3.Инопланетные захватчики и смещение тел

Все три версии "Нечто" объединяет страх вторжения, причем вектор его радикально меняется: если в 1950-х годах инопланетный монстр приходит с неба и врывается в жилые помещения, то в 1980-х и 2010-х годах чудовищное Нечто начинает вторгаться в само человеческое тело. В ремейке монстр перестраивается довольно радикально, и баланс институтов, представляющих нормальность, тоже меняется. Под атакой Нечто вскрываются противоречия между научными и военными властями, экспертами и обычными людьми, и групповые дисфункции быстро уносят жизни. Более того, эти три фильма уже представляют собой вызов для категорий, установленных в главе 2, поскольку их интертекстуальные сплетения размывают границы ремейка, (пере)адаптации и приквела.

Нечто из другого мира

(1951)

Фильм "Нечто из другого мира" - ранний представитель серии фильмов о вторжении 1950-х годов, сочетающих ужасы и научную фантастику, которые часто называют "фильмами о монстрах" (см. Jancovich, Rational 11). Несмотря на то что в качестве режиссера указан Кристиан Найби, фильм часто приписывают продюсеру Говарду Хоксу, поскольку стиль последнего заметен в темпе фильма и динамике персонажей, в частности в их кодексе профессионализма. Например, Моррисон называет фильм фильмом Хокса, приписывает ему все решения в адаптации и даже говорит о "мастерстве режиссуры Хокса", игнорируя роль Найби в постановке.

Поскольку целью данного исследования является переоценка киноремейков, а не литературных адаптаций, я в основном сосредоточился на оригинальных сценариях. Однако "Вещь из другого мира" - это исключение, и, возможно, будет полезно кратко рассмотреть ее литературный источник, целлюлозную повесть 1938 года "Кто идет туда?" Джона У. Кэмпбелла, хотя бы для того, чтобы в следующем разделе рассмотреть изменения в "Нечто" (1982) в контексте.

The Thing from Another World переносит действие романа в современность, то есть в 1950-е годы и холодную войну, и переносит место действия из Антарктиды в Арктику, которая теперь имеет более важное стратегическое значение из-за своего положения между США и Советским Союзом. Монстр, меняющий форму в романе, становится более прямолинейным, "внешним злом, четко очерченным вне себя" (Моррисон 184), и его приземление больше не погребено в далеком прошлом - вместо этого оно подразумевает явную и настоящую опасность. Кроме того, Моррисон определяет добавление двух подтекстов - политического и сексуального, которые будут рассмотрены более подробно.

Фильм "Вещь из другого мира" рассказывает о спасательной команде ВВС США, которая отправляется в Арктику, чтобы расследовать возможную авиакатастрофу вблизи американской базы. Команду возглавляет главный герой капитан Хендри, к которому присоединяются летчики и журналист Скотти. После остановки на базе, которая позволяет Хендри воссоединиться со своей давней возлюбленной Никки, они вылетают на место крушения вместе с ведущим ученым доктором Кэррингтоном. Разбившийся самолет оказывается инопланетной летающей тарелкой, которая разрушается при попытке спасения, но команде все же удается вновь найти пассажира тарелки и вернуть его на базу. Инопланетная "Вещь" неживая, замороженная во льду, но вскоре возвращается к жизни, когда оттаивает из-за неаккуратности охранника. Когда оно сбегает и нападает на людей и животных, обитающих на базе, военные и ученые расходятся во мнениях относительно дальнейших действий. В то время как капитан Хендри хочет остановить Нечто, доктор Каррингтон втайне замышляет защитить и изучить его. В ходе нескольких попыток выследить и найти Нечто Хендри и Каррингтон неоднократно сталкиваются друг с другом, пока Нечто не вырубает Каррингтона в тщетной попытке связаться с ним. Совместными усилиями оставшихся ученых и военных Вещь удается заманить в электрическую сеть и испепелить, и только после этого Хендри дает Скотту разрешение сообщить о случившемся широкой общественности.

Начало холодной войны ощущается на протяжении всего фильма и придает задаче ВВС особую актуальность. Русские упоминаются как "разлетевшиеся по полюсу, как мухи", что, по крайней мере, говорит о том, что их деятельность нежелательна и рассматривается как возможная конкуренция. Неотделимо от холодной войны ощущается и наступление ядерного века. Доктор Каррингтон представлен как "тот самый, который был на Бикини". Это упоминание о ядерных испытаниях на атолле Бикини, который служил испытательным полигоном с 1946 года, и предполагает, что Каррингтон является одним из ведущих ученых в программе ядерного оружия Соединенных Штатов. Однако цель пребывания Каррингтона в Арктике не объясняется, и область его компетенции остается туманной. Каррингтон - не единственная связь с ядерным веком, поскольку и летающая тарелка, и сама чудовищная Вещь излучают радиацию. Персонал базы может отследить существо с помощью счетчика Гейгера. Между "Вещью" и Каррингтоном ядерная наука и радиация представляют собой, по крайней мере, смутную угрозу.

В фильме "Ядерная наука", которая ассоциируется только с антагонистами. Критика ядерной науки также вкрадывается в обмен мнениями между Каррингтоном и военным экипажем, когда Кар-рингтон восхваляет научные открытия словами "Мы расщепили атом!" и получает в ответ "Да, и это, конечно, сделало мир счастливым, не так ли?". Сарказм летчика указывает на ядерную тревогу, которая только начинала расти, когда фильм вышел на экраны (Советский Союз получил ядерное оружие всего за два года до этого, в 1949 году).

Выдвижение ненадежного ученого-ядерщика в качестве антагониста также перекликается с событиями, произошедшими незадолго до выхода фильма на экраны в 1951 году. Громкие дела о шпионаже заложили основу для эпохи маккартизма и его страхов перед коммунистической подрывной деятельностью, и продажа ядерных секретов Советскому Союзу занимала в них самое видное место. В марте 1950 года Клаус Фукс, участник Манхэттенского проекта, в рамках которого была разработана атомная бомба, был осужден за передачу важнейших знаний Советам, а в августе того же года Джулиус и Этель Розенберг были обвинены в шпионаже и государственной измене. Характер Каррингтона отражает этот момент растущей подозрительности. У него нет лояльности к какой-либо нации, а его настойчивое утверждение, что "в науке нет врагов", делает его помехой в конфликте, который обставляется как война. Тот факт, что такие ученые, как Каррингтон, пользуются большим спросом, только усугубляет его ненадежность, и Скотти прекрасно понимает ценность Каррингтона как товара: "Если бы вы продавались, я мог бы получить за вас миллион баксов от любого иностранного правительства".

Хотя эти элементы служат для датировки "Вещи из другого мира", главным предметом анализа должна стать групповая динамика, которая развивается на протяжении фильма. Нечто, конечно, чужое и грозное, но далеко не безостановочная сила. Задача, стоящая перед персонажами, заключается главным образом в объединении их усилий, что осложняется противоречивыми интересами. Хендри хочет уничтожить Вещь, Кэррингтон - изучать ее и общаться с ней, далекое военное командование отдает запоздалые приказы, а Скотти хочет предать события огласке. Последний вопрос можно считать второстепенным, учитывая, что усилия Кэррингтона активно ставят под угрозу жизни всех человеческих персонажей. Таким образом, очевидный разрыв между военными и наукой становится ключевым конфликтом в фильме, и его интерпретация имеет решающее значение для любого прочтения. Стоит отметить, что в литературном источнике этот конфликт отсутствует (Моррисон 184). В фильме не только добавлена группа военных, но и перехвачена роль главного героя у ученых. Это может быть прочитано как переоценка важности или надежности в более военном сценарии экранизации. В этом контексте фильм можно легко интерпретировать как аллегорию американского общества в условиях войны. Несмотря на то, что база находится в отдаленном месте, она все еще является местом американской нормальности, и, как замечает один из летчиков, она даже "выглядит как Кентукки".

Наука и военное дело, Власти и

эксперты

По мнению Янковича, преобладающее мнение критиков рассматривает "Вещь из другого мира" как "авторитарный текст" (Rational 31). В качестве примера он приводит слова Кавина, который основывает свою оценку на известном аргументе, что ужасы как жанр защищают статус-кво, поскольку представляют неизвестное как угрозу, в то время как научная фантастика предлагает возможность освобождения. Встреча с Вещью происходит в режиме ужаса, поскольку Вещь - это агрессивный нарушитель, с которым невозможно договориться. Поэтому в конфликте между вирусом и интеллектом военные, олицетворяемые Хендри и его подчиненными, оказываются безусловно правы. Схожий вывод делает и Бискинд: поскольку все угрозы статус-кво уничтожаются насилием, "Вещь из другого мира" - принципиально консервативный фильм, призывающий к укреплению американского государства. В том же ключе Камбоу резюмирует конфликт: "Консервативные люди реального мира действия ... против либеральных людей интеллекта из башни из слоновой кости" (Cumbow 112).

Эти прочтения в основном основаны на противопоставлении Кэррингтона и Хен-суха как олицетворений соответствующих институтов и смежных школ мысли. В фильме Каррингтон изображен в традициях безумных ученых, одержимых своими исследованиями и не обремененных этикой или здравым смыслом. Его внешний вид уже отличает его от остальных членов команды, поскольку он носит костюм с аскотом внутри и меховую шапку в русском стиле снаружи (см. Бискинд 127, Уоррен 52-53). Его изысканная речь подчеркивает это впечатление: банальности о важности науки регулярно напоминают всем (включая зрителей) о его призвании. Эта преданность тому, что в фильме преподносится как чисто научные принципы, делает Каррингтона активной помехой в любых попытках разрешить угрозу. Во-первых, его упорство в том, что "в науке нет врагов, есть только явления, которые нужно изучать", замедляет реакцию на угрозу. Более того, его убежденность в том, что "знание важнее жизни", заставляет его рисковать и жертвовать жизнями других людей. Несмотря на претензии Каррингтона на чистоту разума, его выводы не слишком обоснованны: то, что Существо "мудрее" человека, - чистая догадка, а его надежда на то, что Существо поймет его мольбы на английском, абсурдна. В самом деле, его восхищение Вещью и ее якобы превосходной биологией, "ее эволюцией, не сдерживаемой сексуальными или моральными рамками", делает также чудовищен, поскольку идеалом для него является кровососущий инопланетный монстр.

Капитан Хендри, напротив, - суровый герой, который хорош в бою, не теряет головы под давлением и беспокоится о жизни каждого, но при этом находит время для романа с Никки. Он ставит себя в положение авторитета, приказывая Скотти хранить события в тайне и запрещая Каррингтону продолжать исследования. Хендри также выполняет приказы начальства, но только до тех пор, пока они не оказываются нецелесообразными и опасными. Следовательно, собственное мнение для него важнее структуры, частью которой он является, то есть субординации ВВС. Как эмоциональный, практичный и сексуальный персонаж, Хендри является полярной противоположностью Каррингтона. Таким образом, столкновение между ними может показаться неизбежным, но возникает вопрос, можно ли обобщить этот личный конфликт и считать его высказыванием фильма о сферах военного дела и науки.

Во-первых, Каррингтон и Хендри - главные герои, но далеко не лучшие представители своих профессий. Остальные научные сотрудники сначала соглашаются с планами Кэррингтона, но позже объединяются с Хендри, чтобы сконструировать ловушку, уничтожающую Вещь. В то же время начальник Хендри генерал Фогарти отдает все более проблематичные приказы, которые совпадают с намерениями Кэррингтона. В конечном счете, практическое применение науки имеет решающее значение для победы над инопланетной угрозой, в то время как высшее военное руководство контрпродуктивно. На самом деле проблема заключается не только в руководстве ВВС, поскольку в фильме Скотти часто указывает на системные недостатки армии в целом. Например, когда в сообщении из штаба Фогарти предлагается использовать термит - процедуру, которая на тот момент уже доказала свою катастрофичность, - Скотти саркастически восклицает: "Вот что мне нравится в армии: умные до самого верха". Таким образом, наука как таковая не является пороком этого произведения, и Моррисон заключает, что фильм не "антинаучен", а "антидогматичен" (Morrison 184), поощряя гибкость, а не упрямое следование какому-либо принципу. Здесь Моррисон перефразирует несколько более широкую мысль Уоррена, который защищает фильм от обвинений в антиинтеллектуализме (Warren 53).

Янкович идет дальше в своей переоценке фильма и смещает ось идеологического конфликта. Каррингтон, отмечает он, наделен государственным авторитетом, а не солдаты. Он "явно представлен как один из экспертов нового фордистского порядка"² (Rational 34), тогда как "военные герои" - "далеко не эксперты". Таким образом, конфликт происходит не между наукой и военными, а, точнее, "между простыми рабочими людьми и властью эксперты". Можно добавить, что Хендри, безусловно, лидер и эксперт по управлению самолетами, но на протяжении большей части фильма он явно не в своей тарелке, и его звание капитана все еще ставит его на место в поле, в отличие от штаба Фогарти. Военные в целом, таким образом, не изображены положительно, только "солдаты на земле",³ как все приказы сверху, слишком запоздалые или ошибочные (35), все еще просят сохранить дело, когда ситуация обострилась до борьбы не на жизнь, а на смерть. То же самое касается и стандартных операционных процедур, которые сами по себе являются примером того, как структура (ВВС) определяет действия входящих в нее индивидуумов (Хендри и его команда). Стандартные процедуры предусматривают использование термита для извлечения инопланетного корабля из-подо льда, что незамедлительно приводит к его уничтожению. Хотя эксперты, разрабатывающие такие процедуры, в фильме не фигурируют, Кэррингтон находится на переднем плане, постоянно пытаясь навязать авторитет экспертов. Кэррингтон, в свою очередь, рассматривает инопланетное Существо как "идеал" системы научно-технической рациональности", не чувствующий, дегуманизированный, не имеющий препятствий для эффективности (36). С этой точки зрения, человеческая сексуальность является первопричиной иррациональности, в то время как бесполое размножение Вещи приводит к появлению вместо проблемных индивидуумов бесперебойно функционирующих дубликатов, хорошо подходящих для "централизованной" фордистской системы со строгими социальными ролями (36). Взаимодействие было бы устранено в пользу функционирования в качестве взаимозаменяемых компонентов.

Эта центральная "борьба между взаимодействием и доминированием" (Jancovich, Ra- tional 36) заметна в информационных и коммуникационных стратегиях на протяжении всего фильма. Кэррингтон утаивает информацию и манипулирует ею в своих целях, а также часто говорит монологами. Напротив, Хендри, его команда и Никки говорят "в перекрывающемся диалоге", развивая идеи "из совместного взаимодействия". Несмотря на то что Хендри выступает в роли лидера группы, он не диктует ход действий, а привлекает к этому своих подчиненных, Скотти, Никки и ученых. Например, план по уничтожению Вещи развивается следующим образом: Скотти спрашивает, что делать с овощем, Никки предлагает приготовить его, Хендри подхватывает идею и передает ее ученым, которые приступают к созданию электрической сети для сжигания Вещи. Одинокое вмешательство Кэррингтона приводит лишь к тому, что он сам оказывается в тюрьме.

Общение без иерархических ограничений, таким образом, приводит к успеху. Однако финальная коммуникация истории долгое время остается под запретом. Когда, наконец, разрешение получено, Скотти придает истории окончательную форму в эфире: "Одна из величайших битв в мире была проведена и выиграна сегодня человеческой расой. Здесь, на вершине мира, горстка американских солдат и гражданских встретила первое вторжение с другой планеты". Если сценарий не был достаточно ясен, монолог Скотти обрамляет его как войну, вызывая в памяти драматические трансляции Второй мировой войны. После восхваления храбрых солдат и печальной ноты о павших Скотти вставляет ссылку на Библию, таким образом, охватывая нацию и веру. В конце он повторяет предупреждение, которое часто цитируется в контексте паранойи 1950-х годов: "Следите за небом".⁴ Патриотический пыл резко контрастирует с кротким и саркастическим поведением Скотти, и это во многом подтверждает первоначально процитированную оценку "Вещи из другого мира" как авторитарной и консервативной (см. Jancovich, Rational 31; Biskind 126). Возможно, более страшный, чем его громоздкий растительный монстр, фильм в самом настоятельном тоне утверждает, что безопасности нет, что вторжение еще впереди - страх, который будет сохраняться на протяжении последующих десятилетий холодной войны.

Нечто и

другие

По сравнению с обсуждением групповой динамики, сама одноименная Вещь, как правило, не получает должного внимания со стороны кинокритиков и ученых. Мелькание его формы заставляет солдат чувствовать себя неловко, а его внезапное оживление приводит охранника в панику. Его реальное появление на экране несколько менее впечатляюще, поскольку его внешний вид и медленная походка напоминают монстра Франкенштейна, к тому времени уже ставшего клише в кино. Другие его характеристики тоже напоминают пастиш из фильмов о монстрах: он пьет кровь, регенерирует повреждения, невосприимчив к пулям и обладает, по крайней мере, некоторым интеллектом, хотя зрители так и не могут разглядеть тот превосходный интеллект, о котором бредит Кэррингтон. Несмотря на человеческое тело, Вещь - растение, что вдохновляет Скотти на прозвища "суперморковь" и "интеллектуальная морковь", которые только уменьшают ее угрожающую ауру. С другой стороны, способность "Нечто" размножаться из семенных косточек усиливает его угрозу, хотя этот потенциал в фильме практически не раскрыт. В любом случае, растительное происхождение монстра подчеркивает его нечеловеческую сущность, хотя и не так удачно, как имя, вынесенное в заголовок: Вещь. Как чистое воплощение чудовищности, инопланетянин не поддается никаким категориям, и поэтому единственным адекватным описанием является "вещь" - чем бы она ни была, она не человек. И все же, несмотря на то, что Вещь - это неостановимая угроза, которая относится к людям как к источникам пищи (как мы относимся к капусте, предполагает Каррингтон), ее самая чудовищная черта заключается в том, что она вытягивает из Каррингтона затянувшуюся бесчеловечность и то, что Янкович называет научно-рациональным порядком.

Во многих отношениях "Нечто" служит хрестоматийным примером внешнего монстра, который нарушает нормальную жизнь, пока не будет повержен. Сначала оно вторгается с неба, затем из холода снаружи в жилые помещения базы. Тем не менее, центральный конфликт повествования предлагает расширить формулу: мы могли бы считать Вещь и Кэррингтона двумя монстрами фильма, оба совершенно чуждые среднему возрасту, то есть нормальным людям, обитающим на арктической базе, и обоим совершенно безразлично, когда дело касается этих жизней. Ассоциация безумного ученого и монстра прочно укоренилась в жанре, а в случае с "Вещью из другого мира" нечеловеческая, бесполая, кровососущая Вещь и научная рациональность - по крайней мере, в ее чистом виде - представлены как нечто неуютно близкое.

До сих пор обсуждение различий в "Нечто из другого мира" было сосредоточено на чудовищном пришельце и беспечной рациональности. В этой группе есть еще один чужак: Никки Николсон, одна из двух женщин, работающих на базе, и единственная, у кого есть роль говорящего. Будучи дополнением к мужскому составу литературного источника, она добавляет то, что Моррисон называет "сексуальным подтекстом", ее роман с Хендри служит для противопоставления человеческой сексуальности и инопланетной асексуальности Вещи (и, возможно, Кэррингтона). Она изображена уверенной в себе и самодостаточной, а не кричащей жертвой, которую нужно спасать от монстра (на самом деле, обморок от стресса остается за Скотти). Тем не менее, Никки отведена роль второго плана. Ее характер попеременно противоречит и соответствует женским стереотипам: с одной стороны, она способна выпивать Хендри под столом, с другой - ее ключевой вклад в победу над Вещью заключается в ее хозяйственных навыках (она предлагает сварить овощи).

Бискинд относит Никки к традиции женщин в "центристской фантастике" с мужскими именами, которые "просто одни из мальчиков". Отношения между Хендри и Никки Бискинд рассматривает с фрейдистской точки зрения, считая Вещь метафорой для id Хендри, которое необходимо усмирить, чтобы сформировались нормальные отношения: "Крайности головы (Каррингтон) и сердца (ид Хендри), культуры и природы, представленные Вещью, снова уступили место золотой середине" (135). Янкович предлагает другую точку зрения, утверждая, что Никки как центральный персонаж, превосходящий мужчин, является свидетельством критики фильмом различий между мужчинами и женщинами (Rational 39-40). Монстр, утверждает он, наделяется традиционно мужскими ассоциациями, такими как технология и рациональность (39), а Хендри, как один из "эмоционально слабых" (40) мужских персонажей, "должен приобрести традиционно женские качества", чтобы победить его. Янкович также рассматривает фильм как идеал равновесия, но не между фрейдистскими отделами психики, а между полами.

В общем, сценарий вторжения в "Нечто из другого мира", в значительной степени пропитанный духом холодной войны, подчеркивает необходимость для различных групп отказаться от идеалов и иерархии, чтобы эффективно работать вместе. Несмотря на индивидуальные и организационные недостатки, главные герои способны победить угрозу, которая приходит неспровоцированно и с которой невозможно договориться. Инопланетянин Вещь и отстраненный ученый Кэррингтон показаны как бесчеловечные и опасные для обычных американцев. Развязка не оставляет сомнений в том, что Америка находится под угрозой, и призывает к бдительности.

Нечто

(1982)

Восхищение режиссера Джона Карпентера Говардом Хоуксом и фильмом "Нечто из другого мира" проявилось в его фильмографии задолго до начала работы над ремейком. В фильме "Нападение на 13-й участок" (1976) Карпентер опирается на вестерн Хоукса "Рио Браво" (1959) в степени, граничащей с неосознанным ремейком, а два года спустя Карпентер цитирует "Нечто из другого мира" в фильме "Хэллоуин" (1978) (см. главу 8). Несмотря на эту привязанность, ремейк в значительной степени опирается на более ранний литературный источник Кэмпбелла, восстанавливая антарктические декорации, состав персонажей и монстра, меняющего форму (Моррисон 183). Эти изменения приводят к тому, что фильм значительно отличается от своего предшественника, однако название по-прежнему указывает на фильм 1951 года, теперь сокращенное до The Thing (1982). Несмотря на то, что на момент выхода фильма Карпентера его сюжет был принят не очень хорошо (Muir, Carpenter 27), с тех пор он стал каноническим текстом в жанре ужасов. Фильм не породил кинофраншизу, скорее всего, из-за низких кассовых сборов, но получил запоздалую награду в виде приквела в 2011 году, который, как я буду утверждать в следующем разделе, также является ремейком.

В то время как история фильма 1951 года рассказывается быстро и прямолинейно, версия 1982 года намеренно содержит неопределенность. В начале фильма одинокая ездовая собака, преследуемая норвежским вертолетом, ищет убежища на американской антарктической базе. Норвежский экипаж пытается убить собаку и передать предупреждение, но погибает в общей неразберихе выстрелов и взрывов, оставляя американцев в недоумении от того, чему они только что стали свидетелями. Ездовую собаку вместе с другими собаками запирают на территории базы, а экспедиция, в которую входит пилот Макреди, главный герой фильма, исследует норвежскую базу, с которой должен был прилететь вертолет. Они находят базу полностью разрушенной, все обитатели мертвы, и привозят обгоревшее нечеловеческое тело. Прежде чем команда успевает осмотреть тело, усыновленная ездовая собака мутирует в гротескное чудовище, которое нападает на других собак, пока не уничтожает часть из них. При дальнейшем изучении выясняется, что норвежцы нашли подо льдом разбившийся НЛО, из которого они извлекли инопланетное существо, способное ассимилировать другие формы жизни и принимать их облик. Теперь, когда экипаж осознает, какую угрозу представляет инопланетное Существо, распространяется паранойя, ведь любой человек уже может быть ассимилирован. Блэр, ученый, лучше всех знающий, что такое "Нечто", уничтожает радиоаппаратуру, чтобы изолировать базу от внешнего мира, придумывает анализ крови, но саботируется неизвестными, а вертолет также приходит в негодность. После жестокой междоусобицы и смертоносных атак Нечто, Макриди берет командование в свои руки и заставляет выживших пройти тест на кровь собственной разработки. В результате теста один из членов экипажа становится Нечто, но это приводит к дальнейшему хаосу и гибели людей. Оставшиеся члены команды отправляются на поиски подземного логова Нечто, где Макреди взрывает его последнюю инкарнацию с помощью динамита. Однако, когда база лежит в руинах и нет возможности выбраться, Макреди и единственный оставшийся в живых человек замерзают насмерть, и нет никакой гарантии, что один из них также не заражен Существом.

Если в первом фильме актеры выкапывают инопланетную Вещь сразу после ее аварийной посадки - очень прямое, непосредственное взаимодействие, то в ремейке 1982 года есть несколько уровней дистанцирования и обрамления. Главные, то есть американские, герои не находят Вещь. Вместо них ее выкопала норвежская команда, останки которой служат предвестием американских персонажей и грядущих событий. Основное действие фильма уже происходило раньше, о чем свидетельствует гипотекст, запечатленный в следах норвежской базы и, в первую очередь, в найденных на ней немых кадрах. Эти кадры очень точно повторяют кадры из фильма 1951 года: измерение корабля пришельцев и его раскопка с помощью термита, все в черно-белом варианте (Muir 110, см. рис. 1). Таким образом, герои ремейка, по всей видимости, смотрят части первого фильма на пленке. Кассеты - это, с одной стороны, средство нагнетания напряженности и предвестия - те же разрушения постигнут и американцев, - а с другой - признание того, что повествование не новое и оригинальное, а повторяющееся.⁷

Сложные отношения между фильмом "Нечто" (1982) и его источниками служат примером, а возможно, и вызовом модели ремейков, предложенной Лейтчем (см. главу 2). На первый взгляд, фильм Карпентера - это реадаптация, основной целью которой является соответствие литературному источнику (Leitch 45). Мьюир подчеркивает, что сценарист был "необычайно верен деталям истории Кэмпбелла" в воссоздании отдельных сцен, персонажей и атмосферы (Muir 25), а Моррисон подтверждает, что в фильме 1982 года восстановлены основная предпосылка и центральная тема "Кто идет туда?", а также декорации и основные элементы сюжета (Morrison 183). Учитывая, что фильм 1982 года сосредоточен на литературном источнике, Мьюир и Камбоу согласны с тем, что это не ремейк (Мьюир 24, Камбоу 111), однако, согласно определению Лейтча, даже самая точная редаптация все равно считается ремейком (хотя и не "настоящим ремейком"), и фильм 1982 года ни в коем случае не отрекается от своего кинематографического предшественника.

