундсберг номинально оставался католиком, но он симпатизировал Лютеру и ненавидел Климента как предателя империи. Он заложил свой замок, другие владения, даже украшения своей жены; на полученные 38 000 гульденов он собрал около 10 000 человек, жаждущих приключений и грабежей и не прочь сломать копье о папскую голову; некоторые из них, как говорили, несли петлю, чтобы повесить Папу.32 В ноябре 1526 года эта импровизированная армия пересекла горы и спустилась к Брешии. Альфонсо Феррарский отплатил папству за его многочисленные попытки низложить его, прислав Фрундсбергу четыре своих самых мощных пушки. Под Брешией Джованни делле Банде Нере был ранен в стычке с захватчиками; он умер в Мантуе 30 ноября в возрасте двадцати восьми лет. Герцогу Урбинскому уже никто не мешал.

Фрундсберг переправился через По, когда Джованни умер, и опустошил плодородные поля Ломбардии так эффективно, что три года спустя английские послы назвали эту местность «самой жалкой страной, которая когда-либо была в христианстве».33 В Милане имперским командующим стал Карл, герцог Бурбонский; созданный коннетаблем Франции за храбрость при Мариньяно, он выступил против Франциска, когда мать короля, как он считал, обманом лишила его причитающихся ему земель; он перешел на сторону императора, участвовал в поражении Франциска при Павии и стал герцогом Миланским. Теперь, чтобы собрать и оплатить еще одну армию для Карла, он обложил миланцев налогами буквально до смерти. Он писал императору, что обескровил город. Его солдаты, натравленные на жителей, так издевались над ними воровством, жестокостью и изнасилованиями, что многие миланцы вешались или бросались с высоких мест на улицы.34 В начале февраля 1527 года Бурбон вывел свою армию из Милана и соединил ее с армией Фрундсберга у Пьяченцы. Объединенная орда, насчитывавшая теперь около 22 000 человек, двинулась на восток по Виа Эмилия, обходя стороной укрепленные города, но грабя на своем пути и оставляя за собой пустую сельскую местность.

Когда Клименту стало ясно, что у него нет достаточных сил, чтобы остановить этих захватчиков, он обратился к Ланнуа с просьбой заключить перемирие. Вице-король прибыл из Неаполя и разработал условия перемирия на восемь месяцев: Климент и Колонна прекратили войну и обменялись своими завоеваниями, а папа выделил 60 000 дукатов, которыми подкупил армию Фрундсберга, чтобы она держалась подальше от папских земель. Затем, полагая, что Фрундсберг и Бурбон выполнят соглашение, подписанное имперским наместником, Климент сократил свою римскую армию до трехсот человек. Но разбойники Бурбона закричали от ярости, услышав условия перемирия. Четыре месяца они терпели тысячи лишений только в надежде разграбить Рим; большинство из них теперь были в лохмотьях, многие — без обуви, все голодали, ни один не получал жалованья; они отказались откупаться жалкими 60 000 дукатов, из которых, как они знали, до них дойдет лишь малая часть. Опасаясь, что Бурбон подпишет перемирие, они осадили его палатку, крича: «Платите! Платите!» Он спрятался в другом месте, а они разграбили его палатку. Фрундсберг попытался успокоить их, но во время его призыва с ним случился апоплексический удар; он больше не принимал участия в кампании и умер через год. Бурбон принял командование, но только после того, как согласился на поход на Рим. 29 марта он отправил Ланнуа и Клименту сообщения о том, что не может сдерживать своих людей и что перемирие неизбежно закончится.

Теперь, наконец, Рим осознал, что он — намеченная и беспомощная добыча. В Страстной четверг (8 апреля), когда Климент давал свое благословение 10-тысячной толпе перед собором Святого Петра, фанатик, одетый в кожаный фартук, взобрался на статую Святого Павла и крикнул Папе: «Ты, ублюдок Содома! За грехи твои Рим будет разрушен. Покайся и обратись! Если ты не веришь мне, через четырнадцать дней ты увидишь». В канун Пасхи этот дикий изверг — Бартоломмео Карози, прозванный Брандано, — прошел по улицам с криком: «Рим, кайся! С тобой поступят так же, как Бог поступил с Содомом и Гоморрой».35

Бурбон, возможно, надеясь удовлетворить своих людей увеличенной суммой, послал Клименту требование о 240 000 дукатов; Климент ответил, что не может собрать такой выкуп. Орда двинулась на Флоренцию, но герцог Урбино, Гвиччардини и маркиз Салуццо привели достаточно войск, чтобы эффективно укрепить ее укрепления; орда повернула назад и двинулась по дороге на Рим. Климент, не найдя спасения в перемирии, вновь присоединился к Коньякской лиге против Карла и обратился за помощью к Франции. Он обратился к богатым людям Рима с просьбой внести средства в фонд обороны; они ответили робко и предложили, что лучшим планом будет продажа красных шапок. До сих пор Климент не продавал назначений в коллегию кардиналов, но когда армия Бурбона достигла Витербо, расположенного всего в сорока двух милях от Рима, он уступил и продал шесть кандидатур. Не успели номинанты расплатиться, как из окон Ватикана Папа увидел, как голодная стая наступает на Неронские поля. Теперь у него было около 4000 солдат, чтобы защитить Рим от нападения 20 000 человек.

6 мая толпа Бурбона подошла к стенам под прикрытием тумана. Они были отбиты фузиллией; сам Бурбон был ранен и умер почти мгновенно. Но от повторной атаки нападавших было уже не удержать; им оставалось только захватить Рим или умереть с голоду. Они нашли слабозащищенную позицию, прорвали ее и ворвались в город. Римское ополчение и швейцарские гвардейцы храбро сражались, но были уничтожены. Климент, большинство кардиналов-резидентов и сотни чиновников бежали в Сант-Анджело, откуда Челлини и другие пытались остановить нашествие артиллерийским огнем. Но рой наступал с разных сторон, некоторые были скрыты туманом, другие так смешались с беглецами, что пушки замка не могли поразить их, не убив деморализованных жителей. Вскоре захватчики взяли город на мушку.

Проносясь по улицам города, они убивали без разбора всех мужчин, женщин и детей, которые попадались им на пути. Пробудив в себе жажду крови, они вошли в больницу и сиротский приют Санто-Спирито и перебили почти всех пациентов. Они ворвались в собор Святого Петра и перебили всех, кто искал там убежища. Они разграбили все церкви и монастыри, которые смогли найти, а некоторые превратили в конюшни; сотни священников, монахов, епископов и архиепископов были убиты. Собор Святого Петра и Ватикан были разграблены сверху донизу, а в станце Рафаэля привязали лошадей.36 Все жилища в Риме были разграблены, а многие сожжены, за двумя исключениями: Канчеллерия, которую занимал кардинал Колонна, и Палаццо Колонна, в котором нашли убежище Изабелла д'Эсте и несколько богатых купцов; они заплатили 50 000 дукатов предводителям толпы за свободу от нападения, а затем приняли в своих стенах две тысячи беженцев. Каждый дворец платил выкуп за защиту, чтобы впоследствии столкнуться с нападением других толп и снова заплатить выкуп. В большинстве домов все жильцы должны были выкупить свои жизни по установленной цене; если они не платили, их пытали; тысячи людей были убиты; детей выбрасывали из высоких окон, чтобы вырвать из тайны родительские сбережения; некоторые улицы были усеяны трупами. Миллионер Доменико Массими видел, как убивали его сыновей, как насиловали его дочь, как сжигали его дом, а затем был убит сам. «Во всем городе, — говорится в одном из отчетов, — не было ни одной души старше трех лет, которой не пришлось бы покупать свою безопасность».37

Из победившей толпы половина была немцами, большинство из которых были убеждены, что папы и кардиналы — воры, а богатства римской церкви — это кража у народов и скандал на весь мир. Чтобы уменьшить этот скандал, они захватили все движимые церковные ценности, включая священные сосуды и произведения искусства, и унесли их на переплавку, выкуп или продажу; реликвии, однако, они оставили разбросанными по полу. Один солдат нарядился папой, другие надели шапки кардиналов и целовали ему ноги; толпа в Ватикане провозгласила Лютера папой. Лютеране среди захватчиков получали особое удовольствие, грабя кардиналов, требуя с них большие выкупы в качестве цены за их жизни и обучая их новым ритуалам. Некоторые кардиналы, говорит Гиччардини, «были посажены на кустарниковых зверей, ехали с откинутыми назад лицами, в привычках и знаках своего достоинства, и их водили по всему Риму с величайшей насмешкой и презрением. Некоторых, неспособных собрать весь требуемый выкуп, так пытали, что они умирали там и тогда или в течение нескольких дней».38 Одного кардинала опустили в могилу и сказали, что его похоронят заживо, если в течение указанного времени не будет принесен выкуп; он пришел в последний момент.39 С испанскими и немецкими кардиналами, которые считали себя в безопасности от своих соотечественников, обращались так же, как и с остальными. Монахини и добропорядочные женщины подвергались насилию на месте или были уведены для распутной жестокости в различные убежища орды.40 Женщины подвергались насилию на глазах у своих мужей или отцов. Многие молодые женщины, отчаявшись после изнасилования, утопились в Тибре.41

Уничтожение книг, архивов и произведений искусства было огромным. Филиберт, принц Оранский, которому досталось квазикомандование недисциплинированной ордой, спас Ватиканскую библиотеку, сделав ее своей штаб-квартирой, но многие монастырские и частные библиотеки сгорели, и многие драгоценные рукописи исчезли. Римский университет был разграблен, а его сотрудники рассеяны. Ученый Колоччи увидел, что его дом сгорел дотла вместе с его коллекциями рукописей и произведений искусства. Профессор Бальдус увидел, что его недавно написанный комментарий к Плинию использовали для разжигания костра в лагере мародеров. Поэт Мароне лишился своих стихов, но ему сравнительно повезло; поэт Паоло Бомбази был убит. Ученого Кристофоро Марчелло мучили, вырывая один ноготь за другим; ученые Франческо Фортуно и Хуан Вальдес в отчаянии покончили с собой.42 Художники Перино дель Вага, Маркантонио Раймонди и многие другие были замучены и лишены всего, что у них было. Школа Рафаэля была окончательно рассеяна.

Число погибших не поддается подсчету. Две тысячи трупов были сброшены в Тибр со стороны Ватикана; 9800 мертвецов были похоронены; несомненно, погибших было гораздо больше. По самым скромным подсчетам, кража составила более миллиона дукатов, выкуп — три миллиона; Климент оценил общий ущерб в десять миллионов (125 000 000 долларов?).43

Разграбление продолжалось восемь дней, а Климент наблюдал за происходящим с башен Сант-Анджело. Он взывал к Богу, как измученный Иов: Quare de vulva eduxisti me? qui utinam consumptus essem, ne oculus videret — «Зачем Ты взял меня из чрева? Если бы я был поглощен, чтобы ни один глаз не видел меня!»44 Он перестал бриться и больше никогда не брился. Он оставался пленником в замке с 6 мая по 7 декабря 1527 года, надеясь, что спасение придет от армии герцога Урбинского, или от Франциска I, или Генриха VIII. Карл, все еще находившийся в Испании, был рад услышать, что Рим взят, но был потрясен, когда узнал о жестокости разграбления; он отказался от ответственности за эксцессы, но в полной мере воспользовался беспомощностью Папы. 6 июня его представители, возможно, без его ведома, вынудили Климента подписать унизительный мир. Папа согласился выплатить им и империалистической армии 400 000 дукатов; сдать Карлу города Пьяченцу, Парму и Модену, а также замки Остию, Чивита-Веккья, Чивита-Кастеллана и сам Сант-Анджело; он должен был оставаться там пленником до тех пор, пока не будут выплачены первые 150 000 дукатов, а затем его должны были перевезти в Гаэту или Неаполь, пока Карл не решит, что с ним делать. Всем, кто находился в Сант-Анджело, было разрешено уехать, кроме Климента и тринадцати кардиналов, которые его сопровождали. Испанские и немецкие солдаты были поставлены во главе замка и держали Папу почти все время в тесных апартаментах. «Они не оставили ему имущества на десять скуди», — писал Гиччардини 21 июня.45 Все серебро и золото, спасенное им во время бегства, было отдано похитителям, чтобы составить 100 000 дукатов выкупа.

Тем временем Альфонсо Феррарский захватил Реджо и Модену (на которые Феррара имела давние права), а Венеция взяла Равенну. Флоренция в третий раз изгнала Медичи и провозгласила Иисуса Христа королем новой республики. Все здание папства, материальное и духовное, казалось, рушилось в трагическую руину, вызывая жалость даже у тех, кто считал, что неверность Климента, грехи папства, алчность и коррупция курии, роскошь иерархии и беззакония Рима заслуживают определенного наказания. Садолето, умиротворенный в Карпентрасе, с ужасом слышал о падении Рима и скорбел об уходе тех прекрасных дней, когда Бембо, Кастильоне, Изабелла и сотни ученых, поэтов и меценатов сделали нечестивый город домом и вершиной мысли и искусства эпохи. А Эразм писал Садолето: «Рим был не только святыней христианской веры, кормилицей благородных душ и обителью муз, но и матерью народов. Для скольких она не была дороже и слаще и драгоценнее их собственной земли!.. По правде говоря, это гибель не одного города, а всего мира».46

Чума посетила Рим в 1522 году и сократила его население до 55 000 человек; убийства, самоубийства и бегство, должно быть, уменьшили его до 40 000 в 1527 году; теперь, в июле того же года, чума вернулась в полный летний зной, и вместе с голодом и постоянным присутствием опустошительной орды превратила Рим в город ужаса, террора и запустения. Церкви и улицы были заново завалены трупами; многие из них оставляли гнить на солнце; зловоние было настолько сильным, что тюремщики и узники бежали с парапетов замка в свои комнаты; даже там многие умерли от заразы, среди них и некоторые слуги Папы. Беспристрастная чума поразила и захватчиков: к 22 июля 1527 года в Риме умерло 2500 немцев, а малярия, сифилис и недоедание сократили орду вдвое.

Противники Карла стали всерьез задумываться о спасении Папы. Генрих VIII, опасаясь, что заключенный в тюрьму понтифик может не дать ему развода с Екатериной Арагонской, отправил кардинала Вулси во Францию, чтобы посоветоваться с Франциском о мерах по освобождению Климента. В начале августа оба короля предложили Карлу мир и 2 000 000 дукатов при условии, что Папа и французские принцы будут освобождены, а папские государства возвращены Церкви. Карл отказался. По Амьенскому договору (18 августа) Генрих и Франциск обязались воевать против Карла; вскоре к этой новой лиге присоединились Венеция и Флоренция. Французские войска захватили Геную и Павию и разграбили последний город почти так же основательно, как империалистическая армия разграбила Рим. Мантуя и Феррара, боявшиеся нынешних французов больше, чем далекого Карла, теперь присоединились к лиге. Тем не менее Лотрек, французский полководец, не имея возможности платить своим войскам, не осмелился идти на Рим.

Император, надеясь восстановить свою милость в католическом христианстве и охладить пыл растущей лиги, согласился отпустить папу при условии, что Климент не будет оказывать лиге никакой помощи, немедленно выплатит империалистической армии в Риме 112 000 дукатов и даст заложников за свое хорошее поведение. Климент собрал деньги, продавая красные шапки и предоставляя императору десятую часть церковных доходов в Неаполитанском королевстве. 7 декабря, после семи месяцев заточения, Климент покинул Сант-Анджело и, переодевшись слугой, смиренно вышел из Рима в Орвието, будучи, по всей видимости, сломленным человеком.

В Орвието его поселили в полуразрушенном дворце, крыша которого провалилась, стены были голыми и потрескавшимися, а полы пропускали сотню сквозняков. Английские послы, приезжавшие к нему, чтобы получить развод с Генрихом, заставали его сгорбленным в постели, его бледное истощенное лицо наполовину скрывалось в длинной и неухоженной бороде. Он провел там зиму, а затем переехал в Витербо. 17 февраля империалистическая орда, получив от Климента все, что он мог заплатить, и опасаясь дальнейшей гибели от болезней, эвакуировала Рим и двинулась на юг, в Неаполь. Лотрек собрал свою армию, надеясь осадить Неаполь; но его собственные войска поредели от малярии, сам он умер, а его беспорядочные силы отступили на север (29 августа 1528 года). Потеряв всякую надежду на помощь лиги, Климент предложил Карлу полную капитуляцию, и 6 октября ему было разрешено вновь войти в Рим. Четыре пятых домов были покинуты, тысячи зданий лежали в руинах; люди были поражены, увидев, что девять месяцев вторжения сделали со столицей христианства.

Похоже, Карл некоторое время думал о том, чтобы сместить Климента, присоединить Папские государства к Неаполитанскому королевству, сделать Рим резиденцией своей империи и свести Папу к его первобытной роли епископа Рима, подчиненного императору.47 Но это толкнуло бы Карла в объятия лютеран в Германии, вызвало бы гражданскую войну в Испании и побудило бы Францию, Англию, Польшу и Венгрию противостоять ему всеми своими объединенными силами. Он отказался от этой затеи и обратился к идее сделать папство своим зависимым союзником и духовным помощником в дележе Италии между ними. По Барселонскому договору (29 июня 1529 года) он пошел на существенные уступки папе: отнятые у церкви княжества должны были быть возвращены; родственники папы Медичи должны были быть восстановлены во Флоренции дипломатическим путем или силой; даже Феррара была обещана папе. Взамен папа согласился дать Карлу официальную инвеституру Неаполя, позволить императорским войскам свободно проходить через папские государства и встретиться с императором в Болонье в следующем году, чтобы решить между ними вопрос о мире и устройстве Италии.

Вскоре после этого Маргарита, тетка Карла и регентша Нидерландов, встретилась с Луизой Савойской, матерью Франциска, и с помощью различных послов и легатов сформулировала Камбрейский договор (3 августа 1529 года) между императором и королем. Карл освободил французских принцев за выкуп в 1 200 000 дукатов; Франциск отказался от всех притязаний Франции на Италию, Фландрию, Артуа, Аррас и Турень.48 Союзники Франции в Италии были оставлены на милость императора.

Карл и Климент встретились в Болонье 5 ноября 1529 года, каждый из них теперь был уверен, что нуждается в другом. Как ни странно, это был первый визит Карла в Италию; он покорил ее еще до того, как увидел. Когда он преклонил колени перед Папой в Болонье и поцеловал ногу человека, которого он извалял в пыли, эти две фигуры — одна представляла Церковь в упадке, другая — восходящее и победоносное современное государство — впервые увидели друг друга. Климент проглотил всю гордость, простил все обиды; он должен был это сделать. Он больше не мог надеяться на Францию; у Карла были неодолимые армии в южной и северной Италии; Флоренция не могла быть возвращена Медичи без имперских войск; помощь империи была необходима против Лютера в Германии, против Сулеймана на Востоке. Карл был великодушен и благоразумен: он в основном придерживался условий Барселонского соглашения, заключенного, когда он еще не был так непоколебимо силен. Он заставил Венецию вернуть все, что она отняла у папских государств. Он позволил Франческо Марии Сфорца, выплатив большую компенсацию, оставить разоренный Милан под императорским присмотром; он убедил Климента позволить трусливому или неверному Франческо Марии делла Ровере оставить Урбино. Он простил Альфонсо его недавнюю связь с Францией и вознаградил его за помощь в походе на Рим, позволив ему сохранить свое герцогство в качестве папской вотчины и отдав ему Модену и Реджио в качестве имперских вотчин; взамен Альфонсо выплатил папе 100 000 крайне необходимых дукатов. Чтобы закрепить эти договоренности, Карл призвал все княжества объединиться в союз Италии для общей защиты от иностранных нападений — за исключением Карла; то единство, за которое Данте ратовал перед императором Генрихом VII, а Петрарка перед императором Карлом IV, теперь достигалось путем объединенного подчинения иностранной власти. Климент благословил все это и короновал Карла императором с железной короной Ломбардии и императорско-папской короной Священной Римской империи (22–24 февраля 1530 года).

Союз папы и императора был скреплен флорентийской кровью. Решив восстановить власть своей семьи, Климент заплатил 70 000 дукатов Филиберту, принцу Оранскому (который держал его в плену), чтобы тот организовал армию и сверг республику богачей, установленную здесь в 1527 году. Филиберт отправил с этой миссией 20 000 немецких и испанских солдат, многие из которых участвовали в разграблении Рима.49 В декабре 1529 года эти войска заняли Пистойю и Прато и осадили Флоренцию. Чтобы подвергнуть нападавших обстрелу флорентийской артиллерии, решительные горожане разрушили все дома, сады и стены на протяжении мили вокруг городских укреплений; Микеланджело оставил свои скульптуры гробниц Медичи, чтобы построить или перестроить валы и форты. Осада продолжалась безжалостно восемь месяцев; еды во Флоренции стало так мало, что кошки и крысы приносили по 12,50 долларов за штуку.50 Церкви сдавали свои суда, горожане — тарелки, женщины — драгоценности, чтобы превратить их в деньги на провизию или оружие. Патриотически настроенные монахи, такие как фра Бенедетто да Фойано, поддерживали дух народа пламенными проповедями. Отважный флорентиец Франческо Ферруччи бежал из города, организовал отряд из трех тысяч человек и напал на осаждающих. Он потерпел поражение, потеряв две тысячи своих солдат. Его самого схватили и привели к Фабрицио Марамальди, калабрийцу, командовавшему имперской кавалерией. Марамальди заставил Ферруччи держать его в беспомощном состоянии перед собой, а сам несколько раз вогнал в него острие, пока герой не умер.51 Тем временем генерал, которого Флоренция наняла для обороны, Малатеста Бальони, заключил предательское соглашение с осаждающими; он впустил их в город и обратил свои пушки на флорентийцев. Голодная и дезорганизованная, республика капитулировала (12 августа 1530 года).

Алессандро Медичи стал герцогом Флоренции и опозорил свою семью своей жестокостью и расточительностью. Сотни тех, кто сражался за Республику, были подвергнуты пыткам, изгнаны или убиты. Фра Бенедетто отправили к Клименту, который приказал заточить его в тюрьму в Сант-Анджело; там, по неопределенным сведениям, монах умер от голода.52 Синьория была распущена, дворец Синьории стал называться Палаццо Веккьо, а большой одиннадцатитонный колокол Ла Вакка — Корова, который с прекрасной башни созывал на парламент многие поколения, был снят и разбит на куски, «чтобы, — пишет современный дневник, — мы больше не слышали сладкого звука свободы».53

Обращение Папы с Флоренцией подтвердило вырождение Медичи; его усилия по восстановлению Рима выявили искру административного гения и эстетической оценки, которые сделали семью великой. Себастьяно дель Пьомбо, изображавший его в зрелом возрасте, теперь изобразил его стариком, хмурым, глубокомысленным, белобородым, дающим благословение; очевидно, страдания остудили и в какой-то мере укрепили его. Он предпринял энергичные действия для защиты Италии от турецких флотов, которые теперь командовали в Восточном Средиземноморье; он укрепил Анкону, Асколи и Фано и оплатил расходы, убедив консисторию 21 июня 1532 года — несмотря на противодействие кардиналов — ввести налог в размере пятидесяти процентов на доходы итальянского духовенства, включая кардиналов.54 Частично за счет продажи церковных должностей он собрал средства для восстановления церковного имущества, восстановления Римского университета и возобновления покровительства науке и искусству. Он принял меры, чтобы обеспечить надлежащее снабжение зерном, несмотря на набеги барбарийских пиратов на суда вблизи Сицилии. За удивительно короткое время Рим вновь стал функционировать как столица западного мира.

Город по-прежнему был богат художниками. Карадоссо приехал из Милана, Челлини — из Флоренции, чтобы поднять искусство ювелира в зенит Ренессанса; они и многие другие были заняты изготовлением золотых роз и почетных мечей для папских подарков, сосудов для алтарей, серебряных посохов для церковных властей и процессий, печатей для кардиналов, тиар и перстней для пап. Валерио Белли из Виченцы изготовил для Климента великолепный ларец из горного хрусталя, на котором были выгравированы сцены из жизни Христа. Эта шкатулка, которая сейчас является одним из самых ценных предметов во дворце Питти, была подарена Франциску I на свадьбе его сына с Екатериной Медичи.

Декорирование ватиканских станций было возобновлено в 1526 году. Самая большая живопись понтификата Климента была выполнена в зале Константина: там Джулио Романо изобразил «Явление креста» и «Битву на Мильвийском мосту», Франческо Пени — «Крещение Константина», а Раффаэлло дель Колле — «Рим, подаренный Константином папе Сильвестру».

После Микеланджело — и теперь, когда Джулио Романо перебрался в Мантую, — самым искусным художником в Риме был Себастьяно Лучано, который получил прозвище дель Пьомбо, когда его назначили хранителем и дизайнером папских печатей (1531). Он родился в Венеции (ок. 1485 г.) и имел счастье учиться у Джан Беллини, Джорджоне и Чимы. Одна из самых ранних и лучших его картин — «Три века» — показывает его в юности между двумя знаменитыми иностранными композиторами, находившимися в то время в Венеции, — Якобом Обрехтом и Филиппом Верделотом. Для церкви Сан-Джованни Кризостомо он написал — или закончил для Джорджоне — яркое изображение этого святого в горячке композиции; и примерно в то же время (1510) он скопировал самую сладострастную манеру Джорджоне в «Венере и Адонисе», чьи щедрые женщины, кажется, принадлежат к золотому веку до рождения греха. Вероятно, в Венеции Себастьяно написал и свой знаменитый «Портрет дамы», долгое время приписываемый Рафаэлю как «Форнарина».

В 1511 году Агостино Чиги пригласил Себастьяно приехать в Рим и помочь украсить виллу Чиги. Там молодой художник познакомился с Рафаэлем и некоторое время подражал его стилю языческого орнамента; взамен он научил Рафаэля венецианским секретам теплого колорита. Вскоре Себастьян стал преданным другом Микеланджело, впитал мускулистую концепцию человека титана и объявил своей целью соединить венецианский цвет с микеланджеловским дизайном. У него появился шанс сделать это, когда кардинал Джулио Медичи попросил его написать картину. Себастьяно выбрал в качестве темы «Воскрешение Лазаря», намеренно конкурируя с «Преображением», которое в то время писал Рафаэль (1518). Критики не стали единодушно опровергать его суждение о том, что он сравнялся с любимцем Льва.

Он мог бы продвинуться дальше, если бы не был слишком легко удовлетворен своим превосходством. Страсть к отдыху удерживала его по ту сторону гениальности. Он был веселым человеком, который не понимал, зачем изнурять себя ни лишним золотом, ни такой волей-неволей, как посмертная слава. После того как он получил синекуру в Ватикане от своего покровителя, ставшего Папой, он ограничился в основном портретами, в которых немногие художники превзошли его.

Бальдассаре Перуцци был более амбициозен, и его звучное имя прогремело на целое поколение по горам Италии. Он был сыном ткача. (Художники — в основном люди низкого происхождения: средние классы стремятся прежде всего к полезности, надеясь, что в старости у них останется время на красоту; аристократы, хотя и питают искусство, предпочитают искусство жизни, а не жизнь искусству). Бальдассаре родился в Сиене (1481), учился живописи у Содомы и Пинтуриккьо, а вскоре отправился в Рим. По всей видимости, именно он расписал потолок Станцы д'Элиодоро в Ватикане, и Рафаэль счел эту работу достаточно хорошей, чтобы оставить большую ее часть без изменений. Тем временем он, как и Браманте, влюбился в классические руины, измерял планы древних храмов и дворцов, изучал разнообразные формы и расположение колонн и капителей. Он стал специалистом по применению перспективы в архитектуре.

Когда Агостино Чиги решил построить виллу Чиги, Перуцци был приглашен для ее проектирования (1508). Банкир остался доволен результатом — величественным венцом ренессансного фасада с классическими молдингами и карнизами; обнаружив, что Перуцци умеет рисовать, он предоставил молодому художнику свободу в оформлении нескольких комнат интерьера, конкурируя с Себастьяно дель Пьомбо и Рафаэлем. В прихожей и лоджии Бальдассаре изобразил Венеру, расчесывающую волосы, Леду с лебедем, Европу с быком, Данаю с золотым душем, Ганимеда с орлом и другие сцены, призванные поднять усталого ростовщика от прозы его дней к поэзии его грез. Перуцци дополнил свои фрески бордюрами, написанными с такими ухищрениями перспективы, что Тициан счел их настоящими рельефами в камне.55 В зале верхнего этажа Бальдассаре создал своей кистью иллюзорную архитектуру: карнизы, поддерживаемые изображенными кариатидами, фризы, поддерживаемые изображенными пилястрами, имитирующие окна, выходящие на изображенные поля. Перуцци влюбился в архитектуру и сделал живопись ее служанкой, подчиняясь всем правилам строителя, но бездуховной. Сделаем исключение для библейских сцен, которые он написал в полукуполе Санта-Мария-делла-Паче (1517), где за три года до этого Рафаэль изобразил сивилл. Фрески Бальдассаре хорошо выдерживают сравнение, ведь это его лучшие картины, в то время как работы Рафаэля там были не самыми лучшими.

Лев X, должно быть, был впечатлен многогранностью Перуцци, так как он назначил его преемником Рафаэля на посту главного архитектора собора Святого Петра (1520) и поручил ему написать декорации для комедии Биббиены «Каландра» (1521). Все, что осталось от работы Перуцци над Сан-Пьетро, — это нарисованный им план; Саймондс назвал его «самым красивым и интересным из тех, что были сделаны для собора Святого Петра».56 Смерть Льва и приход к власти папы с аллергией на искусство заставили Перуцци вернуться в Сиену, а затем в Болонью. Там он спроектировал прекрасный дворец Альбергати и сделал модель для так и не законченного фасада Сан-Петронио. Он поспешил вернуться в Рим, когда Климент VII вновь открыл рай для искусств, и возобновил свою работу в соборе Святого Петра. Он все еще был там, когда императорская толпа разграбила Рим. По словам Вазари, ему выпали особые испытания, потому что «он был серьезен и благороден, и его считали замаскированным великим прелатом». Его держали за выкуп, но когда он доказал свое низкое положение, написав великолепный портрет, они довольствовались тем, что забрали у него все, кроме рубашки на спине, и отпустили его. Он отправился в Сиену и прибыл туда почти голым. Сиенское правительство, гордясь возвращением блудного сына, поручило ему разработать проект укреплений, а церковь Фонтегиуста — написать фреску, которую щедрые критики назвали его шедевром — сивилла, возвещающая испуганному Августу о грядущем рождении Христа.

Но самым большим успехом Перуцци стал Палаццо Массими делле Колонне, который он спроектировал по возвращении в Рим (1530). Массими утверждали, что происходят от Фабия Максима, который заработал бессмертие бездельем, и получили свою фамилию от колонного крыльца своего предыдущего жилища, которое было разрушено во время разграбления. Перуцци повезло, что криволинейные неровности участка не позволяли использовать обычный унылый прямоугольный план. Он выбрал овальную форму, с ренессансным фасадом и дорическим портиком; сохранив простоту экстерьера, он придал интерьеру всю декоративность и великолепие римского дворца императорских времен, с греческими изысками пропорций и декора.

Несмотря на свои разносторонние способности, Перуцци умер бедным, не имея духу торговаться с папами, кардиналами и банкирами за плату, соизмеримую с его мастерством. Когда папа Павел III узнал, что он умирает, он подумал, что только Перуцци и Микеланджело остались, чтобы поднять собор Святого Петра от стен до купола. Он послал художнику сто крон ($1250?). Бальдассаре поблагодарил его, но тем не менее умер в возрасте пятидесяти четырех лет (1535). Вазари, предположив, что его отравил соперник, сообщает, что «все живописцы, скульпторы и архитекторы Рима последовали за его телом в могилу».

В рассказе Климента есть одна из заслуг: несмотря на все собственные несчастья, он с благодушным терпением сносил настроения и бунты Микеланджело, заваливал его заказами и предоставлял ему все привилегии гения. «Когда Буонарроти приходит ко мне, — говорил он, — я всегда сажусь и прошу его сесть, будучи уверенным, что он сделает это без всякого разрешения».57 Еще до того, как стать папой, он предложил (1519) то, что оказалось кульминационным скульптурным заданием художника: пристроить к церкви Сан-Лоренцо во Флоренции «Новую сакристию» в качестве мавзолея для знаменитых Медичи, спроектировать их гробницы и украсить их соответствующими статуями. Уверенный в универсальности Титана, Климент также попросил его разработать архитектурные планы Лаврентьевской библиотеки, достаточно прочной и вместительной, чтобы надежно хранить литературные коллекции семьи Медичи. Величественная лестница и колонный вестибюль Лауренцианской библиотеки были завершены (1526–7) под руководством Анджело; остальная часть здания была построена позже Вазари и другими по проектам Буонарроти.

Нуова Сагрестиа вряд ли можно было назвать архитектурным шедевром. Она была спланирована как простой четырехугольник, разделенный пилястрами и увенчанный скромным куполом; ее главной функцией было принимать статуи в углублениях, оставленных в стенах. Капелла Медичи была закончена в 1524 году, а в 1525 году Анджело приступил к работе над гробницами. В последний год Климент написал ему нетерпеливое письмо:

Ты знаешь, что папы не живут долго; и мы не можем жаждать больше, чем жаждем увидеть часовню с гробницами наших родственников, или, во всяком случае, услышать, что она закончена. То же самое касается и библиотеки. Поэтому мы рекомендуем и то и другое вашему усердию. Тем временем мы предадимся (в соответствии с вашими словами) благотворному терпению, моля Бога, чтобы Он вложил в ваше сердце желание продвигать все предприятие вместе. Не бойся, что ни поручения, ни награды не помогут тебе, пока мы живы. Прощайте, с Божьим и нашим благословением. — Джулио.58

Гробниц должно было быть шесть: для Лоренцо Великолепного, его убитого брата Джулиано, Льва X, Климента VII, младшего Джулиано, «слишком хорошего, чтобы управлять государством» (ум. 1516), и младшего Лоренцо, герцога Урбино (ум. 1519). Только гробницы двух последних были завершены, да и то не полностью. Тем не менее они являются апогеем скульптуры Ренессанса, как Сикстинская капелла — вершиной живописи Возрождения, а купол Святого Петра — архитектурной вершиной Ренессанса. Гробницы показывают покойников в расцвете сил, не пытаясь воспроизвести их реальные формы и черты: Джулиано в одежде римского полководца, Лоренцо в образе мыслителя il Penseroso. Когда кто-то из неосторожных наблюдателей заметил этот недостаток реализма, Микеланджело ответил словами, которые раскрывают его возвышенную уверенность в своем художественном бессмертии: «Кого будет волновать через тысячу лет, будут ли это их черты или нет?».59 На саркофаге Джулиано лежат две обнаженные фигуры: справа — мужчина, предположительно символизирующий День, слева — женщина, предположительно представляющая Ночь. Аналогичные лежачие фигуры на гробнице Лоренцо были названы Сумерками и Рассветом. Эти интерпретации гипотетичны, возможно, причудливы; скорее всего, целью скульптора было просто вновь изобразить свой тайный фетиш — человеческое тело, во всем великолепии мужской силы и всех прелестных очертаниях женской формы. Как обычно, ему больше удался мужчина; незаконченная фигура Сумерек, медленно отдающих активный и изнурительный день ночи, соответствует самым благородным богам Парфенона.

Война вмешалась в искусство. Когда Рим пал под ударами ландскнехтов (1527), Климент больше не мог играть роль покровителя, и папская пенсия Микеланджело в размере пятидесяти крон (625 долларов) в месяц прекратилась. Тем временем Флоренция два года наслаждалась республиканской свободой. Когда Климент помирился с Карлом, а немецко-испанская армия была направлена для свержения республики и восстановления Медичи, Флоренция назначила Анджело (6 апреля 1529 года) членом Комитета Девяти Ночей Милиции для защиты города. Медичи-художник стал, по стечению обстоятельств, антимедичи-инженером, лихорадочно занимаясь проектированием и строительством крепостей и стен.

Но по мере выполнения этих работ Микеланджело все больше убеждался, что город невозможно успешно защитить. Какой город, как Флоренция, разделенная по сердцу и верности, сможет противостоять артиллерии и отлучению от церкви империи и папства вместе взятых? 21 сентября 1529 года, охваченный паникой, он бежал из Флоренции, надеясь скрыться во Франции и у ее любезного короля. Обнаружив, что путь ему преграждает удерживаемая немцами местность, он временно укрылся в Ферраре, а затем в Венеции. Затем он отправил послание своему другу Баттисте делла Палла, художественному агенту Франциска I во Флоренции: Не присоединится ли он к Анджело в бегстве во Францию?60 Баттиста отказался покинуть пост, который был отведен ему для обороны города; вместо этого он написал Анджело горячий призыв вернуться к исполнению своих обязанностей, предупреждая, что в противном случае правительство конфискует его имущество, оставив без средств к существованию его обнищавших родственников. Около 20 ноября художник вернулся к работе над флорентийскими укреплениями.

По словам Вазари, он находил время, даже в те волнительные месяцы, чтобы тайно продолжать работу над гробницами Медичи, а также написать для Альфонсо Феррарского наименее характерную из своих работ — «Леду и лебедя». Это было странное произведение для человека, столь слабо сексуального и в целом пуританского; и, возможно, оно исходило от временно расстроенного разума. На картине изображен лебедь, совокупляющийся с Ледой. Альфонсо был в некотором роде развратником между войнами, но, видимо, он не выбрал эту тему. Гонец, которого он послал за обещанной работой, разочарованно сказал: «Это просто безделица», и не предпринял никаких усилий, чтобы заполучить ее для герцога. Анджело отдал картину своему слуге Антонио Мини, который увез ее с собой во Францию, где она попала в коллекцию всеядного Франциска I. Она оставалась в Фонтенбло до правления Людовика XIII, когда один из высокопоставленных чиновников приказал уничтожить ее за непристойность. Насколько этот приказ был выполнен, и какова дальнейшая история этого оригинала, неизвестно. Копия хранится в запасниках Лондонской национальной галереи.61

Когда Флоренция перешла к вернувшимся Медичи, Баттиста делла Палла и другие республиканские лидеры были преданы смерти. Микеланджело два месяца прятался в доме друга, ожидая в любой момент подобной участи. Но Климент считал, что живым он стоит больше, чем мертвым. Папа написал своим правящим родственникам во Флоренции, чтобы они разыскали художника, отнеслись к нему с вежливостью и предложили возобновить пенсию, если он возобновит работу над гробницами. Михаил согласился. Но, как и в случае с мавзолеем Юлия, ум понтифика и художника задумал больше, чем могла исполнить рука, и папа не смог прожить достаточно долго, чтобы довести задуманное до конца. Когда Климент умер (1534), Микеланджело, опасаясь, что Алессандро Медичи причинит ему вред, когда его покровителя не станет, воспользовался первой же возможностью, чтобы ускользнуть в Рим.

Глубокая и мрачная печаль отличает гробницы, а также торжественную Мадонну Медичи, которую Анджело также вырезал для Сакристии. Историки, увлекающиеся демократией (и преувеличивающие ее масштабы во Флоренции), обычно полагают, что лежащие фигуры символизируют город, оплакивающий свою вынужденную капитуляцию перед тиранией. Но такая интерпретация, вероятно, причудлива: в конце концов, они были созданы, когда Медичи достаточно хорошо правили Флоренцией; они были вырезаны для папы Медичи, неизменно любезного с Анджело, и художником, обязанным Медичи с юности; не ясно, что он намеревался осудить семью, чьи гробницы он готовил; и в его изображениях Джулиано и Лоренцо нет ничего унизительного. Нет, эти фигуры выражают нечто более глубокое, чем любовь богатых к свободе управлять бедными без помех со стороны дома Медичи, обычно популярного в народе. Они выражают скорее усталость Микеланджело от жизни, усталость человека, у которого не выдержали нервы и титанические мечты, которого подстерегает тысяча невзгод, которого почти в каждом начинании преследует унылая неподатливость материи, тупость власти и зазывные кредиты заемного времени. Анджело наслаждался лишь немногими прелестями жизни: у него не было друзей, равных ему по уму; женщина казалась ему лишь гладкой анатомией, угрожающей покоем; и даже самые величественные его триумфы были результатом изнурительного труда и боли, незаконченной симфонией меланхоличных размышлений и неизбежного поражения.

Но когда Флоренция пала перед лицом самых жестоких тиранов, и террор воцарился там, где когда-то счастливо правил Лоренцо, художник, высекавший в мраморах святилища Медичи критику жизни, а не просто теорию правления, почувствовал, что эти меланхоличные фигуры выражают также и ушедшую славу города, вскормившего Ренессанс. На открытии статуи Ночи поэт Джанбаттиста Строцци написал четверостишие литературного содержания:

Микеланджело простил комплиментарный каламбур в адрес своего имени, но отверг его интерпретацию. Он дал свое собственное в четырех строках, которые являются самыми откровенными в его поэзии:

Климент умер только после того, как совершил еще один поворот в политике и увенчал свои бедствия потерей Англии для Церкви (1531). Распространение лютеранского восстания в Германии создало для Карла V трудности и опасности, которые, как он надеялся, могли быть смягчены всеобщим собором. Он настоятельно просил об этом Папу, но был возмущен постоянными отговорками и задержками. Раздраженный в свою очередь тем, что император отдал Реджио и Модену Ферраре, Климент снова склонился к Франции. Он принял предложение Франциска о том, чтобы Катерина Медичи вышла замуж за второго сына короля Генриха, и подписал секретные статьи, обязывающие его помочь Франциску вернуть Милан и Геную (1531).63 На второй конференции в Болонье (1532) между папой и императором Карл снова предложил созвать общий собор, на котором католики и протестанты могли бы встретиться и найти формулу примирения; ему снова отказали. Он предложил брак Екатерины с Франческо Марией Сфорца, императорским наместником в Милане; он обнаружил, что предложение поступило слишком поздно: Екатерина уже была продана. 12 октября 1533 года Климент встретился с Франциском в Марселе и там выдал его племянницу замуж за Генриха, герцога Орлеанского. Главным недостатком Медичи как пап было то, что они считали себя королевской династией и порой ставили славу своей семьи выше судьбы Италии или Церкви. Климент пытался убедить Франциска заключить мир с Карлом; Франциск отказался и имел наглость просить папского согласия на временный союз Франции с протестантами и турками против императора.64 Климент решил, что это заходит слишком далеко.

«В этих обстоятельствах, — говорит Пастор, — следует считать счастьем для Церкви то, что дни Папы были сочтены».65 Он и так прожил слишком долго. Во время его восшествия на престол Генрих VIII все еще оставался Defensor fidei, защитником ортодоксальной веры против Лютера; протестантское восстание еще не предлагало никаких жизненно важных доктринальных изменений, а только такие церковные реформы, которые Трентский собор должен был законодательно утвердить для Церкви в следующем поколении. К моменту смерти Климента (25 сентября 1534 года) Англия, Дания, Швеция, половина Германии и часть Швейцарии окончательно отделились от Церкви, а Италия подчинилась испанскому господству, губительному для свободной мысли и жизни, которыми, к счастью или злу, было отмечено Возрождение. Без сомнения, это был самый катастрофический понтификат в истории Церкви. Все радовались восшествию Климента на престол, все радовались его смерти; а римский сброд неоднократно осквернял его гробницу.66

Загадка в том, что этот век упадка для остальной Италии стал для Венеции золотым веком. Она сильно пострадала от войн Камбрейской лиги; она потеряла многие из своих восточных владений из-за турок; ее торговля с Восточным Средиземноморьем неоднократно нарушалась войнами и пиратством; ее торговля с Индией перешла к Португалии. Почему же в этот период она могла поддерживать таких архитекторов, как Сансовино и Палладио, таких писателей, как Аретино, таких живописцев, как Тициан, Тинторетто и Веронезе? В ту же эпоху Андреа Габриэли играл на органе и руководил хорами в Сан-Марко, писал мадригалы, звучавшие по всей Италии; музыка была изнеженной страстью богатых и бедных; дворцы на Гранд-канале по внутренней роскоши и искусству соперничали только с дворцами банкиров и кардиналов в Риме; Сто поэтов читали свои стихи в кабаках, тавернах и на площадях; дюжина трупп игроков исполняла комедии, были построены постоянные театры, а Виттория Пиассими, la bella maga d'amore, «прекрасная чародейка любви», стала любимицей города как актриса, певица и танцовщица, когда женщины заменили мальчиков на женских ролях, и началось царствование див.

Здесь будет дано лишь самое скромное объяснение этой загадки. Венеция, хотя и сильно пострадавшая от войны, никогда не подвергалась вторжению; ее дома и магазины оставались нетронутыми. Она восстановила свои материковые владения и включила такие густонаселенные города, как Падуя, Виченца и Верона, в число своих доноров в области образования, экономики и гения (Коломбо и Корнаро в Падуе, Палладио в Виченце, Веронезе из Вероны). Она по-прежнему доминировала в торговле на Адриатике и вблизи нее. Ее ведущие семьи все еще хранили нерастраченные сокровища вскормленных и унаследованных богатств. Старые отрасли продолжали процветать и находили новые рынки сбыта в христианстве; например, именно сейчас венецианское стекло достигло своего хрупкого кристаллического совершенства. Венецианское лидерство в производстве предметов роскоши сохранялось, и в эту эпоху впервые приобрело известность венецианское кружево. Несмотря на религиозную цензуру, Венеция все еще предоставляла убежище политическим беженцам, а также интеллектуальным беженцам, таким как Аретино, который подкреплял свои уморительные кривляния периодическими вкладами в благочестивую литературу.

Ближе к концу этого периода Венеция дважды продемонстрировала свою гражданскую силу и стойкость. В 1571 году она вместе с Испанией и папством приняла участие в оснащении армады из двухсот кораблей, которая уничтожила турецкий флот из 224 кораблей у Лепанто в Коринфском заливе. Эту победу, которая, возможно, спасла Западную Европу для христианства, Венеция праздновала три дня безумного ликования: район Риальто был увешан полотнищами из бирюзы и золота; из каждого окна на каналах развевались флаги или гобелены; на мосту Риальто возвышалась огромная триумфальная арка; на улицах были выставлены картины Беллини, Джорджоне, Тициана и Микеланджело. Последующий карнавал был самым диким из всех, которые когда-либо знала Венеция, и задал темп многим последующим карнавалам; все надели маски и резвились, наложив мораторий на нравственность; а клоуны, такие как Панталоне и Дзанни (то есть Джонни), дали свои имена дюжине языков.

А затем, в 1574 и 1577 годах, трагические пожары в Герцогском дворце уничтожили несколько комнат; картины Джентиле да Фабриано, Беллини, Виварини, Тициана, Порденоне, Тинторетто и Веронезе были уничтожены; за два дня исчезли труд и искусство целого века. Дух республики проявился в быстроте и решительности, с которой были восстановлены поврежденные интерьеры. Джованни да Понте было поручено перестроить палаты по прежним образцам; Кристофоро Сорте создал в двадцати девяти членениях изумительный потолок Зала Маджор Консильо; стены были расписаны Тинторетто, Веронезе, Пальма Джоване и Франческо Бассано. В других помещениях — Коллегио, где заседали дож и его совет, Антиколлегио, или предбаннике, Сала де' Прегади, или Сенатском зале — потолки, двери и окна были спроектированы величайшими архитекторами эпохи — Якопо Сансовино, Палладио, Антонио Скарпаньино, Алессандро Виттория.

Якопо д'Антонио ди Якопо Татти был по происхождению (1486) флорентийцем. Он «очень неохотно ходил в школу», говорит Вазари, но охотно брался за рисование. Его мать поощряла эту склонность; отец, который надеялся сделать из него купца, был отвергнут. Так Якопо поступил в ученики к скульптору Андреа Контуччи ди Монте-Сан-Савино, который так любил юношу и так добросовестно учил его, что Якопо стал смотреть на него как на отца и принял прозвище Андреа — Сансовино — как свое собственное. Юноше также посчастливилось подружиться с Андреа дель Сарто и, возможно, узнать от него секреты изящного и живого дизайна. Во Флоренции молодой скульптор вырезал Вакха, хранящегося сейчас в Барджелло, знаменитого своим идеальным равновесием и мастерством, с которым рука, кисть и ваза, слегка опирающаяся на кончики пальцев, были вырезаны из одного куска мрамора. Все (кроме Микеланджело) были добры к Андреа и помогли ему подняться на холм, чтобы добиться совершенства. Джулиано да Сангалло взял его с собой в Рим и дал ему ночлег. Браманте поручил ему сделать восковую копию Лаокоона; она была выполнена настолько хорошо, что ее отлили в бронзе для кардинала Гримани. Возможно, благодаря влиянию Браманте Андреа переключился со скульптуры на архитектуру и вскоре стал получать выгодные заказы.

Он был в Риме, когда наступил период разграбления, и, как и многие другие художники, потерял все свое имущество. Он добрался до Венеции, думая отправиться во Францию; но дож Андреа Гритти попросил его вместо этого укрепить колонны и купола собора Святого Марка. Его работа так понравилась сенату, что его назначили государственным архитектором (1529). В течение шести лет он трудился над благоустройством площади Сан-Марко, изгоняя мясные лавки, которые портили Пьяццетту, открывая новые улицы и помогая превратить площадь Святого Марка в просторное удовольствие, которым она является сегодня.

В 1536 году он построил Зекку, или монетный двор, и начал свое самое знаменитое здание, Библиотеку Веккья, обращенную к Дворцу дожей. Он спроектировал фасад с величественным двойным портиком с дорическими и ионическими колоннами, красивыми карнизами и балконами, а также декоративными статуями. Некоторые считают Старую библиотеку «самым красивым светским зданием в Италии»;1 но количество колонн чрезмерно, и строение вряд ли может сравниться с Дворцом дожей. Как бы то ни было, Прокураторам она понравилась, они повысили жалованье Сансовино и освободили его от военных налогов. В 1544 году одна из главных арок обрушилась, и свод рухнул вниз. Сансовино бросили в тюрьму и оштрафовали на крупную сумму, но Аретино и Тициан убедили прокуроров освободить и помиловать его. Арка и свод были отремонтированы, и здание было успешно завершено в 1553 году. Тем временем (1540) Сансовино спроектировал симпатичную Лоджетту, или вестибюль для полиции, на восточной стороне Кампанилы, и украсил ее бронзовыми и терракотовыми скульптурами. В соборе Святого Марка он отлил бронзовые двери для ризницы и воспользовался случаем, чтобы изобразить среди рельефов не только Аретино, но и Тициана, и самого себя.

Теперь эти трое мужчин стали закадычными друзьями, которых в венецианских художественных кругах с завистью называли «триумвиратом». Многие вечера они проводили вместе, беседуя о делах или развлекая красавиц, которых можно было занять на это время. Якопо соперничал с Аретино в популярности у женщин, а с Тицианом — в долголетии. Он оставался сильным и здоровым и (как нас уверяют) обладал прекрасным зрением до своего восемьдесят четвертого года.2 В течение пятидесяти лет он ни разу не обращался врачу; летом он жил почти исключительно на фруктах. Когда Павел III предложил ему сменить Антонио да Сангалло на посту главного архитектора собора Святого Петра, он отказался, заявив, что не променяет свою жизнь в республике на службу при абсолютном правителе.3 Эрколе II Феррарский и герцог Козимо Флорентийский тщетно предлагали ему большое жалованье, чтобы он поселился при их дворах. Он мирно скончался в 1570 году на восемьдесят пятом году жизни.

В том же году появился эпохальный труд «Четыре книги архитектуры» Андреа Палладио, который дал имя стилю, сохранившемуся то тут, то там до наших дней. Как и многие другие, Андреа отправился в Рим и был потрясен разрушенным величием Форума. Он полюбил эти разрушенные колонны и капители как самые прекрасные концепции, которых когда-либо достигала архитектура; он почти выучил наизусть Витрувия, а в своей книге стремился восстановить в ренессансных зданиях все те принципы, которые, по его мнению, создали славу классического Рима. Ему казалось, что лучшая архитектура избегает всех украшений, которые не вытекают из самого конструктивного стиля; она обязуется соблюдать строгую пропорцию, связь и согласованность частей в органическом целом; она должна быть классически благородной и сильной, целомудренной, как девственница, и величественной, как император.

Его первая крупная работа стала лучшей, и это одно из выдающихся сооружений светской Италии. Вокруг Палаццо делла Раджионе или Ратуши в родной Виченце он построил (1549f) великолепные и мощные аркады, превратив невыразительное готическое ядро в базилику Палладиана, которая могла бы соперничать с базиликой Юлия на римском Форуме: ярус арок, опирающихся на дорические колонны и пилястры, массивный архитрав, перила и балкон с изящной резьбой, второй ярус арок, на ионических колоннах, классический карниз и перила, и — над каждым эшафотом — статуя, возвышающаяся над городом и являющая собой образец величия. «Я не сомневаюсь, — писал он в своей книге двадцать один год спустя, — что это сооружение можно сравнить с античными постройками и рассматривать как одно из самых благородных и красивых зданий, возведенных со времен древних».4 Если бы он ограничил свой вызов гражданскими зданиями, то это хвастовство могло бы устоять.

Палладио стал героем Виченцы, которая считала, что он превзошел «Библиотеку Веккии» Сансовино. Богачи заказывали ему дворцы и виллы, церковники — церкви; перед смертью (1580) он превратил свой город почти в древнеримский муниципалитет. Он построил лоджию для городской администрации, красивый музей, великолепный театр Олимпико. Венеция позвала его, и там он спроектировал две из ее лучших церквей — Сан-Джорджо Маджоре и Реденторе. Еще до своей смерти он приобрел мощное влияние в Италии. В начале семнадцатого века Иниго Джонс привез палладианский стиль в Англию; он распространился по Западной Европе и попал в Америку.

Возможно, это было несчастьем. Он так и не смог передать достоинство римской архитектуры; он запутал фасады обилием колонн, капителей, карнизов, молдингов и статуй; эти детали отвлекают от простых линий и ясности классического здания. И, так покорно вернувшись к античному стилю, Палладио забыл, что живое искусство должно выражать свою эпоху и настроение, а не другую эпоху. Вот почему, когда мы думаем о Ренессансе, мы вспоминаем не его архитектуру, и даже не его скульптуру, а прежде всего его живопись, которая с легкостью несла в себе традиции Александрии и Рима, освободилась от тесных и неконгениальных византийских форм и стала подлинным голосом и цветом своего времени.

Чтобы 1492 год стал незабываемым, в Страстную пятницу того года на свет появился Пьетро Аретино, бич принцев и принц шантажистов. Его отцом был бедный сапожник из Ареццо, известный нам только как Лука. Как и многие другие итальянцы, Пьетро со временем получил имя по месту своего рождения и стал Аретино. Его враги настаивали на том, что его мать была проституткой; он отрицал это и утверждал, что его матерью была красивая девушка по имени Тита, которая выдавала себя за Мадонну для художников, но в неосторожный момент зачала Пьетро в объятиях случайного, но знатного любовника, Луиджи Баччи. Аретино не возражал против того, чтобы быть бастардом, имея такую выдающуюся компанию в этом классе; и законные сыновья Луиджи, когда Пьетро стал знаменитым, не возражали против того, чтобы он называл их братьями. Но его отцом был Лука.

Достигнув двенадцатилетнего возраста, он отправился на поиски своего состояния. Он нашел работу помощника переплетчика в Перудже и там же изучил искусство в достаточной степени, чтобы впоследствии стать прекрасным критиком и знатоком. Он и сам занимался живописью. На главной площади Перуджи висела святая картина, горячо почитаемая народом, изображающая Магдалину, горящую у ног Христа. Однажды ночью Аретино изобразил лютню в руках Магдалины, превратив ее молитву в серенаду. Когда город закипел от гнева на эту выходку, Пьетро ускользнул из Перуджи и осмотрел Италию. Он зарабатывал на хлеб слугой в Риме, уличным певцом в Виченце, трактирщиком в Болонье. Он отбыл срок на галерах, стал наемным работником в монастыре, был уволен за разврат и вернулся в Рим (1516). Там он работал лакеем у Агостино Чиги. Банкир был небезразличен, но Аретино открыл в себе особый гений, и его бесило подневольное положение. Он написал горькую сатиру, описывающую жизнь скупца: «чистить уборные, полировать горшки… исполнять развратные обязанности для поваров и управляющих, которые вскоре позаботятся о том, чтобы он был весь уколот и расшит французской болезнью».6 Он показал свои стихи некоторым гостям Чиги, и по городу поползли слухи, что этот Пьетро — самый острый и остроумный сатирик в Риме. Его произведения стали распространяться. Они понравились папе Льву, он послал за автором, посмеялся над его грубым откровенным юмором и включил его в папский штат как нечто среднее между поэтом и шутом. В течение трех лет Пьетро хорошо питался.

Внезапно Лев умер, и Аретино снова оказался на плаву. Пока конклав мешкал с выбором преемника, он писал сатиры на выборщиков и кандидатов, прикреплял листы к статуе Пасквино и высмеивал стольких сановников, что вскоре у него почти не осталось друзей в городе. Когда Адриан VI был избран и начал крайне нежелательную кампанию реформ, Пьетро бежал во Флоренцию, затем в Мантую (1523), где Федериго взял его в качестве придворного поэта с умеренным жалованьем. Когда смерть Адриана стала ответом на молитвы Рима, и богатый Медичи снова сел на трон престолов, Пьетро, как и тысячи других поэтов, художников, плутов и грабителей, поспешил вернуться в столицу.

Почти сразу же его прием там закончился. Джулио Романо написал двадцать картин с описанием различных эротических поз; Маркантонио Раймонди сделал к ним гравюры; к каждой гравюре, говорит Вазари, «мессер Пьетро Аретино написал чрезвычайно непристойный сонет, так что я не могу сказать, что хуже — рисунки или слова».7 Рисунки и сонеты обошли всю интеллигенцию; они дошли до данника папы Климента, Джиберти, который, как известно, был враждебен Аретино; Пьетро узнал об этом и снова пустился в путь. В Павии он очаровал Франциска I, который был на грани того, чтобы потерять все, кроме чести. А теперь, поставив на перо другое острие, он совершил кувырок, заставивший Рим задохнуться. Он написал три хвалебные поэмы — одну о Клименте, одну о Гиберти, одну о Федериго. Маркиз сказал за него доброе слово Папе, Джиберти смирился, Климент послал за Аретино и сделал его пенсионером, рыцарем Родоса. Франческо Берни, его единственный соперник среди сатириков, описывает его в этот период:

Он ходит по Риму, одетый как герцог. Он принимает участие во всех диких развлечениях господ. Он расплачивается за свои услуги оскорблениями, облеченными в придуманные слова. Он хорошо говорит и знает все клеветнические анекдоты в городе. Эсты и Гонзаги ходят с ним рука об руку и слушают его болтовню. Он относится к ним с уважением, а ко всем остальным — с надменностью. Он живет на то, что они ему дают. Его дары сатирика заставляют людей бояться его, и ему доставляет удовольствие слышать, как его самого называют циничным, дерзким клеветником. Все, что ему было нужно, — это фиксированная пенсия. Он получил ее, посвятив Папе Римскому второсортную поэму.8

Аретино не стал бы сомневаться во всем этом. Как бы иллюстрируя это, он попросил мантуанского посла выпросить для него у Федериго «две пары рубашек из золота… две пары из шелка, а также две золотые шапочки». Когда же с получением этих вещей затянулось, он пригрозил маркизу уничтожить его с помощью диатрибы. Посол предупредил Федериго: «Ваше превосходительство знает свой язык, поэтому я больше ничего не скажу». Вскоре прибыли четыре рубашки из золота и четыре из шелка, а также две золотые и две шелковые шапки. «Аретино, — писал посол, — доволен». Теперь Пьетро действительно мог одеваться как герцог.

Второй период римского процветания завершился плащом и кинжалом. Аретино сочинил оскорбительный сонет о молодой женщине, работавшей на кухне датчанина. Другой домочадец Гиберти, Акилле делла Вольта, напал на Аретино на улице в два часа ночи (1525), дважды ударил его ножом в грудь и так сильно в правую руку, что пришлось отрезать два пальца. Раны оказались не смертельными, Аретино быстро поправился. Он потребовал арестовать Акилле, но ни Климент, ни его данник не вмешались. Пьетро заподозрил датчанина в том, что тот планирует его убийство, и решил, что настало время для очередного итальянского турне. Он переехал в Мантую и возобновил службу у Федериго (1525). Через год, услышав, что Джованни делле Банде Нере собирает войска для борьбы с вторжением Фрундсберга, в нем всколыхнулся тайный атом благородства; он проскакал сто миль, чтобы присоединиться к Джованни в Лоди. Все чернила в его жилах покалывало при мысли, что он, бедный поэт, может стать человеком дела, может даже выбить для себя княжество и стать князем, а не просто литературным подмастерьем князя. И действительно, молодой командор, такой же щедрый, как Дон Кихот, обещал сделать его по меньшей мере маркизом. Но храбрый Джованни был убит, и Аретино, отложив полученный шлем, вернулся в Мантую и к своему перу.