На самом деле, фильм 1982 года содержит явную отсылку к фильму 1951 года на видеозаписях Norwe- gian, а также добавляет больше визуальных отсылок в виде образа горящего человека, выбегающего на улицу (Muir 110), и "ледяного ложа", из которого было извлечено Вещь (Cumbow 112). Первоисточником по-прежнему остается литературный текст, но эти цитаты выполняют по крайней мере первую половину того, что Лейтч называет целью хомажа (как типа ремейка) - "отдать дань уважения более раннему фильму, а не занять его почетное место" (Лейтч 47). Можно было бы пойти на компромисс, назвав "Нечто" (1982) переадаптацией с примесью хомажа, но при ближайшем рассмотрении даже это оказывается неточным. Фильм не ограничивается точной адаптацией; он расширяет и превосходит свой первоисточник более глубокими персонажами (Моррисон 183) и более страшным и инновационным монстром. Фильм Карпентера показывает, что ремейки могут легко размывать категории Лейтча и одновременно преследовать семь-семь конкурирующих целей. Фильм "Нечто" (1982) стремится отдать честь своим источникам и занять их место в качестве окончательной версии истории. Как покажет раздел, посвященный фильму "Нечто" (2011), он преуспел во втором случае.

Исторический контекст был вполне ощутим в фильме 1951 года, но ремейк менее явно соответствует своему времени. Политический подтекст полностью исключен (Morrison 185), включая все упоминания о русских и ядерном оружии, равно как и риторика военного времени. Эти элементы были добавлены в сюжет романа, чтобы сделать его актуальным для 1950-х годов, но тот же подход не используется для адаптации романа к 1980-м. Вместо этого переход к постмодернизму выражается в широкомасштабной деконструкции институтов, людей и тел. Для Пинедо фильм "Нечто" (1982) является ярким примером постмодернистского ужаса, а именно "послевьетнамский фильм" из-за невозможности отличить друга от врага.⁸ Моррисон считает, что "единственный преобладающий страх перед будущим" (191) является отражением глубокого пессимизма в Америке начала 1980-х годов, вызванного сомнениями и неудачами 1970-х (191). Для Мьюира раздробленная группа персонажей также отражает современное развитие общества в сторону индивидуализма и собственных интересов (Carpenter 107). Камбоу, в том же духе, рассматривает изоляцию Антарктиды как "метафору современной жизни".

Эти высказывания относятся к общему ощущению социального краха в фильме, но из-за его расплывчатости эти настроения трудно отнести к конкретному моменту истории, тем более что в фильмографии Карпентера наблюдается повторение схожих тем с начала 1970-х до конца 1990-х годов. Так, в "Темной звезде" (1974) показана схожая степень социальной дисфункции среди экипажа космического корабля, а "Побег из Лос-Анджелеса" (1996) заканчивается на той же пессимистичной ноте, что и его предшественник. Однако, несомненно, рассеянный пессимизм фильма 1982 года поражает, если сравнивать его с фильмом 1951 года. Может быть, он и не представляет исключительно свою эпоху, но намекает на то, как сильно изменились представления о ней с 1950-х годов.

Индивидуальность и

дисфункция

Социальная динамика фильма "Нечто" (1982) резко контрастирует с фильмом 1951 года. Там, где в первом фильме были четкие институты, порядок и субординация, а офицер ВВС Хендри фактически взял на себя власть над учеными и прессой, здесь лишь постоянные внутренние распри и подозрения среди экипажа антарктической базы. Как замечает Моррисон, в фильме 1951 года есть сотрудничество и товарищество, а в версии 1982 года - только бесконечные препирательства и изоляция. Моральный дух падает еще до прибытия Нечто, и, как отмечает персонаж Чайлдс, люди уже сошли с ума. Нет никакого кодекса профессионализма, и лишь небольшое доверие к способностям членов экипажа, за исключением физика Коппера и ученого Блэра. Структура рангов далеко не ясна. Кажется, что Гэрри - командир, поскольку он время от времени отдает приказы, а его поведение и манера речи указывают на военное прошлое. Он также носит форму, хотя и без знаков отличия, и постоянно носит при себе оружие. Тем не менее его мало уважают, насмешливо называют "el capitan", что, скорее всего, относится к его званию, а его приказам подчиняются лишь неохотно или открыто оспаривают. После того как надежность Гэрри ставится под сомнение, он добровольно отдает ключи от станции и свой пистолет выбранному преемнику, который отказывается. На его место приходит Чайлдс, но Кларк ему отказывает, и тогда за дело берется Макреди. Такая хаотичная передача полномочий свидетельствует об отсутствии эффективных структур. Отсутствие доверия усугубляется еще и тем, что меняющий форму монстр может быть кем угодно. В результате погоня команды за Вещью оказывается крайне неэффективной, а междоусобица - не менее опасной, чем монстр. Вскоре после неофициального повышения до лидера Макреди попадает под подозрение (несмотря на то, что он человек) и оказывается запертым на базе, чтобы замерзнуть до смерти. Он выживает, только пробравшись внутрь, и в одной из последующих стычек убивает Кларка (позже выясняется, что он тоже человек). При незначительных прямых действиях Нечто, страх команды уже приводит к смертельным последствиям.

Поскольку преданность членов экипажа мимолетна, здесь нет постоянных линий конфликта. Нет четкого противостояния между военными и учеными, между обычными рабочими и экспертами. Благодаря своему раздробленному состоянию, группа, как ни странно, эгалитарна. Если военные (в лице Гэрри) не имеют никакого значения, то ученый Блэр по-прежнему играет ключевую роль, сначала как научный авторитет, а затем как антаго-нист. Получив важнейшие сведения о Вещице и ее способностях, он обращается против группы, пытаясь обеспечить их изоляцию и в конечном итоге смерть. Мотивы Блэра заметно отличаются от мотивов Каррингтона в фильме 1951 года: он действует не из нездорового увлечения "Вещью", а из заботы об остальном мире. Благодаря своей профессиональной подготовке он знает, насколько опасно Существо, и, возможно, обезумев от осознания этого, приходит к выводу, что жертва экипажа базы - единственный способ не допустить его распространения. Казалось бы, научно-рациональное мышление снова не заботится о жизнях людей, будь то в фильме 1951 или 1982 года, но, по крайней мере, Блэр кажется движимым альтруизмом, а не стремлением к знаниям ради них самих.

Однако даже эта мотивация не вызывает сомнений, поскольку впоследствии Блэр становится последним воплощением Нечто, даже самым опасным. Как и в случае с большинством жертв Нечто, так и не выяснено, когда именно Блэр пострадал, и поэтому невозможно определить, руководствуется ли он в своих действиях личными или научно-рациональными принципами или же инопланетным монстром. Эта неопределенность также осложняет то, какую позицию фильм может занять по отношению к экспертам. Решение Блэра, если бы оно было принято сознательно, указывало бы на подозрительность экспертов, чья озабоченность общей картиной оставляет мало заботы о страдающих индивидуумов. Такое прочтение соответствует "отказу от интеллектуализма" (Woods 22), который прослеживается во всех фильмах Карпентера. Однако в конечном итоге ученому в фильме "Нечто" (1982) нельзя полностью доверять ни в том, ни в другом случае: либо он пытается убить экипаж, чтобы защитить остальное человечество, либо он пытается убить экипаж, потому что он - Нечто.

Если эксперт Блэр - несколько двусмысленный персонаж, то протагонист Макреди в фильме играет более героическую роль, поскольку он постоянно пытается перехитрить и физически уничтожить Вещь. Макреди - явно не эксперт; например, его постоянная путаница шведов и норвежцев подразумевает сочетание общей неосведомленности и незаинтересованности. Когда члены команды рассуждают о возможностях Вещи, Макреди высказывает свои соображения ("Потому что она не такая, как мы, понимаете? Потому что она из космоса"), но отказывается брать на себя полномочия и вместо этого переходит на сторону Блэра ("Что вы хотите от меня? Спросите его!"). Он - аутсайдер, который неохотно берет на себя ответственность, когда считает это необходимым: в первый раз - с одобрения экипажа, во второй - угрожая взорвать всех с помощью ди-намита. Он не уважает авторитеты, подозрительно относится к другим, независим и находчив. Одним словом, Макреди - суровый индивидуалист, в традициях киношного вестерна (что визуально подчеркивается пограничной шляпой Макриди). Эта характеристика заметно отличается от литературного источника, который описывает Макреди как почти мифическую героическую фигуру (Кэмпбелл 2), мультиталантливого метеоролога, разбирающегося в медицине (36), явного лидера и второго командира команды (35). Учитывая относительную верность римейка литературному источнику, по крайней мере, по сравнению с фильмом 1951 года, переосмысление главного героя как скорее неохотного обывателя выделяется.

Сравнение Макреди 1982 года и Хендри 1951-го обнаруживает некоторые поверхностные сходства. Оба - независимые лидеры (и даже пилоты по профессии), но при ближайшем рассмотрении параллели заканчиваются. Хендри, безусловно, человек действия, который ценит собственные суждения, но он также очень общителен, начиная с выпивки и шуток со своими людьми и заканчивая романтическим интересом к Никки. Макреди гораздо более индивидуалистичен и предпочитает жить в маленькой хижине за пределами базы, имея в качестве компании лишь шахматный компьютер и бутылку виски. Когда нужно, он принимает вызов, но его лидерство в лучшем случае проходит с переменным успехом. В отличие от Хендри, Макреди не черпает стратегию из взаимодействия группы, а скорее навязывает свои собственные идеи. Его анализ крови наглядно демонстрирует этот подход: Макреди, доверяя только себе, привязывает всех остальных к кушетке, пока проводит тест. Тест срабатывает, но благодаря ограничениям люди оказываются беззащитными при появлении Нечто, и Макреди пытается остановить монстра в одиночку. Кроме того, у Макреди нет романтических интересов, как у Хендри. Сексуальный подтекст фильма 1951 года удален (Моррисон 185), а вместе с этим и другой возможный уровень доверия и привязанности. Единственное отдаленно женское присутствие на базе - это, пожалуй, голос шахматного компьютера, который Макриди называет "жуликоватой сукой". Уайт воспринимает эту сцену как критику "неспособности фаллицизированного героя терпеть малейший вызов его самовосприятию как хозяина любой ситуации" (Э. Уайт 400), но как индикатор гендерных отношений в фильме она мало что может предложить.

В целом, человеческие отношения в фильме "Нечто" (1982) находятся в безнадежном состоянии. Кооперация могла бы быть более успешной в сдерживании Нечто, но она кажется невозможной из-за общего недоверия и дисфункции. Институты и органы власти либо отсутствуют, либо неэффективны. В хаотической ситуации жесткий и находчивый человек Макреди справляется лучше, чем назначенные эксперты и лидеры, но вопрос о том, насколько он преуспел, остается нерешенным. Фильм выражает симпатию к суровому индивидуалисту, но не утверждает его в качестве модели успеха.

Вещь без

формы

Вещь из фильма 1982 года не является пастишем из знакомых клише ужасов, как ее аналог 1951 года, и она также выходит за рамки перевертыша из повести. Спецэффекты, реализующие его многочисленные превращения, были восхвалены как новые и уникальные даже недоброжелателями фильма, которые часто считали зрелище превращений единственным достойным похвалы качеством фильма (см. Мюир 98). Возможно, как никакой другой монстр из фильмов ужасов, "Нечто" 1982 года воплощает трансгрессивную чудовищность: его невозможно охватить какой-либо обычной категорией просто потому, что у него нет постоянной формы.

Вещь действует в двух режимах: скрыто и открыто. Сначала оно заражает человека или вселяется в него, оставаясь неотличимым от обычного человека. Потенциал ужаса возникает из-за сложности идентификации монстра и возникающей паранойи, а также из-за возможности быть зараженным и потерять свою личность. Центральная дилемма фильма резюмируется в этом обмене мнениями:

МАКРИДИ. Кто-то в этом лагере не тот, за кого себя выдает. Сейчас это может быть один или двое из нас. К весне это могут быть все мы.

ЧИЛДС. Как же мы узнаем, кто из них человек? Если бы я был имитацией, идеальной имитацией, как бы вы узнали, что это действительно я?

Во втором режиме Вещь проявляет себя, вырываясь из тела хозяина в виде постоянно мутирующей массы плоти. У него быстро вырастают новые придатки, вихревые щупальца, огромные зубы, и он распадается на новые существа во все более гротескных формах. В этом режиме ужас генерируется совсем по-другому, не чувством ужаса, страхом перед невидимым, а явным показом невозможных телесных деформаций. В фильме "Нечто" (The Thing, 1982) эти мутации показаны во всей красе, и зритель не может усомниться в том, что плоть и кожа растягиваются и рвутся, а кровь и менее идентифицируемые жидкости вытекают из тела. Герои фильма реагируют на происходящее с изумленным ужасом, явно не в силах переварить чудовищное зрелище. В одной из сцен человеческая голова одного из Вещей отделяется, тащит себя вперед с помощью языка, затем отращивает похожие на спицы ноги, чтобы удрать (см. рис. 2, в центре), что заставляет одного из персонажей остановиться, а затем воскликнуть: "Вы, наверное, издеваетесь". Его высказывание служит комической разрядкой в напряженной сцене, но также передает подлинное отчаяние от непостижимых форм Вещи. Несостоятельность рациональных категорий - более глубокий источник дискомфорта рядом с отвращением, которое вызывает наблюдение за перестановками Вещи. То, что Вещь не имеет истинной формы, делает ее оскорбительной как для нормальных тел, так и для четко определенных понятий.

Изображение мутаций и явного разрушения человеческих тел также связано с одним из важнейших поджанров фильмов ужасов 1980-х годов - боди-хоррором, встречающимся в фильмах Дэвида Кроненберга и других. Ужас тела работает с деконструкцией тела, когда плоть и кости становятся слабыми и нестабильными, фокусируясь на его разрушении или на радикальном изменении. Янкович упоминает, что "боди-хоррор", как и более общее пересечение жанров, "ассоциируется с якобы постсовременным крахом различий и границ" ("Общее введение" 5). Точнее, чудовищная угроза в этих фильмах "не просто внешняя, она проистекает изнутри человеческого тела и тем самым бросает вызов различиям между собой и другим, внутренним и внешним" (Jancovich, Reader 6). Фильм "Нечто" (1982) вписывает эту современную тенденцию ужасов в рамки романа и предыдущего фильма, тем самым сначала усложняя, а затем разрушая "оппозиции внутренней безопасности человека и внешней инопланетной угрозы" (Моррисон 186), которые оставались разрозненными в фильме 1951 года. Вещь" атакует изнутри как антарктическую базу, так и отдельных людей.

Телотт утверждает, что способность Вещи к дублированию делает "самость почти неважной" ("Human Artifice", 45), и что она раскрывает "чуждый потенциал" недоверия и враждебности, "некую вещность внутри человека, отсутствие или потенциальное отречение от человеческого мира", визуализируемое только через двойников. В конце концов, утверждения о человечности персонажей оказываются пустыми, потому что фильм отбросил "всякую уверенность, всякое надежное знание, безусловно, всякую зависимость от видимости". Мьюир приходит к аналогичному выводу, а именно: "The Thing" (1982) - это фильм о "хрупкости человеческой плоти, дегуманизации человека и его растущей паранойе в современную эпоху" (Muir 103). Камбоу также считает фильм "устойчивой метафорой краха идентичности, ответственности и доверия в современном мире", в котором речь идет о "растущей неотличимости чудовищного от человеческого" (Cumbow 111). Как уже отмечалось, критики связывают неопределенность фильма с неясной тревогой современности, но есть и попытки более конкретных исторических отсылок.

Нечто способно поглощать и имитировать другие формы жизни на клеточном уровне. Грубая анимация захвата клеток, показанная на экране компьютера Блэр, визуализирует это тонкое вторжение и подчеркивает концептуальный сдвиг, который Нечто совершает по сравнению со своим аналогом 1951 года (и литературным). В этой сцене оно изображено не как некая законченная сущность, а как вирус. Эта черта, а также тот факт, что для выявления инфицированных используется анализ крови, заставили некоторых критиков рассматривать "Нечто" (1982) как метафору не только болезни в целом, но и ВИЧ/СПИДа в частности (см. Muir, Carpenter 105). В связи с ростом осведомленности об эпидемии СПИДа в период после выхода фильма на экраны мужская группа на антарктической базе была также истолкована как "метафора гомосексуального образа жизни", что, по мнению Мьюира, "несколько отталкивает от темы" (105). Гласберг, напротив, утверждает, что "страх перед гомосексуальными контактами в гомосоциальных группах пронизывает каждую итерацию мема "Вещь"" (Glasberg 202), и далее рассматривает "Вещь" как вирусную. Тем не менее, дискурс ВИЧ/СПИДа не влияет и не может влиять на фильм в силу исторической последовательности событий в той же степени, в какой холодная война повлияла на фильм 1951 года.¹¹ Позднее восприятие фильма "Вещь" (1982) может быть окрашено этим дискурсом, но его производство, безусловно, нет.

Уайт читает фильм "Вещь" (1982) как попытку "драматизировать значение эволюционной теории" (E. White 399). По его мнению, "The Thing в полной мере отражает страдания и ужас, вызванные признанием подчинения человека эволюционному процессу", а также "ужас перед перспективой утраты определения и сущности" и "потенциал стать другим" (399). Ужас перед переменами настолько силен, утверждает Уайт, что обитатели станции предпочитают уничтожить себя, "иными словами, уничтожить цивилизацию, - чем согласиться на существование во вселенной, находящейся в движении" (400). Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что "Вселенная в потоке" означает смерть каждого человека на Земле, и герои фильма действуют с учетом этого обстоятельства. Как и его аналог 1951 года, Вещь 1982 года нападает и убивает без провокаций, и с ними невозможно договориться. Кроме того, выбор Макреди и его немногих выживших союзников уничтожить базу, а не позволить Вещуну выжить, вряд ли можно назвать добровольным. Из-за повреждений, вызванных саботажем или борьбой с Нечто, они отрезаны от любой помощи, и единственным вариантом остается поглощение Нечто или уничтожение Нечто и себя. Последний вариант, по крайней мере, несет в себе пользу для остального мира, что выглядит удивительно альтруистичным поступком со стороны разобщенного и самовлюбленного экипажа.

Хотя такое прочтение приписывает определенную степень героизма финальным действиям Макреди и компании, внешний мир, который может быть спасен их жертвенным подвигом, играет удивительно малую роль во всех диалогах фильма. Здесь нет драматических речей, как в фильме 1951 года, и нет упоминаний о друзьях или семьях на родине. Расчеты Блэра о глобальном распространении "Вещи" и предположения Макреди о спасательной партии - единственные намеки на мир за пределами базы. Поскольку заявленный подход данного исследования включает в себя прочтение монстра в сравнении с нормальностью, которой он противостоит, возникает вопрос, что именно представляет собой нормальность в фильме "Нечто" (1982).

Проще говоря, нормальность - это состояние мира фильма до прибытия монаха. В случае с антарктической базой это означает очень специфическую ситуацию - замкнутое, дисфункциональное сообщество, где люди лишены цели и постоянно враждуют друг с другом. Камбоу утверждает, что фильмы о вторжении 1950-х годов - это фильмы о нарушении порядка, но в фильмах Карпентера "все уже наперекосяк", то есть мир уже неправильный, и в нем царит недоверие.

Таким образом, Вещь лишь ускоряет медленный социальный коллапс, который уже определил нормальность. В более абстрактных терминах, однако, Вещь, в силу своей текучей природы, автоматически противостоит любой нормальности, понимаемой как фиксированный статус-кво.

В критике творчества Джона Карпен- тера постоянно повторяются обвинения в правых взглядах, подкрепленные склонностью Карпентера к сценариям "мы против них" (см. Вудс 22). Подхватив подход Робина Вуда, который прослеживает политику или идеологию фильма ужасов по его монстру, Смит приходит к выводу, что ряд фильмов Карпентера, включая "Вещь" (1982), можно отнести к реакционным (35), поскольку "маленькому, замкнутому сообществу" угрожает "кажущаяся непреодолимой и неумолимой внешняя сила" по непонятным причинам (36). Действительно, "Вещь" как монстр представляется Вуду однозначным случаем для его категорий, поскольку насильственное изгнание Другого и тем самым восстановление репрессий - единственный способ решить проблему. Критикуя то, что он считает реакционными фильмами ужасов, Вуд называет монстров, которые "просто злы" и "совершенно нечеловеческий" как критерий (Wood 192). Оба эти критерия применимы к фильму "Нечто" (1982), а также к фильму "Нечто из другого мира".

Сравнение этих двух фильмов показывает, насколько ограничено выделение политической позиции на основе нескольких ключевых критериев. Основное утверждение таково: неоднозначный монстр, созданный или спровоцированный каким-то аспектом обычной человеческой жизни, означает, что нормальность по своей сути проблематична и нуждается в изменениях, в то время как однозначно злой, внешний монстр означает, что нормальность не имеет изъянов и может с полным правом вернуться к прежнему положению вещей после того, как она отразит угрозу. Поскольку в последнем случае утверждается статус-кво, он интерпретируется как консервативный. В случае с "Вещью из другого мира" финальный призыв к единству не оставляет сомнений в том, что Америка достойна сохранения перед лицом инопланетной агрессии и должна держаться вместе. Однако образ жизни экипажа в фильме "Нечто" (1982) не представляется ни желательным, ни устойчивым, поскольку спасать в первую очередь нечего. Кроме того, отказ от завершения в фильме 1982 года также создает проблему для интерпретации. Если мы предполагаем, что консервативная концовка подразумевает поражение монстра и возвращение к нормальной жизни, то радикальная или прогрессивная концовка может де- нигилировать возвращение к нормальной жизни, позволяя монстру разгуливать на свободе (тенденция, которую Вуд видит реализованной в фильмах ужасов 1970-х годов [87]). В фильме "Нечто" (1982) так и не выяснено окончательно, уничтожен монстр или нет, и с разрушением базы и гибелью двух последних выживших нормальность не может быть восстановлена. Отказ от однозначной развязки не позволяет определить определенную позицию, выходящую за рамки общего нигилизма. В фильме 1951 года профессиональная кооперация побеждает монстра, а в фильме 1982 года в лучшем случае все погибают. Продвижение от первого фильма к ремейку напоминает широкую деконструкцию институтов и отдельных людей, как их тел, так и идентичностей. Ничто, будь то человек или монстр, не переживет развязку фильма.

Нечто

(2011)

Фильм "Нечто" (2011) является пограничным случаем для данного исследования. Официально он является приквелом, то есть фильмом, повествование которого начинается до событий фильма 1982 года. Оба фильма должны быть преемственными. Таким образом, фильм не является явной новой версией фильма "Нечто" и, следовательно, не должен считаться ремейком для данного исследования. Однако все обстоит несколько сложнее. Приквел - официальное обозначение этого фильма, и некоторые усилия приложены к тому, чтобы повествование фильма 2011 года перетекало в повествование фильма 1982 года. Фильм "Нечто" (2011) рассказывает о норвежской базе, найденной в фильме 1982 года, и различные детали выстраиваются в соответствии, включая топор, воткнутый в дверь, особенно узнаваемое чудовищное тело и сцену самоубийства. Приквел завершает свою основную повествовательную дугу, в которой главный герой выживает и выходит из игры, но оставляет другого персонажа и итерацию монстра для эпилога, который в точности повторяет начало фильма 1982 года под тот же саундтрек. Переход практически бесшовный, что говорит о том, что над воссозданием декораций, костюмов и реквизита была проведена огромная работа.

Однако преемственность приквела не идеальна. Если некоторые детали совпадают с фильмом 1982 года, то другие - нет. Самое главное - норвежцы не извлекают тело инопланетянина таким же образом, как это подразумевается черно-белыми кадрами, показанными в фильме 1982 года, что также исключает отсылку к фильму 1951 года. Таким образом, фильм 2011 года занимает место фильма 1951 года по отношению к фильму 1982 года, выступая в качестве гипотекста и альтернативной версии одновременно. Кроме того, на месте крушения инопланетян должен остаться один автомобиль, которого нет в фильме 1982 года, общий дизайн НЛО отличается, и множество мелких декораций также не совпадают. Разумеется, эти несоответствия заметны только взыскательному зрителю, и даже самой преданной съемочной группе было бы практически невозможно идеально воссоздать декорации и реквизит фильма, снятого почти 30 лет назад. Намерение фильма служить верным приквелом ничуть не умаляется. Тем не менее, есть несколько элементов, которые указывают на то, что фильм 2011 года является новой версией фильма 1982 года, а не совершенно новым повествованием, которое просто разделяет преемственность, и я буду утверждать, что его можно классифицировать как ремейк.

Сюжет фильма "Нечто" (2011) довольно похож на сюжет версии 1982 года, что, пожалуй, неудивительно, учитывая, что он должен рассказать предысторию этого фильма. Как опустошенные руины норвежской базы предвещают ужасы, подстерегающие американскую команду в фильме 1982 года, так и в случае с "Предчувствием" должна действовать обратная логика: героям фильма 2011 года придется пережить те же ужасы, что и героям фильма 1982 года. История, действие которой происходит в 1982 году, такова: После того как члены экипажа норвежской антарктической исследовательской станции находят погребенный подо льдом инопланетный космический корабль, норвежский ученый Сандер собирает исследовательскую группу, в которую входит и главная героиня Кейт, американский палеонтолог. Объединенная команда американцев и норвежцев находит замороженное тело пришельца, которое вскоре вырывается на свободу и начинает убивать экипаж базы, принимая облик своих жертв, чтобы напасть на отдых. Пока команда отчаянно пытается сдержать его с помощью оружия и огнеметов, попытки Сандера сохранить научное открытие вступают в противоречие с попытками Кейт остановить инопланетное Существо. Когда саботируется анализ крови, позволяющий выявить зараженных Нечто, Кейт придумывает гораздо более простой способ определить, кто является человеком: Нечто не может дублировать зубные пломбы (или пирсинг на теле), поэтому те, у кого безупречные зубы, должны быть дубликатами инопланетян. Однако это открытие не помогает разрешить ситуацию, и число погибших от нападений Твари и междоусобиц в команде растет. Когда база сгорает, Кейт и ее товарищ-американец выслеживают одержимого Сандера до инопланетного корабля, где она уничтожает Нечто и остается единственным выжившим человеком - за исключением, как выясняется после титров, одного из норвежцев и еще одной инкарнации Нечто в виде ездовой собаки, что приводит прямо к начальной сцене фильма 1982 года "Нечто".