Теперь он сочинил насмешливый giudizio, или альманах, на 1527 год, предсказывая абсурдную или злую судьбу тем, кто ему не нравился. Разгневанный на Климента за то, что тот оказывал Джованни делле Банде Нере недостаточную и нерешительную поддержку, Аретино включил Папу в число жертв своей сатиры. Климент выразил удивление, что Федериго приютил столь непочтительного врага папства. Федериго дал Аретино сто крон и посоветовал ему убраться из-под папского влияния. «Я поеду в Венецию, — сказал Пьетро, — только в Венеции справедливость держит чашу весов ровно». Он прибыл в марте 1527 года и снял дом на Гранд-канале. Он был очарован видом на лагуну и оживленным движением того, что он называл «самой красивой дорогой в мире». «Я решил, — писал он, — жить в Венеции вечно». Он направил письмо с повелительными комплиментами дожу Андреа Гритти, восхваляя величественную красоту Венеции, справедливость ее законов, безопасность ее народа, убежище, которое она предоставляла политическим и интеллектуальным беженцам; и он добавил, величественно: «Я, наводивший ужас на королей… отдаю себя вам, отцам вашего народа».9 Дож принял его по достоинству, обеспечил ему защиту, назначил пенсию и ходатайствовал за него перед Папой. Несмотря на то, что Аретино получал приглашения от нескольких иностранных дворов, он оставался верным жителем Венеции на протяжении всех оставшихся двадцати девяти лет.

Мебель и предметы искусства, которые он собрал в своем новом доме, свидетельствуют о силе его пера, ведь они были подарены или сделаны возможными благодаря щедрости или робости его покровителей. Тинторетто сам расписал потолок личных апартаментов Пьетро. Вскоре стены засияли картинами Тициана, Себастьяно дель Пьомбо, Джулио Романо, Бронзино, Вазари; появились статуи Якопо Сансовино и Алессандро Виттории. В богатой шкатулке черного дерева хранились письма, полученные Аретино от принцев, прелатов, капитанов, художников, поэтов, музыкантов и знатных дам; позже он опубликует эти письма в двух томах общим объемом 875 тщательно отпечатанных страниц. В доме стояли резные сундуки и стулья, а также кровать из орехового дерева, подходящая для уже располневшего Пьетро. Среди этого искусства и роскоши Аретино жил и одевался буквально как лорд, раздавая благотворительность окрестным беднякам, развлекая множество друзей и череду любовниц.

Откуда у него были средства на столь роскошную жизнь? Отчасти от продажи своих произведений издателям, отчасти от подарков и пенсий, которые присылали ему мужчины и женщины, боявшиеся его презрения и искавшие его похвалы. Сатиры, стихи, письма и пьесы, которые выходили из-под его пера, покупали самые внимательные и важные люди Италии, жаждущие узнать, что он скажет о людях и событиях, и наслаждающиеся его критикой коррупции, лицемерия, угнетения и безнравственности того времени. Ариосто вставил в издание «Орландо фуриозо» 1532 года две строки, которые добавили к имени Пьетро два титула:

«Вот бич принцев, божественный Пьетро Аретино»; вскоре стало модно говорить о самом грубом и отвратительном крупном писателе эпохи как о божественном.

Его слава была континентальной. Его сатиры были сразу же переведены на французский язык; книготорговец на улице Сен-Жак в Париже сделал себе состояние, продавая их в розницу.11 Их с удовольствием принимали в Англии, Польше, Венгрии; Аретино и Макиавелли, по словам современника, были единственными итальянскими авторами, которых читали в Германии. В Риме, где жили его любимые жертвы, его сочинения раскупались в день их публикации. Если верить его собственным оценкам, его доходы от различных публикаций составляли тысячу крон (12 500 долларов?) в год. Более того, за восемнадцать лет «алхимия моего пера извлекла более 25 000 золотых крон из внутренностей различных принцев». Короли, императоры, герцоги, папы, кардиналы, султаны, пираты были среди его данников. Карл V подарил ему ошейник стоимостью 300 крон, Филипп II — 400, Франциск I — еще более дорогую цепь.12 Франциск и Карл соперничали за его благосклонность, обещая толстые пенсии. Франциск обещал больше, чем давал; «Я обожал его, — говорит Аретино, — но никогда не получал денег от его щедрот, которых хватило бы на то, чтобы охладить печи Мурано» (пригород, где была сосредоточена стекольная промышленность Венеции).13 Ему предложили рыцарское звание без дохода; он отказался, заметив, что «рыцарство без дохода — это как стена без запретных знаков; там все совершают непотребства».14 Итак, Пьетро посвятил свое перо Карлу и служил ему с незаслуженной верностью. Его пригласили на встречу с императором в Падую; по прибытии в этот город его приветствовала толпа, как современную знаменитость. Карл из всех присутствующих выбрал Аретино, чтобы тот ехал рядом с ним по городу, и сказал ему: «Каждый джентльмен в Испании знает все ваши сочинения; они читают все ваше, как только оно печатается». В тот вечер на государственном банкете сын сапожника сидел по правую руку от императора. Карл пригласил его в Испанию; Пьетро отказался, открыв для себя Венецию. Сидя рядом с завоевателем Италии, Аретино стал первым примером того, что позже назвали властью прессы; ничто подобное его влиянию не появлялось в литературе до Вольтера.

Его сатиры вряд ли привлекут наше внимание сегодня, ведь их сила заключалась главным образом в остроумных намеках на местные события, слишком привязанные к тому времени, чтобы иметь долговременное значение. Они были популярны, потому что нам трудно не получать удовольствие от поношения других; потому что они разоблачали реальные злоупотребления и смело нападали на великих и могущественных; и потому что они использовали все ресурсы языка улиц для литературы и выгодных литературных убийств. Аретино использовал человеческий интерес к сексу и греху, написав «Ragionamenti-разговоры проституток о секретах и практике монахинь, жен и куртизанок». На титульном листе книга была анонсирована как «Диалоги Нанны и Антонии… сочиненные божественным Аретино для его домашней обезьянки Капричио и для исправления трех состояний женщин. Отдано в типографию в апреле 1533 года в прославленном городе Венеции».15 Здесь Аретино предвосхищает раскатистую рибаллистику и эпитетическое безумие Рабле; он упивается словами из четырех букв и достигает некоторых поразительных фраз («Я бы поставил свою душу на фисташковый орех»); и он вводит такие живые описания, как описание хорошенькой жены семнадцати лет — «прекраснейшего кусочка плоти, который я когда-либо видел» — которая, будучи замужем за шестидесятилетним мужчиной, стала ходить во сне, чтобы «сражаться с копьями ночи».»16 Выводы, к которым приходят авторы диалогов, таковы: куртизанки — самый достойный из трех классов женщин, ибо жены и монахини неверны своим обетам, а куртизанки живут в соответствии со своей профессией и честно трудятся за свою плату. Италия не была шокирована, она смеялась от восторга.

Теперь Аретино написал и самую популярную из своих пьес — «Куртизанка» (La cortigiana). Как и большинство итальянских комедий эпохи Возрождения, она следует плаутинской традиции, когда слуги выставляют своих хозяев дураками, устраивают для них интриги, служат их сводниками и мозгами. Но Аретино добавил и кое-что свое: бурлеск и непристойный юмор, близость к проституткам, ненависть к дворам — прежде всего к папскому — и раскованную расшифровку жизни, какой он видел ее в борделях и дворцах Рима. Он обнажил лицемерие, заслуги, унижения, лесть, которые требовались от придворного; в знаменитой строке он определил клевету как «говорить правду»; это была его язвительная апология своей жизни. В другой комедии Аретино, «Таланта», главная героиня снова проститутка, и сюжет разворачивается вокруг ее уловок, которые она разыгрывает со своими четырьмя любовниками, и ее способов выжимать деньги из их возбуждения. Другая пьеса, «Ипокрита», была итальянским Тартюфом; по сути, Мольер — это французское продолжение комедий Аретино, дезодорированное и улучшенное.

В тот же год, когда появились эти идиллии о тушеном мясе, Аретино написал длинный ряд религиозных произведений — «О человечестве Христа», «Семь покаянных псалмов», «Жизнь Девы Марии», «Жизнь Девы Екатерины», «Жизнь святого Фомы», «Владыка Аквино» и т. д. Они в значительной степени состояли из вымысла, и Пьетро признавался, что это «поэтическая ложь», но они снискали ему похвалу благочестивых людей, даже добродетельной Виттории Колонны. В некоторых кругах его считали столпом церкви. Поговаривали о том, чтобы сделать его кардиналом.

Вероятно, именно его письма поддерживали его славу и состояние. Многие из них были панегириками, адресованными восхваляемым или близким им людям. Они были откровенно направлены на получение подарков, пенсий или других услуг; иногда в них указывалось, что и когда должно быть дано. Аретино публиковал — печатал — эти письма почти сразу после того, как писал их; это было необходимо для того, чтобы они обладали экстрактивной силой. Италия расхватывала их, потому что они обеспечивали косвенную близость со знаменитыми мужчинами и женщинами, а также потому, что они были написаны с оригинальностью, живостью и силой, равных которым не было ни у одного другого писателя того времени. Аретино обладал стилем, не стремясь к нему. Он смеялся над Бембо, которые шлифовали свои строфы до совершенной безжизненности; он покончил с гуманистическим идолопоклонством перед латынью, правильностью и изяществом. Притворяясь невеждой в литературе, он чувствовал себя свободным от судорожных образцов; он принял в своем сочинении одно непреложное правило: излагать спонтанно, прямым и простым языком свой жизненный опыт и критику, а также потребности своего гардероба и кладовой. Среди горы лицемерного мусора этих писем можно найти несколько бриллиантов: нежные послания к любимой больной блуднице, похотливые рассказы о своей домашней истории, закат, описанный в письме к Тициану почти так же блестяще, как Тициан или Тернер могли бы его нарисовать, и письмо к Микеланджело, предлагающее для «Страшного суда» дизайн, гораздо более подходящий, чем тот, который использовал художник.

Понимание и оценка искусства были одними из лучших качеств характера Аретино. Его самыми близкими друзьями-мужчинами были Тициан и Сансовино. Вместе они часто пировали, обычно в женской компании, обычно порочной; и там, когда разговор заходил об искусстве, Аретино мог держать себя в руках. Его письма воспевали хвалу Тициану множеству возможных покровителей и принесли Вечелли несколько выгодных заказов, в которых, возможно, участвовал и Пьетро. Именно Аретино уговорил дожа, императора и Папу Римского сняться у Тициана для портретов. Тициан писал Аретино дважды, и каждый раз получался шедевр горной и вульгарной жизненной силы. Сансовино, притворяясь, что вырезает апостола, поместил голову старого сатира на дверь ризницы в соборе Святого Марка; и, возможно, Микеланджело в «Страшном суде» изобразил его в образе святого Варфоломея.

Он был и лучше, и хуже, чем его рисовали. У него были почти все пороки, его обвиняли в содомии. По сравнению с ним лицемерие Ипокриты казалось искренним. Его язык, когда он задумывался, мог стать клоакой максимальной грязи. Он мог быть жестоким и нелюдимым, как, например, когда злорадствовал над павшим Климентом; но у него хватило милости написать позднее: «Мне стыдно, что, порицая его, я делал это в глубине его страданий».17 Физически он был бессовестным трусом, но у него хватало мужества обличать влиятельных лиц и высоко ценимые злоупотребления. Самой заметной его добродетелью была щедрость. Он отдавал своим друзьям и бедным большую часть того, что получал в виде пенсий, доходов, подарков и взяток. Он отказался от гонораров за свои опубликованные письма, чтобы они продавались дешевле, приобрели широкую известность и большую ценность. Рождественские дары ежегодно приводили его к банкротству. Джованни делле Банде Нере сказал Гвиччардини: «Я не уступаю в щедрости никому, кроме мессера Пьетро, когда у него есть средства».18 Он помогал своим друзьям продавать картины и (как в случае с Сансовино) добиваться освобождения из тюрьмы. «Все обращаются ко мне, — писал он, — как будто я хранитель королевской казны. Пусть бедную девушку заключат в тюрьму, и мой дом оплачивает расходы. Пусть кого угодно посадят в тюрьму, и все расходы лягут на меня. Солдаты без снаряжения, чужестранцы, которым не повезло, бродячие кавалеры без числа, приходят в мой дом, чтобы обновиться».19 Если иногда в его доме было двадцать две женщины, то не потому, что они составляли его гарем; некоторые из них кормили неожиданных младенцев и находили приют под его крышей; отметим, что епископ прислал ему обувь для одной из таких женщин. Многие из женщин, которым он оказывал помощь или поддержку, любили и почитали его; шесть любимых куртизанок гордо называли себя «Аретинами».

Он обладал всеми добродетелями, которые подразумеваются под обилием животного духа; в частной жизни он был добродушным животным, так и не усвоившим моральный кодекс. В те времена он с некоторым оправданием считал, что ни у одного сколько-нибудь значимого человека нет настоящего морального кодекса. Он говорил Вазари, что никогда не видел девицу, в чертах которой не было бы оттенка чувственности.20 Его собственная чувственность была грубой, но его друзьям она казалась просто спонтанной экспансией жизни. Сотни людей находили его привлекательным; принцы и священники были в восторге от его бесед. У него не было образования, но он, казалось, знал всех и вся. Он стал человеком в своей любви к Джованни делле Банде Нере, к Катерине и двум детям, которых она ему родила, и к хрупкой, больной, милосердной, неверной Пьерине Риччиа.

Она появилась в его доме четырнадцатилетней женой его секретаря. Они жили с ним, и он играл для нее роль отца; вскоре он полюбил ее со всепоглощающей и заботливой отцовской любовью. Он исправил свои нравы, оставив себе из любовниц только Катерину и их малышку Адрию. И вот, когда он уже дошел до респектабельности, один венецианский дворянин, чью жену он очаровал, обвинил его в суде в богохульстве и содомии. Он отверг обвинения, но не осмелился подвергнуться разоблачению и судебному разбирательству; осуждение означало бы долгое тюремное заключение или смерть. Он бежал из дома и несколько недель прятался у друзей. Они убедили суд снять обвинения, и Аретино с триумфом вернулся в свой дом, приветствуемый толпами по обе стороны Большого канала. Но его сердце было разбито, когда он увидел в глазах Пьерины, что она считает его виновным. Затем муж Пьерины покинул ее. Когда она пришла к Пьетро за утешением, он сделал ее своей любовницей. У нее развился туберкулез, и в течение тринадцати месяцев она была близка к смерти; он ухаживал за ней с тревожной нежностью и вернул ей здоровье. На пике его преданности она оставила его ради более молодого любовника. Он пытался убедить себя, что так будет лучше, но с того дня его дух был сломлен, и старость победоносно надвигалась на него.

Он растолстел, но не переставал превозносить свои сексуальные способности. Он часто посещал бордели и становился все более религиозным — тот, кто в юности смеялся над воскрешениями как над «чепухой», которую «только сброд принимает всерьез».21 В 1554 году он отправился в Рим в надежде быть коронованным красной шапкой, но Юлий III смог сделать его только рыцарем Святого Петра. В том же году его выселили из дома Аретино за неуплату аренды. Он снял более скромные апартаменты вдали от Большого канала. Через два года он умер от апоплексии в возрасте шестидесяти четырех лет. Он исповедал часть своих грехов, принял Евхаристию и крайнее возлияние, а похоронили его в церкви Сан-Лука, как будто он не был образцом и апостолом разврата. Один остроумный человек сочинил для него возможную эпитафию:

то есть:

В 1530 году в Болонье Аретино представил Тициана Карлу V. Император, поглощенный реорганизацией Италии, с нетерпением ждал портрета и заплатил изумленному художнику один дукат (12,50 долларов). Федериго Мантуанский, назвав Тициана «лучшим из ныне живущих живописцев», добавил из своего кармана к гонорару 150 дукатов. Постепенно герцог привел Карла к своей точке зрения. В 1532 году художник и император встретились вновь. В течение следующих шестнадцати лет Тициан написал ослепительную череду императорских портретов: Карл в полном вооружении (1532, ныне утрачен); Карл в парчовом плаще, вышитом дублете, белых бриджах, чулках и туфлях и черной шапочке с неуместным белым пером (1533?); Карл с императрицей Изабеллой (1538); Карл в блестящих доспехах на скачущем коне в битве при Мюльберге (1548) — великолепие цвета и гордости; Карл в мрачном черном, сидящий в раздумье на балконе (1548). Заслуга художника и короля в том, что эти портреты не пытаются идеализировать свой объект, за исключением костюма; они показывают непривлекательные черты Карла, его плохую кожу, его мрачный дух и определенную способность к жестокости; и все же они показывают императора, человека, обремененного и властного, холодный, жесткий ум, который подчинил себе половину Западной Европы. Тем не менее он умел быть добрым и сполна искупил свою первоначальную скупость. В 1533 году он прислал Тициану патент, по которому тот стал графом Палатина и кавалером Золотой шпоры; с этого года Тициан официально стал придворным художником самого могущественного монарха христианства.

Тем временем, предположительно через Федериго, Тициан вступил в переписку с Франческо Марией делла Ровере, герцогом Урбино, который женился на Элеоноре Гонзага, сестре Федериго и дочери Изабеллы. Поскольку Франческо теперь был главнокомандующим венецианскими войсками, он и его герцогиня часто бывали в Венеции. Там Тициан написал их портреты: мужчина на девять десятых почтовый (так как Тициану нравился его блеск), женщина — бледная и покорная после долгих болезней. Для них Тициан написал на дереве Магдалину, привлекательную только благодаря удивительным изменениям света и оттенков, которые художник придал ее русым волосам; и снова для них — прекрасный портрет в зеленом и коричневом цветах, известный только как La Bella и хранящийся сейчас в галерее Питти. Для преемника Федериго, герцога Гвидобальдо II, Тициан создал одну из самых совершенных обнаженных натур в искусстве — Венеру Урбинскую (ок. 1538). Тициан, как нам рассказывают, внес некоторые штрихи в «Спящую Венеру» Джорджоне; теперь он подражал этому шедевру во всем, кроме аккомпанемента и черт лица. Здесь лицу не хватает бесхитростного спокойствия Джорджоне, а вместо тихого пейзажа мы видим богатый интерьер с зеленым занавесом, коричневой портьерой и красным диваном, в то время как две служанки ищут одежды, достаточно роскошные, чтобы достойно облачить золотую плоть дамы.

От герцога и императора Тициан перешел к изображению Папы Римского. Павел III тоже был императором: мужчина с мужественным характером и тонким ремеслом, с лицом, на котором запечатлены два поколения истории; здесь Тициану представилась лучшая возможность, чем в необщительном императоре. В Болонье в 1535 году Павел мужественно встретил реализм портретов Тициана. Шестидесятисемилетний, усталый, но несгибаемый, он сидел в своих струящихся папских одеждах, длинная голова и большая борода склонились над некогда мощной рамой, кольцо власти заметно на его аристократической руке; этот портрет и «Юлий II» Рафаэля оспаривают право быть самым лучшим, самым глубоким портретом итальянского Возрождения. В 1545 году папа пригласил Тициана, которому уже исполнилось шестьдесят восемь лет, в Рим. Художник был поселен в Бельведере и удостоился всех почестей города; Вазари выступал в роли его куратора, показывая ему чудеса классического и ренессансного Рима; даже Микеланджело приветствовал его и, в минуту вежливости, скрыл от него мнение, высказанное друзьям, что Тициан был бы большим художником, если бы научился рисовать.22 Там Тициан снова изобразил Павла, постаревшего, более согбенного, более измученного, чем прежде, между двумя покорными внуками, которым вскоре предстояло восстать против папы; это тоже одно из самых глубоких произведений Тициана. Для одного из этих внуков, Оттавио Фарнезе, он написал сладострастную Данаю из Неаполитанского музея. После восьми месяцев пребывания в Риме он медленно отправился через Флоренцию в Венецию (1546), надеясь провести там оставшиеся дни в покое и отдыхе.

Но через год император срочно вызвал его через Альпы в Аугсбург. Там он пробыл девять месяцев, сделав два императорских портрета, перечисленных выше, и увековечив стройных испанских грандов и горных тевтонов, таких как курфюрст Саксонии Иоганн Фридрих. Во время второго визита в Аугсбург (1550) Тициан познакомился с будущим Филиппом II Испанским и сделал несколько его изображений; одно из них, хранящееся в Прадо, входит в число главных портретов эпохи Возрождения. Еще прекраснее его портрет португальской жены Карла, императрицы Изабеллы. Она умерла в 1539 году, но император, четыре года спустя, подарил Тициану посредственное изображение ее, сделанное неизвестным художником, и попросил его изменить его, превратив в законченное произведение искусства. Результат, возможно, не похож на императрицу, но даже в качестве воображаемого портрета эта Изабелла Португальская должна занять высокое место среди картин Тициана: утонченное и меланхоличное лицо, самый королевский костюм, книга молитв, чтобы утешить ее предчувствие ранней смерти, далекий пейзаж с зелеными, коричневыми и синими тонами. Тициан многократно оправдал свое благородное звание.

После возвращения из Аугсбурга (1552) Тициан почувствовал, что достаточно путешествовал. Ему было семьдесят пять лет, и он, несомненно, думал, что жить ему осталось недолго. Возможно, его занятость обеспечила ему долголетие; поглощенный картиной за картиной, он забыл о смерти. В длинной череде религиозных картин (1522–70) он дал свою собственную красочную и драматическую интерпретацию христианского вероучения и истории от Адама до Христа.* С помощью он увековечил память апостолов и святых. Лучшая и самая неприятная из них — «Мученичество святого Лаврентия» (1558, I Gesuiti, Венеция): святого поджаривают на решетке римские солдаты и рабы, которые усугубляют его неудобства раскаленными утюгами и флагелляцией. Эти религиозные картины не трогают нас так глубоко, как аналогичные работы флорентийцев; они превосходны в анатомии, но не дают ощущения благочестия; один взгляд на атлетические фигуры Христа и апостолов дает понять, что интерес Тициана был чисто техническим, что он думал о великолепных телах, а не об аскетичных святых. В период между Беллини и Тицианом христианство, хотя и оставалось актуальной темой, утратило свою духовную власть над венецианским искусством.23

Чувственный элемент, который является одним из обязательных условий живописного или пластического искусства, оставался сильным в Тициане на протяжении почти целого столетия. Он повторил свою Фарнезскую Данаю в нескольких вариациях и сделал множество Венер для защитников веры. Филипп II Испанский был его лучшим заказчиком этих «мифологий»; королевские апартаменты в Мадриде украшали Даная, Венера и Адонис, Персей и Андромеда, Ясон и Медея, Актеон и Диана, «Изнасилование Европы», Таркин и Лукреция, Диана и Каллисто, Юпитер и Антиопа (также известная как Венера Пардо); все эти картины, кроме последней, были написаны Тицианом после 1553 года, когда ему было семьдесят шесть или больше лет. Отрадно обнаружить, что воображение мастера создало в его восемьдесят лет женские обнаженные фигуры, столь же совершенные, как и те, что он изображал в расцвете сил. Дианы, с взметнувшимися вверх русыми волосами, относятся к тому типу, который использовал Веронезе, — белокурые Венеры почти прекраснее любой греческой Афродиты. Возможно, та же самая дама, только более крупная, появляется в «Венере с зеркалом» (ок. 1555, Вашингтон); это снова та Венера, которая цепляется за Адониса на картине Прадо, пытаясь отвадить его от собак. Даже у Корреджо нет столь откровенно чувственного буйства женской плоти. А в галереях разбросаны еще другие Венеры, но когда-то населявшие мозг Тициана: Венера Анадиомена (ок. 1520) из Бриджуотер-Хаус, стоящая в ванне и скромно скрытая ниже колен; Венера и Купидон (ок. 1545) из Уффици — германская блондинка с безупречными руками; одетая Венера из «Воспитания Купидона» (ок. 1565) в галерее Боргезе; Венера с органной игрой (ок. 1545) из Прадо, которая не может оторваться от музыки; Венера с лютнистом (1560) из Метрополитен-музея. Однако следует сказать, что женщины на этих картинах — лишь часть их очарования; Тициана интересует не только женщина, но и природа, и на нескольких полотнах он пишет великолепные пейзажи, которые порой так же прекрасны, как и сама богиня.

Более великими и глубокими, чем эти мифологические картины, являются портреты. Если Венеры демонстрируют чувство формы, которое никогда не притупляется, то портреты открывают в Тициане способность схватить и передать человеческий характер с силой искусства, равной которой нет в общей галерее портретов любой другой руки. Что может быть прекраснее безымянного «Человека в перчатке» (ок. 1520, Лувр), чья левая рука в перчатке и нежная белая оборка на шее так хорошо гармонируют с чувствительным духом, отраженным в глазах. Кардинал Ипполито Медичи (1533, Питти) изображен менее тщательно, но в его лице отражены тонкость, художественное чувство, любовь к власти, которыми отличались Медичи. Франциск I (ок. 1538 г., Лувр) сделал черты французского короля знаменитыми, передав по всему миру в сотне тысяч репродукций шляпу с перьями, веселый взгляд, рапирный нос, красивую бороду и алую рубашку человека, который потерял Италию, но завоевал Леонардо, Челлини и сотню женщин. Официальная должность Тициана требовала от него писать портреты различных дожей; почти все эти портреты утрачены; остались три мастерски выполненные фигуры: Никколо Марчелло (умер до рождения Тициана) — уродливое лицо и роскошная мантия; Антонио Гримант (на картине «Вера» во Дворце дожей) — аскетическое лицо и роскошная мантия; и Андреа Гритти — менее роскошная мантия, но сильное лицо, сосредоточившее в себе все решительное величие Венеции. Противоположностью является нежная Клариче Строцци, которую Аретино восхвалял слишком полно. Портреты Аретино, хранящиеся в галерее Питти во Флоренции и в коллекции Фрика в Нью-Йорке, — это безжалостные изображения очаровательного негодяя в исполнении его самого близкого друга. Нежнее всего Тициан вспоминает Бембо, поэта-любовника, ставшего к этому времени (1542) кардиналом. Среди величайших портретов в галерее Тициана — «Юрист Ипполито Риминальди» (1542), известный как герцог Норфолкский: растрепанные каштановые волосы, высокий лоб, скудные усы и борода, твердые губы, тонкий нос, пронзительный взгляд; мы начинаем лучше понимать Италию и Венецию, когда видим, что у них были такие люди, в которых прекрасные тела и изысканные одежды были лишь внешней формой сильной воли, готовой к любым испытаниям, и проницательного ума, внимательного ко всем граням опыта и искусства.

Самые интересные портреты Тициана — его собственные. Он изображал себя несколько раз, наконец, в возрасте восьмидесяти девяти лет. Стоя перед этим автопортретом в Прадо, мы видим лицо, изрезанное и все же очищенное потоком бесчисленных дней; тюбетейку, не совсем закрывающую белые волосы; рыжую бороду, почти закрывающую лицо; крупный нос, дышащий силой; голубые глаза, немного мрачные, видящие смерть ближе, чем она была на самом деле; руку, хватающую кисть — великую художественную страсть, еще не растраченную. Именно он — не дожи, не сенаторы, не купцы — был властелином Венеции на протяжении полувека, подарив бессмертие преходящим аристократам и королям и возведя свой город в один ряд с Флоренцией и Римом в истории Возрождения.

Теперь он был богатым человеком, хотя воспоминания о ранней неуверенности в себе заставляли его быть до конца жадным. Венеция освободила его от некоторых налогов «из уважения к его редким достоинствам».24 Он носил элегантную одежду и жил в комфортабельном доме с просторным садом, выходившим на лагуну; мы представляем его там, развлекающим поэтов, художников, представителей голубых кровей, кардиналов и королей. Любовница, на которой он женился в 1525 году, после рождения от нее двух сыновей, умерла в 1530 году, и он вновь обрел свободу, которой наслаждался почти полвека. Его дочь Лавиния была его радостью и гордостью, и он делал любовные портреты ее, даже в зрелом возрасте; но она тоже умерла через несколько лет после его женитьбы. Один из сыновей, Помпонио, стал никчемным пустозвоном, опечалив сердце старика; другой, Орацио, написал несколько утраченных картин и, вероятно, участвовал в работах, приписываемых последним годам жизни его отца. Возможно, тогда ему помогал еще один ученик Тициана — Доменико Теотокопулос, «Эль Греко», хотя в пышных фигурах и радостных сценах Тициана нет никаких признаков этого.

До глубокой старости он рисовал почти каждый день и находил в искусстве свое единственное надежное счастье. Там он знал, что он мастер, что весь мир признает его, что его рука не утратила ни хитрости, ни остроты глаза; даже его интеллект, как и воображение, казалось, сохранили свою силу до конца. Некоторые покупатели жаловались, что эти последние картины были отправлены им незаконченными, но даже в этом случае они были чудесами. Вероятно, ни один другой художник — за исключением Рафаэля — не обладал таким техническим мастерством, таким контролем цвета и фактуры, таким волшебством пестрого света. Его недостатки заключались в быстроте исполнения, иногда в небрежности рисунка; большинство его предварительных эскизов были предварительными; но, когда он находил время, он мог создать такое чудо, как рисунок пером Медоро и Анжелики в музее Бонна в Байонне. В портретной живописи ему приходилось работать быстро, поскольку его объекты были слишком нетерпеливы и заняты, чтобы давать ему долгие или частые сеансы; поэтому он делал быстрый набросок и писал по нему, возможно, вкладывая в лицо и голову объекта больше, чем было на самом деле. В других картинах, кроме портретов, он слишком много внимания уделял физическим чертам и редко улавливал духовную сущность; по глубине прозрения и чувства он не мог сравниться с Леонардо или Микеланджело. Но как здорово его искусство по сравнению с их! Никаких ненормальных интровертных раздумий, никакого вулканического ропота на природу мира и человека; Тициан принимал мир таким, каким он его находил, принимал мужчин такими, какими он их находил, принимал женщин такими, какими он их находил, и наслаждался ими всеми. Он был откровенным язычником, который с восторгом созерцал женскую архитектуру на протяжении девяноста лет; даже его «Девы» здоровы, счастливы и юны. Нищета, горе и неустроенность жизни не нашли места в искусстве Тициана; за исключением нескольких мученических смертей и распятий, все вокруг — красота и радость.

Он старел, пока писал картины, и прожил четверть века после обычного срока жизни. На восемьдесят восьмом году жизни он отправился в Брешию и принял трудный заказ на роспись потолка во дворце коммуны. Вазари, навестив его на девяностом году жизни, застал его за работой с кистью в руках. В девяносто один год он написал портрет Якопо да Страда (Вена), блестящий по цвету, сильный по характеру. Но вот, наконец, его рука начала дрожать, глаза ослабли, и он почувствовал, что пришло время для благочестия. В 1576 году, в возрасте девяноста девяти лет, он согласился написать «Погребение Христа» для церкви Фрари в обмен на место для погребения, где уже висели две его величайшие работы. Он не успел закончить картину, и ему не хватило одного года, чтобы дожить до столетия. В тот год в Венеции разразилась чума; каждый день умирало по двести человек, четвертая часть населения погибла от моровой язвы. Сам Тициан умер во время чумы, вероятно, не от нее, а от старости (26 августа 1576 года). Правительство отменило запрет на публичные собрания, чтобы устроить ему государственные похороны. Его похоронили в Санта-Мария-Глориоза-де-Фрари, как он того и желал. Это был конец великолепной жизни и чудесной эпохи.