Как видно из краткого описания сюжета, развитие событий очень напоминает фильм "Нечто" (1982), а некоторые элементы напоминают "Нечто из другого мира". Инопланетная тварь попадает на базу и начинает убивать и уничтожать членов экипажа, чья борьба с недоверием мешает им защищаться. Некоторые ключевые роли, кажется, повторяются: ученый доктор Сандер Халворсон, одержимый научным открытием, играет ту же роль, что и Каррингтон в фильме 1951 года и, в меньшей степени, Блэр в версии 1982 года. Ключевые сцены разыгрываются одинаково: привоз Вещи на базу и выламывание льда - в фильме 1951 года, а сцена тестирования - в фильме 1982 года, только вместо образцов крови используются наполнители. Даже название фильма идентично версии 1982 года, что говорит о замене, а не об улучшении или дополнении существующего фильма.

Если бы не эпилог, устраняющий разрыв с фильмом "Нечто" (1982), фильм 2011 года вполне мог бы сойти за ремейк. Краткий обзор рецензий и комментариев в Интернете подтверждает эту оценку, так как большое количество критиков и зрителей упорно называют "Нечто" (2011) ремейком, несмотря на наклейку студии. Обозреватель сайта film.com подозревает, что это уловка, чтобы избежать негативной репутации ремейков

и утверждает, что студия "пошла дальше и сделала римейк - но они называ-.

называя его "приквелом" (Снайдер). Это мнение разделяют и некоторые рецензенты, в том числе один из авторов Miami Herald, который предупреждает своих читателей, чтобы они не были "одурачены" ярлыком "приквел", поскольку "по сути это тот же самый фильм" (Родригес), а New York Times аналогичным образом заносит The Thing (2011) в "анналы ремейков" (Катсулис). Узкие определения ремейка, упомянутые в главе 2, все равно исключат "Нечто" (2011) на основании его преемственности, но эти рецензии демонстрируют позицию Веревиса о том, что ремейк - это не только одна фиксированная индустриальная или критическая категория, но и место в "кинематографических (и общих) дискурсивных полях" (Verevis, Film 29). Фильм "Нечто" (2011) можно рассматривать как приквел, но, как показывает практика, он может быть прочитан и как ремейк.

Обзор рецензий на фильм "Нечто" (2011) дает еще одно представление о том, как сложно устроена последовательность фильмов "Нечто" и их прием. В подавляющем большинстве рецензий фильм 2011 года сравнивается с фильмом 1982 года. Разумеется, после выхода на экраны он был широко растиражирован критиками, но в 2011 году его стали называть классикой ужасов (например, Снайдер). Фильм 2011 года демонстрирует канонизирующую функцию ремейков, возвышая своего предшественника, реагируя на него, подтверждая и укрепляя его статус канонического фильма ужасов. Он служит для того, чтобы окончательно нейтрализовать негативное отношение критиков к фильму 1982 года после его выхода, хотя бы за счет того, что в сравнении с ним фильм 1982 года выглядит лучше.

Национальности, пол

Поскольку фильм "Нечто" (2011) сознательно стремится не отходить от фильма 1982 года, он предлагает меньше интригующих изменений, чем другие фильмы-ремейки. Таким образом, попытка отдать дань уважения сдерживает потенциал римейка для обновления культурных страхов, которые могли бы заключаться в полном переосмыслении истории с современной точки зрения. Тем не менее, "Нечто" (2011) вносит тонкие изменения в динамику гендера, групп и структур, а также в саму Вещь.

Корректировка гендерных ролей - распространенная тенденция в ремейках, поскольку новые версии фильмов, как правило, расширяют количество женских ролей в соответствии с социальными изменениями. В отличие от этого, в "Нечто" (1982) количество женщин сократилось с двух до одной, что можно объяснить позицией реадаптации: возможно, в интересах верности фильм 1982 года вернулся к мужскому составу романа. В фильме 2011 года таких оговорок нет, и он вводит новый набор персонажей, чтобы лучше соответствовать гендерной политике своего времени. Изменения незначительны - всего две женщины среди более чем дюжины мужчин - и, как ни странно, возвращаются к уровню фильма 1951 года. Однако Кейт, как бесспорная протагонистка, имеет гораздо большее значение. По мнению Гласберг, эта переработка "крайне важна, но недостаточно проработана" и "предлагает разрушительную оценку либерализма и постколониального феминизма" (208). К сожалению, Гласберг не удается прояснить эту оценку.

В повествовании фильма 2011 года Кейт во многом повторяет роль Макреди, постепенно беря на себя руководство группой, но, в отличие от него, она не является злополучной одиночкой. Сочетая в себе типы персонажей, которые были четко разделены в фильмах 1951 и 1982 годов, Кейт - женщина-ученый, которая придумывает практический способ идентификации Вещи, который в конце концов спасает ей жизнь, и достаточно ловко обращается с огнеметом, чтобы спасти от беды своих коллег-мужчин. В то же время она воплощает роль Хендри из фильма 1951 года, выступая в качестве оппозиции опасным научным амбициям Сандера.

Как уже говорилось, Сандер напоминает более сдержанную версию Каррингтона из фильма 1951 года, амбициозного и безрассудного ученого, и олицетворяет собой самообладание и отстраненное экспертное знание. Сандер утверждает свой авторитет в качестве руководителя экспедиции, напоминая Кейт, что она "здесь не для того, чтобы думать", и подавляя распространение информации по радио. Он неоднократно подвергает опасности экипаж, приказывая сохранить "Вещь" как важное открытие, вместо того чтобы уничтожить ее. Он не разделяет склонности Кэррингтона к монологам, но его настойчивое утверждение, что в поисках Вещи "мы должны полагаться на науку", приближается к банальностям Кэррингтона. Однако, в отличие от Каррингтона, Сандер не испытывает нездорового восхищения Вещью, поэтому его одержимость научными открытиями может быть безрассудной, но не чудовищной. Тем не менее, в кульминационный момент фильма Сандер, пусть и невольно, объединяется с монстром, когда гибрид Сандера и Вещи сталкивается с Кейт, подобно Блэр в фильме 1982 года. Таким образом, Сандер объединяет в себе персонажей-ученых из обоих предыдущих фильмов. Он, пожалуй, отбрасывает подозрения в чистой научной рациональности, присутствующие в фильме 1951 года, но эта позиция смягчается тем, что его оппозиция Кейт - не военная фигура, как Хендри в 1951 году, а коллега-ученый.

Фактически, в фильме "Нечто" (2011) нет ни одного военного, даже командир по имени не встречается в фильме 1982 года. Единственным приближением может быть пилот Сэм Картер, суровый американский обыватель, интересующийся спортом и быстро призывающий уничтожить Нечто. Хотя его практичность и агрессивность соответствуют военным персонажам фильма 1951 года, Сэм не обладает властью, одобренной государством, и в конце концов он тоже становится жертвой Нечто. Несмотря на то что между экспертами и более практичными умами возникают конфликты, основная ди- визия в фильме "Нечто" (2011) - между национальностями, норвежцами и американцами, коренными жителями базы и новичками, причем языковой барьер вызывает подозрения у чужаков. Наличие хотя бы временных групп, союзов и несколько чистых линий конфликта уже делает группу персонажей более структурированной, чем в версии 1982 года. Тем не менее, единственный явный авторитет (Сандер) является помехой, а все остальные отсутствуют, оставляя решение проблемы за хорошо округленным индивидуумом Кейтом.

Когда речь заходит о монстре, все ключевые мотивы ужаса, найденные в предшественнике, остаются на месте: от ужаса перед телом, подрыва идентичности и отрицания четких категорий до паранойи. Даже сравнение с вирусом теперь явно присутствует в диалоге. В спецэффектах используются современные цифровые технологии позволяют добиться более плавных мутаций, но они редко отходят от вариаций, заданных "Вещью" 1982 года. Если уж на то пошло, "Вещь" 2011 года более понятна. У него более определенная тактика: оно заманивает людей, чтобы поймать их в одиночку, а затем поглотить, как быстро понимает Кейт. У него также есть несколько более определенные ограничения, в частности, неспособность дублировать неорганическую материю, такую как зубные пломбы и серьги, что опять же обнаруживается благодаря научным рассуждениям Кейт. Хотя возможности керамических пломб и зубной гигиены не позволяют полностью избавиться от преимуществ "Нечто" в изменении формы, Кейт добивается успеха, поскольку проверяет пирсинг Сэма, а значит, получает эффективное средство остановить "Нечто".

Несмотря на то, что герои с самого начала должны быть обречены, фильм "Нечто" (2011) получился менее пессимистичным, чем фильм 1982 года, к которому он призван вести. Благодаря сочетанию практического здравого смысла и экспертных знаний Кейт удается победить Нечто, остановить его космический корабль и добраться до безопасной российской базы, расположенной неподалеку, которая была недоступна героям фильма 1982 года. Она одерживает победу, преодолевая трудности, подобно финальным девушкам из фильма-слэшера (более подробно об этом говорится в главе 8). Завершение сюжетной линии Кейт вполне определенное, с относительно счастливым концом и возвращением к нормальной жизни, и более традиционное, чем неопределенность фильма 1982 года. В этом смысле фильм 2011 года воспринимается как утверждение преобладающих социальных и родовых структур. Однако для того, чтобы фильм мог функционировать как приквел, Вещь, конечно же, должна выжить, чтобы преследовать обитателей американской базы, о которой шла речь в фильме 1982 года, и она это делает в эпизоде, не связанном с недавними трудностями Кейт. Таким образом, фильм раздваивается между аккуратным завершением ремейка и открытым финалом приквела, который откладывает окончательное решение до другого фильма. Это создает проблему для прочтения взаимодействия монстра с нормальностью, потому что Вещь то побеждается, то нет. Успех Кейт, взятый сам по себе, превосходит успех Макреди, доказывая, что люди действительно могут лучше справляться с перевертышем, что ретроактивно снижает нигилистический ужас "Нечто" (1982).

В целом, последовательность фильмов Thing представляет собой интригующий пример того, как извилисты пути ремейка и как он возвращается к самому себе. Первый фильм - либеральная адаптация литературного источника, второй - переадаптация с намеком на омоним, а третий заявлен как приквел ко второму фильму, но с большим элементом омонима. Особенно если рассматривать новеллу как часть повествовательного цикла, последовательность проблематизирует традиционные представления об оригинальности. Хронологически, конечно, новелла должна быть первоисточником, а фильм 1951 года занимает первое место, когда речь идет о фильмах. Однако значимость каждой итерации меняется со временем: фильм 1951 года обесценивает новеллу своим радикальным отходом, а фильм 1982 года ее переоценивает. Что еще более важно для обсуждения ремейков, фильм 2011 года утверждает версию 1982 года в качестве основной текст, "истинная" версия повествования о Вещи. Его нельзя назвать оригиналом в общепринятом смысле, но это культовая итерация, которая служит источником для дальнейших работ.

Несмотря на значительные изменения в возможностях Вещи, основные отношения между монстром и нормой остаются прежними. Вещь - это непонятная, непримиримая угроза извне. Страх перед Другим оправдан, и уничтожение монстра, если это вообще возможно, является единственным решением. Следуя политическим категориям Вуда и Бискинда, все версии "Нечто" должны быть отнесены к консервативному или даже реакционному спектру, хотя фильм 1982 года почти так же трудно понять, как и его монстра-перевертыша, благодаря его отказу от закрытости. Предпочтение действиям в противовес чисто научной рациональности - постоянная тема, причем в фильме 1951 г. одобряется компромисс в виде группового сотрудничества, а в фильме 2011 г. - баланс между ними в образе Кейт.

4.Конформизм и ужас двойников

Фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) и его ремейки кажутся неизбежным включением в исследование ремейков фильмов ужасов. Фильм 1956 года не только является одним из самых известных образцов своего жанра и эпохи, что подтверждается его включением в Национальный реестр фильмов США в Библиотеке Конгресса (Грант 7), он также известен своей социальной актуальностью и множеством прочтений его пара-ноидального сценария о подрывной деятельности и конформизме. Более того, что особенно важно, фильм оказался исключительно плодородной почвой для ремейков: в 1978, 1993 и 2007 годах было создано три новых версии.¹ Поэтому "Вторжение похитителей тел" (1956) и его ремейки стали объектом пристального внимания критиков и ученых, в том числе в книгах ЛаВалли (1989) и Гранта (2010), посвященных исследованию фильма 1956 года. Эта последовательность фильмов является одним из хрестоматийных примеров ремейков, настолько, что в недавней антологии Лук и Веревис, посвященной ремейкам фильмов, на обложке помещен скриншот из "Вторжения похитителей тел" (1978).

Учитывая обилие исследований, может показаться, что сиквел "Похитителей тел" уже изучен досконально, но все еще есть над чем поработать. Более поздние ремейки получили гораздо меньше внимания, чем ранние фильмы, отчасти из-за общего критического предубеждения против первоначальной версии как оригинальной. Поскольку одной из целей данного исследования является повышение уровня обсуждения ремейков.

Рассматривая их как итерации в непрерывно развивающейся последовательности, а не как исчезающий след менее значимых копий, в этой главе мы постараемся уделить равное внимание всем четырем фильмам, а не отдавать предпочтение одной "истинной" версии. Несмотря на то что в ряде более поздних публикаций представлены все версии, первый фильм все еще остается привилегированным объектом монографий и единственной канонической итерацией истории.

В фильмах "Похитители тел" люди тайно заменяются инопланетными дубликатами - стручками или людьми-стручками, которые неотличимы от своих оригиналов, за исключением полного отсутствия эмоций. В отличие от других киношных монстров, стручки вполне внятно изъясняются и могут аргументировано отстаивать свою точку зрения. В каждой итерации истории о Похитителях тел есть хотя бы одна сцена, в которой капсулы приводят аргументы в пользу того, чтобы люди присоединились к ним. Эти сцены фокусируют чудовищную метафору каждого фильма в контексте исторически конкретных культурных тревог и, следовательно, предлагают важнейшую точку сравнения для последующего анализа.

Вторжение похитителей тел

(1956)

Несмотря на свою нынешнюю репутацию, фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) стал еще одним представителем волны гибридов научной фантастики и ужасов, доминировавших в жанре в 1950-е годы, и был снят как малобюджетное B-кино. Адаптация многосерийного романа Джека Финни "Похитители тел", режиссером которой стал малоизвестный в то время Дон Сигел, шла полным ходом, но остановилась на этапе постпродакшна (LaValley 3-4). Руководство студии было озадачено фильмом и не знало, как продвигать его на рынке, что подтвердилось на тестовых показах. В ходе длительного процесса переработки, после жарких споров между студией, продюсером и режиссером, фильм был перемонтирован, из него были удалены юмористические сцены; был добавлен закадровый голос главного актера Кевина МакКарти, а дополнительные закадровые сцены были сняты неохотно согласившимся Сигелом (LaValley 15-16). Термин "вторжение" был включен в название, чтобы прочно обосновать фильм в популярном в то время жанре фильмов о вторжении инопланетян, а также чтобы отличить его от не вышедшего в 1945 году "Похитителя тел". Готовый фильм получил лишь умеренную оценку критиков и после выхода на экраны фильм имел коммерческий успех, но его популярность росла на протяжении последующих десятилетий.

Фильм начинается со сцены в полицейском участке, где, казалось бы, безумный главный герой Майлз Беннелл рассказывает во флешбэках следующую историю. Вернувшись в свой родной город Санта-Мира, штат Калифорния, Майлз обнаруживает, что город неуловимо изменился, а жители жалуются, что их близких заменили самозванцы. Майлз не верит этим сообщениям и продолжает восстанавливать отношения со своей бывшей школьной подругой Бекки, пока его не вызывает к себе друг Джек Беличек, обнаруживший у себя дома труп. При ближайшем рассмотрении оно оказывается незаконченным дубликатом Беличека, и Майлз также находит дубликат Бекки у нее дома. Оба тела исчезают, когда за дело берутся власти, но на следующий вечер в оранжерее Беличеков обнаруживается еще больше дубликатов. Попытки Майлза оповестить внешний мир оказываются безуспешными, поскольку в город уже проникли самозванцы. Майлз узнает, что инопланетные существа приземлились в Санта-Мире, выращивают дубликаты людей из растительных капсул, заменяют жителей города, пока те спят, и планомерно распространяются по соседним городам. Разговор с безэмоциональными капсулами оказывается бесполезным, и Майлз с Бекки пытаются бежать из города пешком. В то время как Бекки тоже попадает под власть капсул, Майлзу удается добраться до шоссе, где он в безумии пытается включить аварийную сигнализацию. В этот момент фильм возвращается в настоящее. Полиция склонна не верить рассказу Майлза, но случайная улика заставляет их действовать; вызывается ФБР и отдается приказ о введении карантина в Санта-Мире.

Кадр повествования и концовка стали главными предметами споров при обсуждении фильма "Вторжение похитителей тел" (1956). Поскольку эти дополнения были сделаны по приказу студии и вопреки желанию сценариста и режиссера, многие критики и фанаты склонны игнорировать кадр. В этом случае история закончится тем, что Майлз будет стоять посреди шоссе, махать проезжающим машинам и кричать, что "они здесь", а в последнем кадре Майлз будет смотреть прямо в камеру и кричать "Вы следующие!" на зрителей. Очевидно, что эта сцена закончила бы фильм на гораздо более пессимистичной ноте, тем более что Майлз видит грузовик, наполненный капсулами, который распространяет вторжение еще дальше. Майлз будет бессилен остановить капсулы от захвата (предположительно) всего мира, навсегда уничтожив человеческие эмоции. По сравнению с этим, добавленная концовка знаменует собой радикальные перемены, поскольку в ней появляются полезные власти (Грант 14), но конечный результат остается в лучшем случае неоднозначным. Зритель не видит успеха усилий полиции и ФБР, а учитывая скорость и тонкость проникновения капсул, их остановка кажется сомнительной.

Споры о концовке фильма "Вторжение похитителей тел" (1956) поднимают вопросы о праве собственности на текст и авторитете - в конце концов, кому принадлежит сюжет фильма, а значит, и право определять, какой должна быть "настоящая" концовка? Кинокритики, придерживающиеся теории авторского кино, которая стремится отдать предпочтение режиссеру как главному или единственному автору фильма, естественно, склонны предпочесть замысел Сигела. Тем же, кто интересуется тем, как киноиндустрия как система реагирует на культурные тенденции, направляет и формирует их, напротив, не стоит пренебрегать точкой зрения студии, и любые рассуждения о том, как фильм резонировал с современной аудиторией, конечно же, должны иметь дело с фильмом в том виде, в котором он был показан. Однако, как покажет последующий анализ, вопрос о концовке не имеет главного значения для интерпретации фильма. Даже если фильм заканчивается на более позитивной ноте, остается достаточно двусмысленности для дико разных прочтений.

Политика и холодная

война

Гибридные научно-фантастические фильмы/ужасы 1950-х годов с их красочными названиями и диковинными существами, возможно, в свое время были отвергнуты как низкопробное развлечение, но с тех пор их переоценили как откровенные произведения, выражающие американские тревоги холодной войны и ядерного века (Грант 24-25). В резком контрасте с более ранними жанровыми традициями, уходящими корнями в литературную готику, эти фильмы создают угрозы здесь и сейчас: от сценариев инопланетного вторжения и проникновения до монстров, порожденных ядерными испытаниями (Jancovich Rational 2). Фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) не является исключением из этой тенденции; более того, в каноне жанровых фильмов 1950-х годов он считается одним из ключевых примеров паранойи времен холодной войны в кино. Фильм вызвал противоречивые толкования. Широко распространено мнение, что он выражает параноидальный страх перед коммунистическим проникновением, но также и как обвинение в антикоммунистической охоте на ведьм сенатора Джозефа Маккарти и Комитета по неамериканской деятельности (HUAC) (ср. LaValley 4; Jancovich, Rational 64). Холодная война - не единственный контекст, на который ссылается фильм, поскольку он также может служить критикой общей социальной трансформации в сторону конформизма (ср. Samuels; Jancovich, Rational 64ff.) и выражением мужского беспокойства по поводу меняющихся гендерных норм (ср. Mann; Grant 77-92).

Эпоха после Второй мировой войны породила целый ряд тревог, которые в дальнейшем определяли восприятие и политику Америки 1950-х годов. Легейси описывает "новое чувство паранойи, новый страх перед учеными и интеллектуалами, перед иностранцами и диверсантами, страх даже перед соседом по дому" (289). Между концом 1940-х и началом 1950-х годов, утверждает ЛеГаси, ряд событий усилил ощущение уязвимости Америки, переросшее в паранойю, в том числе черный список Голливуда, в который заносили предполагаемых сторонников коммунизма, шпионский процесс над бывшим сотрудником Госдепартамента Алгером Хиссом, проигрыш Китая Коммунистической партии Мао Цзэдуна, а не Гоминьдану, которому благоволили американцы, и разработка советской атомной бомбы благодаря ядерному шпионажу - все это вылилось в обвинения Маккарти в широкомасштабном коммунистическом заговоре (289-90). Несмотря на то, что к середине пятидесятых влияние Маккарти ослабло, фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) все еще отражает страх перед заговором в подрывном режиме работы капсул. Внешне Санта-Мира выглядит как совершенно обычный американский городок, но под землей капсулы распространяются, пока каждый житель не станет одним из них. Заговор проникает вплоть до городских властей, и Майлз наблюдает за тайной встречей в доме одной из семей, на которой капсулы координируют свои дальнейшие действия. Пользуясь своим положением, стручки устраняют улики своей деятельности и фактически заставляют Майлза замолчать, прервав связь с внешним миром. Масштабы заговора заставляют вспомнить заявления Маккарти о том, что он раскрыл огромный, беспрецедентный заговор в самом сердце американской жизни (McCarthy; LeGacy 290), а захват тел и разума отдельных граждан также перекликается с опасениями о промывании мозгов военнопленных, вернувшихся с Корейской войны (LeGacy 290).

Конспиративный метод стручков - не единственная параллель с антикоммунистическими тревогами. Само государство стручков также напоминает определенный стереотип коммунистов как рационалистического, безбожного коллектива. Стручки действуют как группа с единой целью, в которой нет места индивидуальности. В следующем диалоге представитель стручков Кауффман объясняет процесс превращения в стручок:

КАУФМАН. Ваши новые тела растут там. Они забирают вас, клетка за клеткой, атом за атомом. Боли нет. Внезапно, пока вы спите, они поглощают ваш разум, ваши воспоминания, и вы возрождаетесь в нетронутом мире.

МИЛИ. Где все одинаковые?

КАУФМАН. Именно.

МАЙЛЗ. Что за мир!

Понятие одинаковости неприемлемо для Майлза, но в продолжении сцены именно неспособность стручков "любить или быть любимыми" кажется ему наиболее отвратительной. Кауффман с этим не согласен: "Любовь, желание, амбиции, вера - без них жизнь так проста, поверьте мне". У капсул нет не только эмоций, но и веры, а их общество характеризуется полным равенством. В итоге получается "знакомая меха-нистическая утопия, которую обычно (и справедливо) воспринимают как метафору коммунизма" (Бискинд 141). Самый яркий аргумент исходит не от самих стручков, а от Майлза, который сравнивает их со "злокачественной болезнью, распространяющейся по всей стране". Аналогия с болезнью повторяет антикоммунистическую риторику 1950-х годов. Реплика Майлза напоминает некоторым критикам кандидата в президенты Стивенсона (Сэйр) или опять же Маккарти (Грант 65), но более близкое соответствие - речь Дж. Эдгара Гувера в 1947 году, в которой коммунизм описывается как "злой и злокачественный образ жизни", который "обнаруживает состояние, сродни болезни, распространяющейся как эпидемия" (цитируется по Андерхиллу 149). Независимо от того, является ли диагноз Майлза сознательной цитатой, сценарий повторяет острую политическую риторику своего времени и тем самым переносит на зрителей страх перед коммунистической диверсией, укоренившийся во время Корейской войны, судебных процессов над шпионами и слушаний в HUAC. Бешеные крики Майлза в предпоследней сцене фильма ("Они уже здесь!"), таким образом, являются предупреждением о коммунистической диверсии, своего рода аналогом митинговой речи из "Нечто из другого мира" (1951).

В то же время, судя по всему, в капсулах сохраняется образцовая община маленького городка, в которой социальные роли в основном не изменены. Их попытки привести Майлза и Бекки в соответствие с групповым консенсусом ("Завтра ты станешь одним из нас!") также можно рассматривать как репрессивное общество, преследующее инакомыслящих в своих собственных рядах, и, таким образом, как метафору либо эксцессов антикоммунистических слушаний, либо, в более общем смысле, фашизма (ср. Braucourt 75). Представляя антикоммунистические силы и мифический американский центр, который они пытались защитить, как чудовищную оппозицию, "Вторжение похитителей тел" (1956) позиционирует себя на противоположной стороне политического спектра. Однако текстовые доказательства этой интерпретации несколько более косвенны. Хотя Майлз использует антикоммунистическую риторику для описания капсул, сами капсулы не содержат узнаваемых цитат из этой риторики. Несмотря на то, что они могут быть прочитаны как крестоносцы против всего неамериканского, их риторика не обозначает их как таковых.