Это был не совсем конец, ведь почти такому же великому по силе и духу человеку оставалось жить еще восемнадцать лет, и ему еще предстояло нарисовать свой Рай.

Якопо Робусти был сыном красильщика, отсюда и уменьшительное прозвище, под которым причудливые итальянцы вписали его в историю. Он действительно стал не только великим колористом, но и тинтором; но фамилия вполне соответствовала ему, ибо только крепкая душа могла выжить в той долгой борьбе, которую пришлось вести Якопо за признание.

Почти первое упоминание о нем — это то, что в неизвестном возрасте он поступил в ученики к Тициану и был уволен через несколько дней. Карло Ридольфи, писавший столетие спустя, рассказывает об этом инциденте с точки зрения потомков Тинторетто:

Когда Тициан вернулся домой и вошел в комнату, где находились его ученики, он увидел несколько бумаг, торчащих из стола; увидев на них нарисованные фигуры, он спросил, кто их сделал. Якопо робко ответил, что они сделаны его рукой. Тогда Тициан, предвидя с самого начала, что мальчик станет очень способным человеком и принесет ему неприятности в искусстве, нетерпеливо, как только поднялся наверх и отложил мантию, велел Джироламо Данте, своему главному ученику, немедленно запретить Якопо в доме. Так маленькая нотка ревности действует в человеческих сердцах.25

Мы хотели бы отвергнуть эту историю, но Аретино, близкий друг Тициана, упоминает об этом инциденте в письме от 1549 года. Увольнение — это факт, а вот интерпретация проблематична. Трудно поверить, что Тициан, который уже был королевским живописцем, когда Якопо было всего двенадцать лет, мог ревновать к такому гипотетическому конкуренту, или что он мог увидеть будущего Тинторетто в рисунках ученика, только что принятого в его школу. Возможно, что рисунки оскорбили Тициана скорее своей небрежностью, чем совершенством; небрежность в рисунках оставалась недостатком Тинторетто на протяжении многих лет. Якопо всю жизнь выражал большое восхищение Тицианом, дорожил картиной, которую подарил ему Тициан, и повесил на стене своей мастерской постоянное напоминание о том, чего он стремился достичь в живописи: «Замысел Микеланджело и цвет Тициана».26

Согласно Ридольфи и традиции, после ухода Тициана Якопо не получал никакого образования, а учился сам, усердно копируя и экспериментируя. Он препарировал тела, чтобы изучить анатомию. Он с хищной жадностью наблюдал почти за каждым предметом, который попадался ему на глаза, решив запечатлеть его во всех деталях на той или иной своей картине. Он делал модели из воска, дерева или картона, одевал их и рисовал со всех сторон, чтобы найти способ изобразить три измерения в двух. Он делал и присылал ему слепки с античных мраморов во Флоренции и Риме, со статуй Микеланджело; он устанавливал эти слепки в своей студии и писал их изображения в разнообразных тенях и светах. Он был очарован изменениями, производимыми в облике предметов при изменении количества, характера и падения света; он сделал сотню картин при освещении лампой или свечой; он слишком полюбил тусклые фоны и тяжелые тени; он стал специалистом по изображению игры света и тени на руках, лицах и портьерах, зданиях, пейзажах и облаках. В борьбе за совершенство он не оставлял без внимания ни одного камешка.

Тем не менее, в его работах присутствовала нетерпеливая поспешность и отсутствие законченности — возможно, это было наказание за самообучение, — что отсрочило публичное признание его искусства. В течение многих лет после достижения зрелого возраста ему приходилось выпрашивать возможности. Он расписывал мебель, фрески на фасадах домов, умолял строителей сделать ему декоративные работы за низкую плату и пытался продать свои картины, выставляя их на площади Святого Марка.27 Все хотели Тициана, а Тициан и Аретино следили за тем, чтобы никто не мог получить никого, кроме Тициана, или, если Тициан был занят, Бонифацио Веронезе. Якопо, должно быть, обиделся на живописное потворство Аретино, но позже, когда великий Бич пришел к нему за портретом, художник достал из кармана внушительный пистолет, сделал вид, что измеряет им величественные размеры Аретино, и насладился испугом могущественного шантажиста;28 После этого перо Пьетро стало вежливым с Тинторетто. Когда Якопо заметил огромные нерасписанные стены хора в церкви Мадонны дельи Орто высотой в пятьдесят футов, он предложил покрыть их наготу фресками за 100 дукатов ($1250?); тогда венецианские живописцы пожаловались, что он «вредит ремеслу», занижая цену искусства. Но Тинторетто был полон решимости рисовать.

Ему было тридцать лет, прежде чем он добился своего первого триумфа. Скуола ди Сан-Марко объявила конкурс на картину, изображающую Святого Марка, освобождающего раба. История была в «Золотой легенде» Якопо де Вораджине: провансальский раб пообещал святому Марку совершить паломничество к его могиле в Александрии; хозяин не разрешил ему ехать, но он все же отправился. Когда он вернулся, хозяин приказал выколоть ему глаза, но железные острия, прижатые к ним, не смогли пробить их поверхность. Хозяин приказал сломать рабу конечности, но железные прутья не произвели на них никакого впечатления. Хозяин, признав вмешательство святого Марка, помиловал раба. Картина Тинторетто рассказала эту историю с великолепным колоритом, убедительным реализмом и драматическим накалом: евангелист, держась за свое Евангелие, спускается с небес, чтобы спасти своего почитателя, которому мавр собирается отрубить голову, а десятки разнообразных фигур взволнованно наблюдают за происходящим. Якопо использовал все возможности, которые давал ему сюжет: выделение мощных мужских и грациозных женских фигур; изучение действия света на восточные бархаты, шелка и тюрбаны; купание сцены в красках, почерпнутых у Джорджоне и Тициана. Директора Скуолы немного испугал плотский реализм картины; они обсуждали, стоит ли помещать ее на свои стены; порывистый Тинторетто гордо выхватил ее из их рук и унес домой. Они приходили и умоляли его вернуть картину; он дал им подождать некоторое время, а затем уступил. Аретино послал ему хвалебные слова, и теперь перед его талантом открылась карьера.

Вскоре заказы стали поступать во множестве. К нему обращались дюжина церквей, дюжина лордов, полдюжины князей и государств. Для них он заново, в сотне картин, рассказал могучую эпопею христианской космологии, теологии и эсхатологии, от сотворения мира до Страшного суда. Он не был религиозным человеком; немногие художники были таковыми в Венеции XVI века, наполовину сформированной в душе и владениях еретическим или исламским Востоком; искусство было его религией, которой он жертвовал днем и ночью. Но что может быть прекраснее легенд об Адаме и Еве, истории Марии и ее Младенца, трагедии распятого Богочеловека, страданий и чудес святых и ужасной кульминации всей истории — созыва бывших и мертвых на судилище Христово?* Лучшая из этой длинной серии — «Представление» (ок. 1556), написанная Тинторетто для церкви Мадонны дельи Орто: Иерусалимский храм, изображенный в классическом великолепии; робкая маленькая Мария, которую приветствует первосвященник с протянутыми руками и бородой; женщина, нарисованная с величием Фидия, указывающая Марии на свою дочь; другие женщины и их дети, ярко реализованные; пророк, произносящий загадочные пророчества; нищие и калеки, полуголые, скрючившиеся на ступенях храма; это картина, соперничающая с лучшими работами Тициана, одна из величайших картин эпохи Возрождения.

Успех Тинторетто был подтвержден, когда в 1564 году Скуола ди Сан-Рокко, или Конфедерация Святого Роха, пригласила его для украшения своего альберго, или зала собраний. Чтобы выбрать живописца для огромных стенных поверхностей, директора пригласили художников представить рисунки для картины, которая должна была вписаться в овал потолка, изображающий Святого Роха во славе. Пока Паоло Веронезе, Андреа Скьявоне и другие делали наброски, Тинторетто написал готовую картину, пылающую красками и оживленную действием; тайно прикрепил холст в назначенном месте и накрыл его, а в день, когда остальные представили свои рисунки, раскрыл картину, к ужасу судей и конкурентов. Он оправдывал эту нестандартную стратегию тем, что ему лучше всего работается именно таким импульсивным способом, а не по карикатуре. Остальные художники возмущались, Тинторетто отказался от участия в конкурсе, но оставил картину в дар братству. Скуола в конце концов приняла ее, сделала Тинторетто своим членом, назначила ему пожизненное жалованье в сто дукатов в год и потребовала, чтобы он писал для них по три картины в год.

За следующие восемнадцать лет (1564–81) он поместил на стены альберго пятьдесят шесть сцен. Помещения были плохо освещены, Тинторетто приходилось работать в полумраке; он работал быстро, накладывая краски грубо, так, чтобы их можно было видеть с высоты двадцати футов. Эти картины стали самой знаменитой выставкой одного человека в истории Венеции, и последующие художники приходили изучать их почти так же, как студенты во Флоренции ходили изучать Масаччо. Дождь и сырость атаковали картины на протяжении многих лет, но они по-прежнему впечатляют своим размахом и мощью. «Двадцать или тридцать лет назад, — писал Рёскин сто лет назад, — их сняли, чтобы отреставрировать; но человек, на которого была возложена эта задача, по счастливой случайности умер, и только одна из них была испорчена».29

В этом удивительном музее Тинторетто еще раз рассказал христианскую историю, но так, как она еще никогда не была написана, с дерзким реализмом, который вывел эпизоды из мира идеальных чувств и поместил их в такое естественное окружение, что легенда казалась превращенной в самую неопровержимую историю. Способность видеть, подмечать каждую деталь сцены, ощущать эти детали как дающие жизнь, переносить их на стену одним-двумя взмахами кисти, как воду, видимую сквозь корни лавра в «Магдалине», — таковы были искры огня Тинторетто. Нижний этаж альберго он посвятил Марии: ее скромному удивлению в Благовещении, ее скромному изяществу в Посещении, ее простому благоговению перед драгоценными восточными дарами в Поклонении волхвов, ее медленному шествию на ослике по мирному пейзажу в Бегстве в Египет, в безопасности от той «резни невинных», которая обеспечивает самую мощную картину в этой группе. На стенах главной верхней комнаты Тинторетто изобразил события из жизни Христа: крещение Иоанном, искушение сатаной, чудеса, Тайную вечерю; последняя была настолько нетрадиционно реалистичной, что Рёскин назвал ее «худшей из всех, что я знаю о Тинторетто»:30 Христос в дальнем конце, апостолы поглощены едой или беседой, слуги суетятся с едой, собака спрашивает, когда ей тоже можно поесть. Во внутренней комнате верхнего этажа Тинторетто написал две свои величайшие картины. На картине «Христос перед Пилатом» изображена незабываемая фигура, облаченная в белое одеяние, словно в саван, и спокойно стоящая в усталости и покорности, но с достоинством, перед Пилатом, пытающимся смыть с себя вину за то, что поддался жажде крови толпы. И наконец, по мнению Тинторетто, его лучшая работа — «Распятие», бросающее вызов и превосходящее «Страшный суд» Микеланджело по силе и размаху композиции, по мастерству исполнения; сорок футов стены и восемьдесят фигур, с лошадьми, горами, башнями, деревьями, все с невероятной точностью до деталей; Христос в визуализированной агонии тела и души; Один разбойник, которого заставляют спуститься на крест и он сопротивляется до последнего; другой, титан силы и отчаяния, которого поднимают на смерть грубые солдаты, слишком разгневанные его весом, чтобы испытывать жалость; женщины, сгрудившиеся в испуганные группы; зрители, жаждущие посмотреть на страдания и смерть мужчин; и, вдали, опускающееся небо, не предлагающее никакого ответа на человеческую трагедию, кроме грома и молний и равнодушного дождя. Здесь Тинторетто достиг своего зенита и сравнялся с лучшими художниками.

Ко всем этим шедеврам в альберго Тинторетто добавил восемь картин для церкви того же братства, в основном касающихся самого святого Роха. Одна из этих картин выделяется хотя бы своим ужасом — «Бассейн Вифезда». Художник взял свой текст из пятой главы Четвертого Евангелия: Там «лежала толпа инвалидов», «слепых, хромых и людей с обмороженными конечностями», ожидая возможности искупаться в целебном бассейне. Тинторетто видит не чудесное исцеление калеки, а толпу различных больных и страждущих, и он рисует их такими, какими видит, — в их пороках, лохмотьях и грязи, в их надежде и отчаянии. Это сцена из «Преисподней» Данте или «Лурда» Золя.

Тот же самый человек, который мог так яростно бороться своим искусством с пороками, присущими плоти, охотно откликался на великолепие плоти в красоте ее здоровья и почти соперничал с Тицианом и Корреджо в изображении обнаженной натуры. Хотя можно было ожидать, что его буйный дух и стремительная кисть не смогут передать античное чувство красоты в покое, мы находим, разбросанные по Европе, такие восхитительные фигуры, как Даная из Лионского музея, одетая в драгоценности, Леда и Лебедь из Уффици, Венера и Вулкан из Мюнхенской пинакотеки, дрезденское Избавление Арсинои, Меркурий и Грации, Вакх и Ариадна из Дворца дожей….. Саймондс считал последнюю «если не величайшей, то, во всяком случае, самой прекрасной картиной маслом из всех существующих».31 И еще более совершенным является представленное в Лондонской галерее «Происхождение Млечного пути от давления Купидона на грудь Юноны» — самое подходящее объяснение. В Лувре, Прадо, Вене и Вашингтонской галерее есть «Сусанна и старцы» в четырех версиях Тинторетто. В Прадо есть целая комната чувственных Тинторетто: Молодая венецианка откидывает халат, чтобы обнажить грудь; даже в «Битве турок с христианами» две абстрагирующие груди появляются среди блеска оружия. А в музее Вероны находится Концерт девяти женщин-музыкантов, три из которых обнажены до пояса — как будто уши могут слышать, когда глазам есть на что смотреть. Эти картины — не лучшее, что есть у Тинторетто; его сильная сторона — массивное изображение мужественной жизни и героической смерти; но они показывают, что и он, подобно Джорджоне и Тициану, мог уверенной рукой повернуть опасный поворот. И во всех его обнаженных телах нет нескромности, есть здоровая чувственность; эти боги и богини принимают наготу как естественную и не осознают ее; это божественно с их стороны — встречать солнце «всем лицом», всем телом, и не домогаться и не сковывать себя пуговицами, шнурками и бантами.

После того как Тинторетто избегал брака в течение почти сорока лет, он взял в жены Фаустину де Вескови, которая нашла его настолько беспорядочным и беспомощным, что достигла счастья в материнстве. Она родила ему восемь детей, трое из которых стали прощенными художниками. Они жили в скромном домике неподалеку от церкви Мадонны дельи Орто; художник редко покидал эти окрестности, разве что для того, чтобы написать картину в венецианской церкви, дворце или братстве; поэтому его разнообразие и силу можно оценить только в городе, где он родился. Герцог Мантуанский предложил ему место при своем дворе, но он отказался. Он был счастлив только в своей мастерской, где работал буквально днем и ночью. Он был хорошим мужем и отцом, но не заботился о светских удовольствиях. Он был почти таким же одиноким, независимым, угрюмым, меланхоличным, нервным, вспыльчивым и гордым, как Микеланджело, которому он поклонялся и которого стремился превзойти. Ни в его душе, ни в его работах не было покоя. Как и Анджело, он почитал силу тела, ума и духа выше поверхностной красоты; его «Девы» часто так же непритязательны, как и «Мадонна Дони». Он оставил нам свой собственный портрет (сейчас он находится в Лувре), написанный, когда ему было семьдесят два года; это могла бы быть голова и лицо самого Анджело — сильное и мрачное лицо, глубокое и удивленное, носящее следы сотни бурь.

Его собственный портрет — лучший, но он написал и другие, свидетельствующие о глубине его проницательности и цельности его искусства. Ведь и здесь он оставался реалистом, и ни один человек не осмеливался работать с ним, надеясь обмануть потомков. Через кисть Тинторетто до нас дошли многие достойные венецианцы: дожи, сенаторы, прокураторы, три дожа монетного двора, шесть казначеев; прежде всего, в этой группе Якопо Соранцо — один из величайших портретов венецианского искусства; здесь же архитектор Сансовино и столетний Корнаро. В галерее портретов Тинторетто только Соранцо превосходит анонимные картины «Человек в кирасе» (Прадо), «Портрет старика» (Брешия), «Мужской портрет» (Эрмитаж, Ленинград) и «Мавр» в библиотеке Моргана в Нью-Йорке. В 1574 году Тинторетто переоделся в слугу дожа Альвизе Мочениго, проник на венецианский флагманский корабль «Буцентавр» и тайно сделал пастельный набросок Генриха III Французского; позже, в углу комнаты, где Генрих давал аудиенции знатным особам, Тинторетто доработал портрет. Он так понравился Генриху, что тот предложил художнику рыцарское звание, но тот попросил прощения.32

Его знакомство с венецианской аристократией началось около 1556 года, когда вместе с Веронезе он получил заказ на роспись полотен в Герцогском дворце. В зале Маджор Консильо он изобразил «Коронацию Фридриха Барбароссы» и «Барбароссу, отлученного от церкви Александром III»; в зале Скрутинио он занял целую стену картиной «Страшный суд». Эти картины так понравились Сенату, что в 1572 году его выбрали для увековечивания памяти великой победы при Лепанто. Все четыре картины были уничтожены во время пожара 1577 года. В 1574 году Сенат привлек Тинторетто для оформления Антиколлегии (или прихожей); здесь художник вдохновил солонов картинами «Меркурий и грации», «Ариадна и Вакх», «Кузница Вулкана» и «Марс, преследуемый Минервой». В Зале Прегади или Зале Сената Тинторетто написал (1574–85) серию просторных панно, посвященных дожам своего времени, изображенным на фоне величественной площади: Собор Святого Марка с его сверкающими куполами, или Часовая башня, или Кампанила, или величественный фасад Библиотеки Веккья, или сияющие аркады Дворца дожей, или туманные или солнечные виды Гранд-канала. Затем, венчая эту последовательность, отвечающую вкусам гордого правительства, он написал на потолке триумфальное изображение Венеции, царицы морей, облаченной в пышное одеяние догарессы, окруженной кругами восхищенных божеств и принимающей от Тритонов и Нереид дары вод — кораллы, раковины и жемчуг.

После великого пожара неунывающий Сенат обратился к Тинторетто с просьбой восстановить разрушенные стены картинами, которые утопили бы всякую память об утрате. В зале заседаний он написал грандиозную батальную сцену «Взятие Зары». На стене зала Большого совета он изобразил императора Фридриха Барбароссу, принимающего посланников от папы и дожа, а на потолке — шедевр «Дож Никколо да Понте, принимающий дань от завоеванных городов».

Когда в 1586 году сенат решил покрыть старую фреску Гуаренто на восточной стене Зала Совета, они решили, что Тинторетто, которому тогда было шестьдесят восемь лет, слишком стар для этой задачи. Они разделили это задание и место между Паоло Веронезе, которому тогда было пятьдесят восемь, и Франческо Бассано, тридцати семи лет. Но Веронезе умер (1588), так и не начав работу. Тинторетто предложил занять его место и предложил покрыть всю стену одной картиной «Слава рая». Сенат согласился, и старик с помощью своего сына Доменико и дочери Мариетты разложил в близлежащей Скуоле делла Мизерикордия участки холста, которые должны были составить картину. Было сделано множество предварительных эскизов; один из них, являющийся шедевром, хранится в Лувре. Когда все было установлено на место (1590), а Доменико покрасил и скрыл швы, картина стала самой большой картиной маслом, которую когда-либо видели — семьдесят два фута в длину и двадцать три фута в высоту. Толпы людей, стекавшихся посмотреть на нее, соглашались с Рёскиным, что это кульминационное достижение венецианской живописи — «самое замечательное произведение чистой, мужественной и мастерской масляной живописи в мире».33 Сенат предложил Тинторетто такой большой гонорар, что он вернул часть картины, опять-таки к вящему недовольству своих коллег-художников.

Время пощадило этот рай, и сегодня, войдя в Зал Большого Собора и обернувшись к стене за троном дожей, вы обнаружите не картину, которую оставил там Тинторетто, а полотно, настолько потемневшее от дыма и сырости веков, что из пятисот фигур, заполнявших его, лишь меньшинство теперь можно отчетливо различить глазом. Круг за кругом фигуры вибрируют — простые блаженные, девственницы, исповедники веры, мученики, евангелисты, апостолы, ангелы, архангелы — все они сосредоточены вокруг Марии и ее Сына, как будто эти двое, в каком-то уместном признании женщины, как и мужчины, стали настоящими божествами латинского христианства. И помимо сотни фигур, которые можно увидеть, Тинторетто заставляет нас почувствовать бесчисленные сотни других. В конце концов, даже если из множества призванных будут выбраны лишь немногие, за шестнадцать христианских веков в рай должно было прийти довольно много счастливых людей; и Тинторетто поставил перед собой задачу показать их благое число и их блаженство. Он не омертвил рай дантовской торжественностью; он был задуман как место радости, и туда допускались только сияющие счастьем. Это было изгнание старым художником собственной мизантропии.

У него были причины для грусти, ведь в тот самый год, когда была открыта великая картина, умерла его любимая дочь Мариэтта. Ее мастерство в живописи и музыке было одной из главных радостей его старости, и теперь, когда ее не стало, он, казалось, ни о чем так не думал, как о том, чтобы увидеть ее в другой жизни. Он чаще, чем прежде, ходил к Мадонне дельи Орто — Богоматери в саду — и проводил там часы в размышлениях и молитвах, наконец-то став смиренным человеком. Он по-прежнему писал картины и в последние годы жизни создал серию работ о святой Екатерине для церкви ее имени. Но на семьдесят седьмом году жизни болезнь желудка доставляла ему такие страдания, что он больше не мог спать. Он составил завещание, попрощался с женой, детьми и друзьями и умер 31 мая 1594 года. Его останки приняла Мадонна дельи Орто.

Если после путешествия по Венеции на лодке, чтобы в каждом уголке города встретиться лицом к лицу с этим Микеланджело лагун, мы попытаемся прояснить наше представление о его искусстве, то первое впечатление — это размер и множество, огромные стены, затянутые человеческими и животными формами, в тысяче степеней красоты или уродства, в плотской неразберихе, которая имеет только одно оправдание — это жизнь. Этот человек, который сторонился и ненавидел толпы, видел их повсюду и воспроизводил их с яростной правдивостью. Похоже, его мало интересовали отдельные люди; если он и писал портреты, то лишь для того, чтобы получить гонорар. Он видел человечество в целом, интерпретировал жизнь и историю с точки зрения массы человеческих существ, борющихся, конкурирующих, любящих, наслаждающихся, страдающих; мужественных и прекрасных, больных и калек, спасенных или проклятых. Он писал на холстах потрясающей необъятности, потому что только такие просторы давали ему возможность изобразить то, что он видел. Так и не овладев полностью, как Тициан, техникой живописного искусства, он выработал для себя метод этих гигантских картин, и именно ему, прежде всего, принадлежит грандиозность залов Дворца дожей. Поэтому мы не должны требовать от него изысканности отделки. Он груб, неровен, тороплив, иногда создает сцену одним взмахом кисти. Его настоящий недостаток не в этой грубости поверхности — ведь даже грубая поверхность может высветить значение, — а в театральной жестокости выбранных им эпизодов, нездоровой буйности его настроений, мрачности, в которой он купает показанную им жизнь, и утомительном повторении толпы; он был очарован числом, как Микеланджело — формами, а Рубенс — плотью. И все же даже в этих толпах — какое богатство значимых деталей, какая точность и проницательность наблюдений, какая неисчерпаемая индивидуализация деталей, какой смелый реализм там, где раньше были только воображение и сантименты!

Последнее чувство, которое мы испытываем при виде этих картин, — утвердительный ответ: это искусство в большом стиле. Другие художники писали красоту, как Рафаэль, или силу, как Микеланджело, или глубины души, как Рембрандт; но здесь, на этих космических полотнах, как в грохоте города, или в немой массе на молитве, или в беспокойной и ласковой близости тысячи домов, — человечество. Ни один художник не видел его так масштабно и не изображал так полно. Иногда, в тишине перед увядающими стенами во Дворце дожей или в братстве Святого Роха, из памяти выпадают полотна лучших художников, и мы чувствуем, что, если бы он мог закончить, как ювелир, после того как так задумал, как гигант, маленький красильщик стал бы величайшим художником из всех.

Помянем мимоходом несколько звезд второй величины; они тоже были частью сияния Венеции. Андреа Мельдола был славянином и получил имя Скьявоне. Он учился у Тициана и выполнил прелестную Галатею на груди в миланском замке. В картинах «Юпитер и Антиопа» (Ленинград) и «Представление Богородицы» (Венеция) он стремился к более крупным формам и создавал полотна с блестящим колоритом. Художники хвалили его, меценаты игнорировали, и Андреа приходилось носить свое бородатое достоинство в лохмотьях. — Парис Бордоне был сыном шорника и внуком сапожника, но в условиях восхитительного демократизма гения, который проявляется в каждом чине, он пробился почти на самый верх в Венеции, кишащей талантами. Приехав из Тревизо учиться у Тициана, он так быстро возмужал, что в возрасте тридцати восьми лет был приглашен Франциском I в Париж. Он создал несколько превосходных религиозных картин, таких как «Крещение Христа» (Вашингтон) и «Святое семейство» (Милан), и достиг своей вершины в «Рыбаке, преподносящем кольцо св. Марка дожу (Венеция); но картина, которая переправляла его на протяжении многих лет, — это «Венера и Эрос» (Уффици) — крепкая блондинка, которая использует тонкую мантию, чтобы обнажить свою грудь, в то время как Купидон добивается ее внимания.*-Якопо да Понте, прозванный иль Бассано по месту рождения, достиг скромной славы и состояния, когда Тициан купил его «Животных, спускающихся в ковчег»; он написал несколько хороших портретов — например, «Бородатый человек» (Чикаго) — и сумел дожить до восьмидесяти двух лет, не оставив после себя ни одного изображения человека, не одетого с головы до ног.

Около 1553 года из Вероны в Венецию приехал двадцатипятилетний юноша Паоло Калиари, резко контрастирующий с Тинторетто: спокойный, дружелюбный, общительный, самокритичный и лишь изредка вспыльчивый. Как Тинторетто и почти все образованные итальянцы, он любил музыку и занимался ею. Он был щедр и благороден, никогда не обижал соперников и не разочаровывал покровителей. Венеция называла его il Veronese, и так его знает весь мир, хотя Венецию он считал своим домом и одной из своих любовей. В Вероне у него было много учителей, в том числе дядя Антонио Бадиле, который позже отдал ему в жены дочь; на него повлияли Джованни Карото и Брусасорчи; но эти факторы в развитии его стиля вскоре померкли в теплом блеске венецианского искусства и жизни. Он не переставал удивляться изменчивому небу, играющему красками на Большом канале; он восхищался дворцами и их трепетными отражениями в море; он завидовал аристократическому миру обеспеченных доходов, артистической дружбы, любезных манер, одеяний из шелка и бархата, почти более соблазнительных на ощупь, чем прекрасные женщины, которых они окружали. Он хотел быть аристократом, одевался как аристократ в кружева и меха и подражал высокому кодексу чести, который он приписывал венецианской аристократии. Он почти никогда не рисовал бедных людей, нищету или трагедию; его целью было перенести этот яркий и удачливый мир венецианских богачей на бессмертный холст и сделать его справедливее и прекраснее, чем могло бы быть богатство без искусства. Лорды и леди, епископы и аббаты, дожи и сенаторы с радостью приняли его, и вскоре он уже работал над дюжиной заказов.

Уже в 1553 году, когда ему было всего двадцать пять лет, его попросили расписать потолок для Совета десяти в Герцогском дворце. Там, уподобив Совету с Юпитером, он написал картину «Юпитер, низвергающий пороки», которая сейчас находится в Лувре. Картина не была особенно удачной: тяжелые фигуры шатко висели в воздухе; Паоло не вполне уловил дух Венеции. Но два года спустя он нашел себя и прикоснулся к мастерству, написав «Триумф Мордехая» на потолке Сан-Себастьяно; лицо и фигура еврейского героя переданы с силой, а лошади дышат реальностью. Возможно, Тициан и сам был впечатлен, ведь когда прокураторы Сан-Марко поручили ему организовать украшение Библиотеки Веккья живописными медальонами, он выделил три Веронезе, по одному — другим художникам и себе. Прокураторы предложили золотую цепь за лучший медальон; Паоло выиграл ее с изображением Музыки в виде трех молодых женщин — одна играет на лютне, другая поет, третья увлечена своей виолой да гамба — и Амура за клавесином, и Пана, пыхтящего на своей трубе. На некоторых более поздних картинах Веронезе изображает себя в золотой цепи.

Получив высокую репутацию за декоративную живопись, Паоло теперь получил выгодное задание. Богатая и знатная семья Барбаро построила в 1560 году роскошную виллу в Мачере, недалеко от того самого Азоло, где Катерина Корнаро играла в королеву, а Бембо — в платоническую любовь. Для создания этого «лучшего дома удовольствий эпохи Возрождения» Барбари выбрали не кого-нибудь, а ведущих художников:35 Андреа Палладио — для проектирования, Алессандро Виттория — для украшения скульптурной лепниной, Веронезе — для фресковой росписи потолков и стен, спандрелей и люнетов со сценами из языческой и христианской мифологии. На своде центрального купола он изобразил Олимп — богов, познавших все радости жизни, но никогда не стареющих и не умирающих. Среди бесплотных сцен коварный художник представил охотника, обезьяну и собаку, столь совершенную по форме и жизненной силе, что она годится на роль небесной гончей. На одной стене нарисованная страница смотрела через даль на нарисованную служанку, а та — на него, и на бессмертный миг они тоже питались амброзией. Это был такой дворец наслаждений, который мог превзойти только более утонченный вкус китайцев хана Хубилая.

В этом архипелаге Эроса Паоло неизбежно получал заказы на натурные работы. Они не были его сильной стороной; он предпочитал богатые, мягкие одеяния, покрывающие полурубиновые формы, с красивыми бесхарактерными лицами, увенчанными вздыбленными прическами из золотых волос. На «Марсе и Венере», хранящейся сейчас в музее Метрополитен, изображена толстая и нескладная богиня с бесформенной ногой, страдающей водянкой. Но она прекрасна в «Венере и Адонисе» из Прадо, затмеваемая только собакой у ее ног; без собаки Паоло не смог бы рисовать. Лучшая из мифологий Веронезе — «Изнасилование Европы» во Дворце дожей: пейзаж с темными деревьями, крылатые путти, роняющие гирлянды, Европа (финикийская принцесса), радостно восседающая на быке-любовнике, который лижет одну из ее прелестных ножек и оказывается не кем иным, как Юпитером в романтическом маскараде. Удачливый Казанова неба проявил здесь божественный вкус, ведь полуодетая в королевское одеяние Европа — самый удачный синтез женского совершенства у Веронезе, ради которого стоит покинуть небеса. Далекий фон продолжает историю, показывая быка, несущего Европу через море на Крит, где, как гласит красивая легенда, она дала свое имя континенту.