Напротив, эта линия аргументов подкрепляется размышлениями Майлза о состоянии капсул. Во время короткой передышки он приходит к выводу, что капсулы все-таки не такие уж и чужие: "В своей практике я вижу, как люди позволили своей человечности, только это происходит медленно, а не сразу. Кажется, они не возражали. Все мы - понемногу - ожесточаем свои сердца, становимся черствыми". Наблюдения Майлза говорят о том, что люди могут прийти к одной и той же точке без вмешательства инопланетян и что потенциал Иного заключен в каждом. Для ЛаВалли эта сцена ясно выражает, что "мы - злодеи", и поэтому "в фильме не было антикоммунистического послания" (8). Капсулы - это не Другой, а мы, "все, чего мы боялись, и все, чем мы становились" (8). Фильм все еще можно читать как предупреждение, но не как предупреждение от внешней угрозы.

Эти прочтения предполагают противоречивые политические позиции фильма. По крайней мере, для Бискинда все достаточно ясно. Он считает "Вторжение похитителей тел" (1956) "правым scifi" (139), в котором капсулы представляют собой политический центр в той же степени, что и коммунизм. ЛаВалли, напротив, пытается заново решить вопрос об идеологии фильма, исследуя позиции создателей. Он характеризует сценариста Дэниела Мейнуоринга как "бывшего убежденного левака", отчаявшегося в Америке 1950-х годов (6), режиссера Сигела как менее политизированного, но ярого индивидуалиста (9), а продюсера Вангера как либерала и лишь неохотного антикоммуниста (12-13; 15). Калибруя свое прочтение в соответствии с этими позициями, ЛаВалли приходит к выводу, что идеология фильма "остается далеко слева от центра".

(15). Подход ЛаВалли может быть более взвешенным, чем у Бискинда, но он опирается на экстратекстуальную информацию и возможные намерения, а не на сам текст. В конечном счете, несмотря на то, что ЛаВалли настаивает на обратном (4), вполне возможно, что фильм содержит противоречивые идеи или, по крайней мере, материал для таких прочтений, и, учитывая сложную историю его создания, не стоит удивляться тому, что "Вторжение похитителей тел" (1956) несет в себе неоднозначные смыслы. Фактически, та самая сцена, которую ЛаВалли использует для аргументации против предполагаемых правых взглядов фильма, также является отправной точкой для более социологического прочтения.

Больше перспектив: Конформизм,

мужественность

Для некоторых критиков тревоги, связанные с холодной войной, не имеют главного значения для "Вторжения похитителей тел" (1956). Сэмюэлс допускает, что фильм может "возможно" работать как метафора коммунизма, но считает, что в более прямом смысле "подизм говорил о том, что общество становится более массовым, более технологичным, более стандартизированным". Движение в сторону массового производства и рационализации знаменует собой перестройку общества после Второй мировой войны в соответствии с фордизмом (см. Jancovich, Rational Fears 18ff.). Таким образом, капсулы, их чистая рациональность и слаженно функционирующее сообщество выражают страх перед фордистским видением будущего, в котором люди будут сведены к работе в качестве винтиков в отлаженном механизме.

Одним из ключевых источников для этого чтения является книга Дэвида Рисмана "Одинокая толпа", исследование 1950 года, в котором американское общество рассматривается как трансформирующееся из независимых "внутренне ориентированных" индивидов в конформистских "внешне ориентированных", зависящих от одобрения со стороны других (Samuels 208, Jancovich 21). Другая ссылка на ту же модель социальных изменений - книга Уильяма Х. Уайта "Человек-организация", опубликованная в том же году, что и "Вторжение похитителей тел" (1956) (Jancovich, Rational 22; Grant 67).

Уже цитировавшиеся мысли Майлза о постепенной утрате человечности имеют решающее значение для этого прочтения. Поскольку люди склонны терять свою человечность в повседневной жизни, угроза не является чисто внешней, а "лишь неизбежным результатом развития американского общества и культуры" (Jancovich, Rational 65). Эта интерпретация основана на тех же наблюдениях, что и неприятие антикоммунизма ЛаВалли, только в ней давление, заставляющее соответствовать, объясняется не политическим движением, а изменениями в обществе и рабочей среде. Всепроникающие последствия этой социальной трансформации отражаются в тонкости и неизбежности захвата власти капсулами. Жители Санта-Мира заменяются во сне, не в силах сопротивляться или даже осознать масштабы происходящих вокруг них перемен. Важно также, что стручки в основном полагаются на ненасильственный подход и пытаются убедить Майлза и Бекки присоединиться к ним. Несомненно, представитель стручков Кауффман, все еще исполняющий свою человеческую роль психиатра, искренне считает, что состояние стручков - это улучшение по сравнению с человеческими недостатками и неуверенностью. Его аргументы следует воспринимать всерьез, и Сигел заметил, что есть "очень веские аргументы в пользу того, чтобы быть стручком", даже если в итоге получится "очень скучный мир" (Камински 154).

Майлз, однако, способен противостоять ухаживаниям стручков благодаря своему сильному внутреннему характеру. В отличие от безэмоциональных, направленных вовне стручков, Майлз внутренне направлен и страстен. Как и многие другие герои Дона Сигела, он - суровый индивидуалист, который должен враждовать с группой (Грегори 8). На самом деле, лежащая в его основе концепция индивидуальности настолько радикальна, что в конечном итоге несовместима с любой формой общества или человеческих связей. Майлз обращается к "друзьям, закону, системе, своей женщине", но все его предают, так как "все они - часть группы, enemy" (Грегори 8). Сэмюэлс повторяет оценку Грегори и приходит к выводу, что, несмотря на тему вторжения, фильм больше о том, как быть аутсайдером (Samuels 213-14).

С этой точки зрения, стручки символизируют повсеместные социальные изменения, угрожающие индивидуалистическому образу жизни, направленному внутрь, что сводит центральный конфликт фильма к противостоянию индивида и группы. Однако Майлза можно рассматривать и как представителя целой группы, боящейся вытеснения другими группами.

Например, по мнению Манн, фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) отражает "гегемонистский белый патриархат", чувствующий себя осажденным расовыми и гендерными различиями, изменение статуса которых в 1950-е годы она считает более важным для фильма, чем коммунизм и бюрократы (Манн 49). Очень важно, что предупреждение Майлза к зрителям включает фразу "Они охотятся за всеми нами - нашими женами, нашими детьми", что предполагает особое определение "нас" - женатых мужчин и отцов. Идеальный зритель, таким образом, "предполагается белым гетеросексуальным (благожелательным) патриархом, чей образ жизни оказался под неминуемой угрозой вторжения чужаков" (Манн 50). Манн помещает "Вторжение похитителей тел" (1956) в исторический континуум ксенофобских страхов и, используя капсулы в качестве фокуса, находит параллели с широким спектром "популярных послевоенных тропов, связанных с расовой миграцией, иммиграцией, бегством белых, массовым обществом, технократией, промыванием мозгов, агрессивной женской сексуальностью и вопросами расовой целостности и мисцегенации" (Манн 51). Как и антикоммунистическая интерпретация, рассмотренная ранее, это прочтение представляет капсулы как "Они", а не "Мы", то есть как внешнюю угрозу, а не как реализацию тенденции, находящейся внутри. Следовательно, те же критические замечания, которые привели к противоречивым политическим интерпретациям, могут быть применимы и здесь. По крайней мере, утверждения о том, что капсулы - это нападение на патриархат или "белизну" (Манн, 52), должны учитывать тот факт, что общество капсул, несмотря на все заявления о полной одинаковости, очевидно, по-прежнему управляется теми же белыми мужчинами, что и раньше (Кауффман и шеф полиции Гриветт).⁵

Тем не менее, отчетливый страх перед женственностью и сексуальностью пронизывает повествовательную дугу Майлза и Бекки. Бекки, как и Майлз, разведенная и, следовательно, уже немного чужая в обществе Санта-Мира, начинает с необычной независимости и уверенности в себе. Однако по мере развития отношений с Майлзом Бекки быстро подчиняется традиционным гендерным ролям - от приготовления пищи для Майлза до желания иметь его детей (Грант, 82). Ее превращение в стручок и последующая потеря интереса к Майлзу представлены как самый потрясающий момент фильма, когда Майлз заявляет: "Я много раз в жизни боялся, но я не знал настоящего значения страха, пока... пока я не поцеловал Бекки" (см. рис. 3). Голос Майлза за кадром продолжает подчеркивать необратимость перемен в Бекки в "бесчеловечного врага, нацеленного на мое уничтожение". Обращение Бекки также знаменует собой значительный отход от исходного материала романа, где Майлз и Бекки солгали, чтобы успешно отразить капсулы.⁶ Отношение к Бекки и ее женоненавистнические нотки в фильме можно объяснить режиссерской маркой сурового индивидуализма. Камински считает, что в фильмах Сигела женщины - вовсе не помощницы, а "соблазнительные, коварные создания", которым "нельзя отказать, но никогда нельзя доверять", а по словам Грегори, женские персонажи Сигела - "постоянный источник боли и предательства", поскольку они "олицетворяют преданность группе" (8). Соответственно, борьба Майлза будет представлять собой особый мужской индивидуализм, которому угрожают со всех сторон.

Кстати, превращение Бекки часто называют сюжетным несоответствием, поскольку оно полностью противоречит тому, что в фильме до сих пор говорилось о дублировании капсул. До этого момента в фильме прослеживается довольно четкая последовательность действий. Судя по растущим дубликатам в доме Беличеков и Бекки, а также по объяснениям Кауффмана, инопланетные стручки должны быть помещены в непосредственной близости от объекта, чтобы вырасти в его подобие. Точные сроки не определены, но, судя по прецедентам, процесс займет не одну минуту. Как только оригинал засыпает, дубликат копирует его разум и занимает его место. Судьба тела оригинала не уточняется, и Майлз может лишь предположить, что "вероятно, оригинал уничтожен или распался". Однако Бекки остается одна в шахте, вдали от растительности, и после подмены ее тело выглядит точно так же, как и прежде. Таким образом, получается, что замены тела на дубликат не произошло; вместо этого у Бекки изменилось сознание, когда она легла спать. Ремейки стараются избегать подобных противоречий, однако для Гранта этот провал в повествовании "имеет смысл как мужская истерия, проявившаяся в тексте" (88), поскольку Бекки как независимая женщина чудовищна для мужского восприятия 1950-х годов (89). Таким образом, нарушение причинно-следственных связей отражает степень мужской паники. Подобным образом Манн утверждает, что ужас Майлза перед изменением Бекки на самом деле коренится в потере им репродуктивного контроля (62), а Нельсон аналогичным образом читает "бесполое размножение" стручков как страх перед изменением женской роли и утраты сексуальных различий после Второй мировой войны (60). Как бы то ни было, нуклеарная семья подвергается прямой угрозе со стороны капсул, и спорное тело (или разум, в зависимости от того, как учитывать сюжетную несогласованность) Бекки становится местом конфликта.

Нормальность и

капсулы

На первый взгляд, основная формула ужасов Вуда - нормальности угрожает монстр - может быть применена к фильму "Вторжение похитителей тел" (1956), поскольку нормальность Санта-Мира (и конкретно Майлза Беннелла) подвергается угрозе и в конечном итоге разрушается инопланетными и, следовательно, чудовищными капсулами. Однако тонкий метод капсул - это не столько нападение на нормальность, сколько постепенное подрывное действие, которое, в свою очередь, делает любое проявление нормальности в фильме ненадежным и неустойчивым. В фильме нормальность определяется как сообщество маленького городка, где каждый знает каждого; есть семьи с детьми, люди стригут газоны, готовят барбекю в саду и так далее - все признаки идеализированного маленького города или пригородного сообщества. Девиантное поведение поначалу носит лишь маргинальный характер - мальчик убегает из дома, настаивая на том, что его мать - не его мать, а кузина Бекки Вилма так же относится к своему дяде Айре. Когда эти люди возвращаются к своим обычным моделям поведения, Майлз начинает сомневаться в том, что вообще значит "нормальный" ("Как могли Джимми и Вилма казаться теперь нормальными?", см. Бискинд 138). Однако, как только зарождается сомнение в подлинности нормальности города, "все формы нормальности инвертируются" (Самулес 209), то есть маркеры нормальности вместо этого становятся маркерами чудовищности. Таким образом, фильм порождает параноидальное отношение, которое делает подозрительными любые другие "нор- мальные" модели поведения. Нормальность и чудовищность оказываются настолько тесно переплетенными, что становятся неразделимыми.

Как замечает Янкович, ужас не в отличии пришельцев, а в их сходстве с нормальными американцами (Rational 66). Грант также утверждает, что "Вторжение похитителей тел" (1956) - "первый послевоенный фильм ужасов, в котором монструозное было помещено в нормальное" (7), даже до "Психо" (1960).⁸ Хотя диалоги и повествование Майлза подчеркивает различие стручков, их внешний вид и действия в основном проецируют одинаковость. В фильме используется очень мало визуальных маркеров, которые обычно обозначают чудовищность в жанровых фильмах; только процесс роста стручков, их выброс из огромных семенных стручков в пузырящейся пене, представляет собой видимое нарушение природных категорий, как гротескная пародия на человеческие роды и трансгрессию границы между растением и человеком. Остальная часть чудовищности стручков носит исключительно интеллектуальный характер. Мягко говорящий представитель стручков Кауффман едва ли был бы чудовищным, если бы не ужас, связанный с невольной потерей всех человеческих эмоций, но даже этот недостаток нужно взвесить в сравнении с преимуществами состояния стручка. Как уже говорилось ранее, Сигел считает, что быть капсулой - это очень выгодно, и подчеркивает, что скучный мир капсул - "это мир, в котором живет большинство из нас" (Камински, 154), что приравнивает его к нормальности.

Институты, призванные поддерживать нормальность Санта-Миры, от полиции до эксперта по психическому здоровью Кауффмана, оказываются частью заговора стручков. Фактически, именно начальник полиции отдает приказы о распределении стручков по соседним общинам, что говорит о том, что, несмотря на предполагаемое равенство стручков, социальная иерархия Санта-Мира не нарушена. Кроме того, инфильтрированные власти демонстрируют потенциал насилия, который общество может мобилизовать против девиантов (ср. Уоррен 290). Независимо от степени инфильтрации стручков, структурная инерция общества благоприятствует стручкам. Задача Кауффмана как психиатра - принуждать к конформизму, и то, является ли он стручком или нет, вряд ли изменит его подход (Jancovich, Rational 66-67). Даже Майлз невольно оказывает давление на своих пациентов, советуя кузине Бекки подчинить свое восприятие восприятию других людей (по сути, прося ее быть ориентированной на внешний мир) и ставя диагноз: "Проблема внутри вас". Позже Кауффман апеллирует к Майлзу как к ученому человеку, предполагая, что научно-рациональное мышление будет в пользу капсул. Короче говоря, институты Санта-Миры оказываются помехой, рациональность оставляет город беззащитным перед капсулами, а эксперты оказываются бесполезными (Jancovich, Rational 66-68). Именно здесь добавленный в фильм эпилог знаменует собой существенное изменение: психиатр и полиция за пределами Санта-Миры оказываются заслуживающими доверия и начинают действовать, когда история Майлза подтверждается, хотя для этого требуется почти чудесное стечение обстоятельств. Развязка разворачивается от широкого подозрения и отвержения всех властей к представлению их как потенциальных спасителей. Тем не менее Янкович заключает, что даже добавленная концовка "не может окончательно стереть недоверие к экспертам, которое фильм поощрял до сих пор" (Rational 76).

Контекст холодной войны и послевоенного развития американского общества пронизывает весь фильм "Вторжение похитителей тел" (1956). В фильме присутствуют страхи своего времени, они смешиваются в антиутопию с подрывной деятельностью, конформизмом и дегуманизацией, и именно эта двусмысленность сохраняет интерес к фильму у целого ряда критиков.

Вторжение похитителей тел

(1978)

Первый ремейк был снят на умеренный бюджет, но появление узнаваемых актеров, с Дональдом Сазерлендом в главной роли, определенно стало шагом вперед по сравнению с B-movie корнями первого фильма. По сравнению с фильмом 1956 года, работа над ремейком прошла довольно гладко, без резких изменений в постпродакшне, и критики и зрители приняли его весьма положительно. Хотя фильм был хорошо принят в свое время, он вызвал меньший академический интерес, чем его предшественник, и в основном обсуждается в связи с этим фильмом и другими в последовательности римейков "Похитителей тел". Адаптация к совершенно иным условиям городской Америки 1970-х годов приводит к тематическим изменениям, и на смену страхам холодной войны приходит глубокое чувство городской отчужденности и паранойи, которое коренится в недоверии как к институтам, так и к человеческим отношениям.

Сюжет остался довольно близким к предыдущему фильму, и, несмотря на то, что продолжительность фильма примерно на 30 минут больше, ключевые сюжетные моменты остались практически идентичными, за исключением концовки. Самое очевидное изменение - действие переносится из маленького городка в Сан-Франциско. Все ключевые роли остались прежними, но имена и профессии персонажей перетасованы. Майлз становится Мэтью, государственным служащим вместо врача, Бекки - Элизабет, у нее своя карьера, а Джек Беллик по-прежнему писатель, но ему приходится нелегко, и он вместе со своей женой Нэнси принимает грязевые ванны. Кауффман теперь носит фамилию Кибнер, возможно, чтобы избежать путаницы с режиссером фильма (Грант 95), и публикует знаменитые книги по самопомощи. Центральные отношения между Мэтью и Элизабет превращаются в треугольник с появлением партнера Элизабет - Джеффри. Кроме того, происходит определенное ужесточение повествования, когда Элизабет объединяет роли Бекки (любовный интерес главного героя) и кузины Бекки Вильмы (персонаж, который чувствует, что его любимого человека заменили, тем самым приводя сюжет в движение).

Фильм "Вторжение похитителей тел" (1978) обходится без обрамления. В начальной сцене показано, как споры вылетают с чужой планеты, путешествуют по космосу и приземляются в городе Сан-Франциско, где превращаются в маленькие капсулы, увенчанные цветком. Одну из таких капсул подбирает и приносит домой Элизабет Дрисколл, лаборант городского департамента здравоохранения. Когда партнер Элизабет меняет свое поведение, она просит совета у своего друга Мэтью Беннелла, санитарного инспектора из того же департамента. Мэтью знакомит ее с психиатром Кибнером, который считает, что причина отчуждения между супругами кроется в социальных изменениях. Однако друзья Мэтью, Белличеки, находят на своем предприятии незаконченный дубликат тела, а Мэтью - дубликат Элизабет у себя дома. Они тревожат власти, но тела исчезают, а дальнейшие попытки Мэтью предупредить о проникновении капсул ни к чему не приводят. После того как он находит и уничтожает в своем саду еще несколько стручков, Мэтью и Элизабет скрываются, но их находит Кибнер, который выдает себя за стручок. Мэтью и Элизабет снова спасаются, оказавшись в порту, где выращивают стручки и отправляют их по всему миру. Элизабет заменяют, а Мэтью пытается уничтожить завод, но, как выясняется в финале, его тоже заменяет стручок.

Фильм 1978 года - это не только ремейк, переснимающий ту же историю в другом времени и месте, но и гомаж, "содержащий элементы сиквелов" (Leitch, цит. по Loock 138), а режиссер Филип Кауфман даже утверждал, что "его фильм - не столько ремейк, сколько сиквел" (Grant 94). Решающая сцена для этого утверждения показывает, как Мэтью и Элизабет едут по городу. На перекрестке к их машине приближается, кажется, сумасшедший, который выкрикивает невразумительные предупреждения и убегает, чтобы быть убитым за кадром, предположительно другой машиной. Для зрителей, не знакомых с фильмом 1956 года, эта сцена - еще одна в длинной череде обескураживающих событий, намекающих на заговор подковерной борьбы. Однако безумца играет Кевин МакКарти, Майлз Беннелл из фильма 1956 года, который повторяет неистовые предупреждения, завершающие основное повествование фильма: "Они идут... Ты следующий!" (см. рис. 4). Поскольку в этой сцене цитируется предыдущий фильм с использованием того же актера, она подразумевает непрерывность двух повествований (Grant 93, Loock 138), и Кауфман предполагает, что персонаж Майлза находится в бегах с момента выхода первого фильма (Kaufman, ср. Holston and Winchester 288).¹⁰ При рассмотрении двух фильмов как одного непрерывного повествования также стираются добавленные в фильм 1956 года обрамляющие сцены, которые навязывают более обнадеживающий финал глубоко пессимистичному сценарию Сигела. Вместо этого фильм 1978 года берет финальную точку, намеченную Сигелом, и переводит ее в другое русло, перенося повествование первого фильма в ремейк и добавляя новую развязку - бесславную смерть Майлза Беннелла.

Однако это всего лишь одна короткая сцена в 110-минутном фильме, и намеки на преемственность противоречат остальному повествованию. В конце концов, открывающая сцена рассказывает о путешествии спор стручков с инопланетной планеты, а не из грузовика с продуктами в Санта-Мире. Прогресс подрывной деятельности стручков не заметен на протяжении всего фильма, а учитывая скорость их распространения, кажется невозможным, чтобы этот процесс затянулся на 22 года между двумя фильмами. На экстратекстуальном уровне настойчивое стремление к преемственности потребовало бы от зрителей обсуждения двух одинаково названных, но немного отличающихся персонажей, проходящих через одну и ту же историю, и специализированный сиквел, конечно же, избежал бы такого рода неловкости. Таким образом, прочтение фильма 1978 года как буквального сиквела не срабатывает.

Это не значит, что сцену с МакКарти следует отвергать как простую шутку для фанатов, хотя она служит и этой цели. Важнее то, что его появление признает и чтит предыдущий фильм, служа данью уважения (Loock 138), и придает легитимность потенциально спорному проекту по пересъемке хорошо известного фильма. Камео Дона Сигела в роли таксиста позже в фильме служит той же цели и подразумевает благословение Сигела на ремейк. В более общем смысле эти появления также подчеркивают вымышленность сюжета и взаимозаменяемость актеров и персонажей. На краткий миг ремейк признает, что он не является уникальным и беспрецедентным, но признает, что он является производным.

В терминах Лейтча, "Вторжение похитителей тел" (1978) следует классифицировать как настоящий римейк, поскольку он использует фильм 1956 года в качестве первоисточника, но при этом обновляет декорации и темы до конца 1970-х годов (ср. Лейтч 49). Только попытка Мэтью уничтожить теплицу-стручок в конце фильма отсылает к роману Финни, что означает, что треугольное соотношение между римейком и его источниками все еще сильно перекошено в пользу фильма 1956 года. В то же время фильм 1978 года демонстрирует явное стремление улучшить своего предшественника. Ремейк не только усиливает ужас, нагнетаемый сценарием и отдельными сценами, но и исправляет сюжетные несоответствия и даже стремится исправить злосчастное решение студии изменить концовку фильма 1956 года. Вместо того чтобы позволить главному герою встревожить благонамеренные власти, ремейк превращает его в капсулу и закрепляет поражение человечества, заставляя его предать последнего выжившего человека. Таким образом, ремейк не только восстанавливает пессимистическую развязку, запланированную Сигелом, в которой Майлз должен был быть сумасшедшим последним выжившим, но и фактически превосходит ее. Этот поворот сюжета также обеспечивает кульминационный шоковый момент для зрителей, знакомых с фильмом 1956 года. Ремейк, как и следовало ожидать, усугубляет ситуацию, превращая Мэтью в стручок. Таким образом, фильм 1978 года стремится воплотить в жизнь то, чем должен был быть фильм 1956 года, по крайней мере, в понимании режиссера и волевой части критиков и фанатов, а затем превзойти его.

Паранойя и

отчуждение

Если первый фильм "Вторжение похитителей тел" (1956) вызвал длительные споры о своей идеологии, то ремейк 1978 года вызвал гораздо меньше разногласий. Тем не менее, ремейк так же, как и его предшественник, учитывает исторический контекст и современные культурные тревоги. Интенсивное чувство паранойи пронизывает фильм, но его объекты изменились по сравнению с фильмом 1956 года. Холодная война, на которую часто ссылались в фильме 1956 года, больше не играет роли в ремейке. В 1970-е годы холодная война вновь утихла после таких событий, как визит Никсона в Китай в 1972 году и завершение Вьетнамской войны в 1975 году. Вследствие этого, по мнению Мьюира, страхи перед коммунизмом сменились опасениями "внутреннего кризиса" в свете самозабвенного поколения "я", (предполагаемой) фрагментации общества и общего недоверия после Вьетнама и Уотергейта (Horror 1970s, 548). В фильме эти проблемы проявляются в двух объектах страха: правительственном заговоре и эмоциональном отчуждении.

В диалоге ползучий захват капсул прямо называется заговором, и в нем неизбежно участвуют правительственные учреждения - от полиции, которая скрывает следы пребывания капсул и изолирует людей, до мусоровозов, которые день и ночь работают над утилизацией человеческих останков. Для более настроенных на контркультуру откровение вписывается в мировоззрение, в котором уже доминируют теории заговора. Даже когда доказательств деятельности капсул еще мало, Джек Беллисек уже убежден в "большом заговоре", в котором замешано "все". Мэтью, как более доверчивый правительственный служащий, все еще пытается использовать систему против капсул, но его усилия оказываются тщетными. Монтаж телефонных звонков показывает масштабы борьбы Мэтью, а также туманную сложность правительственных институтов. Неясно, блокируют ли Мэтью капсулы внутри агентств, или же существующие структуры просто неспособны реагировать на угрозу. Учитывая параноидальную позицию фильма, кажется, что это не имеет особого значения. Использование капсулами существующих правительственных структур необходимо для их окончательной победы над человечеством, и, хотя явное недоверие к властям присутствовало уже в фильме 1956 года, в версии 1978 года оно выражено еще сильнее. Если в первом фильме был добавлен эпилог, восстанавливающий надежду и доверие к властям, то в повторном фильме правительственные органы никогда не отступают от своего представления о них как о подозрительных или откровенно угрожающих.