Сам Паоло не торопился отдаваться женщине. Он собирал образцы до тридцати восьми лет; затем женился на Елене Бадиле. Она родила ему двух сыновей, Карло и Габриэле; обоих он обучил живописи и предсказал, скорее с любовью, чем прозорливо: «Carletto mi vincera — «Чарли превзойдет меня»».36 Как и Корреджо, он купил ферму в Сант-Анджело-ди-Тревизо и провел там большую часть своих супружеских лет, экономно распоряжаясь финансами и редко отлучаясь из Венето. В сорок лет (1568) он был самым востребованным художником в Италии, приглашения приходили даже из других стран. Когда Филипп II попросил его украсить Эскориал, он оценил комплимент, но устоял перед соблазном.

Как и его предшественники, он был призван написать священную историю для церквей и богослужений.* После тысячи Мадонн мы находим все свежее и привлекательное в Мадонне семьи Куччино (Дрезден): красивые чернобородые доноры, смущающе естественные дети, белокожая фигура судьбы — женщина такой величественной красоты, какой редко равнялось даже венецианское искусство. Брак в Кане» (Лувр) — это именно та сцена, которую Веронезе любил писать: Римская архитектура в качестве фона, собака или две на переднем плане и сто человек в ста позах. Он нарисовал их так, как будто каждый должен был стать главным портретом, и поместил среди них Тициана, Тинторетто, Бассано и себя, каждый из которых играл на струнном инструменте. Паоло, в отличие от Тинторетто, не заботился о реализме; вместо того чтобы сделать своих пирующих такими мужчинами и женщинами, которых мог бы предоставить маленький иудейский городок, он сделал хозяина венецианским миллионером, дал ему дворец, достойный Августа, гостей и собак с родословной, а на столы поставил изысканные блюда и чудодейственное вино. Если судить по Веронезе, Христос много пировал во время своих несчастий: в Лувре мы видим Его в доме Симона-фарисея, с Магдалиной, омывающей Ему ноги, и великолепными женскими фигурами, движущимися среди коринфских колонн; в Турине Он обедает в доме Симона-прокаженного, а в Венецианской академии — в доме Левия. Но тут же, в галерее Веронезе, мы видим Христа, теряющего сознание под тяжестью креста (Дрезден), и распятого на фоне падающего неба, с тусклыми башнями Иерусалима вдали (Лувр). Конец великой драмы скромен: простые паломники ужинают с Христом в Эммаусе, очаровательные дети ласкают неизбежную собаку.

Более значительными, чем эти иллюстрации к Новому Завету, являются картины Веронезе из жизни и легенд о святых: Святая Елена, облаченная в прекрасное одеяние, верящая, что видит ангелов, несущих крест (Лондон); Святой Антоний, подвергаемый пыткам мускулистым юношей и ангельской женщиной (Кан); Святой Иероним в пустыне, утешаемый своими книгами (Чикаго); Святой Георгий, экстатически встречающий мученическую смерть (Сан Джорджо, Венеция); Святой Антоний Падуанский, проповедующий рыбам (Боргезе) — великолепный вид на море и небо; Святой Франциск, получающий стигматы (Венеция); Св. Меннас, блистающий в доспехах (Модена) и принявший мученическую смерть (Прадо); св. Екатерина Александрийская, мистически обвенчанная с младенцем Христом (Санта-Катерина, Венеция); св. Себастьян, несущий штандарт веры и надежды, когда его ведут на мученическую смерть (Сан-Себастьяно, Венеция); св. Иустина, принимающая мученическую смерть с двойным риском — в Уффици и в своей церкви в Падуе: все это картины, не сравнимые с лучшими работами Тициана или Тинторетто, но все же заслуживающие названия шедевров. Возможно, прекраснее всех этих картин — «Семья Дария перед Александром» (Лондон), где мрачная царица и прекрасная принцесса стоят на коленях у ног красивого и щедрого завоевателя.

Как Паоло начал свою венецианскую карьеру с росписи в Герцогском дворце, так и закончил ее грандиозными фресками, способными взволновать любую патриотическую венецианскую душу. После пожаров 1574 и 1577 годов оформление восстановленных интерьеров было поручено в основном Тинторетто и Веронезе, а темой стала сама Венеция, которой не страшны ни пожары, ни войны, ни турки, ни португальцы. В зале Коллегио (Аудиенц-зале) Паоло и его помощники написали на резном и позолоченном потолке одиннадцать аллегорических картин необычайной элегантности — Кротость со своим ягненком… Диалектика, смотрящая сквозь паутину собственного изготовления… и Венеция, королева в горностае, со львом Святого Марка, спокойно лежащим у ее ног, и принимающая почести от Справедливости и Мира. В большом овале на потолке Зала Большого Консильи он написал «Триумф Венеции», изобразив несравненный город в виде богини, восседающей среди языческих божеств и принимающей с неба корону славы; у ее ног — ведущие лорды и дамы города, а также некоторые мавры-приданные; под ними — скачущие воины, готовые к ее защите, и пажи, держащие на поводке гончих. Это был зенит творчества Веронезе.

В 1586 году он был выбран для замены потускневшей фрески Гуариенто «Коронация Девы» в том же зале Большого совета. Его эскиз был сделан и одобрен, и он готовился к росписи полотна, когда его сразила лихорадка. Венеция была потрясена, узнав в апреле 1588 года, что еще молодой живописец ее славы умер. Отцы Сан-Себастьяно попросили его останки, и Паоло был похоронен там, под картинами, благодаря которым он сделал эту церковь домом своего религиозного искусства.

Время изменило суждение современников и поставило его ниже своего прочного современника. Технически он превзошел Тинторетто; по мастерству рисунка, композиции и колориту он стал кульминацией венецианской живописи. Его многолюдные картины не путаются, его сцены и эпизоды ясны, его фоны яркие; Тинторетто кажется князем тьмы рядом с этим идолопоклонником света. Веронезе был также величайшим декоративным художником итальянского Возрождения, всегда готовым придумать какой-нибудь восхитительный поворот или сюрприз цвета и формы, как человек, внезапно выходящий из-за занавеса, наполовину задернутого классическим порталом на фреске на вилле Мачера. Но он был слишком радостно увлечен поверхностными мелодиями, чтобы услышать тонкие обертоны, трагические диссонансы и глубокие гармонии, которые делают величайшие картины великими. Его глаз был слишком быстр, его искусство слишком стремилось изобразить все, что оно видело, и еще больше того, что оно просто воображало — турок при крещении Христа, тевтонов в доме Левия, венецианцев в Эммаусе, собак повсюду. Должно быть, он любил собак, ведь он создал их так много. Он хотел изобразить самые яркие стороны мира и сделал это с непревзойденным сиянием; он изобразил Венецию в закатном сиянии радости жизни. В его мире есть только красивые дворяне, величественные матроны, очаровательные принцессы, сладострастные блондинки; и каждая вторая картина — это праздник.

Всему миру искусства известна история о том, как служители инквизиции — во исполнение постановления Тридентского собора о том, что в искусстве следует избегать всякого ошибочного учения, — вызвали к себе Веронезе (1573) и потребовали объяснить, зачем он ввел в «Пир в доме Левия» (Венеция) столько непочтительных несообразностей — попугаев, карликов, немцев, буффонов, алебардистов….. Паоло смело ответил, что его «поручением было украсить картину так, как мне кажется хорошим». Она была большой, и в ней было место для многих фигур….. Всякий раз, когда в картине возникает пустое место, которое нужно заполнить, я вставляю фигуры по своему усмотрению» — отчасти для того, чтобы уравновесить композицию, а также, несомненно, чтобы порадовать наблюдательный глаз. Инквизиция приказала ему исправить картину за свой счет, что он и сделал.37 Это судебное разбирательство ознаменовало переход венецианского искусства от Ренессанса к Контрреформации.

У Веронезе не было выдающихся учеников, но его влияние перешагнуло через поколения, чтобы участвовать в формировании искусства Италии, Фландрии и Франции. Тьеполо после долгого перерыва вернул себе декоративное чутье; Рубенс внимательно изучал его, постигал секреты колорита Паоло и раздувал пухлых женщин Веронезе до фламандской амплитуды. Николя Пуссен и Клод Лоррен нашли в нем руководство по использованию архитектурного орнамента в своих пейзажах, а Шарль Лебрен вслед за Веронезе создал огромные фрески. К Веронезе и Корреджо обращались за вдохновением живописцы Франции XVIII века в своих идиллиях, изображающих шампанские праздники и аристократических влюбленных, играющих в Аркадии; здесь черпали вдохновение Ватто и Фрагонар; здесь росли розовощекие натуры Буше, грациозные дети и женщины, задуманные Грёзом. Возможно, здесь Тернер нашел что-то от солнечного света, которым он осветил Лондон.

Так, в ярком цвете Веронезе, закончился Золотой век королевы Адриатики. Искусство едва ли могло идти дальше в том направлении, в котором оно двигалось от Джорджоне до Веронезе. Техническое совершенство было достигнуто, высоты покорены, теперь предстоит медленный спуск, пока в XVIII веке Тьеполо не станет соперником Веронезе в декоративной живописи, а Гольдони — Аристофаном Венеции в последнем всплеске великолепия перед гибелью республики.

Оглядываясь на расцвет венецианского искусства и неуверенно пытаясь оценить его роль в нашем наследии, мы можем сразу сказать, что только Флоренция и Рим соперничали с ним в совершенстве, великолепии и размахе. Правда, венецианские художники, даже Тициан, не так глубоко, как флорентийцы, проникали в тайные надежды и чувства, отчаяние и трагедии людей, часто они слишком любили одежду и плоть, чтобы добраться до души. Рёскин был прав: после Беллини, за исключением Лотто, настоящая религия исчезает из венецианского искусства.38 Венецианцы ничего не могли поделать, если крах крестовых походов, триумф и распространение ислама, падение папства в Авиньоне и папский раскол, секуляризация папства при Сиксте IV и Александре VI и, наконец, отделение Германии и Англии от Римской церкви ослабили веру даже верующих и не оставили многим бодрым духом ничего лучшего, чем есть и пить, спариваться и исчезать. Но никогда еще христианское и языческое искусство не жили в такой довольной гармонии. Та же кисть, что рисовала Деву, рисовала и Венеру, и никто не жаловался. Это также не было сибаритским искусством или жизнью в роскоши и легкости; художники работали до изнеможения, а люди, которых они изображали, часто были мужчинами, которые сражались в битвах и управляли государствами, или женщинами, которые управляли такими мужчинами.

Венецианские художники были слишком увлечены цветом, чтобы сравниться с тщательной проработкой флорентийских мастеров. Но они все равно были хорошими рисовальщиками. Один француз однажды сказал, что l'été c'est un coloriste, l'hiver c'est un dessinateur — «лето — колорист, зима — дизайнер»;39 Безлистные деревья демонстрируют чистые линии. Но эти линии все еще остаются под зеленью весны, коричневым цветом лета и золотом осени. Под великолепием цвета у Джорджоне, Тициана, Тинторетто и Веронезе есть линия, но она поглощена цветом, как структурная форма симфонии скрыта ее течением.

Венецианское искусство и литература воспевали славу Венеции даже тогда, когда ее экономика тонула в руинах Средиземноморья, на одном конце которого господствовали турки, а на другом — Европа, ищущая американское золото. И, возможно, художники и поэты были оправданы. Никакие превратности торговли или войны не могли погасить гордую память о чудесном веке 1480–1580 годов, когда Мочениго, Приули и Лоредани создали и спасли императорскую Венецию, Ломбарди и Леопарди украсили ее статуями, Сансовино и Палладио увенчали ее воды церквями и дворцами, Беллини и Джорджоне, Тициан, Тинторетто и Веронезе вознесли ее в лидеры искусства Италии, Бембо пел безупречные песни, Мануций изливал на всех желающих литературное наследие Греции и Рима, а неисправимый, неуемный, мефистофелевский бич князей восседал на Гранд-канале.

Захватнические войны еще не закончились, но они уже изменили лицо и характер Италии. Северные провинции были настолько опустошены, что английские посланники советовали Генриху VIII оставить их Карлу в качестве наказания. Генуя была разграблена, Милан обложен налогом до смерти. Венеция была усмирена Камбрейской лигой и открытием новых торговых путей. Рим, Прато и Павия подверглись разграблению, Флоренция голодала и истекала финансовой кровью, Пиза наполовину разрушила себя в борьбе за свободу, Сиена была измучена революциями. Феррара обнищала в долгой борьбе с папой и опозорилась, пособничая безответственному нападению на Рим. Неаполитанское королевство, как и Ломбардия, было разорено и разграблено чужеземными армиями и долго томилось под властью чужеземных династий. Сицилия уже была питомником разбойников. Единственным утешением Италии было то, что завоевание ее Карлом V, вероятно, спасло ее от разорения турками.

По Болонскому мирному договору (1530) контроль над Италией перешел к Испании за двумя исключениями: осторожная Венеция сохранила свою независимость, а наказанное папство получило подтверждение своего суверенитета над государствами Церкви. Неаполь, Сицилия, Сардиния и Милан стали испанскими зависимыми территориями, управляемыми испанскими вице-королями. Савойе и Мантуе, Ферраре и Урбино, которые обычно поддерживали Карла или потворствовали ему, было позволено сохранить своих коренных герцогов при условии их хорошего поведения. Генуя и Сиена сохранили свои республиканские формы, но в качестве испанских протекторатов. Флоренция была вынуждена принять еще одну линию правителей Медичи, которые выжили благодаря сотрудничеству с Испанией.

Победа Карла ознаменовала еще один триумф современного государства над Церковью. То, что Филипп IV Французский начал в 1303 году, было завершено Карлом и Лютером в Германии, Франциском I во Франции, Генрихом VIII в Англии, и все это в понтификат Климента. Державы Северной Европы не только обнаружили слабость Италии, но и потеряли страх перед папством. Унижение Климента подорвало уважение, которое трансальпийское население испытывало к папам, и мысленно подготовило их к отделению от католической власти.

В некоторых отношениях испанская гегемония была благом для Италии. Она на время положила конец войнам итальянских государств друг с другом, а после 1559 года прекратила, вплоть до 1796 года, сражения иностранных держав на итальянской земле. Она дала народу некоторую преемственность политического порядка и утихомирила яростный индивидуализм, который сделал и не сделал Ренессанс. Те, кто жаждал порядка, приняли порабощение с облегчением; те, кто дорожил свободой, скорбели. Но вскоре расходы и наказания, связанные с подчинением, нанесли ущерб экономике и сломили дух Италии. Высокие налоги, взимаемые наместниками для поддержания своей пышности и солдат, суровость законов, государственные монополии на зерно и другие товары первой необходимости препятствовали развитию промышленности и торговли; а местные князья, соревнуясь в тщеславной роскоши, следовали той же политике налогообложения, чтобы расстроить экономическую деятельность, которая их поддерживала. Судоходство упало настолько, что уцелевшие галеры уже не могли защитить себя от берберских пиратов, которые совершали набеги на корабли и побережье и уводили итальянцев в рабство к мусульманским сановникам. Почти так же неприятны были иностранные войска, расквартированные в итальянских домах, открыто презирающие некогда непревзойденный народ и цивилизацию и вносящие более чем весомый вклад в сексуальную распущенность эпохи.

Италию постигло еще одно несчастье, более губительное, чем разрушения, причиненные войной и подчинением Испании. Обогнув мыс Доброй Надежды (1488) и открыв водный путь в Индию (1498), Италия получила более дешевое средство передвижения между странами Атлантики и Центральной Азией и Дальним Востоком, чем хлопотный путь через Альпы в Геную или Венецию, затем в Александрию, по суше в Красное море и снова на кораблях в Индию. Кроме того, контроль восточного Средиземноморья турками делал этот путь опасным, подверженным дани, пиратству и войнам; это в еще большей степени относилось к маршруту через Константинополь и Черное море. После 1498 года венецианская и генуэзская торговля, а также флорентийские финансы пришли в упадок. Уже в 1502 году португальцы скупили в Индии столько перца, что у египетско-венецианских купцов почти ничего не осталось для экспорта.1 За год цена на перец на Риальто выросла на треть, в то время как в Лиссабоне его можно было купить за половину цены, которую купцы вынуждены были брать в Венеции;2 Немецкие торговцы начали покидать свои Фондако на Гранд-канале и переносить свои покупки в Португалию. Венецианские государственные деятели почти решили эту проблему в 1504 году, предложив мамлюкскому правительству Египта совместное предприятие по восстановлению старой системы каналов между дельтой Нила и Красным морем; но турецкое завоевание Египта в 1517 году заблокировало этот план.

В том же году Лютер прикрепил к дверям виттенбергской церкви свои «Тезисы бунтаря». Реформация была как причиной, так и следствием экономического упадка Италии. Причиной она стала в той мере, в какой уменьшила поток паломников и церковных доходов из северных стран в Рим. Она была следствием в той мере, в какой замена средиземноморско-египетского пути в Индию на водный и развитие европейской торговли с Америкой обогатили атлантические страны, одновременно способствуя обеднению Италии; немецкая торговля все больше и больше двигалась вниз по Рейну к Северному морю и все меньше через горы в Италию; Германия стала коммерчески независимой от Италии; дрейф на север и притяжение силы вырвали Германию из итальянской паутины торговли и религии и дали Германии волю и силу, чтобы стоять самостоятельно.

Открытие Америки имело для Италии даже более долгосрочные последствия, чем новый путь в Индию. Постепенно средиземноморские нации угасали, оставаясь на обочине движения людей и товаров; на первый план вышли атлантические нации, обогатившиеся за счет американской торговли и золота. Это была более значительная революция в торговых путях, чем любая другая, зафиксированная историей с тех пор, как Греция, победив под Троей, открыла для своих судов черноморский путь в Центральную Азию. Его сравнит и превзойдет только самолетная трансформация торговых путей во второй половине двадцатого века.

Окончательным фактором угасания Ренессанса стала Контрреформация. К политическому беспорядку и моральному упадку Италии, к ее порабощению и опустошению иностранными державами, к потере торговли с атлантическими странами, к утрате доходов в результате Реформации добавились пагубные, но естественные изменения в настроении и поведении церкви. Неоформленное, возможно, неосознанное джентльменское соглашение, по которому церковь, будучи богатой и внешне обеспеченной, допускала значительную свободу мысли в интеллектуальных слоях при условии, что они не пытались нарушить веру народа, для которого эта вера была жизненной поэзией, дисциплиной и утешением, было прекращено немецкой Реформацией, английской сецессией и испанской гегемонией. Когда народ сам начал отвергать доктрины и авторитет церкви, а Реформация обратила в свою веру даже Италию, вся структура католицизма оказалась под угрозой в своих основах, и церковь, считая себя государством и ведя себя как любое государство, подверженное опасности в самом существования, от терпимости и либерализма перешла к испуганному консерватизму, который наложил жесткие ограничения на мысли, исследования, публикации и слова. Испанское господство повлияло не только на политику, но и на религию; оно участвовало в преобразовании мягкого католицизма эпохи Возрождения в жесткую ортодоксию Церкви после Тридентского собора (1545–63). Папы, последовавшие за Климентом VII, переняли испанскую систему объединения церкви и государства в строгий контроль над религиозной и интеллектуальной жизнью.

Как в XIII веке испанец сыграл важную роль в создании инквизиции, когда альбигойское восстание бросило вызов Церкви на юге Франции, и тогда были основаны новые религиозные ордена, чтобы служить Церкви и возродить пыл христианской веры, так и теперь, в XVI веке, строгость испанской инквизиции была перенесена в Италию, и испанец основал иезуитов (1534) — это замечательное Общество Иисуса, которое не только принимало старые монастырские обеты бедности, целомудрия и послушания, но и отправлялось в мир, чтобы распространять ортодоксальную веру и бороться повсюду в христианстве с религиозной ересью или бунтом. Ожесточенность религиозных споров в эпоху Реформации, нетерпимость кальвинистов, взаимные гонения в Англии способствовали появлению соответствующего догматизма в Италии;3 Урбанистический католицизм Эразма уступил место воинствующей ортодоксии Игнатия Лойолы. Либерализм — это роскошь безопасности и мира.

Цензура публикаций, начатая при папе Сиксте IV, была расширена учреждением Index librorum prohibitorum в 1559 году и Конгрегации Индекса в 1571 году. Печатание облегчало цензуру; за государственными печатниками было легче следить, чем за частными переписчиками. Так, в Венеции, которая была так гостеприимна к интеллектуальным и политическим беженцам, само государство, чувствуя, что религиозный раскол повредит социальному единству и порядку, ввело (1527) цензуру печати и вместе с церковью стало подавлять протестантские издания. Итальянцы то тут, то там сопротивлялись этой политике; римское население после смерти Павла IV (1559) бросило его статую в Тибр, а штаб-квартиру инквизиции сожгло дотла.4 Но такое сопротивление было спорадическим, неорганизованным и неэффективным. Авторитаризм восторжествовал, и мрачный пессимизм и покорность опустились на дух некогда веселого и жизнерадостного итальянского народа. Даже мрачное испанское платье — черная шапочка, черный дублет, черные шланги, черные туфли — стало модным в некогда красочной Италии, как будто народ надел траур по ушедшей славе и умершей свободе.5

Интеллектуальное отступление сопровождалось некоторым моральным прогрессом. Поведение духовенства улучшилось, теперь, когда конкурирующие конфессии поставили его на; а папы и Трентский собор реформировали многие церковные злоупотребления. Произошел ли аналогичный сдвиг в нравах мирян, определить трудно; очевидно, что в Италии 1534–76 годов так же легко собрать примеры сексуальных нарушений, незаконнорожденности, кровосмешения, непристойной литературы, политической коррупции, грабежей и жестоких преступлений, как и раньше.6 Автобиография Бенвенуто Челлини свидетельствует о том, что блуд, прелюбодеяние, разбой и убийства сдерживали ортодоксальность эпохи. Уголовное право оставалось таким же суровым, как и прежде: пытки часто применялись как к невинным свидетелям, так и к обвиняемым, а убийцам перед повешением по-прежнему отрывали плоть раскаленными щипцами.7 К этому же периоду относится восстановление рабства как основного экономического института. Когда в 1535 году папа Павел III начал войну с Англией, он постановил, что все английские солдаты, попавшие в плен, могут быть обращены в рабство на законных основаниях.8 Примерно в 1550 году появился обычай использовать рабов и каторжников для гребли на торговых и военных галерах.

Тем не менее папы этого периода были людьми относительно высокой морали в личной жизни. Павел III был самым великим из них — тот самый Алессандро Фарнезе, который получил кардинальское звание благодаря влиянию золотых волос своей сестры на дух Александра VI. Правда, Павел родил двух бастардов;9 Но в молодости это было в порядке вещей, и Гиччардини все еще мог описать его как «человека, украшенного образованностью и незапятнанным характером».10 Помпоний Лаэтус воспитал его как гуманиста; его письма соперничали с письмами Эразма по классическому изяществу латыни; он был искусным собеседником и окружал себя способными и выдающимися людьми. Однако он был избран, вероятно, не столько из-за своих талантов и добродетелей, сколько из-за возраста и немощей; ему было шестьдесят шесть лет, и кардиналы могли вполне рассчитывать на то, что он скоро умрет и даст им еще один шанс заключить сделки и получить более выгодные бенефиции.11 Он удерживал их в узде в течение пятнадцати лет.

Для Рима его понтификат стал одним из самых счастливых в истории города. Под его руководством Латино Манетти, его маэстро делле страде, осушил, выровнял и расширил улицы, открыл множество новых общественных площадей, заменил трущобы красивыми домами и так благоустроил один проспект — Корсо, что он стал Елисейскими полями Рима. Как дипломат Павел совершил величайший подвиг, уговорив Карла V и Франциска I заключить десятилетнее перемирие (1538). Он почти достиг еще большей цели — примирения церкви с протестантами Германии; но его усилия запоздали. У него хватило смелости, которой так не хватало Клименту VII, созвать Генеральный собор. Под его председательством и с его одобрения Трентский собор подтвердил ортодоксальную веру, реформировал многие церковные злоупотребления, восстановил дисциплину и нравственность среди духовенства и вместе с иезуитами спас латинские народы для Римской церкви.

Трагической неудачей Павла стало его кумовство. Он отдал Камерино своему внуку Оттавио, а своему сыну Пьерлуиджи вложил Пьяченцу и Парму. Пьерлуиджи был убит недовольными горожанами, а Оттавио присоединился к заговору против деда. Павел потерял любовь к жизни и умер через два года от сердечного приступа в возрасте восьмидесяти трех лет (1549). Римляне оплакивали его так, как ни одного папу со времен Пия II за столетие до него.

В тех науках, которые не затрагивали теологию, Италия продолжала добиваться такого умеренного прогресса, который мог исходить от нации, преимущественно склонной к искусству и литературе, и являющейся реакцией против интеллекта, отбросившего совесть. Вароли, Евстахий и Фаллопио, чьи имена вписаны в терминологию современной анатомии, относятся к этому короткому веку. Никколо Тарталья нашел способ решения кубических уравнений; он доверил свой метод Джерому Кардану (Джеронимо Кардано), который опубликовал его как свой собственный (1545). Тарталья вызвал его на алгебраическую дуэль, в которой каждый должен был предложить тридцать одну задачу, которую должен был решить другой. Кардан согласился, но пренебрежительно поручил одному из своих учеников решить задачи Тартальи. Ученик потерпел неудачу, Тарталья преуспел, а Кардан написал странную и увлекательную автобиографию, которая до сих пор не дает ему покоя.

Она начинается с поразительной откровенности, которая характеризует ее до самого конца:

И хотя, как я слышал, тщетно пытались применить различные средства от беременности, я родился 24 сентября 1501 года….. Поскольку Юпитер был в асценденте, а Венера управляла гороскопом, я не был искалечен, за исключением половых органов, так что с двадцать первого по тридцать первый год я не мог ложиться с женщинами; и много раз я сетовал на свою судьбу, завидуя всем другим мужчинам в их удаче.12

Это был лишь один из его недостатков. Он заикался, всю жизнь страдал от хрипоты и катара горла, часто страдал от несварения желудка, сердцебиения, разрывов, колик, дизентерии, геморроя, подагры, кожного зуда, ракового образования на левом соске, чумы, терциевой лихорадки и «ежегодного периода бессонницы, длящегося около восьмидесяти дней». «В 1536 году меня настигло необычайное выделение мочи; и хотя вот уже почти сорок лет я страдаю от этой проблемы, выделяя от шестидесяти до ста унций за один день, я живу хорошо».13

Наделенный всем этим клиническим опытом, он стал успешным врачом, вылечил себя почти от всего, кроме тщеславия, добился репутации самого востребованного врача в Италии и был вызван даже в Шотландию, чтобы вылечить неизлечимого архиепископа, которого он вылечил. В тридцать четыре года он читал в Милане публичные лекции по математике, а в тридцать пять — по медицине. В 1545 году, позаимствовав название у Раймона Люлли, он опубликовал книгу «Ars magna», в которой сделал значительный вклад в алгебру — до сих пор говорят о «правиле Кардана» для решения кубических уравнений. По-видимому, он был первым, кто понял, что квадратные уравнения могут иметь отрицательные корни. Вместе с Тарталья и задолго до Декарта он рассматривал возможность применения алгебры к геометрии.14 В «De subtilitate rerum» (1551) он обсуждал живопись и цвет; в «De rerum varietate» (1557) он обобщил физические знания своего времени; обе эти книги во многом обязаны своим появлением неопубликованным рукописям Леонардо.15 Во время болезней, путешествий и разрушительных испытаний он написал 230 книг, из которых 138 были напечатаны. Некоторые он отважился сжечь.

Он преподавал медицину в университетах Павии и Болоньи, но так смешал свою науку с оккультизмом и хвастовством, что лишился уважения коллег. Он посвятил большой том отношениям между планетами и человеческим лицом. В толковании снов он был таким же экспертом и абсурдистом, как Фрейд, а в ангелов-хранителей верил так же твердо, как фра Анжелико. Тем не менее он назвал десять величайших интеллектуалов в истории, среди которых не было подавляющего большинства христиан: Архимед, Аристотель, Евклид, Аполлоний Пергский, Архит Тарентумский, аль-Хорезми, аль-Кинди, Гебир, Дунс Скотус и Ричард Суинсхед — все ученые, кроме Дунса. Кардан нажил сотню врагов, накликал на себя тысячу клеветников, неудачно женился и безуспешно боролся за спасение старшего сына от казни за отравление неверной жены. В 1570 году он переехал в Рим. Там его арестовали за долги или ересь, или за то и другое; но Григорий XIII освободил его и назначил пенсию.

В семьдесят четыре года он написал «De vita propria liber» («Книгу о моей собственной жизни») — одну из трех замечательных автобиографий, написанных в этот период в Италии. Почти с такой же язвительностью и верностью, как Монтень, он анализирует себя — тело, ум, характер, привычки, симпатии и антипатии, добродетели и пороки, почести и бесчестие, ошибки и пророчества, болезни, эксцентричность и сны. Он обвиняет себя в упрямстве, ожесточении, необщительности, поспешности суждений, драчливости, жульничестве в азартных играх, мстительности и упоминает «распутства сарданапальской жизни, которую я вел в тот год, когда был ректором Падуанского университета».16 Он перечисляет «вещи, в которых, как мне кажется, я потерпел неудачу», особенно в правильном воспитании своих сыновей. Но он также перечисляет семьдесят три книги, в которых упоминается о нем; рассказывает о своих многочисленных успешных исцелениях и предсказаниях, а также о своей непобедимости в спорах. Он сетует на гонения, которым подвергался, и на опасности, «которые подстерегали меня из-за моих неортодоксальных взглядов».17 Он спрашивает себя: «Какое животное я нахожу более вероломным, подлым и коварным, чем человек?» — и не дает ответа. Зато он записывает множество вещей, которые приносят ему счастье, в том числе перемены, еду, питье, плавание, музыку, щенков, кошек, непрерывность и сон. «Из всех целей, которых может достичь человек, ни одна не кажется ему более достойной и более приятной, чем признание истины».18 Его любимым занятием была медицина, в которой он добился многих удивительных исцелений.