Возможно, капсулы успешно используют государственные структуры, но их захвату также способствуют городская анонимность и эмоциональное отчуждение (Muir, Horror 1970s 548). Поскольку люди заводят все более поверхностные отношения и мгновенно отстраняются от любых проблем, они не в состоянии осознать, что вокруг них происходит захват. Упомянутая выше сцена с бегущим человеком Кевина Маккарти - лишь один из примеров этой тенденции. Мэтью и Элизабет не желают вмешиваться в происходящее, и как только на месте происшествия появляется полицейский, они с радостью уходят. Их апатия и доверие к властям не позволяют им узнать о капсулах. Как объясняет Кибнер Элизабет в связи с другим инцидентом, в ответ на шок "вы хотели отключить свои чувства, отстраниться. Может быть, поверить, что этого не было, потому что тогда вам не придется с этим сталкиваться". Тенденция к эмоциональному отстранению и апа- тии уже предвосхищает состояние стручка, которое характеризуется полным отсутствием эмоций.

Наблюдения Кибнера об эмоциях и отношениях ближе всего к речи Майлза о человеческой черствости ("мы ожесточаем наши сердца...") из фильма 1956 года, поскольку они намекают на связь между обычными человеческими моделями поведения и капсулами. Поскольку состояние стручков - это всего лишь продолжение человеческих склонностей, стручки не являются абсолютным Другим, и чудовищность, таким образом, находится в нормальности. Однако это осознание не столь очевидно, как в фильме 1956 года, и поэтому его воздействие гораздо слабее. Кибнер не проводит прямого сравнения между человечеством и капсулами, знание о которых на данный момент не подтверждено. Неопределенность в вопросе о том, является ли Кибнер стручком, создает еще одну проблему, поскольку невозможно понять, действительно ли Кибнер верит в то, что говорит, или просто пытается не дать Элизабет узнать правду. Тем не менее, его высказывания все равно являются тезисом фильма о состоянии человека в городской Америке конца 1970-х годов.

Жизнь американцев, будь то стручок или нет, характеризуется безвкусным конформизмом и бездумным потребительством. Когда капсулы захватывают Мэтью и Элизабет, партнер Элизабет Джеффри утверждает, что подификация ничего не меняет: "Ничего не меняется, у вас может быть та же жизнь, та же одежда, та же машина". Акцент на одежде и машине подразумевает, что жизнь определяется только материальными ценностями. Показательно, что Джеффри проводит свободное время за просмотром телевизионной рекламы (ср. Кауфман).¹¹ Эмоциональная пустота, сопровождающая такой образ жизни, преподносится как еще одно преимущество. Кибнер обещает: "Ты родишься заново в мире без проблем. Свободный от тревоги, страха, ненависти". Первое предложение - это цитата из фильма 1956 года, но второе ставит новые приоритеты.

Безнадежная борьба главных героев с конформизмом работает как общая метафора социальных тенденций, но ее можно прочесть и как более конкретный комментарий к упадку и распаду контркультуры после 1960-х годов. Хоберман называет Мэтью и Элизабет "бывшими хиппи" (30), и если эти двое, возможно, уже поддались конформизму, устроившись на государственную работу, то Белличеки остаются более очевидной частью контркультуры. Поношенная куртка Джека и его глубокая подозрительность к ФБР и ЦРУ указывают на участие (в прошлом) в протестных движениях, а знакомство Нэнси с псевдонаучной литературой (книга Иммануила Великовского "Миры в столкновении") и вера в мистику НЛО намекают на некий вид эзотерики Нового времени. Для Белличеков откровение о нечеловеческом, всеохватывающем заговоре, который принуждает к бездумному конформизму, вряд ли является сменой парадигмы - это мир, в котором они уже живут. Поэтому Белличеки и, в частности, Нэнси довольно быстро приспосабливаются к новой ситуации. Вера Нэнси в то, что у растений есть чувства, может быть невольным подтекстом (в конце концов, стручки рождаются из растений и не имеют чувств), но она быстро разрабатывает довольно точную рабочую теорию происхождения стручков, основанную на эзотерических представлениях об НЛО. Нэнси также разрабатывает метод, как избежать внимания стручков, скрывая свои эмоции. Однако в итоге контркультурное прошлое Белличеков дает им лишь небольшое преимущество. Они не могут избежать ассимиляции со стороны капсул, они просто видят, как это происходит.

Не совсем понятно, насколько фильм оплакивает упадок контркультуры в безвкусный конформизм и потребительство, а насколько винит ее в собственном крахе и разрушении социальной структуры в целом. Режиссер Филип Кауфман подчеркивает, что рассматривал 1960-е как короткий период пробуждения американцев от "конформистского, ориентированного на других" образа жизни (Хоберман, 30), что подразумевает некоторую степень признательности контркультурным движениям 1960-х годов. Однако Хоберман предполагает, что "поп-социологический контекст" для фильма 1978 года можно найти в книге Кристофера Лаша "Культура нарциссизма" 1979 года, явно консервативной работе, которая обвиняет контркультурные движения в упадке традиционной семьи в пользу эгоцентричных личностей. Грант проводит ту же связь и считает фильм 1978 года "ироничной критикой гедонизма поколения "я" и культуры нарциссизма". Ссылки на Лаша, похоже, намекают на несколько консервативную точку зрения на фильм 1978 года.

Если учесть, что, по словам Кибнера, "вся семейная ячейка разлетелась к чертям собачьим", то вполне логично, что фильм будет выступать за возвращение к семейной ячейке и более традиционным отношениям. Однако роль Джеффри как злобного бойфренда ставит под сомнение такие отношения, а роман между Мэтью и Элизабет так и не перерастает в традиционную или альтернативную модель отношений. По сравнению с романтикой в фильме 1956 года, которая движет действиями Майлза и Бекки на протяжении всего фильма, здесь она выглядит более сдержанной и ограничивается робким поцелуем и безответными признаниями в любви. Примечательно, что ни о каких намерениях завести детей не говорится, как и о заботе о "наших женах, наших детях". Семья для Мэтью и Элизабет не стоит на повестке дня.

Независимо от амбиций главных героев, их отношения все равно заканчиваются тем, что главную женскую роль заменяет стручок. Превращение Бекки в фильме 1956 года было прочитано как средоточие тревог о сексуальности и женщинах, и то же самое относится к соответствующей сцене в ремейке (ср. Нельсон 58). Однако измененная последовательность замены и разоблачения Элизабет тонко меняет воздействие сцены. Если в фильме 1956 года шокирующий поцелуй показывает очевидную перемену ума Бекки, за которой следуют причитания Майлза о "смерти" ее души, то в ремейке показан графический распад и однозначная смерть тела Элизабет, за которой следует появление безупречной копии капсулы в ее образе. Делая акцент на процессе замены, ремейк эффективно раздваивает человеческую Элизабет и ее капсулу-заменитель. Поскольку Мэтью, как и зрители, может четко проследить переход от оригинальной к Другой Элизабет, чувство предательства ослабевает; в конце концов, Элизабет, очевидно, не обращается к Мэтью, это делает только ее капсула-самозванец. Кроме того, шокирующий эффект этой сцены вскоре затмевается кульминационным поворотом фильма - открытием, что Мэтью тоже был заменен капсулой. Окончательный акт предательства, приписываемый Бекки в фильме 1956 года, теперь совершает Мэтью.

Казалось бы, процедура и контекст замены Элизабет должны сгладить угрожающую женственность, воплощенную в Бекки 1956 года, но вместо этого возникают новые сложности. Самое главное, что стручок Элизабет появляется в обнаженном виде, что придает ей физическую сексуальность, которая резко контрастирует с ее механическими манерами (ее призывы к Мэтью звучат скорее нетерпеливо, чем соблазнительно; сравните с аналогичной сценой в "Похитителях тел" (1993)) и сочетается со страшной угрозой, передаваемой ее стручковым происхождением. Нельсон рассматривает эту сцену как разворот гендерных ролей, когда стручковая Элизабет демонстрирует "доминирующую, неконтролируемую и страшную женскую сексуальность" (58), которая угрожает мужественности Мэтью. Тем не менее, эта угроза затрагивает Мэтью не так сильно, как Майлза, поскольку он редко испытывает потребность в подтверждении не проявлять свою мужественность в общении с женщинами. Для сравнения, всепроникающая подозрительность к женщинам в фильме 1956 года отчасти объясняется радикальной концепцией сурового индивидуализма Дона Сигела (см. Грегори 8), которая в значительной степени исчезла из ремейка 1978 года. Мэтью может следовать той же траектории изоляции от общества, но, в отличие от самозанятого врача Майлза, он комфортно чувствует себя в бюрократической структуре и, кажется, наслаждается властью, предоставленной ему департаментом здравоохранения. Поскольку более радикальные антиобщественные и антиправительственные позиции озвучивают Белличеки, Мэтью вряд ли можно назвать социальным аутсайдером, суровым индивидуалистом или кем-то еще.

В фильме "Вторжение похитителей тел" (1978) нормальность характеризуется фрагментарностью человеческих отношений и общей социальной тенденцией к конформизму и самопоглощенному потребительству, которая все больше оттесняет на второй план таких аутсайдеров, как Белличеки. Состояние Америки конца 1970-х годов делает ее уязвимой для капсул, которые используют эти тенденции и доводят их до конечного результата - общества, которое полностью оцепенело и апатично. На эту взаимосвязь намекают уже в самом начале фильма, когда Элизабет пытается определить инопланетный цветок-стручок и находит отсылки к опасным скрещивающимся видам растений, которые процветают на опустошенной земле (см. Робинсон 30). Таким образом, успех стручков можно объяснить тем, что современный Сан-Франциско - плодородная почва, но необходимое для этого опустошение касается только человеческих отношений.

Ужас

в капсуле и теле

В предыдущем разделе мы уже получили некоторое представление об отношениях капсул с нормальностью, но для того, чтобы полностью оценить их потенциальные смыслы, необходимо более пристально взглянуть на сами капсулы. Среди различных изменений и обновлений в ремейке 1978 года прослеживается явная тенденция к дегуманизации стручков. Процесс роста стручков более гротескный и отталкивающий, отсутствие эмоций более выражено и угрожающе, они четко обозначены как нечеловеческие и чудовищные. В отличие от фильма 1956 года, здесь можно найти "мало аргументов в пользу подификации" (Hoberman 30).

В фильме 1978 года большое внимание уделено техническим аспектам воспроизведения стручков. Благодаря достижениям в области спецэффектов и большему бюджету, рост стручков показан в более ярких и неприятных деталях, что соответствует современной тенденции поколения к боди-хоррору. В доме Мэтью стручки показаны как огромные, покрытые слизью эмбрионы, которые извиваются, медленно превращаясь в подобие своих человеческих собратьев. Знакомые образы человеческих тел и родов перекомбинированы, чтобы вызвать отвращение и донести до зрителя мысль о том, что само формирование стручков уже является чудовищным нарушением природного порядка. Мало того, что нарушаются такие категории, как растение и человек, процесс роста также противоречит человеческим стадиям развития, перескакивая от эмбриона взрослого размера к полностью сформировавшемуся взрослому человеку. В то же время целостность человеческого тела подрывается влиянием процесса на исходное тело, что демонстрирует графическое разложение Элизабет. Таким образом, человеческому телу нельзя доверять по двум причинам: оно может быть поддельным или легко рассыпаться после того, как его высосет стручок.

Кроме того, фильм стремится разработать последовательную модель подификации и избежать логических недостатков первого фильма. Стручки семян не только располагаются в непосредственной близости от своих целей, но и отращивают тонкие усики, которые устанавливают физическую связь, благодаря которой и происходит дублирование. Фильм 1978 года также подтверждает предположения Майлза о судьбе оригинальных тел, показывая полную дезинтеграцию Элизабет, когда ее заменяют стручком. Повышенный интерес к телам в капсулах служит двум целям. Во-первых, это усиливает ужас и чудовищность, используя рост стручков для шокового эффекта и усиливая бесчеловечность монстров. Во-вторых, он развивает первый фильм и исправляет его самое вопиющее несоответствие - смену Бекки, чтобы улучшить этот фильм.

В своем полном развитии стручки остаются физически неотличимыми от людей. Несмотря на то что в ремейке этот элемент истории сохранен, он все же находит способ обозначить стручков как чудовищных, заставив их произнести крик, пронзительный звук которого человек не смог бы воспроизвести. По мере развития фильма капсулы действуют все более открыто и часто отказываются от человеческой речи в пользу указаний и криков, что эффективно сбрасывает человеческий фасад и сигнализирует об их инопланетной природе. Крик - очень эффективный символический акт исключения из сообщества, в котором теперь доминируют стручки, и, следовательно, метафор для процессов инакомыслия. Он также служит напоминанием зрителям о том, что стручки все-таки не люди - слуховой маркер чудовищности. Дегуманизация капсул распространяется и на их поведение. Характерное для них отсутствие эмоций выражается в полном отсутствии сострадания и проявляется более последовательно по сравнению с фильмом 1956 года. Например, поведение стручка Бекки - это все еще театральная демонстрация злобы, в то время как стручок Элизабет ведет себя с механическим безразличием, которое не соответствует драматической важности сцены и тем самым подчеркивает отсутствие человечности. Как и в случае с биологией стручков, последствия их психического состояния осознаются более тщательно.

В качестве еще одного примера ревизии стручков можно привести контраст между двумя представителями стручков, Кауффманом 1956 года и Кибнером 1978 года. Если Кауффман спокоен и улыбчив и пытается убедить Майлза с помощью разума, то Кибнер и его товарищи сразу же применяют грубую силу к Мэтью и Элизабет и усыпляют их, чтобы ускорить захват капсулы. Аргументы в пользу того, чтобы стать стручком, более случайны для подхода Кибнера; его холодный рационализм не учитывает индивидуальный выбор. Мольбы Мэтью ("Дэвид, ты убиваешь меня!") встречают равнодушие, а выражение ненависти Элизабет побуждает Кибнера объяснить: "Мы не ненавидим тебя. В ненависти нет необходимости. Как и в любви". Возможно, парадоксально, но даже если в фильме 1978 года капсулы изображены более чудовищными, он все же воздерживается от приравнивания этой чудовищности к злобе. Конечно, часть двусмысленности Кибнера может быть связана не с самим персонажем, а с экстратекстуальным фактором - его актерской игрой. Грант высоко оценивает роль Леонарда Нимоя как "идеального представителя стручков", поскольку Нимой, сыгравший роль Спока в сериале "Звездный путь", известен как воплощение чистого разума. В варианте того, что Веревис называет "интертекстуальностью знаменитостей" (Film 20), личный интертекст Нимоя с положительной коннотацией рациональности подрывается его кастингом в качестве персонификации мужской и бесчеловечной рациональности, что порождает напряжение между ожиданиями аудитории и историей, разворачивающейся на экране (ср. Muir, Horror 1970s 549).

Кибнер выступает как главный антагонист фильма и как лицо чудовищной угрозы, которая в других случаях характеризуется безличным коллективизмом. Однако, по мнению Робинсона, проблема с Кибнером заключается "не столько в его личности после капсулы, сколько в наших подозрениях относительно его характера до трансформации" (33). В самом начале фильма, еще до того, как доказательства существования капсул закрепились, Джек Беллик обвиняет Кибнера в том, что тот пытается "изменить людей, чтобы они соответствовали миру" с помощью своих книг по самопомощи в области поп-психиатрии. Как выясняется, Джек не ошибся: цель капсул - превратить людей в безэмоциональные копии, которым легче функционировать в скучном мире, а значит, капсулы являются логическим продолжением работы Кибнера как психиатра. Персонаж Кибнера перекликается с общим недоверием к психиатрам, но более конкретно в фильме звучит критика идеала психического здоровья, который рассматривается как ограничение человеческого опыта и предпосылка для разочарованного материализма или консюмеризма.

По сути, эта интерпретация схожа с некоторыми подходами, обсуждавшимися в отношении фильма 1956 года (например, Samuels and Jancovich, Rational), за исключением замены фордистского общества на слегка скорректированную современную форму социального конформизма. Для близкого ремейка одной и той же истории такое обновление с учетом современных социальных условий является ожидаемым результатом. Однако остается открытым вопрос о том, является ли заметная дегуманизация капсул в фильме 1978 года недостатком этих моментов. Для того чтобы стручки могли функционировать как метафора современных социальных тенденций, они все же должны быть зарегистрированы как в основном люди. С их более чудовищным происхождением и поведением, а также без напоминания Майлза о том, что все люди могут пойти по тому же пути, стручки 1978 года явно менее человечны, чем их собратья 1956 года. Ссылаясь на Вуда, мы можем даже прочесть изображение более бесчеловечного монстра как сдвиг в сторону более консервативной точки зрения, которая винди- катирует статус-кво (ср. Вуд 192). Тем не менее, капсулы процветают только благодаря уже существующим социальным тенденциям, потому что нормальность уже нарушена и направлена в их сторону. Повышенная бессердечность стручков не отделяет их от идеализированной нормальности, она служит для повышения напряжения и эффективности фильма ужасов.

Наконец, в то время как "Вторжение похитителей тел" (1956) признается критиками и учеными оригинальным фильмом и остается главной темой монографий и статей, версия 1978 года, похоже, заняла второстепенное место в качестве оригинального ремейка (например, на обложке книги Loock and Verevis, eds.). Тот факт, что в самом последнем римейке "Вторжение" (2007) есть отсылки к фильму 1978 года, также предполагает канонизацию. Однако, несмотря на то, что ремейк 1978 года получил широкую известность как высококлассный фильм, он все же не может затмить оригинал. По крайней мере, если говорить об ака-демическом внимании, кажущееся отсутствие признательности не должно быть основано на несправедливом предпочтении к предполагаемым оригиналам. Более совершенный по стандартам кинематографического ремесла фильм не обязательно представляет больший интерес для академических исследований, и путаница сталкивающихся идеологий в фильме 1956 года, в сочетании с его кусочком бессовестной эпохи 1950-х годов, может дать больше материала для дискуссий, чем более утонченная картина 1978 года.

Похитители тел

(1993)

Второй ремейк, возможно, считается самым малоизвестным фильмом из цикла "Похитители тел". Несмотря на то, что у фильма был общий продюсер с успешным ремейком 1978 года, а режиссером выступил Абель Феррара, ранее получивший признание благодаря своим независимым фильмам, его производство было сопряжено с трудностями. Из-за недостатка доверия со стороны студии и сложной внутренней политики фильм "едва пробился в кинотеатры" (Стивенс 173, 180). В результате очень ограниченного тиража кассовые сборы фильма были ничтожными, несмотря на несколько положительных рецензий.¹⁵ Академический интерес также довольно ограничен, и фильм в основном фигурирует в ретроспективах, посвященных творчеству Феррары или последовательности "Похитителей тел". Если в отношении фильма 1978 года можно утверждать, что он занимает незначительное каноническое положение, то к версии 1993 года это не относится, равно как и к следующему ремейку серии - "Вторжению" (2007).

Фильм 1993 года возвращается к названию романа-первоисточника "Похитители тел", а слоган "Вторжение продолжается" стремится связать историю с предыдущими экранизациями, хотя в тексте нет ни слова о преемственности повествования. На самом деле, повествование значительно отходит от всех первоисточников, меняя местами персонажей и перенося действие на военную базу. Основная история остается похожей - уменьшающаяся группа персонажей раскрывает диверсию инопланетных самозванцев и впоследствии вынуждена спасаться бегством, - но сюжетные моменты, роли и мотивы персонажей меняются местами, и теперь в центре повествования находится нуклеарная семья.

Семья Мэлоунов, состоящая из Стива, химика из Агентства по охране окружающей среды США, его дочери-подростка Марти (от первого брака), новой жены Кэрол и сына Энди, отправляется на военную базу на американском Юге, где Стив должен проверить безопасность хранения биохимического оружия. Пока Марти завязывает романтические отношения с Тимом, пилотом вертолета, на базе постепенно накапливаются свидетельства странных происшествий. Главный врач, майор Коллинз, рассказывает Стиву о волне паранойи среди персонала. Энди становится свидетелем разложения тела своей матери и появления дубликата, но его сообщения не воспринимаются всерьез. Вскоре после этого капсулы совершают одновременную атаку на дом Мэлоунов. Марти и Стив оказываются охвачены усиками растений, начинают расти тела дубликатов, но Марти случайно спасается и бежит вместе с отцом и Энди. На полпути погони вспыхивает перестрелка между стручками и людьми. Стив пытается предупредить внешний мир, но измученная Мдж. Коллинз говорит, что это бесполезно. Пойманный стручками, Коллинз решает покончить с собой, а Стива заменяет стручок и убивает Марти, когда узнает об этом. Во время операции Марти снова попадает в плен и спасается, а Энди тоже становится капсулой и погибает. Марти и Тиму наконец удается улететь на вертолете и уничтожить ракетами конвои, покидающие базу, и саму базу. Завершив уничтожение, они улетают в Атланту. В заключительной сцене искаженный голос за кадром повторяет угрозы капсул и оставляет концовку двусмысленной.

Если в фильме 1978 года события, составлявшие сюжет фильма 1956 года, были в основном перенесены, обновлены и расширены, то в версии 1993 года предпринята попытка более масштабного переосмысления сюжета и актерского состава. Стив Мэлоун имеет некоторое сходство с Майлзом и Мэтью Беннеллом из фильмов 1956 и 1978 годов соответственно, поскольку имеет научную профессию, пытается методично расследовать проникновение капсулы и оказывается предан своим любовным интересом. Однако Стив не является бесспорным главным героем фильма, эту роль выполняет его дочь. Центральная роль Марти подчеркивается ее закадровым голосом, который открывает и закрывает фильм, лишает смысла экспозицию и предвещает грядущие ужасы. Поскольку ее повествовательная дуга подросткового бунта не имеет прецедентов в других версиях истории, некоторые ключевые сцены предыдущих протагонистов переходят к второстепенным персонажам. Теперь Энди становится свидетелем травматического распада и замены любимого человека, а Коллинз обсуждает капсулы и пытается дозвониться до внешнего мира. Телефонный звонок, во время которого оператор на другом конце линии выдает себя за участника заговора капсул, обращаясь к Коллинзу по имени, происходит практически одинаково во всех четырех фильмах о Похитителях тел. Короче говоря, роль Майлза/Мэттью Беннелла разбита и распределена между несколькими персонажами, в то время как новая главная героиня Марти в основном следует своей собственной повествовательной дуге. Таким образом, повествование предыдущих фильмов сохраняется, но часто отходит на второй план. Подобная стратегия ремейкинга может также рассматриваться как элемент дань уважения в фильме, который в противном случае стремится дистанцироваться от своих предшественников.

Действие ремейка 1993 года, как и предыдущего, происходит в наши дни, а это значит, что он неизбежно вызывает новый набор контекстов, характерных для того времени. Во-первых, упоминание о биохимическом оружии и роль Стива в качестве инспектора EPA вводят дискурс об инфекции и химическом заражении, который затрагивает современные страхи (ср. Huygens 58). Если в фильме 1956 года капсулы сравнивались с болезнью, то в фильме 1993 года они также ассоциируются с загрязнением окружающей среды. Учитывая военную обстановку, дискурс загрязнения может быть связан с синдромом войны в Персидском заливе, загадочным заболеванием, от которого страдали многие ветераны войны в Персидском заливе 1990-1991 годов (Muir, Horror 1990s 318).

Расспросы Коллинза о возможных психологических последствиях воздействия химикатов могут быть прочитаны как комментарий к этому явлению, а также посттравматическому стрессу (ПТСР). Война в Персидском заливе тонко подмечена в качестве фона для военных персонажей, так как любовный интерес Марти Тим Янг упоминает, что стрелял в людей в Кувейте, и воздушные бомбардировки в заключении вполне могут быть прочитаны в этом контексте.

Существуют и другие исторические прочтения. В умеренно убедительной интерпретации Мьюир рассматривает стремление стручков к конформизму как отражение "политкорректности" 1990-х годов (Muir, Horror 1990s 318). Хоберман проводит более широкую историческую параллель и заключает, что "фильм сводит всю историю бэби-бумеров - от холодной войны, Вьетнама и Нового мирового порядка - к одной грешной упаковке" (30). Еще более широкий спектр возможных ассоциаций предлагает Бренес, которая читает "Похитителей тел" в контексте других работ Феррары. Она видит в фильме три "измерения человеческого опыта": "семейная романтика", промышленное загрязнение и глобальная милитаризация, а также "ретроспективная медитация о "человеке из Хиро-Шимы"", под которым она подразумевает тенеподобный остаток жертв атомной бомбардировки (6).¹⁸ Далее она утверждает, что фильм задает три вопроса: исторический - о том, что применение ядерного оружия в Японии говорит нам об обществе, ответственном за это, политический - что делать против "промышленной стандартизации всего мира", и биологический - о "движущей силе жизни"(7). Многогранный и порой бессвязный анализ Бренеса, однако, не находит конкретных ответов ни на один из этих вопросов.

Сам режиссер Феррара предлагает другой взгляд на тему инфекции и проводит параллель со СПИДом 1990-х годов, но остается туманным как в деталях, так и в других возможных значениях: "Очевидно, это метафора для чего-то" (цитируется по Стивенс 174). Заявление Феррары - это в основном общая претензия на актуальность, но вряд ли оно способствует глубокому анализу. СПИД, безусловно, проник в общественное сознание к тому времени и усилил страх перед смертельным заражением, особенно через сексуальный контакт. Относительное усиление сексуализированного ужаса в фильме 1993 года можно рассматривать как выражение этих страхов. Между попытками соблазнения стручка Кэрол и стручка Марти сексуальное искушение представлено как крайне опасное. В конечном итоге, однако, в фильме более ярко выражены два других тематических блока, которые заслуживают более пристального изучения: во-первых, роль военной культуры и конформизма, а во-вторых, распад нуклеарной семьи в центре повествования.

Военная власть и

соответствие

В двух предыдущих фильмах (1956 и 1978) капсулы были направлены на совершенно обычные места американской жизни: маленький городок и город, соответственно. Фильм 1956 года, в частности, в значительной степени опирался на идеализированную нормальность своей обстановки, и, как было показано в предыдущих разделах, капсулы, следовательно, читались как комментарий к общим социальным тенденциям, относящимся к этой нормальности. В отличие от этого, "Похитители тел" смещают фокус на то, что лучше всего можно описать как субкультуру, перенося действие на военную базу. База представляет собой закрытое сообщество, объединенное целью и контролируемое единой государственной властью - армией США. Все постоянные обитатели базы в большей или меньшей степени являются частью этой структуры, в которой действуют иные социальные правила и условности, чем во внешнем мире. Поэтому "Под-комьюнити" на базе читается скорее как комментарий к военной культуре, и в меньшей степени как комментарий к более широким социальным тенденциям.

По мнению Гранта, капсулы в основном функционируют как "метафора военного менталитета" (Grant 99). Этот менталитет, военный образ мышления и организационная структура создают идеальные условия для типичной для "стручков" модели дублирования и постепенного поглощения. Грант утверждает, что "военный менталитет... делает невозможным отличить профессиональных солдат от тех, кто является "стручками"" (Grant 98),¹⁹ и Стивенс говорит о том же (Stevens 177). В конце концов, солдаты на базе уже обучены действовать как часть коллектива и выполнять милые приказы без эмоций, и подавление индивидуальности одиночек отмечено даже их униформой. Грубо говоря, капсулы остаются незамеченными, потому что солдаты и так являются капсулами.

Если в предыдущих фильмах капсулы использовались для более общей кри- тики предполагаемого роста социального конформизма, то в "Похитителях тел" основное внимание уделяется военному конформизму. Соответственно, изображение военных персонажей почти в подавляющем большинстве случаев негативное, и Стивенс резюмирует свое отношение к ним в резких словах: "Возможно, будет чрезмерным упрощением сказать, что "Похитители тел"... относятся к вооруженным силам Америки с полным и абсолютным презрением, которого они заслуживают, но в значительной степени это так" (177). Есть только два исключения, и оба они, похоже, дистанцируются от армейской структуры. Майор Коллинз - аутсайдер в силу своей медицинской профессии, а Тим Янг критически оценивает свою роль и быстро присоединяется к гражданскому Марти. Горстка бойцов сопротивления капсулам появляется слишком ненадолго, чтобы оказать влияние, а остальные солдаты с самого начала показаны как подозрительные или угрожающие, начиная с предупреждений беглого солдата и заканчивая враждебным приемом генерала Платта.

В фильме стратегически используется освещение и перспектива, чтобы скрыть лица солдат, уменьшая их человечность и индивидуальность.

Грант предполагает, что тщательная подрывная работа на базе подхватывает предположение Джека Белличека из фильма 1978 года о том, что "правительство контролируется капсулами" (98). Несомненно, фильм 1993 года пронизан глубоким недоверием к военным, и в нем все назначенные власти работают на капсулы. Однако из-за узкой направленности фильма на военную базу его паранойя не достигает масштабов фильма 1978 года. Иерархия капсул дублирует иерархию базы, и ее возглавляет генерал Платт. Никакие другие учреждения не оказываются причастными к заговору, а поскольку Платт отправляет капсулы на другие базы, зараза (по-прежнему) ограничивается инфраструктурой армии США. В отличие от этого, в фильме 1978 года подразумевалась обширная сеть правительственных департаментов и агентств, которые могли бы быть в ней замешаны, и таким образом создавался образ тотального заговора. Даже если можно рассматривать изображение военных в фильме 1993 года как синекдоху, сам текст вряд ли поддерживает такую же тотальность. Кроме того, Стив из фильма 1993 года - государственный служащий, наделенный определенной властью, и первый раунд его столкновения с генералом Платтом также представляет собой напряженность между гражданскими и военными властями (EPA и Армия США).

При дальнейшем исследовании этого конфликта "Похитители тел" можно рассматривать как некий возврат к динамике, характерной для фильмов о монстрах 1950-х годов. Как уже говорилось в предыдущей главе, центральный конфликт между наукой и военными во многих из этих фильмов использовался в качестве индикатора их идеологических позиций (см. Бискинд 131). Применив этот подход к фильму 1993 года, мы обнаруживаем, что недоверие к экспертам и интеллектуалам, заметное, в частности, в фильме 1956 года, сместилось. Главный герой Стив - ученый, и Коллинз тоже подходит под этот образ. Более того, главный представитель капсул больше не психолог (и, следовательно, интеллектуал), а военный лидер. Это изменение говорит о том, что иерархическая структура армии в фильме заявлена как проблема, в то время как психиатры в предыдущих фильмах выступали за более мягкое социальное давление, заставляющее подчиняться. Однако снижение антиинтеллектуальной настороженности не означает, что фильм 1993 года доверяет науке и экспертам. Если бы это было так, Стив и Коллинз были бы более заметными и эффективными персонажами. Напротив, этот сдвиг может быть непреднамеренным результатом ярко выраженной антивоенной позиции фильма, поскольку в нем подчеркивается чистая рациональность капсул (ассоциирующаяся с наукой и интеллектуализмом) в пользу конформизма (ассоциируемого с коллективизмом).

Это изменение фокуса становится очевидным во время дебатов между Коллинзом и генералом Платтом. В сцене, тщательно воссозданной по предыдущим фильмам, капсулы получают возможность четко сформулировать свою позицию. Окружив измученного Коллинза, Платт пытается убедить его в правоте стручков: "Когда все будет согласовано, больше не будет ни споров, ни конфликтов, ни проблем". Остальные стручки поддерживают его отстраненным хором, добавляя, что "важна раса, а не человек" и что "человеческая раса, предоставленная сама себе, обречена". Коллинз возражает, что личность "всегда важна", и выбирает самоубийство перед ассимиляцией. Платт определяет человеческие конфликты как основную проблему капсул, добавляя иронию в то, что солдаты работают на прекращение конфликтов, а реакция Коллинза поднимает вопрос о коллективности против индивидуальности до экзистенциальной проблемы. Если в предыдущих фильмах капсулы обещали более простую жизнь без любви и тревог, то теперь они, похоже, намерены покончить с враждой ценой индивидуальности. Грант называет идеологию капсул, с ее акцентом на расе и коллективе, "фашистской" (99), что может указывать на суть критики армейского конформизма в фильме: подозрение, что военный менталитет порождает фашизм и всеобщее подавление.

Бренес делает несколько шагов дальше и рассматривает фильм как гораздо более широкую критику системы, которую отстаивают военные. В изображении военных и капсул она проводит связь с различными "коллективными пороками" - от войны в Персидском заливе (1990-91 гг.) до нацизма и Хиросимы. Она также считает, что капиталистическая система "представляет собой токсичную военную базу" (10), и рассматривает распад тел как отражение того, как, помимо прочего, "американский образ жизни - этот ужасающий экономический Молох - каждое утро взимает плату за человеческие жизни, считающиеся анонимными и не имеющими ценности" (150). Детали некоторых интерпретаций Бренеса могут быть неочевидны из одного только текста, учитывая, что фильм никогда не предлагает точку зрения вне военного контекста. Однако основная мысль, что капсулы и военные сливаются в некое общее чудовищное зло, несомненно, является верным наблюдением.

Развязка "Похитителей тел" обостряет ситуацию и заменяет затянувшуюся паранойю тотальной войной. Несмотря на то, что в течение часа в фильме все военные вещи тонко или явно связывались с чудовищами, военный подход оказывается единственным эффективным средством остановить капсулы. Благодаря армейскому снаряжению и подготовке Тим способен в одиночку вести войну против базы и, похоже, добивается успеха там, где потерпел неудачу Мэтью 1978 года. Несмотря на то, что фильм отвергает структуру и менталитет военных, он, кажется, принимает их методы. Марти комментирует нападение голосом за кадром: "Наша реакция была только человеческой. Месть, ненависть, раскаяние, отчаяние, жалость и больше всего страх. Я помню, что чувствовал все это, наблюдая за взрывами бомб". Марти делает отрезвляющее утверждение: порочность - это человеческое, а отсутствие конфликта, как предлагают капсулы, было бы чудовищным. Как и его предшественники, "Похитители тел" постулируют тревогу и страдания как неизбежные составляющие человеческого опыта и объявляют любые попытки устранить их дегуманизацией.

Тем не менее, любое удовлетворение от жестокого финала осложняется тем, что в руинах базы можно увидеть раненых капсул, которые выглядят так же беспомощно, как и все жертвы войны. Учитывая финальную сцену - кадр, где наземная команда Атланты механически направляет десантный вертолет, а голос Кэрол говорит, что "бежать некуда", - нападение на конвои стручков может оказаться пустым жестом. Для Гранта концовка столь же двусмысленна, как и финал фильма 1956 года (100). Решение проблемы капсул подразумевается, но его успех еще не подтвержден. Впрочем, по мнению Стивенса, успех капсул или нет мало что меняет: "Нам не нужно буквально считать, что солдат захватили, поскольку дух конформизма, представленный пришельцами, уже присутствует в американской жизни" (Stevens 180).

Дезинтеграция семьи

Параллельно с темой военного конформизма в "Похитителях тел" драматизируется распад нуклеарной семьи. Эта повествовательная нить обусловлена проникновением капсулы в той же степени, что и военная, но эти две темы в значительной степени остаются разделенными, что приводит к некоторым разногласиям по поводу их относительной важности. Для Стивенса "снижение значимости семейной ячейки" является центральным моментом фильма (Stevens 176), а Грант, хотя и признает, что капсулы "смутно представляют семейные трения", придает большее значение военной метафоре (Grant 99). Очевидно, что фильм допускает несколько правдоподобных прочтений, и установление иерархии в данном случае не обязательно. Просто тот факт, что в фильме 1993 года главный герой-мужчина средних лет и его любовный интерес заменены на нуклеарную семью из четырех человек, подразумевает значительный сдвиг, который требует дальнейшего исследования.

В предыдущем разделе я упомянул о том, что Грант связывает отношение "Похитителей тел" (1993) к военным с фразой из фильма 1978 года (Grant 98). Я бы предположил, что фильм 1993 года вместо этого расширяет другую цитату из этого фильма, а именно утверждение Кибнера о том, что "вся семейная ячейка расстреляна к чертям". В фильме 1978 года распад нуклеарной семьи описывается как нарастающая социальная катастрофа, но в фильме 1993 года она уже разыгрывается. В качестве альтернативы я мог бы сослаться на предупреждение Майлза о том, что "они охотятся за всеми нами - за нашими женами, за нашими детьми" из фильма 1956 года, потому что оно гораздо точнее подходит к Стиву из фильма 1993 года, муж и отец. Семье угрожали капсулы во всех вариантах истории о Похитителях тел, но то, что было гипотетическим, становится явным в версии 1993 года.

Семья Мэлоунов с самого начала представляет собой хрупкий конгломерат. Повторный брак Стива - постоянный источник напряженности в отношениях с его дочерью Марти, отчуждение которой от новой семьи, мачехи Кэрол и сводного брата Энди, закладывается уже в ходе повествования. Марти обращается к Кэрол как к "женщине, которая переместила [ее] маму", что уже предвосхищает замену Кэрол на капсулу (ср. Stevens 176). Замена Кэрол, а затем и Стива стручками буквализирует отчуждение, которое чувствует Марти (Нельсон 65). Кэрол действительно не настоящая мать Марти, но не только потому, что она ее мачеха - она также не настоящая Кэрол. Точно так же страх Марти быть вытесненной из семьи (она обвиняет Стива в том, что он хочет ее выгнать) реализуется, когда все члены семьи один за другим предают ее и оказываются стручками. Тогда Марти метафорически выражает свою обиду на семью, стреляя в Стива и сбрасывая Энди с вертолета (Грант 99). После того как семейные связи оборваны, ей ничего не остается, кроме как уехать со своим парнем Тимом, что в итоге становится особенно травматичным повествованием о наступлении совершеннолетия.

Образ Марти также перекликается с тенденцией к появлению молодых женщин-протагонистов в фильмах ужасов конца 1970-х и 1980-х годов. Кло- вер знаменито назвал этот появившийся тип персонажей "финальной девушкой" (35), и хотя "Похитители тел" не следуют парадигме слэшера, породившей этот тип, Марти, по крайней мере, демонстрирует несколько параллелей с финальной девушкой. Самое главное - ей удается отбиться от капсул и выжить. Тим может справиться с бомбардировкой, но Марти ответственна за уничтожение версий стручков Стива и Энди, и она полностью одобряет жестокую месть остальным стручкам.

Похитители тел следуют формуле ужасов: "Нормальности угрожает монстр" (Вуд 78), но нормальность не является идеализированным состоянием гармонии для семьи Мэлоун и особенно Марти. Их отношения и так натянуты повседневными событиями, переездом на новое место, а когда в дело вступают чудовищные капсулы, их залатанная нуклеарная семья распадается под давлением. И снова капсулы продолжают и усугубляют существующие тенденции и разногласия, используя расколы внутри семьи (ср. Нельсон 65). В связи с этим возникает вопрос, насколько фильм объясняет распад семьи внешним давлением и насколько он изображает саму семью как изначально дисфункциональную. Робинсон, по крайней мере, кажется сторонницей последнего. Она утверждает, что фильм "фокусируется на угнетающей природе семейного конформизма перед лицом дисфункции" (36), и она читает взрыв как восстание Марти против угнетающего материнства, семьи и военного образа жизни.

(37). Семья Платт представляет собой контрпример: его жена - алкоголичка, а дочь Дженн - бунтарка. По мере дублирования стручков миссис Платт меняет алкоголь на игру в бридж, а Дженн сотрудничает с сообществом стручков, пытаясь заманить Марти в ловушку. Ассоциацию традиционной семьи с конформизмом стручков также поднимает Тим, который поддерживает свое притворное превращение в стручка утверждением, что "теперь мы счастливая семья". Показательно, что семья - это самый близкий аналог угнетающего и эмоционально давящего сообщества стручков, который Тим смог придумать.

Нельсон, напротив, рассматривает фильм как выражение современной тревоги по поводу "меняющейся американской семьи" и гендерных ролей, что позволяет отнести его скорее к традиционным семейным концепциям. Она считает, что в фильме четко распределяется ответственность, поскольку он "изображает распад нуклеарной семьи, в основном по вине женских персонажей" (64). Вина возлагается на Марти и Кэрол, поскольку "подростковый раздрай Марти раскалывает семью", а Кэрол активно подрывает ее, пытаясь обратить в свою веру других членов семьи (65). В этом сценарии, подпитываемом повышенными народными волнениями, Стив занимает место "осажденного мужчины", который теряет свое положение главы семьи (65). Хотя в фильме и отражены эти тревоги, повествовательная перспектива, вероятно, снижает их значимость. Так как во вступительном рассказе точка зрения Марти считается привилегированной, Стив выступает в роли ее антагониста на протяжении большей части фильма. Он может быть белым мужчиной, но фильм не на его стороне (в отличие от Майлза 1956 года), а на стороне Марти.

Тем не менее, на протяжении всего фильма ощущается заметное влияние чудовищной женственности и сексуальности, большее, чем в предыдущих версиях. Как уже говорилось, Кэрол рано заменяется стручком, и хотя генерал Платт вновь становится лидером и представителем стручков, Кэрол выступает в роли лица стручков и главного антагониста на протяжении большей части фильма. Наряду с другими домохозяйками базы она является основным переносчиком инфекции (ср. Робинсон 36). Использование Кэрол манипуляций и соблазнения для достижения зловещих целей напоминает о Бекки из фильма 1956 года, как и ее прощальный монолог, обращенный к Стиву, но Под Кэрол играет гораздо более важную роль в повествовании. Ее ведьмоподобное поведение напоминает о множестве мифов и стереотипов о женской чудовищности (см. Brenez 84). Другой пример чудовищной соблазнительницы - недолговечный дубликат Марти в капсуле. Появляясь перед Тимом обнаженной, она соблазняет его выбрать ее, а не настоящую Марти. С ее вопиюще сексуализированными манерами, стручок Марти "парадоксально желанна и ужасающа" (Нельсон 58), и Нельсон интерпретирует "тонкую грань" между желанием и страхом перед женским телом в фильмах о Похитителях тел как выражение мужской сексуальной неуверенности (58).

Процесс дублирования стручков также наполнен сексуальным подтекстом. Основной процесс очень точно повторяет модель фильма 1978 года: стручок семени приближается к цели, устанавливает физический контакт, как только цель засыпает, и затем вырастает в точную копию. Более изысканные спецэффекты вновь делают процесс роста более отталкивающим, чем в предыдущих фильмах, и фазируют его физическую природу. В то же время он показан как более инвазивный, особенно в случае с первой попыткой замены Марти. Сцена показывает обнаженную Марти в ванне, а усики ползут по ее обнаженной груди, забираются в рот и ноздри, что наводит на мысль о сексуальном насилии. В сочетании с соблазнительностью женских капсул в "Похитителях тел" сексуальность и ужас ассоциируются гораздо теснее, чем в шокирующем поцелуе 1956 года с Бекки.

В заключение отметим, что ремейк Абеля Феррары 1993 года подходит к знакомым темам повествования о Похитителях тел с двух сторон. И военные, и семья - системы, способствующие захвату капсул, поскольку и те, и другие предрасположены к конформизму и эмоциональному отчуждению. Капсулы нельзя отличить от одиночек, потому что солдаты в любом случае являются конформистскими трутнями, а их нельзя отличить от членов семьи, потому что семья, или, по крайней мере, такая разрозненная семья, как Мэлоуны, в любом случае порождает недовольство. Общий смысл остается прежним: капсулы и их неостановимая модель дублирования служат метафорическим продолжением и, следовательно, критикой человеческих тенденций и социальных трендов. Формально стручки могут представлять собой внешнюю угрозу, но они добиваются успеха только потому, что цепляются за уже существующую внутреннюю угрозу; по словам Стивенса, стручки представляют собой "окончательный триумф внутренней угрозы" (177).

Однако не все становятся жертвами капсул, и "Похитители тел" оставляют двух выживших людей, Марти и Тима, добираться до сомнительной безопасности внешнего мира. Когда речь заходит о логике дублирования капсул, Кифер и Стиглегер считают, что те, кто уже сдался (например, миссис Платт), становятся первыми жертвами капсул и легко вписываются в новое общество (28). Стивенс делает аналогичный вывод, заключая, что генерал Платт и его дочь не желают думать самостоятельно и поэтому превращаются в стручки (178). Стивенс проводит парал- лель с фильмом Ромеро "Рассвет мертвецов" (1978) в том, что "только индивиды, преодолевающие общественные структуры, могут успешно противостоять превращению в "зомби"" (178). В обоих фильмах в качестве таких индивидов он видит чернокожего мужчину (Коллинз/Питер) и белую женщину (Марти/Фран). Тот факт, что Тим, белый мужчина, также участвует в фильме, казалось бы, противоречит этому аргументу, но Стивенс делает несколько настораживающее исключение, оценивая Тима как "женственного белого мужчину" и аутсайдера (178). Последнее замечание может быть более точным, чем стремление к расовым/гендерным линиям. И Марти, и Тим полностью разрывают свои связи с социальными структурами, которые ограничивали их жизнь - семья Мэлоун для Марти и армия США для Тима, - и поэтому им удается спастись как личностям.

Вторжение

(2007)

Первые три фильма из серии "Похитители тел" были сняты с небольшим или умеренным бюджетом и, за исключением фильма 1978 года, вышли на умеренно респектабельных каналах. Фильм 1956 года был частью двойного фильма в жанре B-movie, что является определением второсортного фильма, а версия 1993 года была оставлена на рынке домашнего видео после незначительного кинотеатрального проката. Ремейк 2007 года, напротив, стал гораздо более амбициозным проектом, по крайней мере, с точки зрения бюджета и усилий. На главные роли были приглашены голливудские звезды Николь Кидман и Дэниел Крейг, причем в случае с Кидман - за немалые деньги. Тем не менее, повторный прокат был отложен более чем на год, так как первая нарезка от режиссера Оливера Хиршбигеля оказалась настолько неутешительной для студии, что она организовала обширные пересъемки с другим режиссером, Джеймсом МакТайгом, который не был отмечен за свою работу.²¹ Несмотря на все эти усилия, "Вторжение" все равно стало провалом для критиков и зрителей.

Фильм делает несколько беспрецедентных отступлений от своих источников, особенно в том, что касается капсул, которые заменяются функционально похожим инопланетным вирусом. Персонажи носят имена, знакомые по предыдущим версиям, но их профессии снова перетасованы. Теперь главная героиня - Кэрол Беннелл, разведенная психотерапевт и мать, живущая в Вашингтоне. Друг Кэрол Бен Дрисколл - врач-физиотерапевт, а бывший муж Кэрол Такер - правительственный чиновник в области общественного здравоохранения. Теле- и радиопередачи постоянно присутствуют в фильме и прочно вписывают историю в медийный и политический ландшафт середины 2000-х годов.

Когда в результате катастрофы космического шаттла обломки разлетаются по территории США, сотрудник Центра по контролю и профилактике заболеваний Такер Кауфман заражается инопланетным вирусом, который завладевает его телом. Кауфман не только использует ресурсы ЦКЗ для распространения инфекции под видом прививок от гриппа, но и ищет контакта со своей бывшей женой Кэрол Беннелл, которой принадлежит опека над их сыном Оливером. К тому моменту, когда Кэрол узнает о ползучем захвате аль-иенами, Кауфман уже похитил Оливера и насильно заразил и ее. Кэрол пытается спастись от пришельцев и найти Оливера, в чем ей помогает ее друг Бен Дрисколл.

В результате наступает беспрецедентная эра мира во всем мире, а зараженные лидеры хоронят человеческие конфликты. Сдерживая захват собственного тела, Кэрол наконец выслеживает Оливера в Балтиморе и узнает, что у него есть иммунитет против инопланетного вируса, а значит, он - ключ к лекарству. Выдавая себя за одного из зараженных, Кэрол освобождает Оливера и побеждает зараженного Бена, чтобы в конце концов быть спасенной специальным военным подразделением, которое затем разрабатывает лекарство для распространения по всему миру. Инопланетная инфекция полностью уничтожена, а все пострадавшие возвращены в прежнее состояние.

Вторжение" создает серьезную нагрузку на треугольную модель источников для ремейка Лейтча, поскольку потенциально у него есть один литературный и три кинематографических источника, из которых можно черпать информацию. На данный момент сложная сеть гипотез и гипертекстов делает крайне затруднительным взвешивание относительного влияния каждого источника. Фильм 2007 года, конечно же, повторяет общие мотивы, а также переснимает конкретные сцены из более ранних фильмов. Ребенок настаивает на том, что родитель - не его родитель, или взрослый человек, состоящий в браке, утверждает, что его партнера заменили самозванцем; инопланетные капсулы приводят свои доводы в пользу безэмоционального состояния, друг оказывается замененным, последние люди пытаются выдать себя за капсулы, подавляя эмоции, и так далее. Поскольку эти ключевые сцены уже неоднократно переснимались, невозможно определить четкую связь с одной конкретной итерацией сцены. Вместо этого можно считать, что предыдущие фильмы сливаются в единый гипотекст "Похитителей тел", содержащий совокупность тем и сюжетных моментов, которые были отделены от отдельных текстовых итераций, чтобы их можно было свободно переставлять. Таким образом, "Вторжение" воплощает идею Веревиса (опираясь на Стэма) о том, что последующие ремейки как "новые гипертексты не обязательно отсылают к оригинальным гипотекстам, а скорее охватывают всю цепочку ремейков, которые образуют "более крупный, кумулятивный гипотекст"" (Film 83).

Тем не менее, в фильме "Вторжение" все же есть элементы, указывающие на конкретные тексты-источники. Название повторяет только одну часть названия фильмов 1956 и 1978 годов - "Вторжение" - и игнорирует роман "Похитители тел". Выбор имен персонажей - Беннелл, Дрисколл, Кауфман - указывает на роман и фильм 1956 года. В то же время городская обстановка и эпизодическое появление персонажей роднит фильм с версией 1978 года. Вашингтон и Балтимор 2000-х годов, конечно, выглядят иначе, чем Сан-Франциско 1970-х, но ощущение городской анонимности все равно схоже и далеко от калифорнийского городка 1956 года или южной военной базы 1993 года. Появление Вероники Картрайт, сыгравшей Нэнси Беллик в фильме 1978 года, является, пожалуй, самой сильной отсылкой и данью уважения к предыдущему фильму. Картрайт не возвращается к роли Нэнси, а появляется в роли одной из пациенток Кэрол, в роли, сравнимой с Вилмой из фильма 1956 года. Тем не менее, ее появление - это прямая "интертекстуальная связь знаменитостей" с фильмом 1978 года, в то время как подобных связей нет в фильмах 1956 и 1993 годов.²³ Включение Картрайта призвано узаконить "Вторжение" как ремейк, а также исключить из последовательности фильм 1993 года. Появление Маккарти связало фильмы 1956 и 1978 годов, а появление Картрайта - версии 1978 и 2007 годов.

Интригующе, но сцена с Кевином МакКарти в роли "бегущего человека" из фильма 1978 года также попала в версию 2007 года. Во время движения по туннелю машина Карол останавливается, и, похоже, обезумевшая женщина предупреждает ее: "Они идут! Они здесь!", после чего убегает и попадает под машину. В фильме 1978 года эта сцена намекала на связь между первыми двумя фильмами, но в версии 2007 года она не служит той же цели. В ней нет ни намека на преемственность, а женщина (ее называют "паникующая женщина в туннеле") - всего лишь очередная случайная встреча для создания настроения или, в лучшем случае, момент предвестия грядущих бед Кэрол. Фильм 2007 года приводит цитату, но лишает ее смысла, заложенного при создании роли. Эта сцена и так служит еще одним доказательством того, что "Вторжение" во многом заимствовано из ремейка 1978 года.