Медицина была единственной наукой, которая добилась значительного прогресса в этот период упадка Италии. Величайшие ученые эпохи провели много лет в Италии в качестве студентов и преподавателей — Коперник с 1496 по 1506 год, Везалий с 1537 по 1546 год; но мы не должны красть их из Польши и Фландрии, чтобы еще больше воздать должное Италии. Реальдо Коломбо, сменивший Везалия на посту профессора анатомии в Падуе, изложил легочную циркуляцию крови в «De re anatomica» (1558), вероятно, не зная, что Серветус предложил ту же теорию за двенадцать лет до этого. Коломбо практиковал вскрытие человеческих трупов в Падуе и Риме, по-видимому, без церковного противодействия;19 Похоже, он также занимался вивисекцией собак. Габриэле Фаллопио, ученик Везалия, открыл и описал полукружные каналы и барабанные перепонки уха, а также трубы, названные теперь его именем, по которым яйцеклетки попадают из яичников в матку. Бартоломмео Евстахий описал и дал свое имя Евстахиевой трубе уха и Евстахиеву клапану сердца; ему же мы обязаны открытием абдуктивного нерва, надпочечников и грудного протока. Костанцо Вароли изучал pons Varolii- массу нервов на нижней поверхности мозга.

Мы не располагаем данными о влиянии медицины на продолжительность жизни людей в эпоху Возрождения. Вароли умер в тридцать два года, Фаллопио — в сорок, Коломбо — в сорок три, Евстахий — в пятьдесят; с другой стороны, Микеланджело дожил до восьмидесяти девяти, Тициан — до девяноста девяти, Луиджи Корнаро — примерно до ста лет. Луиджи родился в Венеции в 1467 году или раньше и был достаточно богат, чтобы предаваться любой роскоши в еде, питье и любви. Из-за этих «излишеств я стал жертвой различных недугов, таких как боли в желудке, частые боли в боку, симптомы подагры… слабая лихорадка, которая была почти непрерывной… и неутолимая жажда. Это ужасное состояние не оставляло мне надежды ни на что, кроме как на то, что смерть положит конец моим бедам». Когда ему исполнилось сорок лет, врачи отказались от всех лекарств и посоветовали, что единственная надежда на выздоровление заключается в «умеренной и упорядоченной жизни….. Я не должен был принимать никакой пищи, ни твердой, ни жидкой, кроме той, что предписана для инвалидов; и то в небольших количествах». Ему разрешалось есть мясо и пить вино, но всегда в меру; вскоре он сократил общее ежедневное потребление до двенадцати унций пищи и четырнадцати — вина. Через год, рассказывает он, «я обнаружил, что полностью излечился от всех своих жалоб….. Я стал очень здоровым и остаюсь таким с того времени и по сей день».20 — то есть в возрасте восьмидесяти трех лет. Он обнаружил, что такой порядок и умеренность физических привычек способствовали аналогичным качествам и здоровью ума и характера; его «мозг постоянно оставался в ясном состоянии;…. меланхолия, ненависть и другие страсти» покинули его; даже его эстетическое чувство обострилось, и все прекрасные вещи казались ему теперь более красивыми, чем когда-либо прежде.

Он провел спокойную и безбедную старость в Падуе, занимался общественными работами и финансировал их, а в возрасте восьмидесяти трех лет написал автобиографическую книгу «Discorsi della vita sobria». Тинторетто изобразил его на восхитительном портрете: лысая голова, но румяное лицо, глаза ясные и проницательные, морщинки говорят о доброжелательности, белая борода поредела с годами, руки все еще выдают, так близко к смерти, аристократическую молодость. Его восьмидесятилетняя бодрость воодушевляет нас, как и тех, кто считал жизнь после семидесяти бессмысленной отсрочкой для валетудинариев:

Пусть приходят и смотрят, удивляются моему крепкому здоровью, тому, как я без посторонней помощи сажусь на лошадь, как бегаю по лестнице и в гору, как я бодр, весел и доволен, как свободен от забот и неприятных мыслей. Мир и радость никогда не покидают меня…. Все мои чувства (слава Богу!) находятся в наилучшем состоянии, включая чувство вкуса; ибо я получаю больше удовольствия от простой пищи, которую я теперь принимаю в умеренных количествах, чем от всех деликатесов, которые я ел в годы моего расстройства….. Когда я прихожу домой, то вижу перед собой не одного или двух, а одиннадцать внуков…. Я с удовольствием слушаю, как они поют и играют на разных музыкальных инструментах. Я пою сама и нахожу свой голос лучше, чище и громче, чем когда-либо….. Итак, моя жизнь жива, а не мертва; и я не променял бы свою старость на молодость тех, кто живет в угоду своим страстям».21

В восемьдесят шесть лет, «полный здоровья и сил», он написал второе рассуждение, выразив свою радость по поводу обращения нескольких друзей к его образу жизни. В девяносто один год он добавил третье сочинение и рассказал, как «я постоянно пишу, причем собственной рукой, по восемь часов в день, и…. вдобавок к этому хожу пешком и пою еще много часов… Ибо, выходя из-за стола, я чувствую, что должен петь….. О, каким красивым и звучным стал мой голос!». В девяносто два года он написал «Любовное увещевание… всему человечеству следовать упорядоченной и умеренной жизни».22 Он предвкушал завершение столетия и легкую смерть из-за постепенного ослабления чувств, ощущений и жизненного духа. Он мирно скончался в 1566 году; по одним данным, в девяносто девять лет, по другим — в сто три или четыре года. Его жена, как нам говорят, повиновалась его наставлениям, дожила почти до ста лет и умерла в «совершенной легкости тела и безопасности души».23

Не стоит ожидать, что за столь малый промежуток времени мы найдем крупного философа. Якопо Аконцио, итальянский протестант, в трактате De methodo (1558) подготовил часть пути для Декарта; а в De strata-gematibus Satanae (1565) он имел смелость предположить, что все христианство может быть сведено к нескольким доктринам, которых придерживаются все христиане, не включая идею Троицы.24 Марио Ниццоли проложил путь для Фрэнсиса Бэкона, выступая против продолжающегося господства Аристотеля в философии, призывая к прямому наблюдению против дедуктивных рассуждений и осуждая логику как искусство доказывать ложное истинным.25 Бернардино Телезио из Козенцы в работе «De rerum natura» (1565–86) присоединился к Ниццоли и Пьеру Ла Раме в распространении восстания против авторитета Аристотеля и призвал к эмпирической науке: Природа должна быть объяснена в ее собственных терминах через опыт наших чувств. То, что мы видим, говорил Телезио, — это материя, на которую действуют две силы: тепло, идущее с неба, и холод, поднимающийся от земли; тепло производит расширение и движение, холод — сжатие и покой; в конфликте этих двух принципов заключается внутренняя сущность всех физических явлений. Эти явления происходят в соответствии с естественными причинами и присущими им законами, без вмешательства божества. Природа, однако, не инертна; в вещах, как и в человеке, есть душа. Томмазо Кампанелла, Джордано Бруно и Фрэнсис Бэкон могли бы почерпнуть что-то из этих идей. Должно быть, в церкви сохранилась некоторая доля либерализма, чтобы позволить Телезио умереть естественной смертью (1588). Двенадцать лет спустя инквизиция сожжет Бруно на костре.

Великая эпоха итальянской учености завершилась: Франция приняла факел, когда Юлий Цезарь Скалигер переехал из Вероны в Аген в 1526 году. Обратите внимание на влияние войны на книжную торговлю: в последнее десятилетие XV века Флоренция издала 179 книг, Милан — 228, Рим — 460, Венеция — 1491; в первое десятилетие XVI века Флоренция издала 47, Милан — 99, Рим — 41, Венеция — 536.26 Академии, основанные для классической науки, — Платоновская академия во Флоренции, Римская академия Помпония Лаэта, Венецианская академия Неакадемии, Неаполитанская академия Понтана — в этот период вымирают; изучение языческой философии не одобряется, за исключением схоластизированного Аристотеля; латынь уступает место итальянскому языку в качестве языка литературы. Возникли новые академии, в основном посвященные литературной и лингвистической критике и служившие центральными биржами для поэтов города. Так, во Флоренции появились Академия делла Круска (1572) и Умиди; в Венеции — Пеллегрини, в Падуе — Эретеи; и каждое новое общество получало более глупое название. Эти академии поощряли талант и подавляли гений; поэты с трудом подчинялись правилам, установленным пуристами, и вдохновение уходило в более воздушные места. Микеланджело не принадлежал ни к одной литературной академии, и хотя он, как и все остальные, потакал своей Музе в банальных затеях и загонял свой огонь в холодные петраркианские формы, его сонеты, грубые по форме, но теплые по чувству и мысли, являются лучшей итальянской поэзией того времени. Луиджи Аламанни бежал из Флоренции во Францию и написал поэму о сельском хозяйстве — La coltivazione — которая по сочетанию земледелия с поэзией не уступает «Георгикам» Вергилия.* Бернардо Тассо в несчастьях своей жизни повторил перипетии своего знаменитого сына Торквато; его лирика относится к самым искусственным произведениям эпохи; его эпос «Амадиги» с тяжелой серьезностью переосмыслил рыцарский роман «Амадис Галльский». Итальянская публика, лишившись смягчающего юмора Ариосто, тихо похоронила его.

Новелла, или короткий рассказ, оставалась популярной с тех пор, как «Декамерон» придал ей классическую форму. Написанные простым языком и обычно описывающие драматические происшествия или интимные сцены итальянской жизни, новеллы были приняты во всех сословиях. Часто их читали вслух заядлым слушателям, не более заядлым, чем люди без букв, так что их аудиторией была вся Италия. Сегодня мы можем удивляться широкой терпимости женщин эпохи Возрождения, которые слушали эти истории, не краснея. Любовь, соблазн, насилие, приключения, юмор, чувства, описания пейзажей — все это составляло материал для историй, и каждый класс предоставлял свои типы и характеры.

Почти в каждом городе был искусный практик этой формы. В Салерно Томмазо де Гуардати, известный как Мазуччо, опубликовал в 1476 году свой «Новеллино» — пятьдесят историй, иллюстрирующих щедрость принцев, невоздержанность женщин, пороки монахов и лицемерие человечества. Менее отшлифованные, чем новеллы Боккаччо, они часто превосходят их по искренности, силе и красноречию. В Сиене новелла приобрела в высшей степени чувственный характер, наполнив свои страницы рассказами о неразборчивой любви. Во Флоренции было четыре знаменитых новеллиста. Франко Саккетти, друг и подражатель Боккаччо, превзошел его, написав триста новелл, чья вульгарность и непристойность сделали их почти повсеместно популярными. Аньоло Фиренцуола посвятил многие свои рассказы сатире на грехи духовенства; он описал похождения в развратном монастыре, разоблачил искусство, с помощью которого исповедники побуждали благочестивых женщин оставлять наследство монастырям, и сам стал монахом валломброзанского ордена. Антонфранческо Граццини, известный в Италии как il Lasca, Вобла, преуспел в создании комических историй с участием проказника Пилукки, но он также мог приправить свое блюдо сексом и кровью, как, например, когда муж, уличив жену в прелюбодеянии с сыном, отрубает им руки и ноги, вырезает глаза и языки и позволяет им истечь кровью на ложе любви. Антонфранческо Дони, сервитский монах и священник, был изгнан из монастыря Благовещения (1540), очевидно, за содомию; в Пьяченце он вступил в клуб распутников, посвященный Приапу; В Венеции он стал преданным врагом Аретино, против которого написал памфлет, зловеще озаглавленный «Землетрясение Дони Флорентийского, с разрушением великого колосса и звероподобного антихриста нашего века»; в то же время он сочинял новеллы, отличающиеся острым юмором и стилем.

Лучшим из новеллистов был Маттео Банделло, чья жизнь охватила полконтинента и большую часть столетия (1480–1562). Он родился недалеко от Тортоны и вскоре был принят в доминиканский орден, генералом которого был его дядя. Он вырос в монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане; предположительно, он был там, когда Леонардо писал «Тайную вечерю» в трапезной, и когда Беатриче д'Эсте была похоронена в прилегающей церкви. Шесть лет он прожил в Мантуе в качестве воспитателя правящей семьи, завязал флирт с Лукрецией Гонзага и видел, как Изабелла всеми своими искусствами боролась с наступающей старостью. Вернувшись в Милан, он активно поддерживал французов против испано-германских войск в Италии; после французской катастрофы в Павии его дом был сожжен, а библиотека почти полностью уничтожена, включая латинский словарь, который он почти закончил. Он бежал во Францию, хорошо служил Чезаре Фрегозо, генералу доминиканцев, и был назначен епископом Агена (1550). В часы досуга он собрал 214 историй, которые написал за эти годы, придал им законченную литературную форму, прикрыл их легкую непристойность епископским отпущением и напечатал их в трех томах в Лукке (1554) и четвертом в Лионе (1573).

Как и в других новеллизациях, в «Банделло» сюжеты в основном сводятся к любви или насилию, а также к морали монахов, священников и монашек. Милая девушка мстит неверному любовнику, разрывая его на куски щипцами; муж заставляет свою прелюбодейную жену задушить любовника собственными руками; монастырь, преданный разврату, описывается с терпимым юмором. Некоторые из рассказов Банделло послужили материалом для захватывающих драм, как, например, Уэбстер взял из одного из них сюжет для «Герцогини Малфи». Банделло с чувством и мастерством рассказывает роман Ромео Монтеккио и Джульетты Капеллетти, живо передавая страсть их любви. Попробуем его в самом романтическом виде?

Ромео, не смея спросить, кто эта девица, приложился к ее прелестному виду и, внимательно рассматривая все ее движения, пил сладкий любовный яд, изумленно одобряя каждую ее деталь и жест. Он сидел в углу, где, когда танцевали, все проходили перед ним. Джульетта (так звали девицу) была дочерью хозяина дома и устроителя пира. И она, не зная Ромео, но видя, что он самый красивый и яркий юноша, какого только можно найти, была дивно довольна его видом и, нежно и тайком наблюдая за ним некоторое время, почувствовала не знаю какую сладость в сердце, которая привела ее в неописуемый восторг; Поэтому ей хотелось, чтобы он присоединился к танцу, чтобы лучше видеть его и слышать, как он говорит; ей казалось, что от его речи она получит столько же удовольствия, сколько от его глаз, которыми она все еще упивалась, глядя на него; но он сидел один и не выказывал ни малейшего желания танцевать. Все его занятие состояло в том, чтобы глазеть на прекрасную деву, а она не думала ни о чем, кроме как смотреть на него, и так они смотрели друг на друга, что, когда их глаза временами встречались, и вспыхивающие лучи взглядов одного и другого смешивались, они с легкостью понимали, что смотрят друг на друга с любовью; более того, всякий раз, когда их глаза встречались, оба наполняли воздух любовными вздохами, и казалось, они не желали ничего другого, как открыть друг другу в речи свое новорожденное пламя.27

Кульминация в «Банделло» более тонкая, чем у Шекспира. Вместо того чтобы Ромео умер до того, как Джульетта вышла из комы, она очнулась до того, как Ромео почувствовал действие яда, который он выпил в отчаянии от ее очевидной смерти. В своей радости по поводу ее выздоровления он забывает о яде, и влюбленные переживают несколько минут безумной радости. Когда яд начинает действовать, и Ромео умирает, Джульетта закалывает себя его шпагой.*

Управлять государством в период его упадка легче, чем в молодости; уменьшение жизненной силы почти приветствует подчинение. Флоренция, вновь избитая Медичи (1530), безропотно подчинилась господству Климента VII; она радовалась, когда грубый тиран Алессандро Медичи был убит своим дальним родственником Лоренцино (1537); и, вместо того чтобы воспользоваться возможностью восстановить республику, она приняла второго Козимо, надеясь, что он проявит мудрость и государственную мудрость первого. Прямая линия Козимо-патриция теперь юридически угасла; младший Козимо происходил от брата своего старшего тезки Лоренцо (1395–1440). Гвиччардини прочил нового правителя, которому тогда было восемнадцать лет, в лорды в надежде стать силой, стоящей за троном; но он забыл, что юный Медичи был сыном Джованни делле Банде Нере и внуком Катерины Сфорца, а значит, в его крови было как минимум два поколения железа. Козимо взял бразды правления в свои руки и крепко держал их в течение двадцати семи лет.

В его характере и правлении смешались зло и добро. Он был настолько суров и жесток, насколько это могла продиктовать несентиментальная политика. Он не утруждал себя, как ранние Медичи, поддержанием республиканских форм и фасада. Он организовал систему шпионажа, которая проникала в каждую семью, и использовал приходских священников в качестве шпионов.29 Он принуждал к единодушию в исповедании религиозных убеждений и сотрудничал с инквизицией. Он был жаден до богатства и власти, использовал государственную монополию на зерно, облагал своих подданных непомерными налогами, сверг полуреспублику Сиену, чтобы сделать этот город, как Ареццо и Пиза, частью своих владений, и убедил папу Пия V дать ему титул великого герцога Тосканы (1569).

В качестве частичной компенсации за абсолютизм своего правления он организовал эффективную администрацию, надежную армию и полицию, компетентную и неподкупную судебную систему. Он жил просто, избегал дорогостоящих церемоний и показухи, строго распоряжался финансами и оставил сыну и наследнику полную казну. Порядок и безопасность, которые теперь поддерживались на улицах и магистралях, оживили торговлю и промышленность, которые пришли в упадок после многочисленных революций. Козимо ввел новые производства, например, кораллов и стекла; он пригласил и защитил португальских евреев, чтобы стимулировать развитие промышленности; он расширил Ливорно (Ливорно) как оживленный порт. Он приказал осушить болота Мареммы, чтобы избавить этот регион и близлежащую Сиену от малярии. Под его добросовестным деспотизмом Сиена, как и Флоренция, стала процветать как никогда раньше. Он использовал часть своих богатств на поддержку литературы и искусства без излишеств и дискриминации. Он возвел Академию дельи Умиди в ранг официальной Академии Фиорентины и поручил ей установить нормы тосканского языка. Он подружился с Вазари и Челлини, изо всех сил старался вернуть Микеланджело во Флоренцию и основал под своим отсутствующим председательством Арте дель Дисегно, или Академию дизайна. Он основал в Пизе (1544) школу ботаники, уступающую по возрасту и совершенству только падуанской. Несомненно, Козимо мог бы возразить, что ему не удалось бы добиться таких успехов, если бы он не начал с малого зла и железного кулака.

В сорок пять лет этот железный герцог уже был измотан напряжением власти и семейными трагедиями. Через несколько месяцев, в 1562 году, его жена и двое сыновей умерли от малярийной лихорадки, подхваченной во время работ по осушению болот Мареммы. Через год он потерял дочь. В 1564 году он передал фактическое управление страной своему сыну Франческо. Он пытался утешить себя любовными похождениями, но нашел больше скуки в распутстве, чем в браке. Он умер в 1574 году в возрасте пятидесяти пяти лет. Он пережил все лучшее и худшее, что было в его роду.

Хотя Флоренция больше не производила Леонардо и Микеланджело и не имела художников, которые могли бы сравниться в этот период с городским и универсальным Тицианом, вулканическим Тинторетто или праздничным Веронезе, при втором Козимо она пережила столь энергичное возрождение, какое только можно было ожидать от поколения, выросшего среди разочарованных восстаний и неудачных войн. Несмотря на это, Челлини оценивал художников, нанятых Козимо, как «группу, подобной которой не найти в настоящее время в мире».30 — это типично флорентийская преуменьшенная оценка венецианского искусства. Бенвенуто считал герцога покровителем с большим вкусом, чем щедростью, но, возможно, этот способный правитель считал восстановление экономики и политического порядка более важным, чем художественное оформление своего двора. Вазари описывал Козимо как «любящего и благосклонного ко всем художникам, да и вообще ко всем гениальным людям». Именно Козимо финансировал раскопки в Кьюзи, Ареццо и других местах, которые открыли замечательную этрусскую культуру и обнаружили знаменитые этрусские бронзовые статуи «Химера», «Оратор» и «Минерва». Он выкупил все сокровища искусства, награбленные из дворца Медичи в 1494 и 1527 годах, добавил к ним свои собственные коллекции и разместил все это в дворце-крепости, строительство которого Лука Питти начал за сто лет до этого. Козимо расширил это чудовищное сооружение по проекту Бартоломмео Аммаати и сделал его своим официальным жилищем (1553).

Амманати и Вазари были во Флоренции ведущими архитекторами эпохи. Именно Амманати разбил для Козимо знаменитые сады Боболи за дворцом Питти и перекинул через Арно прекрасный мост Санта-Тринита (1567–70), разрушенный во время Второй мировой войны. Он также был живописцем и скульптором высокого уровня; он выиграл конкурсы скульптур у Челлини и Джованни да Болоньи и вырезал Юнону, украшающую двор Барджелло. В старости он извинился за то, что сделал много языческих фигур. Языческий Ренессанс уже закончился (1560), и христианство вновь овладевало умами итальянцев.

Козимо сделал Баччо Бандинелли своим любимым скульптором, к ужасу Челлини. Одним из развлечений Козимо было слушать, как Челлини ругает Бандинелли. Баччо был популярен сам с собой; он провозглашал свое намерение превзойти Микеланджело и был настолько критичен к другим художникам, что один из самых мягких, Андреа Сансовино, пытался его убить. Его ненавидели почти все, но многочисленные заказы во Флоренции и Риме говорят о том, что его талант был лучше, чем его характер. Когда Лев X захотел продублировать сложную группу «Лаокоон» в Бельведере в подарок Франциску I, кардинал Биббиена попросил Бандинелли взяться за это задание; Баччо обещал сделать копию, превосходящую оригинал. К всеобщему ужасу, ему это почти удалось. Климент VII был настолько доволен результатом, что отправил подлинные антики Франциску, а копию Баччо оставил для флорентийского дворца Медичи, откуда она перешла в галерею Уффици. Для Климента и Алессандро Медичи Бандинелли вырезал гигантскую группу «Геркулес и Какус», которая была установлена на портике Палаццо Веккьо рядом с «Давидом» Микеланджело. Челлини это не понравилось. «Если бы твоему Геркулесу подстричь волосы, — сказал он Бандинелли в присутствии Козимо, — у него не хватило бы черепа, чтобы удержать свои мозги….. Его тяжелые плечи напоминают две корзины в ослином седле. Его грудь и мускулы скопированы не с природы, а с мешка плохих дынь».31 Климент, однако, счел «Геркулеса» шедевром и наградил скульптора значительным имуществом в дополнение к обещанному гонорару. Баччо отплатил за комплимент, дав имя Климент бастарду, родившемуся у него вскоре после смерти Папы. Последней его работой стала гробница, подготовленная им для себя и своего отца; как только она была закончена, он занял ее (1560). Возможно, сегодня он был бы более известен, если бы его не обессмертили два художника, которые умели не только писать, но и проектировать, — Вазари и Челлини.

Джованни да Болонья был более доброжелательным соперником. Родившись в Дуэ, он в юности отправился в Рим (1561), решив стать скульптором. После года обучения там он принес глиняный образец своей работы престарелому Микеланджело. Старый скульптор взял его в руки, надавил то тут, то там своими израненными пальцами и тяжелыми большими пальцами, и в несколько мгновений придал ему большую значимость. Джованни никогда не забывал об этом визите; все оставшиеся восемьдесят четыре года он с неослабевающим честолюбием работал над тем, чтобы сравняться с Титаном. Он собирался вернуться во Фландрию, но один флорентийский дворянин посоветовал ему изучать искусство, собранное во Флоренции, и в течение трех лет содержал его в своем дворце. В городе или рядом с ним было так много итальянских художников, что Флемингу потребовалось пять лет, чтобы получить признание за свои работы. Затем Франческо, сын герцога Козимо, купил его Венеру. Он принял участие в конкурсе на создание фонтана для площади Синьории; Козимо счел его слишком молодым для столь ответственного задания, но его модель была признана лучшей многими художниками, и, вероятно, благодаря ей он получил приглашение на строительство гораздо более крупного фонтана в Болонье. После этого Джованни вернулся во Флоренцию в качестве официального скульптора Медичи и никогда не испытывал недостатка в заказах. Когда он снова отправился в Рим, Вазари представил его Папе как «принца флорентийских скульпторов».32 В 1583 году он создал группу, которая сейчас находится в Лоджии деи Ланци и названа в честь него «Изнасилование сабинянок»: мужественный герой держит в своих объятиях восхитительную женщину, чьи мягкие формы реалистично сжаты в его поддерживающей руке, а спина — самая прекрасная в бронзовой скульптуре эпохи Возрождения.

Скульпторы превзошли живописцев в галактике и уважении Козимо. Ридольфо Гирландайо стремился, но не смог сохранить отцовское превосходство; мы можем судить о нем по его портрету Лукреции Суммарии в Вашингтоне. Франческо Убертини, прозванный il Bachiacca, любил писать исторические сцены в мельчайших деталях в небольшом масштабе. Якопо Карруччи, прозванный Понтормо по месту рождения, имел все преимущества и хорошее начало; он получал уроки у Леонардо, Пьеро ди Козимо и Андреа дель Сарто; в девятнадцать лет (1513) он потряс мир искусства картиной, ныне утраченной, которая вызвала восхищение Микеланджело и была названа Вазари «самой прекрасной фреской, которую когда-либо видели до этого времени».33 Но вскоре, к отвращению итальянцев, Понтормо влюбился в гравюры Дюрера, отказался от плавных линий и гармонии итальянского стиля, предпочитая грубые и тяжелые германские формы, и изображал мужчин и женщин в позах физического или душевного расстройства. На фресках в Чертозе под Флоренцией Понтормо написал в этом тевтонском стиле сцены из страстей Христовых. Вазари возмущался этим подражанием: «Разве Понтормо не знал, что немцы и фламандцы приходят учиться итальянскому стилю, от которого он так старался отмахнуться, как от дурного?»34 Несмотря на это, Вазари признавал силу этих фресок. Понтормо еще больше усложнил свое искусство, развив фобии. Он никогда не позволял упоминать о смерти в своем присутствии; избегал пиров и толпы, чтобы не быть раздавленным насмерть; хотя сам был добрым и мягким, он не доверял почти всем, кроме своего любимого ученика Бронзино. Все больше и больше он стремился к одиночеству, пока не приобрел привычку спать в комнате на верхнем этаже, куда можно было добраться только по лестнице, которую он поднимал за собой. Над своим последним заданием — фреской главной капеллы Сан-Лоренцо — он работал одиннадцать лет в изоляции, закрыв капеллу на замок и не позволяя никому, кроме себя, входить внутрь. Он умер (1556), так и не закончив работу, а когда фрески были открыты, стало ясно, что фигуры сильно непропорциональны, лица возбуждены или меланхоличны. Давайте вспомним его более зрелую работу — прекрасный портрет Уголино Мартелли, который сейчас находится в Вашингтоне: мягкая шляпа с перьями, задумчивые глаза, светлое одеяние, безупречные руки.

Аньоло ди Козимо ди Мариано, переименованный в Бронзино, отличился замечательной серией портретов, в основном Медичи. Во дворце Медичи находится целая галерея таких портретов, от Козимо Патера Патрии до герцога Козимо; и если судить по пухлому лицу его Льва X, они часто были правдивы. Лучший из них — Джованни делле Банде Нере (Уффици) — настоящий Наполеон перед Бонапартом — красивый, гордый, пышущий огнем.

Вероятно, любимым художником герцога Козимо был человек, которому эта и любая другая книга об итальянском Возрождении обязана половиной своей жизни, — Джорджо Вазари. В семье, в которой он родился в Ареццо, уже было несколько художников; он состоял в дальнем родстве с Лукой Синьорелли и рассказывал, как старый художник, увидев мальчишеские рисунки Джорджо, поощрил его в изучении дизайна. В одном из тех бесчисленных актов великодушного и ясновидящего покровительства, которые следует учитывать при оценке нравов эпохи Возрождения, кардинал Пассерини, назначенный опекуном Ипполито и Алессандро Медичи, отвез Джорджо во Флоренцию; там двенадцатилетний мальчик разделил занятия молодых наследников богатства и власти. Он стал учеником Андреа дель Сарто и Микеланджело и до конца жизни почитал Буонарроти, как бога, со сломанным носом.

Когда в 1527 году Медичи были изгнаны из Флоренции, Джорджо вернулся в Ареццо. В восемнадцать лет, когда его отец умер от чумы, он оказался главной опорой своих трех сестер и двух юных братьев. И снова доброта спасла его. Его бывший соученик, Ипполито де Медичи, пригласил его в Рим, где в течение трех лет Вазари усердно изучал античное и ренессансное искусство; а в 1530 году Алессандро, хозяин Флоренции после очередной реставрации, позвал его жить и рисовать в Палаццо Медичи. Там он создал портреты членов семьи, в том числе Лоренцо Великолепного в мрачном кабинете, а также жизнерадостной юной Катерины — позирующей и противопоставляющей себя по прихоти, как будто уже осознавая, что она станет королевой Франции. Когда Алессандро был убит, Вазари некоторое время скитался без покровителя. Современные критики грубо отзываются о его картинах, но они должны были заслужить ему определенную репутацию, так как в Мантуе его приютил Джулио Романо, а в Венеции его сопровождал Аретино. Где бы он ни был, он тщательно изучал местное искусство, беседовал с художниками или их потомками, собирал рисунки и делал заметки. Вернувшись в Рим, он написал для Биндо Альтовити «Снятие с креста», которое, по его словам, «имело счастье не вызвать недовольства величайшего скульптора, живописца и архитектора, жившего в наше время».

Именно этот Микеланджело познакомил его со вторым кардиналом Алессандро Фарнезе, и именно этот культурный прелат в 1546 году предложил Вазари написать для потомков жития художников, которые так выделяли Италию предыдущих двухсот лет. Занимаясь живописью и архитектурой в Риме, Римини, Равенне, Ареццо и Флоренции, Джорджо посвятил часть своего времени неоплачиваемому труду над «Житиями», «движимый любовью к этим нашим художникам». В 1550 году он опубликовал первое издание «Жизни знаменитых итальянских питторов, скульпторов и архитекторов» с красноречивым посвящением герцогу Козимо.

С 1555 по 1572 год он был главным художником Козимо. Он переделал интерьер Палаццо Веккьо и украсил многие его стены картинами, более огромными, чем великолепными; он возвел огромное административное здание, известное по правительственным учреждениям как Уффици, а ныне являющееся одной из величайших художественных галерей мира. Он руководил завершением строительства Лаврентьевской библиотеки и построил закрытый коридор, который позволил Козимо под покровом ночи пройти из Палаццо Веккьо и Уффици через Понте Веккьо в новую герцогскую резиденцию во дворце Питти. В 1567 году он провел несколько месяцев в путешествиях и исследованиях, а через год выпустил новое, значительно расширенное издание «Жития». Он умер во Флоренции в 1574 году и был похоронен вместе со своими предками в Ареццо.

Он не был великим художником, но он был хорошим человеком, трудолюбивым исследователем, и (за исключением нескольких укусов в адрес Бандинелли) щедрым и умным критиком. Говоря на простом, неторопливом, почти разговорном тосканском языке, а иногда и с живостью новелл, он подарил нам одну из самых интересных книг всех времен, из которой были взяты тысячи других томов. Она богата неточностями, анахронизмами и противоречиями, но еще более богата увлекательной информацией и разумной интерпретацией. Он сделал для художников Италии эпохи Возрождения то, что Плутарх сделал для военных или гражданских героев Греции и Рима. На долгие века она останется одной из классических книг мировой литературы.