Нынешний кризис и провал

правительства

Если предыдущие фильмы цикла содержат более или менее тонкие намеки на их социально-исторический контекст, то "Вторжение" прилагает вполне осознанные усилия, чтобы быть актуальным для конкретного исторического момента. Это не фильм, который (только) случайно отражает социально-исторические обстоятельства своего производства; он дает яркие комментарии к тому, что воспринимается как современные проблемы. Уже сама подача намекает на актуальность и злободневность событий. Фильм перемежается телевизионными выпусками новостей, которые отслеживают глобальное распространение инопланетной инфекции, и все внимание уделяется тому, чтобы эти новостные клипы выглядели как можно более достоверными, в том числе используются реальные логотипы и графика телеканалов CNN, MSNBC и Fox. Сюжет развивается в темпе, задаваемом круглосуточными новостными сетями, и интимный ужас постепенной изоляции всегда переводится в перспективу новостными сообщениями, которые связываются с большим миром. Примечательно, что "Вторжение" - первый фильм из серии "Похитители тел", в котором концепция захвата капсул реализована в глобальном масштабе. Если раньше мир за пределами сообщества главных героев лишь подразумевался через исходящие поставки капсул, то в фильме 2007 года живые новости об остальном мире становятся неизбежными. Это подчеркивает озабоченность глобальной биополитикой, пересечения политической власти и человеческой жизни разыгрываются в сценарии заражения капсулой.

Соответственно, сюжетные моменты инопланетного вторжения взяты из недавних заголовков. Авария шаттла, в результате которой на Землю попадает инопланетный вирус, напоминает катастрофу шаттла "Колумбия" в 2003 году, включая поиск разбросанных по США фрагментов и попытки продать их на ebay. Шаттл назван "Патриот", не в соответствии с номенклатурой НАСА, а, возможно, как комментарий к политическим настроениям. Кроме того, сфабрикованная Кауфманом эпидемия гриппа в качестве предлога для программы вакцинации/инфекции вызывает общий страх перед инфекцией, но, вероятно, также играет на страхе перед "птичьим гриппом" начала 2000-х годов. Новостные выпуски, транслируемые на протяжении всего фильма, посвящены современным международным горячим точкам, включая Северную Корею, Афганистан, Ирак, Иран и суданский регион Дарфур, а также кратким клипам с узнаваемыми фигурами, такими как Джордж Буш-младший и Уго Чавес.

Выбор новостных сюжетов, мест действия и политических фигур не только датирует фильм и поддерживает ощущение узнаваемой нормальности, на фоне которой может происходить вторжение. Он также устанавливает рамки отсчета для политических комментариев. Вторжение" повторяет недоверие к правительственным институтам, которое в той или иной степени можно обнаружить во всех фильмах серии "Похитители тел". Однако, несмотря на то, что диалог претендует на наблюдение за общечеловеческой природой, критика правительства в фильме специфична для своего исторического момента - США эпохи после 11 сентября и администрации Джорджа Буша-младшего. Краткие ссылки на действия и неудачи этой администрации, от Ирака до Нового Орлеана, разбросаны по всему диалогу и постоянно присутствующим новостным СМИ, которые оживленно генерируют ощущение глобального кризиса.

Правительство США с самого начала подвергается критике. В начале фильма герои все еще предполагают некомпетентность, а не злонамеренность. Бен упоминает об увольнении ученых из-за того, что правительство неправильно обращается с катастрофой шаттла. Позже биолог доктор Галеано сообщает, что в Европе и Японии к заразе относятся более спокойно, в то время как в США реакция снова отсутствует. Неспособность сформулировать эффективные ответные меры можно объяснить деятельностью Кауфмана и его коллег по инопланетному заговору, но поскольку в фильме также упоминается Новый Орлеан как точка отсчета во время вечеринки Беличеков, это также ссылается на неудачи в управлении ураганом Катрина в 2005 году.

По ходу повествования правительство США играет все более зловещую роль. Место действия, Вашингтон, уже предполагает политическую направленность, поскольку инфекция распространяется из резиденции правительства. Главный антагонист и лицо пришельцев, Такер Кауфман, - высокопоставленный сотрудник Центра по борьбе с заболеваниями.

Контроль и профилактика, федеральное агентство. Контроль над ресурсами CDC имеет решающее значение для успеха пришельцев, тем более что, судя по всему, у агентства мало ограничений и защитных механизмов. Кауфман может оказывать давление на фармацевтическую промышленность, добиваясь своей цели, что говорит о том, что правительство может легко навязать свою волю частному бизнесу. Примечательно, что CDC также является излюбленным гопником американских конспирологов, часто в связке с Федеральным агентством по управлению чрезвычайными ситуациями (FEMA). Аналогичным образом, распространение инопланетной инфекции через таинственную вакцину играет на руку нынешним страшилкам, предполагающим связь между прививками и аутизмом или другими заболеваниями, основанными в основном на псевдонаучных исследованиях. Разумеется, ни один из этих страхов не является абсолютно новым феноменом и не относится исключительно к 2000-м годам - питьевая вода с таинственными химикатами - это конспирологический прием 1950-х годов, а теорий заговора против СПИДа, начиная с 1980-х, слишком много, чтобы их перечислять. Однако "Вторжение" накладывает свой сценарий заражения и подрывной деятельности на современные итерации этих страхов, вызывая при этом крайние позиции.

По мере того как инопланетяне захватывают дом, в дело вмешивается все больше властей. То, что человек, выдающий себя за работника переписи, пытается силой проникнуть в дом Кэрол, не имеет особого значения для сюжета, но это добавляет еще один уровень власти к инопланетному заговору (а перепись населения США снова становится излюбленной мишенью конспирологов). Что еще более важно, полиция и Национальная гвардия играют важную роль в распространении инопланетной инфекции и установлении контроля над городами. Такой поворот сюжета соответствует предыдущим фильмам, где полиция, как гражданская, так и военная, всегда работает на капсулы. В фильме 2007 года все усложняется введением военного карантина, но роль военных не настолько велика, чтобы сравнивать ее с фильмом 1993 года. И снова ближайшей параллелью является версия 1978 года, и хотя в фильме 2007 года не так много времени уделяется лабиринтам городской администрации, в нем более масштабно изображены правительственные субверсии, вплоть до президента. Кажется, что все уровни власти в "Вторжении" превращены в инструменты угнетения, но есть и удивительное исключение.

Несмотря на то, что в фильме Национальная гвардия на улицах и президент Буш по телевизору показаны как участники инопланетного заговора, группа элитных ученых в Форт-Детрике, где находится медицинский поисковый центр армии США, предлагает решение проблемы. Им удается организовать операцию спецназа по спасению Кэрол и ее сына с крыши и приступить не только к разработке лекарства от инопланетной инфекции, но и к его распространению по всему миру. Почему Форт-Детрик продолжает работать, хотя инопланетяне полностью контролируют все мировые правительства, не объясняется, а подробности о лекарстве упускаются в разоблачительной сцене интервью. Хотя в фильме неоднократно упоминается существование этой элитной группы, масштабы ее возможностей вызывают недоверие и противоречат тому, как до сих пор изображались институты. Большую часть времени "Вторжения" занимает формирование массового недоверия к государственным институтам, но затем остатки того же аппарата, научные эксперты, работающие в военной структуре, решают проблему. Таким образом, финал "свидетельствует о вере в научные и технологические решения" и "восстанавливает стабильность" (Loock 137).

Может возникнуть соблазн отвергнуть это заключение и указать на внетекстовые факторы, объясняющие кажущиеся недостатки или противоречия. Как уже упоминалось, производство фильма было довольно проблематичным, и первоначально задуманная, более двусмысленная концовка, по сообщениям, была заменена в ходе длительных пересъемок. Однако это тот же самый процесс пересмотра и реконструкции, через который прошел фильм "Вторжение похитителей тел" (1956). В обоих случаях недовольство студии привело к более оптимистичному финалу, который пытается восстановить некоторую степень доверия к экспертам и институтам. Тем не менее, если фильм 1956 года вызвал рост числа поклонников, которые стремились восстановить видение Дона Сигела и включили вопросы авторства в критический дискурс о фильме, то в отношении фильма 2007 года такого движения не наблюдается. Несмотря на то, что медиатехнологии облегчили выпуск альтернативных версий фильмов или добавление вырезанных из театральных релизов материалов в качестве бонусного контента, сомнительно, что "Вторжение" способно вызвать интерес, необходимый для такой реконструкции. В конце концов, нет смысла обсуждать текст, который так и не был до конца сформирован, когда есть масса интригующих и загадочных вопросов к тексту, получившему официальный релиз.

Фильм "Вторжение" стремится не только выглядеть актуальным, но и соответствовать определенному моменту политической истории США и всего мира. Постоянные сообщения в СМИ о взрывах смертников и спорах с "государствами-изгоями" (по определению администрации Джорджа Буша-младшего) прочно помещают фильм в мир после 11 сентября. Глобальное поглощение инопланетянами решает длинный список международных проблем, и в новостных сводках упоминается о согласии Северной Кореи на ядерное разоружение, прекращении бомбардировок Кабула (Афганистан), прекращении боевых действий в Дарфуре, выводе американских войск из Ирака и подписании Джорджем Бушем соглашения с президентом Венесуэлы Уго Чавесом. Последняя сцена основана на восприятии Буша и Чавеса как непримиримых врагов: рукопожатие может работать как знак инопланетного контроля только в том случае, если зрители уверены, что эти два политических лидера никогда не помирятся. То же самое относится и к следующему фрагменту, позиционируемому как кульминация сегмента мировых новостей, в котором Буш вместе с Хиллари Клинтон работает над внедрением всеобщего здравоохранения.

К минусам фильма можно отнести то, что половина этих шокирующих событий уже устарела и, следовательно, стала менее эффективной на момент написания этой статьи. Более того, фильм не только вставляет современные политические отсылки в фильме "Вторжение", чтобы казаться актуальным, также прослеживается глубокое подозрение к политическим структурам и государственным институтам, но только для того, чтобы снова полностью вернуться к статус-кво. Для того чтобы рассуждать о возможных политических позициях "Вторжения", необходимо внимательнее присмотреться к инопланетянам, которые приводят его к политическим потрясениям.

Болезнь

заново

Самым радикальным отступлением от своих источников является то, что "Вторжение" отказалось от стручков. Больше нет гигантских семенных стручков, из которых вырастают дубликаты; вместо этого люди просто заражаются разумным вирусом инопланетного происхождения. Человеческие тела занимают инопланетные разумы, а не заменяются двойниками. Это более правильный подход к повествованию, поскольку он устраняет сложности и источники сюжетных несоответствий. В предыдущих фильмах приходилось учитывать наличие семенных стручков и время, необходимое для выращивания дубликата, иначе возникали противоречия, как в случае с Бекки в фильме 1956 года. После заражения в фильме 2007 года изменения могут происходить в любое время и в любом месте, где субъект ложится спать, а учитывая множество способов подхватить болезнь, нет необходимости уделять особое внимание причинно-следственной связи.

Соответственно, слово "стручок" никогда не встречается, а пришельцы вместо этого называются "инопланетным вирусом", "сущностью" или просто "они". Учитывая, что "стручковые люди" - термин, получивший некоторое признание среди поклонников жанра, это является актом дезавуирования, контрастирующим с почтением, отданным именам персонажей и внешности Картрайта. Тем не менее, даже если термин "стручки" технически больше не применим, разница в основном незначительна, когда речь идет о монстрах, лежащих в основе истории о Похитителях тел, и некоторые авторы сохраняют термин "стручки" при обсуждении Вторжения (например, Грант, Лук, Нельсон). В конце концов, людей по-прежнему захватывают, когда они засыпают, и заменяют их безэмоциональными версиями самих себя. Упор на коллективизм также сохраняется, как и ужас от потери себя. Поскольку в предыдущих фильмах люди и их дубликаты в капсулах не могли быть активны одновременно - человеческий оригинал уничтожался, как только капсула обретала полное сознание, - фильм 2007 года, по сути, идет коротким путем к тому же результату.

Благодаря вирусной природе пришельцев, дискурс инфекции, пронизывающий сценарий "Похитителей тел", становится более конкретным. Пришельцы не только распространяются как болезнь, как отмечал Майлз в фильме 1956 года, они и есть болезнь. Это изменение вызывает широкий спектр культурных страхов, связанных с инфекцией и пандемией, а также открывает беспрецедентную возможность: благодаря осложненному случаю ветряной оспы, перенесенной ранее, сын Кэрол Оливер обладает иммунитетом и, таким образом, содержит ключ к легкому массовому лекарству. Этот поворот знаменует собой самый радикальный отход от предыдущих фильмов, в которых захват капсул считался необратимым. Лучшим сценарием для фильмов 1956 и 1993 годов было сдерживание потерянных в капсулах людей, а фильм 1978 года заканчивался полным поражением человечества. Теперь тот факт, что инопланетный контроль обратим, лишает историю большей части ужаса, поскольку потеря человечества лишь временна и радикально меняет возможное прочтение.

Разработка лекарства в качестве решения проблемы знаменует собой конечную точку в переоценке науки на протяжении всего цикла "Похитителей тел". Если в фильме 1956 года научная рациональность была еще подозрительной (обращение Кауфмана к научному разуму Майлза объединяет науку с капсулами), а в двух последующих ремейках наука изображалась беспомощной (анализы, проводимые Элизабет 1978 года и Стивом 1993 года, ни к чему не привели), то в фильме 2007 года спасителями человечества становится практически невидимая группа ученых-исследователей. Хотя Йориш, голос суровых истин фильма, высмеивает Кэрол за ее мнимую веру в то, что все болезни можно вылечить таблетками, развязка фильма является громким подтверждением идеи о том, что лекарства могут решить любую проблему. Кроме того, сам факт того, что инопланетный вирус можно полностью понять и бороться с ним научными методами, снижает его чудовищность; в конце концов, это не непостижимая сверхъестественная сила, а всего лишь очередная болезнь, побежденная ветряной оспой. Короче говоря, "Вторжение" доверяет науке даже тогда, когда с подозрением относится к правительственным властям, или, по крайней мере, считает науку достаточно способной и заслуживающей доверия, чтобы использовать ее в качестве deus ex machina.

Как и в предыдущих фильмах серии "Похитители тел", инопланетянам предоставляется возможность объяснить свою точку зрения, и в соответствии с общим стремлением "Вторжения" (2007) быть актуальными, их высказывания наполнены актуальными ссылками. Например, бывший муж Кэрол Такер Кауфман проводит сравнение между инопланетным государством и психотерапией: "Вы даете людям таблетки, чтобы сделать их жизнь лучше. Чем это отличается от того, что делаем мы?". Действительно, инопланетная инфекция устраняет необходимость в терапии, поскольку Кэрол обнаруживает, что все ее визиты отменены. И в фильме 1956 года, и в фильме 1978 года психотерапевты относятся к психотерапии с подозрением и явно ассоциируют ее с капсулами. В версии 1978 года психотерапевты не только выступали в роли представителей капсул, но и проводили параллель между работой капсул и терапией Кибнера, целью которой якобы было "изменить человека, чтобы он соответствовал миру". Фильм 2007 года повторяет это подозрение, но делает его более явным в рамках диалога. В то же время тот факт, что в фильме "Вторжение" персонаж-терапевт выступает не в качестве главного антагониста, а в качестве протагониста, казалось бы, должен снижать силу его критики.

Однако основная аргументация исходит от Бена. В сцене, знакомой по предыдущим фильмам, он рассказывает о своем превращении, загоняет Кэрол в угол с группой пришельцев и пытается убедить ее отказаться от сопротивления. Его открытые реплики ("Вы смотрели телевизор? Вы читали газеты? Видели, что здесь происходит и что мы предлагаем?") устанавливают в качестве системы отсчета состояние внешнего мира, а не личный опыт Кэрол, и ссылаются на средства массовой информации как на важнейших посредников. Далее Бен предлагает "Мир без войны, без бедности, без убийств, без изнасилований, мир без страданий. Потому что в нашем мире никто не может причинять друг другу боль, эксплуатировать друг друга или пытаться уничтожить друг друга, потому что в нашем мире нет другого... Наш мир - лучший мир". Постоянное повторение слова "мир" подчеркивает как полноту утопических обещаний инопланетян, так и глобальные ставки. Кроме того, Бен концентрируется на массовых человеческих страданиях, что отличает его от более личной направленности его коллег 1956 и 1978 годов. Этот аргумент ближе всего к стручкам из фильма 1993 года, которые обещали прекращение всех конфликтов через полное единение. По сравнению с предыдущими фильмами, Бен приводит достаточно убедительные аргументы, подкрепленные потоком телевизионных доказательств - утопическое альтернативное общество не только обещано, но и быстро материализуется снаружи.

Самая примечательная часть монолога Бена - его утверждение, что для инопланетян "не существует других". Я мог бы написать слово "Другой" с большой буквы, так как формулировка наводит на мысль об осознании этого академического термина и, следовательно, о реакции на критическое и академическое прочтение предыдущих фильмов из серии "Похитители тел". В частности, фильм 1956 года стал популярной темой для анализа, и в результате дискурс об альтеративности, о переговорах Я и Другого, которые происходят в сценарии подрывной деятельности, теперь непосредственно вписан в диалог фильма. Это пример того, как ремейк фильма не только сопоставляет гипотекст, предыдущий фильм (фильмы), с текущим развитием жанра и вкусами аудитории, но и принимает во внимание метатексты, критические прочтения этих гипотекстов. Тем не менее, повышенная осведомленность фильма не приводит к более изощренному дискурсу об альтеральности или любой другой проблеме; она лишь делает его более очевидным.

Эта тенденция прослеживается и в фильме "Вторжение" (2007), где ведутся споры о человеческой натуре. В диалоге между Кэрол и русским послом Йоришем позиции становятся очевидными: в то время как Кэрол верит в непрерывную эволюцию человеческого разума, Йориш настаивает, что цивилизация - это лишь фасад и что зверства, войны и насилие неизбежны, если "люди не перестанут быть людьми". Захват планеты инопланетянами ставит перед Йоришем вопрос "что-если", и если возобновление террористических атак после излечения не было достаточно очевидным, то финальная сцена повторяет слова Йориша за кадром, чтобы оправдать свою позицию. Йориш и Бен озвучивают вопиющий тезис о человеческой природе, который стремится поддержать повествование о вторжении. Пришельцы больше не являются продолжением современных социальных тенденций, а лишь контрапунктом к концепции человечества в фильме. После того как этот тезис сделан, пришельцы удаляются без следа, а объяснение, что жертвы захвата переживали все это "как во сне", еще больше сводит их воздействие к сновидению (о мире во всем мире, то есть).

В предыдущих фильмах серии "Похитители тел" человечество всегда представлялось ущербным, но в 1956 и 1978 годах для этого нужно было просто справиться с душевной болью и тревогой, в то время как попытки избавиться от них считались дегуманизацией. В фильме 2007 года, напротив, утверждается, что надеяться на то, что человечество станет менее порочным, наивно, и что смертоносные теракты должны происходить всегда, потому что люди - это люди. Такую позицию можно объяснить как выражение отчаяния и беспомощности из-за ощущения постоянного мирового кризиса, возможно, связанного с циклом новостей после событий 11 сентября, но можно и превратить все повествование в притчу о необходимости насилия, которая, в свою очередь, может быть использована для снятия ответственности за циничное или аморальное отношение к жизни и политике. Вывод о политической позиции фильма требует балансирования между потенциально противоречивыми прочтениями. С одной стороны, присутствие Джорджа Буша в качестве инопланетной марионетки и упоминание урагана Катрина в одном ряду со зверствами читаются как нападки на уже довольно непопулярное к тому времени президентство Буша, что может намекать на смутно либеральную точку зрения. С другой стороны, вторжение внешних монстров и однозначное восстановление нормальности - это, по мнению Вуда (75), фундаментально консервативные элементы сюжета, и фильм 2007 года в этом отношении значительно превосходит всех своих предшественников. Нормальность в фильме "Вторжение" может быть глубоко ошибочной, но единственная возможная альтернатива, очевидно, бесчеловечна.

"Постмодернистская феминистка": Гендер в

фильме

«Вторжение»

Среди ряда беспрецедентных изменений, внесенных в ремейк 2007 года, выбор главной героини выделяется как один из самых значительных. В ремейке 1993 года уже была женщина-протагонист, но Марти так и не стала полноценной заменой Майлзу и Мэтью Беннеллу. Во "Вторжении" гендерная подмена подчеркивается присвоением Кэрол фамилии Беннелл и превращением Бекки/Элизабет Дрисколл в мужского любовного интереса Бена Дрисколла.²⁶ Как и Майлз, Кэрол - самостоятельная женщина.

Кэрол - практикующий врач, финансово независимая и разведенная, но, в отличие от Майлза, она также является родителем и, похоже, главным воспитателем своего сына. Кэрол также называет себя "постмодернистской феминисткой", и хотя смысл этого обозначения не объясняется, оно смутно позиционирует ее как интеллектуального прогрессора. В некоторых отношениях Кэрол - это обновление и инверсия вполне традиционного сурового индивидуалиста Майлза.

Как и в случае с мужчинами, Кэрол в конечном счете предана своим преображенным любовным интересом, но именно ее разведенный муж Такер Кауфман выступает в роли главного антагониста на протяжении всего фильма, насильно заражая Кэрол и похищая их сына. Как замечает Нельсон, конфликт между Кэрол и Такером - это "продолжение их борьбы за опекунство", и вмешательство инопланетян лишь меняет ставки "уже существовавшего семейного конфликта" (Нельсон 66). По мере обострения борьбы за обладание Оливером параллели становятся все более очевидными, и Такер в конце концов обвиняет в неудачном браке приоритеты Кэрол, которая поставила его на третье место после карьеры и ребенка. "В нашем мире такого быть не может", - добавляет он и просит, чтобы они снова стали семьей, что наводит на мысль о том, что инопланетная утопия основана на более реакционной модели семьи. Жалобы Такера трудно совместить с его предполагаемым отсутствием эмоций, поскольку им явно движет разочарование, и они совершенно по-другому оценивают отношения между пришельцами и нормальной жизнью. Курс на глобальное насилие, изложенный Беном, подчеркивает различие между пришельцами, но конфликт между Такером и Кэрол лишь продолжает мелкие человеческие проблемы. Таким образом, во "Вторжении" инопланетяне выступают в противоречивых ролях. В данном случае они представляют страх главного героя перед патриархальным контролем (Grant 102).

Пока Кэрол пытается противостоять внешнему контролю над своей жизнью, ее главным приоритетом остается безопасность Оливера. Для Нельсона ее преданность сыну превыше всего даже "граничит с социопатией" (69). Действительно, Кэрол оказывается способной на насилие в отчаянии и стреляет в многочисленных инопланетян, которых (в ретроспективе) можно было бы вылечить - только в случае с Беном она стреляет на поражение. Роль Кэрол как "суперматери" (Нельсон, 70) может быть прочитана как отречение от ее собственных претензий на постмодернистский феминизм. По крайней мере, согласно Нельсону, Кэрол "подтверждает гендерные роли, даже если бросает им вызов", поскольку она борется между ролями, мужскими и женскими чертами (69). В конечном счете, Нельсон считает, что Кэрол подчиняется традиционным гендерным ролям, переезжая к Бену, тем самым отвергая материнство-одиночки как "неестественное" и утверждая нуклеарную семью (Nelson 71).

Грант, однако, предлагает несколько иное прочтение заключения. Он считает, что фильм подразумевает "агрессивную маскулинность как корень человеческих конфликтов и страданий" (Грант, 100), и в этом контексте выстрел Кэрол в коленную чашечку контролируемого пришельцами Бена функционирует как "метафорическая кастрация мужа" (104). Такое прочтение предполагает, что только после того, как разрушительная мужественность Бена символически отстранен, способен ли он сформировать здоровые отношения, в отличие от репрессивной семьи, которую представляет себе Такер Кауфман. В любом случае, фильм, по крайней мере, утверждает некую форму нуклеарной семьи, даже если он отчаивается по поводу человеческой природы в целом. На фоне попыток "Вторжения" (2007) быть современным, кастинг главной героини-женщины, несомненно, является знаком и данью изменению социальных ролей, но в то же время обнажает остающиеся ограничения. Ни Марти 1993 года, ни Кэрол 2007 года не могут полностью заменить своих предшественников-мужчин, как Мэтью 1978 года сменил Майлза 1956 года.

В целом "Вторжение" демонстрирует знакомые по большинству ремейков стремления: с одной стороны, почтить память как минимум двух своих предшественников именами персонажей, цитатами и камео, а с другой - оживить знакомое повествование, переосмыслив капсулы и главного героя и перенеся его в наши дни. Развязка резко отличается от предыдущих фильмов и в основном отбрасывает тревогу о конформизме в пользу создания притчи о неизбежных жестоких течениях человечества. В конце фильма пришельцы бесследно исчезают, и в конечном счете они служат инструментом, позволяющим донести эту мысль.

Сравнение дубликатов капсул,

1956-2007

гг.

Последовательность фильмов о Похитителях тел дает возможность сравнить четыре варианта одной и той же истории, причем между первой и самой последней киноверсией прошло более пятидесяти лет. Для целей критического анализа количество повторений становится удобным приемом, помогающим отделить темы и страхи, которые остаются актуальными, от тех, чья актуальность неразрывно связана с определенным моментом времени. Как было показано в этой главе, страх перед коллективностью, стирающей индивидуальность, и дегуманизирующим эффектом социального конформизма остается неизменным. Однако то, что ассоциируется с этим коллективом, меняется. Во всех четырех фильмах любая социальная структура, поощряющая бездумный конформизм и безэмоциональную отрешенность, является питательной средой для стручков, поскольку позволяет им вести подрывную деятельность, пока не станет слишком поздно. Это относится как к маленькому, так и к большому городу, как к обществу потребления, так и к армии; институты любого рода не очень хорошо себя чувствуют на этом пути. В конце концов, в каждом фильме звучит призыв к сохранению индивидуальности, которая приравнивается к важнейшему качеству человечества. При менее благоприятном прочтении эта позиция может быть истолкована как параноидальная закрытость, поскольку произвольные социальные события представляются как дегуманизирующие и чудовищные инфекции.