В эту эпоху при дворе Козимо жил человек, соединивший в своем характере всю жестокость и чувствительность, все безумное стремление к красоте в жизни и искусстве, всю волнующую гордость здоровьем, мастерством или силой, которые отличали Ренессанс; кроме того, он обладал спонтанной способностью изложить свои мысли и чувства, превратности и достижения в одной из самых увлекательных и незабываемых автобиографий. Бенвенуто не был — ни один человек не мог быть полностью типичным гением эпохи Возрождения; ему не хватало благочестия Анджелико, ремесла Макиавелли, скромности Кастильоне, беспечной сдержанности Рафаэля; и уж точно не все итальянские художники того времени брали закон в свои руки так, как это делал Бенвенуто. И все же, читая его бурное повествование, мы чувствуем, что его книга, как никакая другая, даже больше, чем «Жизнь» Вазари, ведет нас за кулисы и в самое сердце эпохи Возрождения.

Он начинает обезоруживающе:

Все люди, какого бы качества они ни были, совершившие что-либо выдающееся или похожее на выдающееся, должны, если они люди правдивые и честные, описать свою жизнь собственной рукой; но они не должны пытаться осуществить столь тонкое предприятие, пока им не исполнится сорок лет. Эта обязанность приходит мне в голову сейчас, когда я перешагнул рубеж пятидесяти восьми лет и нахожусь во Флоренции, городе моего рождения.

Он гордится тем, что «родился скромным» и прославил свою семью; в то же время он уверяет, что происходит от капитана Юлия Цезаря; «в такой работе, — предупреждает он, — всегда найдется повод для естественного хвастовства».35 Его назвали Бенвенуто — добро пожаловать, потому что его родители ожидали девочку и были приятно удивлены. Его великий отец (вероятно, нарушив все заповеди Корнаро) прожил сто лет; Челлини, унаследовав его жизненную силу, уложился в семьдесят один год. Его отец был инженером, мастером по обработке слоновой кости и поклонником флейты; он очень надеялся, что Бенвенуто станет профессиональным флейтистом и будет играть в оркестре при дворе Медичи; в более поздние годы он, кажется, получал больше удовольствия от известия, что его сын стал флейтистом в личном оркестре папы Климента, чем от ювелирного дела, которым юноша зарабатывал флорины и славу.

Но Бенвенуто был очарован красивыми формами, а не мелодичными звуками. Он увидел некоторые работы Микеланджело и заразился лихорадкой искусства. Он изучил карикатуру на «Битву при Пизе» и был так впечатлен ею, что даже потолок Сикстинской капеллы показался ему менее чудесным. Вопреки мольбам отца он поступил в ученики к ювелиру, но, идя на компромисс с отцом, продолжал заниматься на ненавистной флейте. В доме Филиппино Липпи он нашел книгу с рисунками, изображающими древности искусства Рима. Он загорелся желанием увидеть эти прославленные образцы своими глазами и часто заговаривал с друзьями о поездке в столицу. Однажды он и молодой резчик по дереву Джамбаттиста Тассо, бесцельно гуляя и увлеченно беседуя, оказались у ворот Сан-Пьеро Гаттолини; Бенвенуто заметил, что чувствует себя уже на полпути из Флоренции в Рим; по обоюдной смелости они шли дальше, миля за милей, пока не достигли Сиены, находившейся в тридцати трех милях. Там ноги Джана взбунтовались. У Челлини хватило денег, чтобы нанять лошадь; оба юноши сели на одно животное и, «распевая и смеясь, проехали весь путь до Рима». Мне тогда было всего девятнадцать лет, как и веку».36

В Риме он нашел работу ювелира, изучал древние останки и заработал достаточно, чтобы посылать отцу утешительные суммы. Но заботливый отец так настойчиво требовал его возвращения, что через два года Бенвенуто вернулся во Флоренцию. Он едва успел поселиться там, как во время ссоры зарезал юношу. Подумав, что убил его, он снова бежал в Рим (1521). Он изучал картины Микеланджело в Сикстинской капелле, Рафаэля на вилле Чиги и в Ватикане; он подмечал все интересные формы и линии в мужчинах и женщинах, металлах и листве; вскоре он стал лучшим ювелиром в Риме. Климент увлекся им сначала как флейтист, а затем обнаружил его превосходство в дизайне. Челлини делал для него такие красивые монеты, что папа назначил его «мастером штемпелей папского монетного двора» — то есть дизайнером валюты для папских государств. У каждого кардинала была печать, иногда «размером с голову двенадцатилетнего ребенка», которая использовалась для оттиска воска, которым запечатывалось письмо; некоторые такие печати стоили сто крон ($1250?). Челлини гравировал печати и монеты, гранил и оправлял драгоценные камни, лепил медальоны, эмалировал камеи, делал сотни разновидностей предметов из серебра и золота. Эти «различные отделы искусства, — пишет он, — очень отличаются друг от друга, так что человек, преуспевший в одном из них, если берется за другой, едва ли достигает такого же успеха; тогда как я всеми силами старался стать одинаково сведущим во всех них; и в соответствующем месте я покажу, что достиг своей цели».37

Бенвенуто хвастается почти на каждой странице, но с такой последовательностью и пылкостью, что в конце концов мы начинаем ему верить. Он говорит о своей «прекрасной физиономии и телесной симметрии», и мы не можем этого отрицать. «Природа одарила меня таким счастливым темпераментом и такими превосходными частями тела, что я свободно мог выполнить все, что мне было угодно взять в руки». Среди этих приятных объектов была «девушка большой красоты и грации, которую я использовал в качестве модели…. Я часто проводил с ней ночи….. После сексуального наслаждения моя дремота иногда бывает очень глубокой».38 Очнувшись от одной из таких дремот, он обнаружил, что является носителем «французской болезни». Через пятьдесят дней он вылечился и взял себе другую любовницу.

Мы видим беззаконие итальянской городской жизни в шестнадцатом веке, когда отмечаем, с какой легкостью Челлини отступал от заповедей церкви и государства. Очевидно, что полиция в Риме была слабой и фрагментарной; человек с сильными инстинктами мог быть — иногда должен был быть — законом для самого себя. Когда Бенвенуто провоцировали, он «чувствовал жар», который «стал бы моей смертью, если бы я не решил дать ему выход»;39 когда его оскорбляли, «я думал, что должен действовать так же, как и произносить свои misereres».40 Он вступил в сотню ссор и, как он уверяет, был прав во всех, кроме одной. Одному обидчику он вонзил кинжал в шею, причем с такой матадорской точностью, что тот упал замертво.41 В другом случае «я ударил его ножом прямо под ухом. Я нанес ему всего два удара, потому что на второй он упал замертво. Я не собирался его убивать, но, как говорится, удары не наносятся в меру».42

Его теология была столь же независимой, как и его мораль. Поскольку он всегда был прав (но только однажды), он считал, что Бог должен быть на его стороне, придавая большую силу его руке; он молился Богу о помощи в своих убийствах и отдавал Ему должное за свой успех. Однако когда Бог не ответил на его молитвы и не помог ему найти потерянную любовь Анжелику, он обратился за дополнительной помощью к дьяволам. Сицилийский колдун привел его ночью в пустынный Колизей, начертил на земле магический круг, зажег костер, окропил пламя благовониями и с помощью древнееврейских, греческих и латинских заклинаний призвал демонов. Бенвенуто был уверен, что перед ним восстали сотни призраков, и, что они предсказывают ему скорое воссоединение с Анжеликой. Он вернулся в свой дом и провел остаток ночи, видя чертей.43

Когда императорская армия взяла Рим, Челлини бежал в замок Сант-Анджело и служил там стрелком; по его словам, именно один из его выстрелов убил герцога Бурбона, и именно его меткая стрельба удержала осаждающих на расстоянии от замка, что спасло Папу, кардиналов и Бенвенуто. Мы не знаем, насколько это правда; но у нас есть сведения о том, что, когда Климент вернулся в Рим, он сделал Челлини булавоносцем с жалованьем в 200 крон ($2500?) в год и сказал: «Если бы я был богатым императором, я бы дал Бенвенуто столько земли, сколько могли бы охватить мои глаза; но, будучи сейчас лишь нуждающимся банкротом, я, во всяком случае, дам ему достаточно хлеба, чтобы удовлетворить его потребности».44

Павел III продолжил покровительство Климента. Вероятно, преувеличивая по своему усмотрению, Челлини приводит слова Павла, сказанные одному из тех, кто протестовал против его снисходительности к художнику: «Знайте, что такие люди, как Бенвенуто, уникальные в своей профессии, стоят выше закона; и тем более тот, кто получил провокацию, о которой я слышал».45 Но сын Павла Пьерлуиджи, такой же безрассудный плут, как и сам Бенвенуто, настроил Папу против художника. Даже искусство Челлини оказалось недостаточным, чтобы преодолеть такое влияние, и в 1537 году он оставил свою мастерскую в Риме и отправился во Францию. По дороге он был очень приятно встречен Бембо в Падуе, сделал его небольшой портрет, а в ответ получил лошадей для себя и двух своих спутников. Они сели на лошадей, спустились по Гризону и через Цюрих, Лозанну, Женеву и Лион добрались до Парижа. Там Бенвенуто тоже нашел врагов. Джованни де Росси, флорентийский живописец, не хотел больше соперничать за деньги короля, он создавал трудности на пути новичка, и когда наконец Челлини добрался до Франциска, он обнаружил, что тот неразрывно связан войной. Охваченный тоской по дому, он снова перебрался через Альпы, совершил паломничество в Лорето и через Апеннины добрался до Рима. К своему ужасу, он обнаружил, что Пьерлуиджи обвинил его в растрате папских драгоценностей. Его бросили в тот самый Кастелло, который он помог спасти, и несколько месяцев держали в заточении. Он бежал, но при этом сломал ногу; схваченный, он был заключен в подземную темницу на два года. Его освободили по просьбе Франциска I, который теперь срочно требовал его услуг во Франции. Он снова перебрался через Альпы (1540).

Он нашел короля и двор в Фонтане Белио, то есть Фонтенбло, был тепло принят и получил замок в Париже для своей мастерской и дома. Когда обитатели замка отказались покинуть его, он изгнал их силой. Французам не нравились его манеры и язык, а госпожа д'Этамп, любовница короля, возмущалась отсутствием учтивости Челлини по отношению к ее высокому сословию. Услышав, как он выбрасывает из окон замка мебель жильцов, которых он лишил собственности, она предупредила Франциска, что «этот дьявол в один прекрасный день разграбит Париж».46 Веселому монарху понравилась эта история, он простил Челлини насилие за его артистизм и платил ему 700 крон в год (8750 долларов?), еще 500 на расходы по поездке из Рима и обещал дополнительную сумму за каждое произведение искусства, которое Челлини должен был для него изготовить. Бенвенуто с гордостью узнал, что это были те же условия, что и у Леонардо двадцать четыре года назад.47

Один из лишенных собственности жильцов подал на него в суд по обвинению в краже некоторых вещей. Суд принял решение не в пользу Челлини. Он отменил решение суда в своей поразительной манере:

Когда я понял, что мое дело несправедливо проиграно, я прибегнул для защиты к большому кинжалу, который носил с собой, ибо мне всегда нравилось хранить прекрасное оружие. Первым, на кого я напал, был истец, который подал на меня в суд; однажды вечером я так сильно ранил его в ноги и руки, стараясь, однако, не убить его, что лишил его возможности пользоваться обеими ногами.48

Судя по всему, истец не стал настаивать на своем, и Челлини смог направить свои силы на другие цели. В его парижской студии была «бедная молодая девушка Катерина; я держу ее главным образом ради моего искусства, поскольку не могу обойтись без модели; но, будучи также мужчиной, я использовал ее для своего удовольствия».49 Однако Катерина, уступая ему в щедрости, спала также с его помощником, Паголо Миккери. Бенвенуто, узнав об этом, бил ее до изнеможения. Его служанка Роберта упрекнула его за столь жестокое наказание за столь обычный инцидент; разве он не знал, что «во Франции нет ни одного мужа без рогов»? На следующий день он снова выслушал Катерину, «во время чего произошло несколько любовных развлечений; и наконец, в тот же час, что и в предыдущий день, она раздражила меня до такой степени, что я дал ей ту же взбучку». Так мы продолжали несколько дней, повторяя один и тот же раунд….. Тем временем я закончил свою работу в стиле, который сделал мне величайшую честь».50 Другая модель, Жанна, подарила ему дочь; он выделил матери приданое, «и с тех пор я больше не имел с ней ничего общего».51 Впоследствии ребенок был задушен своей кормилицей.

Франциск терпеливо сносил все эти беззакония, но в конце концов у Бенвенуто появилось столько врагов в Париже, что он попросил у короля разрешения посетить Италию. Согласия не последовало, но Челлини взял французский отпуск и после тяжелого путешествия оказался в родной Флоренции (1545). Там он показал лучшие стороны своей натуры, внося материальный вклад в содержание своей сестры и ее шести дочерей. Козимо показался ему менее открытым, чем Франциск. У него появились обычные враги, но он отлил хороший портретный бюст герцога (в Барджелло) и создал для него свою самую знаменитую работу — Персея, который до сих пор стоит в Лоджии деи Ланци. Он рассказывает яркую историю отливки. Его переживания, труды, воздействие жары и холода вылились в сильнейшую лихорадку, которая заставила его лечь в постель как раз в тот момент, когда в печи, которую он сконструировал специально для этой работы, плавился металл, и его оказалось недостаточно для заполнения гигантской формы. Многомесячный труд был готов испортиться, когда Челлини поднялся с постели и бросил в печь глыбу олова и двести оловянных сосудов. Этого оказалось достаточно; отливка прошла успешно, и когда работа была выставлена на всеобщее обозрение (1554), ее оценили так высоко, как ни одну статую, сделанную во Флоренции со времен «Давида» Микеланджело; даже Бандинелли сказал о ней хорошее слово.

От этой кульминации история переходит к прозаическим страницам переговоров с герцогом о плате за «Персея». Бенвенуто был полон надежд, Козимо испытывал нехватку средств. Повествование резко обрывается в 1562 году. В нем не упоминается тот факт, в остальном достаточно хорошо установленный, что в 1556 году Бенвенуто был дважды заключен в тюрьму, очевидно, по обвинению в преступной безнравственности.52 В эти поздние годы Челлини написал трактат о ювелирном искусстве — Trattato… dell' Orificeria. Посеяв дикий овес на полвека, он женился в 1564 году, и у него было двое законных детей в дополнение к одному незаконному, рожденному во Франции, и пятерым, рожденным во Флоренции после его возвращения.

Из всех его работ — как правило, небольших по размеру и легко перемещаемых — лишь некоторые теперь можно найти и идентифицировать. В сокровищнице собора Св. Петра есть богато украшенный серебряный канделябр, приписываемый Челлини; в Барджелло хранятся его Нарцисс и Ганимед, оба из мрамора, и оба превосходные; в Питти есть солонка и кувшин из серебра; в Лувре есть его прекрасный медальон Бембо и прекрасный бронзовый рельеф под названием «Нимфа Фонтенбло»; в Вене есть солонка, сделанная для Франциска I; в коллекции Гарднера в Бостоне есть его бюст Альтовити; его большое Распятие находится в Эскориале. Эти разрозненные образцы едва ли позволяют нам судить о Челлини как о художнике; они кажутся слишком незначительными для его славы, и даже «Персей», бурный и перегруженный, склоняется к барокко. Тем не менее Климент VII (это мы знаем со слов Бенвенуто) оценил его как «величайшего художника в своем ремесле, который когда-либо рождался»;53 А сохранившееся письмо Микеланджело к Челлини гласит: «Я знал тебя все эти годы как величайшего ювелира, о котором когда-либо слышал мир».54 Мы можем заключить, что Челлини был гением и грубияном, мастером и убийцей, чья одухотворенная автобиография затмевает его серебро, золото и камеи и примиряет нас с нравами нашего времени.

Эпоха упадка для Италии стала возрождением для Савойи. Восьмилетний Эммануил Филиберт мог видеть, как французы захватывают и покоряют герцогство (1536). В двадцать пять лет он унаследовал корону, но не землю; в двадцать девять сыграл главную роль в победе испанцев и англичан над французами при Сен-Кантене (1557); а два года спустя Франция сдала ему свою разоренную страну и обанкротившийся трон. Его регенерация Савойи и Пьемонта была шедевром государственного искусства. Альпийские склоны его герцогства были прибежищем еретиков-водоистов, которые постепенно превращали католические церкви в беленые монастыри кальвинистского культа. Папа Пий IV предложил ему годовой церковный доход для подавления секты; Эммануил принял ряд решительных мер, но когда они привели к массовой эмиграции, он перешел к политике терпимости, умерил пыл инквизиции и предоставил убежище беженцам-гугенотам. Он основал новый университет в Турине и профинансировал составление энциклопедии «Всеобщая энциклопедия всех наук» (Teatro universale di tutte le scienze). Он был всегда учтив и неоднократно неверен своей жене, Маргарите Валуа, которая давала ему мудрые советы и оказывала дипломатическую помощь, а также руководила яркой общественной и интеллектуальной жизнью Турина. Когда Эммануил умер (1580), его герцогство было одним из самых управляемых в Европе. От его рода в XIX веке произошли короли объединенной Италии.

Тем временем Андреа Дориа, который во время последних войн своевременно и вероломно перешел на сторону французов и испанцев, сохранил свое лидерство в Генуе. Тамошние банкиры помогали финансировать походы Карла V, который отплатил им тем, что оставил без изменений их господство в городе. Не так сильно, как Венеция, пострадав от перемещения торговли из Средиземноморья в Атлантику, Генуя вновь стала великим портом и стратегической цитаделью. Галеаццо Алесси из Перуджи, ученик Микеланджело, построил в Генуе роскошные церкви и дворцы. Вазари описал Виа Бальби как самую великолепную улицу в Италии.*

Когда Франческо Мария Сфорца, последний из его рода правителей, умер в 1535 году, Карл V назначил императорского наместника управлять Миланом. Подчинение принесло мир, и древний город снова стал процветать. Алесси построил здесь прекрасный дворец Марино, а Леоне Леони, гравер миланского монетного двора, соперничал с Челлини в миниатюрной пластике, но не нашел Челлини, чтобы опубликовать свое превосходство. Самым выдающимся миланцем эпохи был Сан-Карло Борромео, который на сайте в конце эпохи Возрождения повторил роль, сыгранную святым Амвросием в эпоху упадка античности. Он происходил из богатой патрицианской семьи; его дядя Пий IV сделал его кардиналом в двадцать один год, а архиепископом Милана — в двадцать два (1560). Вероятно, в то время он был самым богатым прелатом в христианстве. Но он отказался от всех своих привилегий, кроме архиепископства, отдал доходы на благотворительность и посвятил себя почти фанатичной преданности Церкви. Он основал орден обитель святого Амвросия, ввел в Милан иезуитов и энергично поддерживал все движения за церковную реформу, которые оставались верны католицизму. Привыкший к богатству и власти, он настаивал на полной средневековой юрисдикции своего епископского суда, взял в свои руки большую часть работы по поддержанию правопорядка, наполнил свои архиепископские темницы преступниками и еретиками и в течение двадцати четырех лет был реальным правителем города. Литература и искусство пострадали от его страсти к конформизму и морали; но Пеллегрино Тибальди, архитектор и художник, процветал под его покровительством и спроектировал грандиозный хор большого собора. Вся суровость кардинала была прощена, когда во время чумы 1576 года, в то время как большинство знатных особ бежало, он оставался на своем посту и утешал больных и погибших неустанными визитами, бдениями и молитвами.

В Черноббио, на озере Комо, кардинал Толомео Галлио, возможно, не уверенный в наличии другого рая, построил виллу д'Эсте (1568). В Брешии Джамбаттиста Морони, ученик Моретто, написал несколько портретов, достойных стоять рядом с большинством работ Тициана.* В Кремоне Винченцо Кампи продолжил семейную традицию писать не столь бессмертные картины. В Ферраре Эрколе II уладил долгую ссору своего государства с папством, выплатив Павлу III 180 000 дукатов и обязавшись платить дань в размере 7000 дукатов в год. Альфонсо II подарил городу еще одну эпоху процветания (1558–97), кульминацией которой стали «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо и «Пастор Фидо» Джованни Гуарини. Джироламо да Карпи учился искусству живописи у Гарофоло, но (по словам Вазари) слишком много времени уделял любви и лютне и слишком рано женился, чтобы предаваться эгоцентризму гения.

В эту эпоху Пьяченца и Парма приобрели особое значение. Хотя они веками принадлежали Милану, а это герцогство теперь находилось в зависимости от Карла V, папа Павел III объявил эти два города папскими вотчинами и в 1545 году наделил ими своего сына Пьерлуиджи Фарнезе. Не прошло и двух лет, как новый герцог был убит в Пьяченце в результате восстания знати, примирившейся с его развратом, но возмущенной его монополией на власть и сливы. Павел справедливо приписывает инициативу заговора Ферранте Гонзага, правившему тогда Миланом в качестве наместника Карла, и отмечает, что императорские войска, по счастливой случайности оказавшиеся под рукой, сразу же овладели Пьяченцей для императора (1547). Вскоре после смерти Павла Юлий III назначил сына Пьерлуиджи Оттавио герцогом Пармы; а поскольку Оттавио был еще и зятем Карла, ему было позволено править Пармой до самой смерти (1586).

В Болонье не было заметно никакого упадка. Здесь Виньола спроектировал Портик де Банки для группы торговцев; Антонио Моранди пристроил к университету Архиджинназио, знаменитый своей благородной кортильей; а Себастьяно Серлио написал архитектурный трактат, который по влиянию соперничал с трудами Палладио. В 1563 году папа Пий IV поручил Томмазо Лаурети из Палермо установить фонтан на площади Сан-Петронио. Скульптурная часть работы была поручена молодому фламандскому художнику, который теперь был родом из Флоренции и, возможно, получил свое имя от города, в котором создал свои лучшие работы. Джованни да Болонья, или Джан Болонья, вылепил девять фигур для огромного Фонтана ди Неттуно. На вершине группы он воздвиг гигантского бога вод, обнаженного и сильного; по углам бассейна он отлил из бронзы четырех счастливых детей, играющих с прыгающими дельфинами; у ног Нептуна он поместил четырех изящных дев, выжимающих из груди струи воды. Болонья отправила Джана обратно во Флоренцию с флоринами и похвалами и не жалела о 70 000 флоринов (875 000 долларов?), потраченных на великолепный фонтан. Дух гражданского искусства все еще был жив в Италии.

Бросая прощальный взгляд на Рим эпохи Возрождения, мы поражаемся тому, как быстро он оправился от катастрофы 1527 года. Климент VII проявил больше мастерства в устранении разрушений, чем в их предотвращении. Его капитуляция перед Карлом спасла папские государства, а их доходы помогли папству финансировать восстановление церковной дисциплины и частичную реконструкцию Рима. Полный эффект Реформации в виде сокращения доходов еще не ощущался в папской казне; а при Павле III дух и великолепие Ренессанса, казалось, на мгновение возродились.

Одни виды искусства умирали, другие рождались или меняли форму. Джулио Кловио, хорват, проживавший у кардинала Фарнезе, был почти последним из великих иллюминаторов рукописей. Но в 1567 году в Кремоне родился Клаудио Монтеверди; вскоре к этому искусству добавились опера и оратория, а полифонические мессы Палестрины уже праздновали возрождение церкви. Великий век итальянской живописи заканчивался; Перино дель Вага и Джованни да Удине, эпигоны Рафаэля, повернули искусство в сторону декорации. Скульптура становилась барочной; Раффаэлло да Монтелупо и Джованни да Монторсоли преувеличивали преувеличения своего мастера Микеланджело и создавали статуи с конечностями, искривленными в оригинальных, но причудливых и неуклюжих позах.

Архитектура стала самым процветающим из искусств. Дворец Фарнезе и сады на Палатине были улучшены Микеланджело (1547) и завершены Джакомо делла Порта (1580). Антонио да Сангалло Младший спроектировал Паулинскую капеллу в Ватикане (1540). В Зале Регия, ведущем к Паулинской и Сикстинской капеллам, папа Павел III заказал мраморный пол и панели по проекту Сангалло, стены расписали Вазари и братья Дзуккари, а потолок украсили лепниной Даниэле да Вольтерра и Перино дель Вага. Папские апартаменты в Сант-Анджело были украшены фресками и резьбой, выполненными Перино, Джулио Романо и Джованни да Удине. Второй кардинал Ипполито д'Эсте построил близ Тиволи (1549) первую из двух знаменитых вилл д'Эсте; Пирро Лигорио подготовил планы, Дзуккари украсили казино; а террасные сады до сих пор свидетельствуют о тонком вкусе и безрассудном богатстве кардиналов эпохи Возрождения.

Самым популярным архитектором в Риме и его окрестностях в эту эпоху был Джакомо Бароцци да Виньола. Приехав из Болоньи для изучения классических руин, он сформировал свой стиль, соединив Пантеон Агриппы с базиликой Юлия Цезаря, стремясь совместить купол и арки, колонны и фронтоны; как и Палладио, он написал книгу для пропаганды своих принципов. Первого триумфа он добился в Капрароле, близ Витербо, спроектировав для кардинала Фарнезе еще один огромный и роскошный дворец Фарнезе (1547–9); а десять лет спустя он построил третий в Пьяченце. Но самая значительная его работа была сделана в Риме: Вилла папы Джулио для папы Юлия III, Порта дель Пополо и церковь Джезу (1568–75). В этом знаменитом здании, построенном для поднимающихся иезуитов, Виньола спроектировал неф впечатляющей ширины и высоты, а нефы превратил в капеллы; позднее архитекторы сделают эту церковь первым ярким проявлением стиля барокко — изогнутых или искаженных форм, изобилующих орнаментом. В 1564 году Виньола сменил Микеланджело на посту главного архитектора собора Святого Петра и разделил с ним честь возведения большого купола, который спроектировал Анджело.

Все эти годы Микеланджело существовал как неуправляемый призрак из другой эпохи. Когда Климент умер, ему было пятьдесят девять лет, но никто не считал, что он заслужил право на покой. Павел III и Франческо Мария Урбинский боролись за его живое тело. Герцог, как душеприказчик Юлия II, требовал достроить гробницу своего дяди и расцветил контракт, давно подписанный Анджело. Но властный понтифик и слышать об этом не хотел. «Тридцать лет, — сказал Павел Буонарроти, — я хотел, чтобы ты поступил ко мне на службу; и теперь, когда я стал Папой, ты разочаруешь меня? Этот контракт будет разорван, и я заставлю вас работать на меня, что бы ни случилось».55 Герцог протестовал, но в конце концов согласился на мавзолей гораздо меньшего размера, чем мечтал Юлий. Знание о том, что гробница была абортом, омрачило последующие годы Титана.

В 1535 году торжествующий Папа издал распоряжение о назначении Микеланджело главным архитектором, скульптором и художником Ватикана и провозгласил его выдающиеся достижения в каждой области. Художник стал членом папского дома и получил пожизненную пенсию в 1200 крон ($15 000?) в год. Климент VII незадолго до своей смерти попросил его написать фреску «Страшный суд» за алтарем Сикстинской капеллы. Павел предложил выполнить это поручение. Михаил не согласился: он хотел резать, а не рисовать; ему больше нравилось работать молотком и зубилом, чем кистью. Сам размер стены, которую предстояло расписать, — шестьдесят шесть на тридцать три фута — мог заставить его задуматься. Тем не менее в сентябре 1535 года, в возрасте шестидесяти лет, он начал свою самую знаменитую картину.

Возможно, постоянные разочарования его жизни — искалеченный мавзолей Юлия, разрушение статуи папы в Болонье, незаконченный фасад Сан-Лоренцо, недостроенные гробницы Медичи — накопили в нем горечь, которая вылилась в это завершение божественного гнева. Воспоминания о Савонароле могли вернуться к нему через сорок лет — эти мрачные пророчества о гибели, эти обличения человеческой порочности, клерикальной коррупции, тирании Медичи, интеллектуальной гордыни и языческих радостей, эти взрывы адского пламени, испепеляющие душу Флоренции; теперь мертвый мученик заговорит снова, с самого близкого алтаря в христианстве. Мрачный художник, которого Леонардо называл сведущим в Данте, заново окунется в рассол «Преисподней» и вывесит ее ужасы на стене, где будущие папы на протяжении многих поколений смогут видеть этот неотвратимый приговор перед собой, читая мессу. А пока, в этой цитадели религии, которая до недавнего времени презирала и поносила человеческое тело, он будет скульптором, даже с кистью, и будет рисовать это тело в сотне состояний и поз, в конвульсиях и гримасах агонии, в сонном, а затем возбужденном воскресении мертвых, в надутых ангелах, выкрикивающих роковой призыв, в Христе, все еще демонстрирующем свои раны, но достаточно сильном, с его титаническими плечами и геркулесовыми руками, чтобы низвергнуть в ад тех, кто считал себя выше заповедей Божьих.

Скульптор в нем испортил картину. Этот суровый пуританин, с каждым днем становившийся все более религиозным, настаивал на вырезании в цвете массивных и мускулистых тел, пока ангелы, которых искусство и поэзия представляли счастливыми детьми, грациозными юношами или стройными девушками, не превратились в его руках в атлетов, мчащихся по небу, И проклятые, и спасенные были достойны спасения хотя бы потому, что были созданы по образу и подобию Божьему, и даже сам Христос в своем величественном гневе стал воплощением Адама с сикстинского потолка, богом, созданным по образу и подобию человека. Здесь слишком много плоти, слишком много рук и ног, бицепсов и вздыбленных икр, чтобы поднять дух для созерцания расплаты за грех. Даже развратный Аретино считал, что эти подтягивающиеся обнаженные натуры немного не к месту. Всем известно, как церемониймейстер Павла III, Бьяджо да Чезена, жаловался, что такое торжество человеческих форм больше подходит для украшения винной лавки, чем капеллы пап; как Микеланджело отомстил, изобразив Бьяджо среди проклятых; и как Павел, когда Бьяджо умолял его приказать стереть портрет, ответил с превосходным юмором и теологией, что даже папа не может освободить душу из ада.56 Уступая протестам Бьяджо, Павел IV велел Даниэле да Вольтерре нарисовать бриджи на самых кричащих частях, после чего Рим прозвал бедного художника il Braghettone, портным по бриджам. Самая благородная фигура в мрачной панораме полностью одета — Мария, чье одеяние — последний триумф мастера в живописи драпировок, а взгляд ужаса и милосердия — единственный искупительный элемент в этом апофеозе человеческой свирепости.

После шести лет работы картина была представлена к рождественскому празднику 1541 года. Рим, вступивший в религиозную реакцию против Ренессанса, принял «Страшный суд» как хорошую теологию и великое искусство. Вазари назвал его самой прекрасной из всех картин. Художники восхищались анатомией, их не оскорбляли мускульные преувеличения, причудливые позы, плотские излишества; напротив, многие живописцы подражали этим манерам мастера и образовали школу маньеристов, с которой начался упадок итальянского искусства. Даже неспециалисты удивлялись ракурсам, придававшим частям картины видимость рельефа, и острому чувству перспективы, благодаря которому нижние фигуры достигали двух метров в высоту, средние — трех, а верхние — четырех. Мы, рассматривающие фреску сегодня, не можем судить о ней справедливо: она пострадала от пошива Даниэле, дополнительной драпировки некоторых фигур в 1762 году, а также от пыли, свечного дыма и естественного потемнения за четыре века.

После нескольких месяцев отдыха Микеланджело начал (1542) работу над двумя фресками в капелле, которую Антонио да Сангалло построил в Ватикане для Павла III. Одна из них представляла мученическую смерть святого Петра, другая — обращение святого Павла. Здесь стареющий художник снова потерял себя в жестоких преувеличениях человеческой формы. Ему было семьдесят пять лет, когда он закончил эти картины, и он сказал Вазари, что писал их против своей воли, с большим трудом и усталостью.57

Он не чувствовал себя слишком старым для скульптуры; по его словам, молоток и резец поддерживали его здоровье. Даже во время работы над «Страшным судом» он то и дело находил убежище и утешение в мраморах в своей мастерской. В 1539 году он вырезал своего сурового и властного Брута (в Барджелло), достойного величайшей римской портретной скульптуры. Возможно, он хотел, чтобы он санкционировал недавнее тираноубийство Алессандро Медичи во Флоренции и послужил напоминанием для будущих деспотов. Одиннадцать лет спустя, в более нежном настроении, он вырезал Пьету, которая стоит за главным алтарем флорентийского собора. Он надеялся сделать ее своим надгробным памятником и лихорадочно работал над ней, часто продолжая трудиться над ней по ночам при свете свечи, закрепленной в колпаке. Но слишком яростный удар молотка так повредил статую, что он бросил ее как безвозвратно испорченную. Его слуга Антонио Мини выпросил ее в подарок, получил ее и продал флорентийцу. Это удивительное произведение для человека семидесяти пяти лет. Тело мертвого Христа представлено без преувеличения; фигура Марии, незаконченная, окаменела от нежности; а благородное лицо Никодима в капюшоне вполне могло бы изображать, как полагают некоторые, самого Микеланджело, который теперь так часто размышлял о Страстях Христовых.

Его религия была по сути средневековой, омраченной мистицизмом, пророчествами и мыслями о смерти и аде; он не разделял скептицизма Леонардо и безразличия Рафаэля; его любимыми книгами были Библия и Данте. К концу жизни его поэзия все больше и больше обращалась к религии:

Старый поэт упрекал себя за то, что в прошлые годы сочинил несколько сонетов о любви. Но это были скорее поэтические упражнения, чем страсти плоти. Самые искренние сонеты в «Риме» Микеланджело адресованы пожилой вдове или красивому юноше. Томмазо Кавальери был римским дворянином, который играл в живопись. Он пришел к Анджело (ок. 1532 г.) для обучения и околдовал своего учителя красотой лица и форм, изяществом походки и манер. Михаил влюбился в него и написал ему сонеты с таким откровенным восхищением, что некоторые стали относить Микеланджело вместе с Леонардо к знаменитым гомосексуалистам истории.58a Подобные пылкие проявления любви мужчины к мужчине были обычным явлением в эпоху Возрождения, даже среди усердных гетеросексуалов; их экстремальный язык был частью поэтического и эпистолярного ритуала того времени; мы не можем делать из них никаких выводов. Отметим, однако, что вне поэзии Микеланджело, похоже, был равнодушен к женщинам до встречи с Витторией Колонна.

Его дружба с ней началась около 1542 года, когда ей было пятьдесят, а ему — шестьдесят семь. Пятидесятилетняя женщина может легко разжечь угли шестидесятилетнего человека, но Виттория была не в восторге от этого; она чувствовала себя по-прежнему связанной с маркизом Пескара, который умер уже семнадцать лет назад. «Наша дружба крепка, — писала она Микеланджело, — а наша привязанность очень надежна; она завязана христианским узлом».59 Она послала ему 143 сонета, хороших, но ничтожных; он ответил сонетами, полными восхищения и преданности, но испорченными литературными измышлениями. Когда они встречались, то говорили об искусстве и религии, и, возможно, она признавалась ему в своей симпатии к людям, пытавшимся реформировать церковь. Ее влияние на него было глубоким; казалось, все самые лучшие духовные элементы жизни собраны в ее благочестии, доброте и верности. Когда она гуляла и разговаривала с ним, часть его пессимизма рассеялась, и он молился о том, чтобы никогда больше не быть тем человеком, каким он был до их встречи. Он был с ней, когда она умерла (1547). Долгое время после этого он оставался «подавленным, словно обезумевшим», и упрекал себя за то, что не поцеловал ее лицо и руку в те последние мгновения.60

Незадолго до ее смерти он взял на себя последнюю и самую большую ответственность в искусстве. Когда Антонио да Сангалло скончался (1546), Павел III попросил Микеланджело взяться за завершение строительства собора Святого Петра. Усталый художник снова запротестовал, что он скульптор, а не архитектор; возможно, он еще не забыл свою неудачу с фасадом Сан-Лоренцо. Папа настаивал, и Анджело уступил с «бесконечным сожалением»; но, добавляет Вазари, «я верю, что Его Святейшество был вдохновлен Богом». За эту кульминационную задачу своей карьеры художник отказался от дополнительного вознаграждения, хотя Папа неоднократно настаивал на этом. Он приступил к работе с энергией, которую вряд ли можно было ожидать от человека в возрасте семидесяти двух лет.

Как будто собор Святого Петра не был достаточно обременительным, в том же году он взялся за два других крупных предприятия. К Палаццо Фарнезе он пристроил третий этаж, карниз, красота которого была признана всеми, и два верхних яруса двора, который Вазари считал лучшим кортилем в Европе. Он спроектировал просторную лестницу, ведущую на вершину Капитолийского холма, и установил на ней древнюю конную статую Марка Аврелия. Позже, в возрасте восьмидесяти восьми лет, он начал возводить на дальнем конце этого плато Дворец сенаторов с его величественной двойной лестницей; он также разработал планы Дворца консерваторов по одну сторону от Зала сената и Музея Капитолия по другую. Даже он не смог прожить достаточно долго, чтобы осуществить все эти планы, но постройки были завершены по его проектам Томмазо Кавальери, Виньолой и Джакомо делла Порта.

После смерти Павла III (1549) возникли сомнения, что его преемник, Юлий III, продолжит работу Анджело в качестве главного архитектора собора Святого Петра. Михаил отверг план Антонио да Сангалло, так как церковь получилась настолько мрачной, что (по его словам) была бы опасна для общественной морали.61 Друзья покойного уговорили двух кардиналов предупредить папу, что Буонарроти портит здание. Юлий поддержал Анджело; но при более позднем понтифике, Павле IV (ведь папы сменяли друг друга при жизни Микеланджело), фракция Сангалло возобновила нападки, утверждая, что художник, которому сейчас восемьдесят один год, находится во втором детстве, разрушает больше, чем строит, и планирует совершенно невозможные вещи в Сан-Пьетро. Михаил то и дело подумывал о том, чтобы уйти в отставку и принять неоднократные приглашения герцога Козимо вернуться во Флоренцию; но он задумал купол и не покинет свой пост, пока этот замысел не будет воплощен в жизнь. В 1557 году, после долгих лет размышлений над проблемой, он построил из глины небольшую модель массивного купола, ширина и вес которого были гибельными для предприятия. Еще один год ушел на изготовление большой модели из дерева и разработку планов строительства и поддержки. Купол должен был иметь 138 футов в диаметре и 151 фут в высоту, с вершиной на высоте 334 футов от земли; он должен был опираться на карнизное основание, поддерживаемое четырьмя гигантскими арками на пересечении трансепта церкви. Фонарь» или купол меньшего размера с открытым лицом должен был возвышаться над главным куполом на шестьдесят девять футов, а крест — на тридцать два фута выше, как вершина всего величественного здания, общей высотой 435 футов. Аналогичный купол, который Брунеллеско воздвиг над Флорентийским собором и красоту которого Микеланджело скромно назвал непревзойденной, измерял 138½ футов в ширину, 133 в высоту, 300 от земли до вершины, 351 с фонарем. Эти два купола были самыми дерзкими начинаниями в истории архитектуры Возрождения.

Пий IV сменил Павла IV в 1569 году. И снова враги стареющего Титана стремились сместить его. Измученный долгой войной споров и обвинений, он подал прошение об отставке (1560). Папа отказался ее принять, и Микеланджело продолжал оставаться главным архитектором собора Святого Петра до самой смерти. Тогда стало ясно, что его критики не были полностью неправы. Как в скульптуре он часто приступал к работе над мраморной глыбой, не имея никакой подготовки, кроме идеи в голове, так и в архитектуре он редко излагал свои планы на бумаге, редко доверял их даже своим друзьям, а просто делал чертежи для каждой части здания по мере приближения времени его строительства. После смерти он не оставил никаких определенных планов или моделей для любой части здания, кроме купола. Поэтому его преемники были вольны использовать свои собственные идеи. Они изменили его — и Браманте — базовую концепцию греческого креста на латинский, удлинив восточный рукав церкви и обратив его к высокому фасаду, который сделал купол невидимым с этой стороны только с расстояния в четверть мили. Единственная часть здания, принадлежащая Анджело, — это купол, который был возведен по его планам, без существенных изменений, Джакомо делла Порта в 1588 году. Это, несомненно, самое благородное архитектурное зрелище в Риме. Возвышаясь величественными изгибами от барабана к фонарю, он величественно венчает громаду, расположенную под ним, и придает классическим колоннам, пилястрам, архитравам и фронтонам всеобъемлющее единство, соперничающее по великолепию с любым известным сооружением древнего мира. И здесь христианство вновь стремилось примириться с античностью: храм поклонения Христу воздвиг купол Пантеона (142 фута в ширину и 142 фута в высоту) на базилику Константина, как и обещал Браманте, и осмелился поднять классические колонны на высоту, не имеющую аналогов в летописи древности.

Микеланджело продолжал работать до своего восемьдесят девятого года. В 1563 году по просьбе Пия IV он превратил часть бань Диоклетиана в церковь и монастырь Санта-Мария дельи Анджели. Он спроектировал Порта Пиа, одни из городских ворот. Он сделал для флорентийцев в Риме модель церкви; Вазари, возможно, слишком восторженный своим старым учителем и другом, назвал предложенное здание «прекрасным, какое когда-либо видел человек»;62 Но средства флорентийцев в Риме закончились, и здание так и не было построено.

Наконец невероятная энергия титана иссякла. Примерно на семьдесят третьем году жизни он начал страдать от камня. Похоже, он нашел какое-то паллиативное средство в лекарствах или минеральных водах, но, по его словам, «я больше верю в молитвы, чем в лекарства». Двенадцать лет спустя он написал племяннику: «Что касается моего состояния, то я болен всеми теми бедами, которые обычно мучают стариков. Камень мешает мне пропускать воду. Моя поясница и спина так затекли, что я часто не могу подняться по лестнице».63 И все же до девяностого года он выходил на улицу в любую погоду.

Приближение смерти он воспринимал с религиозной покорностью и философским юмором. «Я так стар, — заметил он Вазари, — что смерть часто дергает меня за плащ и просит идти с ним».64 На знаменитом бронзовом рельефе работы Даниэле да Вольтерра изображено лицо, изрезанное болью и изможденное возрастом. В феврале 1564 года он слабел с каждым днем и почти все время спал в своем старом кресле. Он не составил никакого завещания, а просто «оставил свою душу Богу, свое тело — земле, а свое имущество — ближайшим родственникам».65 Он умер 18 февраля 1564 года в возрасте восьмидесяти девяти лет. Его тело перевезли во Флоренцию и похоронили в церкви Санта-Кроче с церемониями, длившимися несколько дней. Вазари самоотверженно создал для него роскошную гробницу.

По мнению некоторых современников и по мнению времени, несмотря на множество недостатков, он был величайшим художником из когда-либо живших. Он полностью соответствовал определению, данному Рёскином «величайшему художнику», — тому, «кто воплотил в сумме своих произведений наибольшее количество величайших идей», то есть идей, которые «упражняют и возвышают высшие способности ума».66 Прежде всего, он был мастером рисования, чьи рисунки были одними из самых ценных подарков и краж его друзей. Некоторые из этих рисунков мы можем увидеть сегодня в доме Буонарроти во Флоренции или в Кабинете рисунков Лувра: наброски к фасаду Сан-Лоренцо или к «Страшному суду», прекрасный этюд сибиллы, Святая Анна, почти столь же тонко продуманная, как у Леонардо, и странный рисунок Виттории Колонны, мертвой, с мистическим ликом и расточенной грудью. В одной из бесед, о которой сообщает Франциско де Олланд, он свел все искусства к дизайну:

Наука дизайна, или изящного рисования…. является источником и самой сутью живописи, скульптуры, архитектуры и всех форм изображения, а также всех наук. Тот, кто овладел этим искусством, обладает огромным сокровищем….. Все произведения человеческого мозга и руки являются либо собственно дизайном, либо ответвлением этого искусства.67

Как художник он оставался рисовальщиком, гораздо менее заинтересованным в цвете, чем в линии, стремясь прежде всего нарисовать выразительную форму, зафиксировать в искусстве какую-то человеческую позицию или передать через дизайн философию жизни. Рука была рукой Фидия или Апеллеса, голос — Иеремии или Данте. На сайте в одном из своих переездов между Флоренцией и Римом он, должно быть, остановился в Орвието и изучил натуры, написанные там Синьорелли; они, а также фрески Джотто и Масаччо, дали некоторые намеки на стиль, который, тем не менее, не был похож ни на что другое, что сохранила история. Гораздо выше других, даже выше Леонардо, Рафаэля и Тициана, он привнес в свое искусство и воплотил в нем благородство. Он не занимался украшательством и мелочами; его не волновали ни красивости, ни пейзажи, ни архитектурные фоны, ни арабески; он позволял своему объекту выделяться на фоне других, без прикрас. Его ум был охвачен высоким видением, которому он придал форму, насколько это могла сделать рука, в виде сивилл, пророков, святых, героев и богов. Его искусство использовало человеческое тело, но эти человеческие формы были для него мучительными воплощениями его надежд и ужасов, его запутанной философии и тлеющей религиозной веры.

Скульптура была его любимым и характерным искусством, потому что она — главное искусство формы. Он никогда не раскрашивал свои статуи, считая, что формы достаточно; даже в бронзе было слишком много цвета для него, и он ограничил свою скульптуру мрамором.68 Все, что он рисовал или строил, было скульптурным, вплоть до купола Святого Петра. Он потерпел неудачу как архитектор (за исключением возвышенного купола), потому что с трудом мог представить себе здание иначе, чем в терминах и пропорциях человеческого тела, и едва ли мог допустить, чтобы оно было чем-то большим, чем вместилищем статуй; он хотел покрыть все поверхности, вместо того чтобы сделать поверхности элементом формы. Скульптура была для него лихорадкой; мрамор, думал он, упрямо скрывал тайну, которую он был полон решимости выведать; но тайна была в нем самом и была слишком сокровенной для полного раскрытия. Донателло немного помог ему, делла Кверча — больше, греки — меньше, в борьбе за то, чтобы придать внутреннему видению внешнюю форму. Он был согласен с греками, посвящая большую часть своего искусства телу, оставляя лица обобщенными и почти стереотипными, как в женских фигурах на гробницах Медичи; но он никогда не достигал — его характер не позволял ему заботиться о бесстрастном покое греческой скульптуры до эллинистической эпохи. Ему не подходили формы, не выражающие чувств. Ему не хватало классической сдержанности и чувства меры; он делал плечи слишком широкими для головы, туловище — слишком могучим для конечностей, а конечности — узловатыми, как будто все люди и боги были борцами, напряженными в схватках. Следует признать, что в этих драматических преувеличениях усилий и эмоций родилось искусство маньеристов и барокко.

Микеланджело не основал школу, как Рафаэль, но он обучил несколько выдающихся художников и пользовался широким влиянием. Один из его учеников, Гульельмо делла Порта, спроектировал для Павла III в соборе Святого Петра мавзолей, который может сравниться с гробницами Медичи. Но в целом преемники Анджело в скульптуре и живописи подражали его излишествам, не искупая их глубиной мысли и чувства и техническим мастерством. Обычно верховный художник является кульминацией традиции, метода, стиля, исторического настроения; само его превосходство завершает и исчерпывает линию развития, так что после него должен наступить период беспомощного подражания и упадка. Затем медленно вырастает новое настроение и традиция; новая концепция, идеал или техника пробивается сквозь сотню причудливых экспериментов, чтобы найти другую дисциплину, какую-то оригинальную и свежую форму.

Последнее слово должно быть смиренным. Мы, ничтожные смертные, даже если беремся судить богов, не должны не признавать их божественности. Нам не стыдно поклоняться героям, если наше чувство дискриминации не остается за пределами их святынь. Мы почитаем Микеланджело за то, что на протяжении долгой и мучительной жизни он продолжал творить и создал по шедевру в каждой из основных областей. Мы видим, как эти произведения вырываются, так сказать, из его плоти и крови, из его ума и сердца, оставляя его на время ослабленным от рождения. Мы видим, как они обретают форму благодаря сотне тысяч ударов молотка и резца, карандаша и кисти; один за другим, подобно бессмертной популяции, они занимают свое место среди непреходящих форм красоты или значимости. Мы не можем знать, что такое Бог, и не можем понять вселенную, в которой так много зла и добра, страдания и красоты, разрушения и возвышенности; но в присутствии матери, ухаживающей за своим ребенком, или гения, придающего порядок хаосу, смысл материи, благородство форме или мысли, мы чувствуем себя так близко, как никогда не будем близки к жизни, разуму и закону, составляющим непостижимый разум этого мира.

Envoi

Изучение стольких этапов и личностей этих богатых и ярких веков было глубоким и благодарным опытом. Каким бесконечным было богатство этого Ренессанса, который даже на своем закате породил таких людей, как Тинторетто и Веронезе, Аретино и Вазари, Павел III и Палестрина, Сансовино и Палладио, герцог Козимо и Челлини, и такие произведения искусства, как залы Герцогского дворца и купол Святого Петра! Какой пугающей жизненной силой обладали итальянцы эпохи Возрождения, жившие среди насилия, соблазнов, суеверий и войн, но при этом с жадностью воспринимавшие все проявления красоты и искусства и извергавшие, словно вся Италия была вулканом, горячую лаву своих страстей и своего искусства, их архитектуры и убийств, их скульптуры и связей, их живописи и разбоя, их мадонн и гротесков, их гимнов и макаронических стихов, их непристойностей и благочестия, их сквернословия и молитв! Была ли где-нибудь еще такая глубина и интенсивность жизни, провозглашающей Да? И по сей день мы ощущаем дыхание этого афлатуса, а наши музеи переполнены нерастраченными излишками той вдохновенной и неистовой эпохи.

Трудно судить о нем спокойно, и мы нехотя перечисляем обвинения, которые были выдвинуты против него. Прежде всего, Ренессанс (ограничивая этот термин Италией) был основан на экономической эксплуатации простых людей умными немногими. Богатство папского Рима складывалось из благочестивых грошей миллионов европейских домов; великолепие Флоренции было преобразованным потом низких пролетариев, которые работали долгие часы, не имели политических прав и были лучше средневековых крепостных только в том, что разделяли гордое великолепие гражданского искусства и захватывающий стимул городской жизни. В политическом плане Ренессанс был заменой республиканских коммун на меркантильные олигархии и военные диктатуры. В моральном плане это был языческий бунт, который разрушил теологические опоры морального кодекса и оставил человеческим инстинктам полную свободу использовать по своему усмотрению новые богатства торговли и промышленности. Не сдерживаемое цензурой со стороны церкви, которая сама стала секуляризованной и военной, государство объявило себя выше морали в управлении, дипломатии и войне.

Искусство Ренессанса (продолжает обвинительный акт) было красивым, но редко возвышенным. Оно превосходило готическое искусство в деталях, но не дотягивало до него в величии, единстве и полном эффекте; оно редко достигало греческого совершенства или римского величия. Это был голос богатой аристократии, которая отделила художника от ремесленника, оторвала его от народа и поставила в зависимость от выскочек-князей и богачей. Она потеряла свою душу в мертвой античности и поработила архитектуру и скульптуру древними и чуждыми формами. Какой нелепостью было ставить фальшивые греко-римские фасады на готических церквях, как это сделал Альберти во Флоренции и Римини! Возможно, все классическое возрождение в искусстве было грубейшей ошибкой. Стиль, однажды умерший, не может быть возрожден, если не восстановлена цивилизация, которую он выражал; сила и здоровье стиля заключаются в его гармонии с жизнью и культурой своего времени. В великую эпоху греческого и римского искусства существовала стоическая сдержанность, идеализированная греческой мыслью и часто воплощенная в римском характере; но эта сдержанность была совершенно чужда ренессансному духу свободы, страсти, буйства и чрезмерности. Что может быть более противоположным итальянскому нраву в XV и XVI веках, чем плоская крыша и потолок, регулярный прямоугольный фасад, унылые ряды одинаковых окон, которые клеймили ренессансный дворец? Когда итальянская архитектура устала от этого однообразия и искусственного классицизма, она, подобно венецианскому купцу, одетому для Тициана, позволила себе излишние украшения и пышность, и упала из классики в барокко — corruptio optimi pessima.

Классическая скульптура также не могла выразить Ренессанс. Ведь для скульптуры важна сдержанность; долговечный медиум не подходит для воплощения изгибов или агонии, которые по своей природе должны быть краткими. Скульптура — это движение, обездвиженное, страсть, потраченная или сдержанная, красота или форма, сохраненная от времени металлом или прочным камнем. Возможно, по этой причине величайшие скульптуры Ренессанса — это в основном гробницы или пиеты, в которых беспокойный человек наконец-то достиг спокойствия. Донателло, как ни старался быть классиком, оставался стремящимся, честолюбивым, готическим; Микеланджело был законом для самого себя, титаном, заключенным в своем темпераменте, пытавшимся через Рабов и Пленников обрести эстетический покой, но всегда слишком беззаконным и возбужденным для отдыха. Возрожденное классическое наследие было как бременем, так и благом; оно обогатило современную душу благородными образцами, но почти задушило юный дух — только-только вступивший в пору зрелости — под падающим множеством колонн, капителей, архитравов и фронтонов. Возможно, эта воскресшая античность, это идолопоклонство перед пропорциями и симметрией (даже в садах) остановили рост родного и близкого искусства, подобно тому как возрождение латыни гуманистами препятствовало развитию литературы на просторечии.

Живопись эпохи Возрождения преуспела в выражении цвета и страсти того времени, а также довела искусство до непревзойденного технического совершенства. Но и у нее были свои недостатки. Акцент был сделан на чувственной красоте, на роскошных одеждах и румяной плоти; даже религиозные картины были сладострастной сентиментальностью, больше ориентированной на телесные формы, чем на духовное значение; многие средневековые распятия проникают в душу глубже, чем скромные девы искусства Ренессанса. Фламандские и голландские художники осмеливались изображать непривлекательные лица и домашнюю одежду и искать за этими простыми чертами тайны характера и элементы жизни. Какими поверхностными кажутся венецианские обнаженные, даже рафаэлевские мадонны рядом с «Поклонением агнцу» ван Эйков! Юлий II Рафаэля непревзойден, но есть ли среди сотни автопортретов итальянских художников хоть что-то, что могло бы сравниться с честным отражением себя в зеркале Рембрандта? Популярность портретной живописи в XVI веке связана с возвышением нуворишей и их жаждой увидеть себя в стекле славы. Ренессанс был блестящим веком, но во всех его проявлениях прослеживается стремление к показухе и неискренности, демонстрация дорогих костюмов, полая ткань шаткой власти, не подкрепленной внутренней силой и готовой рассыпаться от прикосновения безжалостного сброда или от далекого крика безвестного и сердитого монаха.

Что же ответить на этот суровый упрек в адрес эпохи, которую мы любили со всем энтузиазмом юности? Мы не будем пытаться опровергнуть этот обвинительный акт: хотя он и перегружен несправедливыми сравнениями, многое в нем правда. Опровержения никогда не убеждают, а противопоставлять одну полуправду другой — тщетно, если только обе не могут быть объединены в более широкую и справедливую картину. Конечно, культура Возрождения была аристократической надстройкой, возведенной на спинах трудящихся бедняков; но, увы, какая культура не была такой? Несомненно, большая часть литературы и искусства вряд ли могла бы возникнуть без определенной концентрации богатства; даже для праведных писателей невидимые труженики добывают землю, выращивают пищу, ткут одежду и делают чернила. Мы не будем защищать деспотов; некоторые из них заслуживали боргийского избиения; многие из них расточали в пустой роскоши доходы, полученные от своего народа; но мы не будем извиняться за Козимо и его внука Лоренцо, которых флорентийцы явно предпочитали хаотичной плутократии. Что касается моральной распущенности, то она была ценой интеллектуального освобождения; и какой бы тяжелой ни была цена, это освобождение — бесценное право современного мира, само дыхание нашего духа сегодня.

Самоотверженная ученость, воскресившая классическую литературу и философию, в основном была делом рук Италии. Там возникла первая современная литература, из этого воскрешения и освобождения; и хотя ни один итальянский писатель эпохи не мог сравниться с Эразмом или Шекспиром, сам Эразм тосковал по чистому свободному воздуху Италии эпохи Возрождения, а Англия Елизаветы обязана Италии — «англичанам-итальянцам» — семенами своего расцвета. Ариосто и Саннадзаро были образцами и прародителями Спенсера и Сидни, а Макиавелли и Кастильоне оказали сильное влияние на елизаветинскую и якобинскую Англию. Нет уверенности, что Бэкон и Декарт смогли бы выполнить свою работу, если бы Помпонацци и Макиавелли, Телезио и Бруно не проложили путь своим потом и кровью.

Да, архитектура Ренессанса удручающе горизонтальна, если не считать величественных куполов, возвышающихся над Флоренцией и Римом. Готический стиль, экстатически вертикальный, отражал религию, которая представляла нашу земную жизнь как изгнание души и возлагала свои надежды и богов на небо; классическая архитектура выражала религию, которая помещала свои божества в деревьях, ручьях и в земле, и редко выше горы в Фессалии; она не смотрела вверх, чтобы найти божество. Этот классический стиль, такой холодный и спокойный, не мог достойно представлять бурный Ренессанс, но ему также нельзя было позволить умереть; справедливое подражание сохранило его памятники, передало его идеалы и принципы, чтобы стать частью — участником, но не диктатором — нашего сегодняшнего строительного искусства. Италия не могла сравниться ни с греческой или готической архитектурой, ни с греческой скульптурой, ни, возможно, с самыми благородными полетами готической скульптуры в Шартре и Реймсе; но она могла породить художника, чьи гробницы Медичи были достойны Фидия, а его Пьета — Праксителя.

Живопись эпохи Возрождения не требует извинений: она по-прежнему остается высшей точкой этого искусства в истории. Испания приблизилась к этому зениту в благодатные дни Веласкеса, Мурильо, Риберы, Зурбарана и Эль Греко; Фландрия и Голландия подошли не так близко в лице Рубенса и Рембрандта. Китайские и японские художники достигли своих собственных высот, и порой их картины производят на нас впечатление особенно глубоких, хотя бы потому, что они видят человека в большой перспективе; однако их холодная, созерцательная философия или декоративная элегантность перевешиваются более богатым диапазоном сложности и силы, а также теплой жизненной силой цвета в живописном искусстве флорентийцев, Рафаэля, Корреджо и венецианцев. Действительно, живопись Ренессанса была чувственным искусством, хотя она создала некоторые из величайших религиозных картин, а также, как на Сикстинском потолке, некоторые из самых духовных и возвышенных. Но эта чувственность была благотворной реакцией. Тело достаточно долго очерняли; женщина на протяжении веков терпела издевательства сурового аскетизма; хорошо, что жизнь должна подтвердить, а искусство — подчеркнуть красоту здоровых человеческих форм. Ренессанс устал от первородного греха, битья в грудь и мифических посмертных ужасов; он повернулся спиной к смерти и лицом к жизни; и задолго до Шиллера и Бетховена он пропел бодрящую, ни с чем не сравнимую оду радости.

Возрождение, возродив классическую культуру, положило конец тысячелетнему господству восточного ума в Европе. Из Италии сотней путей через горы и моря во Францию, Германию, Фландрию, Голландию и Англию пришла благая весть о великом освобождении. Ученые, такие как Алеандро и Скалигер, художники, такие как Леонардо, дель Сарто, Приматиччо, Челлини и Бордоне, доставили Ренессанс во Францию; итальянские живописцы, скульпторы, архитекторы — в Пешт, Краков, Варшаву; Микелоццо перенес его на Кипр; Джентиле Беллини отважился с ним в Стамбул. Из Италии Колет и Линакр привезли ее с собой в Англию, Агрикола и Рейхлин — в Германию. Поток идей, морали и искусства продолжал течь на север из Италии в течение целого столетия. С 1500 по 1600 год вся Западная Европа признала ее матерью и кормилицей новой цивилизации науки, искусства и «гуманитарных наук»; даже идея джентльмена и аристократическая концепция жизни и правления пришли с юга, чтобы сформировать нравы и государства севера. Таким образом, шестнадцатый век, когда Ренессанс угас в Италии, стал веком буйных всходов во Франции, Англии, Германии, Фландрии и Испании.

На какое-то время напряженность Реформации и Контрреформации, теологические споры и религиозные войны перекрыли и подавили влияние Ренессанса; люди на протяжении кровавого века боролись за свободу верить и поклоняться так, как им нравится, или так, как нравится их королям; и голос разума, казалось, затих в столкновении воинствующих конфессий. Но он не затих совсем; даже в том несчастном запустении такие люди, как Эразм, Бэкон и Декарт, смело вторили ему, давали ему все новые и новые слова; Спиноза нашел для него величественную формулировку; а в восемнадцатом веке дух итальянского Возрождения возродился во французском Просвещении. От Вольтера и Гиббона до Гете и Гейне, до Гюго и Флобера, до Тейна и Анатоля Франса это напряжение продолжалось, через революцию и контрреволюцию, через наступление и реакцию, как-то выживая в войне и терпеливо облагораживая мир. Повсюду сегодня в Европе и Америке есть урбанистические и пылкие духи — товарищи по Стране Разума, — которые питаются и живут этим наследием душевной свободы, эстетической чувствительности, дружеского и сочувственного понимания; прощают жизни ее трагедии, принимают ее радости чувства, разума и души; и всегда слышат в своих сердцах, среди гимнов ненависти и над пушечным грохотом, песню Ренессанса.