В то же время повествование "Похитителей тел" оказывается удивительно адаптируемым к различным условиям и способным приспособиться к тематическим изменениям. В начале этой главы я предложил в качестве точки сравнения постоянную рекламу капсул своим человеческим пленникам. Объясняя преимущества своего состояния, стручки подчеркивают то, что в фильме воспринимается как недостатки человеческого состояния в соответствующий исторический момент. Если фильм 1956 года начинается с довольно безобидных сложностей, связанных с любовью, желанием, амбициями и верой, то в повторных фильмах ставки постепенно возрастают: тревога, страх и ненависть в 1978 году, война и конфликт в 1993 году и объединенные ужасы изнасилования, убийства, терроризма и войны в 2007 году. И хотя в каждом фильме человечество воспринимается все более тускло, аргументы в пользу капсул становятся все слабее.

Этот анализ был сосредоточен на сравнении повторяющихся сцен, но сложные интертекстуальные отношения между различными итерациями повествования о Похитителях тел становятся очевидными и на полях текстов. В титрах - перитексте в терминах Женетт - неизменно упоминается литературный источник, но не предыдущий фильм (фильмы), который, как правило, оказал большее влияние на рассматриваемый ремейк. Вместо этого киногипотезы упоминаются в титрах или субтитрах: Фильм "Вторжение похитителей тел" (1978) повторяет название фильма 1956 года, а не романа, и даже когда фильм "Похитители тел" (1993) возвращается к названию романа, его слоган "Вторжение продолжается" снова ссылается на предыдущие фильмы (Knöppler, "Intertextualität" 132-33). Таким образом, перитексты фильмов иллюстрируют треугольные отношения между источниками и ремейком, описанные Лейтчем (39). Аналогичные переговоры об источниках и их различном каноническом весе происходят и в эпитексте упаковки DVD-дисков или в интернет-обзорах. Более того, хотя данное исследование ограничивается фильмами и их переделками, все же интересно рассмотреть литературный источник - роман Джека Финни "Похитители тел". Многочисленные издания этого романа продавались вместе с фильмом "Вторжение похитителей тел", и на их задней обложке также упоминается экранизация. По крайней мере, с точки зрения маркетинга, первоисточник выглядит подчиненным по отношению к своей более известной экранизации, и, возможно, значимость комплекса Body Snatchers более точно находится в паутине отношений между текстами (ср. Knöppler, "Intertextualität" 134).

На данный момент остается открытым вопрос, почему "Вторжение похитителей тел" (1956) переснималось так много раз. Коммерческий аргумент часто считается единственным значимым фактором при создании ремейков: киностудии пытаются минимизировать финансовые риски, связанные с производством фильмов, полагаясь на проверенные концепции, а ремейк фильма, который уже работал раньше, легче производить (благодаря уже существующему сценарию) и продавать (благодаря уже известному названию), чем новый проект. Однако, по крайней мере, вторая половина этого предположения опровергается результатами фильмов о Похитителях тел. Фильм 1956 года был лишь умеренный успех, приличный бизнес по сравнению с низким бюджетом, в то время как ремейк 1978 года показал себя лучше. Умеренный успех может показаться безопасным, если не слишком вдохновляющим, но ремейку 1993 года не удалось достичь даже этого. Тем не менее, его неудачные кассовые сборы не помешали созданию еще одного ремейка всего четырнадцать лет спустя. Ремейк 2007 года также провалился в прокате, не сумев окупить свой немалый бюджет, несмотря на участие в нем узнаваемых звезд. Таким образом, предполагаемая безопасность ремейков не может быть единственным объяснением продолжения переиздания "Похитителей тел", просто потому, что они не доказали, что являются надежным источником денег.

Несмотря на то что все вышесказанное может показаться грубым упрощением сложности голливудского кинопроизводства, нам крайне важно рассмотреть свойства самого текста в этой модели воспроизведения. Как говорит Лук, история "Вторжения похитителей тел" обладает "особой пригодностью для кинематографической переработки" (124). Ее центральная параноидальная идея, согласно которой люди, которых вы знаете, заменяются дубликатами, может быть адаптирована к широкому спектру контекстов, если только они предполагают социальное взаимодействие. Соответственно, Грант объясняет непреходящую популярность фильма "сочетанием центральной метафоры чудовищного, которая, подобно вампиру или зомби, достаточно гибка, чтобы вместить множество интерпретаций, со стилем и структурой, которые восхитительно экономичны, даже если они очень выразительны" (8-9). Далее он цитирует Дурнета о том, что простота рассказа пересекается со "всевозможными предложениями и темами", позволяя создавать множество интерпретаций (104), а затем приходит к выводу, что он должен оставаться актуальным в свете множества новых технологий воспроизводства (104). После внимательного изучения четырех итераций "Похитителей тел" я склонен согласиться с тем, что основной сюжет, скорее всего, останется актуальным, но не потому, что он связан с репродукцией. Напротив, он является мощной метафорой отчуждения и социального давления, а также выражает фундаментальное напряжение между отдельными людьми и сообществами. Страх быть поглощенным коллективом, вероятно, останется актуальным, потому что в самом общем виде он является частью человеческого опыта.

Рис. 1. Место крушения НЛО в фильмах "Вещь из другого мира" и "Вещь" (1982)

Рис. 2. Гротескные мутации в фильме "Нечто" (1982)

Рис. 3. "Настоящее значение страха" в фильме "Вторжение похитителей тел" (1956)

Рис. 4. "Они здесь!" Кевин Маккарти в фильме "Вторжение похитителей тел" 1956 и 1978 гг.

5.Заражение и социальный коллапс

После провала в прокате фильм "Безумцы" (1973) постигла та же участь, что и остальные фильмы Джорджа Ромеро, не связанные с зомби (J. Russell 75). Он остался довольно малоизвестным, и дистрибьюторы полагались на ссылки на более известные работы режиссера, чтобы привлечь хоть какой-то интерес.¹ Аналогичным образом, несмотря на большое количество тематических сходств с основными работами Ромеро, он не получил достаточного внимания со стороны ученых (см. Уильямс 59). Возможно, ситуация изменится, поскольку ремейк 2010 года повысил статус оригинального фильма, хотя и незначительно. Более отшлифованные переиздания на DVD, совпадающие с выходом римейка и призванные нажиться на нем, подтверждают канонизирующую функцию римейка.

Фильм "Безумцы" (1973) в значительной степени связан с политикой своего времени, в частности с войной во Вьетнаме. Ремейк демонстрирует процесс адаптации и замещения Вьетнама дискурсами, связанными с терроризмом и войной в Ираке. Концепция чудовищности меняется, теряя двусмысленность и становясь все менее симптомом системных проблем. Благодаря относительной безвестности оригинала и новизне ремейка, эти два фильма образуют очень ограниченный комплекс, не оказывающий очевидного влияния на другие работы, но они все равно демонстрируют работу ремейков, в частности адаптацию культурных страхов, в данном случае страха потери контроля над собой и угнетающей государственной власти. Последнее связано с отчетливым биополитическим элементом, который проходит через оба фильма.

Безумцы

(1973)

Четвертый фильм Джорджа Ромеро знаменует собой частичное возвращение в жанр ужасов, но предлагает более сдержанный сценарий, чем фильмы режиссера о зомби. Случайная утечка заразного биологического оружия, получившего у американских военных кодовое название "Трикси", постепенно превращает жителей сельского Эванс-Сити, штат Пенсильвания, в маньяков-убийц, или "сумасшедших". Военные пытаются установить карантин, но ошибки в общении и некомпетентность быстро приводят к эскалации ситуации. Сползание города к открытому насилию показано в основном с двух чередующихся точек зрения. С одной стороны, группа горожан пытается скрыться от военных и сбежать из города. С другой стороны, военное командование на месте пытается преодолеть нехватку людей и информации для поддержания карантина.

Жители города представлены пожарными и боевыми товарищами Дэвидом и Кланком, которые впервые столкнулись с эпидемией "безумия", когда их вызвали на пожар, устроенный зараженным фермером. К ним присоединяется беременная жена Дэвида Джуди, медсестра, которая узнала о вспышке эпидемии, когда военные начали создавать операционную базу в кабинете ее врача. Все трое уже с подозрением относятся к карантинным мерам, когда их задерживает военный патруль. Вместе с двумя другими жителями города, Арти и его дочерью Кэти, они бегут, когда появляется возможность. Взяв на себя роль лидера, Дэвид отправляется в лес, чтобы оторваться от преследователей. Хотя Дэвид поначалу не хочет прибегать к насилию, вскоре они с Кланком вступают в перестрелку с солдатами.

Оказывается, что несколько человек из группы также подвержены заражению: Клэнк становится жестоким и невменяемым, убивает группу безоружных солдат во время ночного налета на ферму, а Кэти все больше теряет связь с жизнью. Влюбленность ее отца Арти тоже меняется в худшую сторону: он насилует ее. Дэвид, однако, не проявляет никаких симптомов заражения, и Джуди предполагает, что у него может быть естественный иммунитет. Тем не менее Дэвид не может удержать группу от распада: Арти находят повешенным, Кэти уходит, чтобы ее застрелили запаниковавшие солдаты, а Клэнк, осознав свое угасающее безумие, бросается в безнадежную борьбу с армией и погибает. В конце концов Джуди убивает банда обезумевших городских подростков, что побуждает Дэвида сдаться и сдаться полиции.

Сторона военных представлена командиром в городе, полковником Пекемом, и его подчиненным, майором Райдером. Райдер впервые появляется в штабе, а Пекем прибывает только тогда, когда карантинная операция уже началась. Несмотря на свое недовольство медленным наращиванием персонала и материалов, а также недостатком информации, Пекем реализует стратегию, которую выбрало его начальство. Эта стратегия - сдерживание, и Пекему приказано, чтобы люди собираюли горожан в одном месте, чтобы лучше контролировать их. В то время как Райдер уже ожидает сопротивления этой мере и готовится к мелкомасштабной войне, Пекем пытается ограничить жертвы среди мирного населения, хотя и без особого успеха. Местные власти быстро отстраняются от власти, а солдаты ломают двери и арестовывают жителей города без объяснения причин. Как и ожидалось, ситуация перерастает в открытые беспорядки.

Тем временем доктор Уоттс, военный ученый из проекта "Трикси", ответственный за заражение, против своей воли попадает в штаб-квартиру Пекема. Неоднократно протестуя против недостатков всей операции, он начинает работу над лекарством, но ему постоянно мешают сложная иерархия и протекция службы безопасности. Когда Уоттс наконец совершает прорывное открытие, он бросается в штаб-квартиру Пекема, но оказывается между солдатами и бунтующими "крейзи". Уоттс погибает от несчастного случая, а его лекарство потеряно. Однако миссия Пекема признана успешной: в конце концов его подразделения завершают интернирование оставшегося в живых населения города, и Пекема назначают командиром отряда по борьбе с возможной вспышкой заболевания.

Уровень командования над Пекемом заслуживает отдельного упоминания. По мере ухудшения ситуации в городе группа политических и военных лидеров разрабатывает военную и информационную стратегии с безопасного расстояния, уже готовя схемы прикрытия и убеждая президента держать ядерное оружие в воздухе и быть готовым к удару в качестве последней меры. Человек по имени Брубейкер, судя по всему, является главным, хотя его должность или функции так и не раскрываются.

Для того чтобы проанализировать политику армии и федерального правительства в фильме "Кразис" (1973), а также дискурсы заражения и карантина, которые лежат в их основе, может быть полезно рассмотреть концепцию биополитики, как ее определил Фуко:

Концепция биополитики Фуко предполагает разобщение и абстрагирование жизни от ее конкретных физических носителей. Объектами биополитики становятся не отдельные человеческие существа, а их биологические особенности, измеренные и агрегированные на уровне популяций. Этот процесс позволяет определить нормы, установить стандарты и определить средние значения. В результате "жизнь" стала независимым, объективным и измеряемым фактором, а также коллективной реальностью, которую можно эпистемологически и практически отделить от конкретных живых существ и единичности живого опыта. (Лемке 5)

Это понятие биополитики, продолжает Лемке, связано со "специфическим политическим знанием" и такими дисциплинами, как демография и (актуально для "Безумцев") эпидемиология, которые "позволяют анализировать жизненные процессы на уровне популяций и "управлять" индивидами и коллективами" с помощью ряда практик, включая коррекцию и исключение (5). Принудительные карантинные меры, показанные в фильме, соответствуют этим практикам управления, благодаря таким дисциплинам, как эпидемиология, и специальным знаниям, которые демонстрирует ведущая группа, окружающая Брубейкера.

С этой точки зрения сценарий фильма служит иллюстрацией многочисленных аспектов биополитики. Население города с его безумием, вызванным биологическим оружием, является объектом военных действий; им нужно управлять и контролировать, а выживших измерять в процентах (с точки зрения демографии), чтобы определить успех карантинной стратегии. Такие люди, как Дэвид и его спутники, с этой точки зрения совершенно незначительны. Используя несколько точек зрения, фильм "Безумцы" (1973) показывает масштаб столкновения между индивидуальной жизнью и политической властью (осуществляемой военными) и его последствия.

Неудачная коммуникация

Хотя фильм "Безумцы" рекламируется как ужасы, несомненно, благодаря своему режиссеру, он больше похож на фильм-катастрофу, изображающий воздействие катастрофического события на несколько уровней общества. В самом низу - простые люди, окружающие Дэвида, которые ощущают катастрофу воочию, начиная от последствий заражения и заканчивая жестокой реакцией военных. В центре - военные и научные власти вокруг Пекема, которые пытаются справиться с проблемой и решить ее доступными им средствами. На самом верху, в окружении Брубейкера, лидеры преследуют те же цели, но сосредоточены на национальном, а не местном уровне и, что более важно, контролируют поток информации, чтобы прикрыть себя. Хотя погружение зараженных людей в безумие и последующие графические акты насилия можно назвать типичными элементами ужасов, в основном все уровни повествования фильма характеризуются путаницей, недостатком информации, неясными целями и постоянной враждой.

Нарушение коммуникации между несколькими группами участников или институтами, а также между отдельными людьми делает невозможным любое разумное решение проблемы. Необходимая информация передается слишком медленно, если вообще передается, благодаря системным недостаткам. Руководство приказывает провести "операцию по отключению", то есть операцию в условиях секретности, при которой несанкционированная информация не попадает наружу. Эта попытка контролировать информацию приводит к катастрофическим результатам. Первому командиру на месте, майору Райдеру, сообщают, что зараза Трикси - это деактивированный вакцин, и он действует соответственно. Только полковник Пекем сообщает ему, что "Трикси" на самом деле биологическое оружие, а сам Пекем позже поправляет доктора Уоттса, говоря, что эта зараза "часто смертельна, всегда изнурительна" и от нее нет лекарств. Этот обмен информацией скорее случаен, чем контролируется высшим руководством, и очевидно, что со вспышкой болезни невозможно эффективно справиться на основе неполной информации. Другой пример - лекарство доктора Уоттса теряет силу из-за нескольких неудач в общении. Во-первых, Уоттс не объясняет свои результаты ассистентам. Во-вторых, система, обеспечивающая безопасную радиосвязь, не позволяет Уоттсу связаться с начальством. В-третьих, военные охранники, стоящие перед лабораторией Уоттса, не могут опознать его и не дают ему шанса доказать свою личность. Вместо этого они принимают его за одного из сумасшедших, и Уоттс погибает в возникшем хаосе.

Ни один из героев этого сценария не считает себя компетентным в сложившейся ситуации. Все трое в разные моменты настаивают на том, что они находятся не в том месте. В самом начале Райдер жалуется на то, что ему приходится принимать решения самостоятельно, и настаивает: "Я не пехотинец, я химик-корпусник. Я не могу одновременно удерживать периметр и вести небольшую войну". Позже Пекем замечает, что он сам "боевой человек" и тоже не подходит для этой работы. Уоттса буквально тащат в Эванс-Сити против его воли военные полицейские, которые уверяют его, что понесут его, если понадобится. Уоттса привозят, потому что Пекему нужен "кто-то из Трикси", а его политический начальник Брубейкер просто отдает приказ послать первого, кто появится, - Уоттса. Настаивания Уоттса на том, что он бесполезен без лаборатории, не имеют никакого значения, и хотя Пекем видит проблему, протокол не позволяет ему отпустить Уоттса. В данном случае Брубейкер и система, которую он представляет, с самого начала отправляют не тех людей.

У персонажей, находящихся в самом низу иерархии, оказывается еще меньше информации. Дэвиду и его товарищам по бегству приходится складывать картину из собственного опыта и тех крох информации, которые Джуди узнала от доктора. Недостаток информации порождает догадки: "Может быть, мы находимся на какой-то войне", - предполагает Дэвид. Допрос пленных солдат дает мало новой информации, поскольку армейские патрули так же невежественны, как и горожане, которых они ловят. Один из солдат подводит итог: "Ты никогда не знаешь, что ты делаешь и зачем ты это делаешь. Ты просто делаешь это, потому что тебе приказали". На самом деле, как объясняет Пекем, это незнание может быть просто необходимо для того, чтобы операция сработала: "Если эти люди узнают правду, они сами будут нарушать периметр".

"Это полицейская акция":

Фильм "Безумцы"

как

аллегория

Вьетнама

Ряд критиков рассматривают ранний фильм Ромеро "Ночь живых мертвецов" (1968) как комментарий к войне во Вьетнаме, которая достигла своего апогея в год выхода фильма. Хотя в "Ночи" нет прямых ссылок на Вьетнам, бездумная жестокость властей и их отношение "стреляй им в голову", а также "тревожный дискурс заражения и сдерживания", происходящий на телевидении (Russell 69), были прочитаны как отражение репрезентации вьетнамской войны в СМИ. Таким образом, война становится частью "политического бессознательного".

Дискурс заражения и сдерживания, упомянутый Расселом, становится главной темой фильма "Безумцы" (1973), где причиной буйного помешательства становится зараженная оружием болезнь Трикси. Логика армейского карантина повторяет стратегию холодной войны по сдерживанию коммунизма. Аналогичным образом, несистематический характер военной операции - внезапное наращивание численности личного состава и материалов по мере обострения ситуации на местах, с последующим отступлением, когда ситуация объявляется разрешенной, - повторяет схему американских операций по борьбе с повстанцами во Вьетнаме и отсутствие четких линий фронта, характерное для всего конфликта. Несмотря на сомнительный результат, усилия полковника Пекема получают высокую оценку, и его отправляют на следующее место активности "Трикси" в Лусивилль, штат Кентукки, где, предположительно, история повторится. Сплочение населения Эванс-Сити, призванное облегчить коммуникацию и положить конец распространению заразы, напоминает стратегии переселения во Вьетнаме, где общины насильственно покидали свои дома для собственной защиты и прекращения поддержки Вьетконга (Уильямс, Найт 60). Как и во Вьетнаме, военные проигрывают битву за сердца и умы горожан, как предсказывает один из политических лидеров "Безумцев": "Послушайте, если вы вводите военное положение в городе, высаживаете на него тайком периметр, вы просто поляризуете ситуацию. Эта армия становится силой вторжения; эти люди будут сопротивляться!"

Хотя эти примеры можно отнести к "политическому бессознательному", как выражается Уильямс, в фильме "Безумцы" (1973) есть и более явные отсылки к войне во Вьетнаме как в образах, так и в риторике. Протестуя против действий военных, священник поджигает себя, в точности повторяя знаменитую фотографию самосожжения Тхич Куанг Дука в Сайгоне 11 июня 1963 года (см. рис. 5). Аналогичным образом солдат называет карантин в Эванс-Сити "полицейской акцией", цитируя эвфемизм правительства США для обозначения войны. Рассуждая о надежности армии, Дэвид говорит: "Они могут превратить протест в кампусе в войну со стрельбой", ссылаясь на стрельбу в Кент-Стейт в 1970 году, во время которой Национальная гвардия открыла огонь по протестующим студентам, убив четырех человек. Как показывают эти примеры. мировоззрение "Безумцев" прочно укоренилось в эпохе и ее противоречиях.

Ряд других элементов можно рассматривать как аллюзии на войну во Вьетнаме. В одной из сцен группа Дэвида бежит по лесу, ведя перестрелку с армейскими солдатами и вертолетом, что ставит их в положение, смутно напоминающее положение вьетконговцев. Другой пример - лидеры, окружающие Бру-Бейкера, с самого начала используют обман и манипуляции со СМИ, чтобы продать свою стратегию общественности, что можно прочесть в контексте введения в заблуждение американской общественности администрацией Джонсона, как это было показано в "Пентагоновских бумагах". Уильямс также рассматривает сцену, в которой зараженный житель плюет в лицо солдату, как аллюзию на обращение с американскими солдатами, вернувшимися из Вьетнама (Knight 61). По мнению Уильямса, изображение военных преступлений и мешков для трупов также намекает на войну во Вьетнаме (69), а Рассел рассматривает проект "Трикси" как аналог "Агента Оранж", высокотоксичного дефолианта, который в огромных количествах сбрасывался на джунгли Вьетнама (75).

Хотя некоторые из этих примеров субъективны, более сильные связи можно найти в предыстории персонажей и диалогах. Вьетнамская война непосредственно формирует двух главных героев: и Дэвид, и Кланк - разочарованные ветераны Вьетнама. Этот факт упоминается лишь однажды, в диалоге между Дэвидом и Джуди: "Все время, пока я был во Вьетнаме, я думал, что ты - девушка Кланка". Дэвид, по крайней мере, дистанцируется от своей прежней роли бойца спецназа: "Экшн, приключения, единственный в Эванс-Сити "зеленый берет". Господи, я не могу поверить, что это был я". Из своего опыта и Дэвид, и Кланк извлекают явное недоверие к американским военным. Когда Арти предлагает сотрудничать с армейскими патрулями, Кланк быстро отвергает эту идею: "Армия никому не друг. Мы знаем, мы в ней служили".

Их негативное мнение об армии разделяют и ее члены. Группа солдат, раздосадованная тем, что их командиры ничего не знают, решает "отсидеться, пусть грязную работу делает кто-то другой". Сам Пекем, командующий операцией, соглашается с критикой усилий военных со стороны доктора Уоттса. Когда Уоттс выражает удивление по поводу того, "насколько халтурной является эта операция", Пекем отвечает: "Меня уже ничто не удивляет, доктор. Ничто в этой проклятой богом армии меня не удивляет". Слово "больше" говорит о том, что прошлый опыт Пекема сформировал его мировоззрение, как и у Дэвида и Кланка. Еще до того, как неправильное управление карантином становится очевидным, становится ясно, что американские военные по своей сути несовершенны и неспособны справиться с ситуацией с учетом интересов местного населения. На самом деле, спасение всего лишь двух третей населения, а остальные, скорее всего, мертвы, считается успехом для лидера и не вызывает особого самоанализа у высшего руководства. На такое восприятие военного аппарата, конечно, повлияло ведение войны во Вьетнаме.

Инсценируя сценарий сдерживания в маленьком городке в Пенсильвании, фильм The Cra- zies (1973) переносит весь конфликт в центр Америки и демонстрирует системные недостатки, которые привели к его провалу. Фильм работает как "ироническая аллегория американского участия во Вьетнаме, где американцы играют роли оккупанта и оккупированного, солдата и гражданского, эксплуататора и эксплуатируемого" (Уильямс, Найт 60-61). Эта стратегия подрывает разделение между сторонами войны, усложняя идентификацию с такими категориями, как "мы" и "они".³ Это ключевой момент для следующего раздела.

"Как определить, кто сумасшедший?": Неотличимое

чудовище

Фильм "Безумцы" (1973) примечателен тем, что монстры играют в нем относительно незначительную роль. Группа беглецов вокруг Дэвида проводит больше времени, уклоняясь от военных, чем сражаясь с агрессивными безумцами, а военные убивают примерно столько же бегущих безоружных горожан, сколько и агрессивных нападающих. Проблема и интрига в том, что в "Безумцах" (1973) чудовищность нелегко отличить от обычного поведения. Заражение Трикси выражается только в измененном поведении, постепенно ухудшающемся от причуд и возбуждения до очень драматичных проявлений психоза. В каждом конкретном случае последствия выглядят по-разному. Некоторые превращаются в стереотипных психопатов-убийц: фермер убивает свою жену и поджигает дом, а затем бредит и кричит, когда его арестовывает полиция. Бабушка несколько раз ударяет солдата вязальной спицей, а затем с улыбкой возвращается к вязанию. В группе Дэвида трансформацию можно наблюдать более пристально: все члены группы, кроме Дэвида, поддаются инфекции. Кэти становится все более безразличной к происходящему, хихикает над смертью и уходит в опасность, что приводит к ее гибели. Ее отец Арти становится агрессивным и чрезмерно заботливым и в конце концов поддается кровосмесительным желаниям. Клэнк становится жестоким, убивает солдат, не сдерживаясь, и пытается превзойти статус Дэвида как бывшего "зеленого берета". Джуди становится более сентиментальной и привязывается к Дэвиду, но погибает, находясь еще на относительно ранней стадии.

Из этих примеров следует, что заражение, как правило, не побуждает к насильственному поведению. Напротив, она усиливает, возможно, бессознательные тенденции и снимает запреты. Чудовищное поведение сумасшедших, таким образом, полностью укоренено в их нормальных личностях, как отмечает Вуд: "Непрерывность между нормальностью и безумием сохраняется на протяжении всего фильма", поскольку "граница между ними постоянно размывается" (116). Монстрозность в "Безумцах" (1973) не диаметрально противоположна нормальности, а является следствием тех же взглядов и моделей поведения. Вуд объясняет эту взаимосвязь дальше:

Истерику карантинированных можно в равной степени объяснить распространением среди них инфекции или их жестоким и бесславным скоплением в клаустрофобически тесных помещениях военными. . . Сумасшедшие, другими словами, представляют собой лишь расширение нормальности, а не ее противоположность. Спонтанное насилие сумасшедших выглядит едва ли более гротескным, чем организованное насилие властей (117).

В соответствии с психоаналитической теорией ужасов Вуда, сумасшедшие осуществляют "возвращение подавленного", обнажая уже существующие, но не признаваемые всеми тенденции.

В результате герои фильма с трудом отличают безумие от нормальности. Узнав о заразе, Дэвид замечает: "Некоторые из красношеих, живущих в этом районе, могут стрелять друг в друга и даже не заботиться о причине". По мнению Дэвида, бессмысленное насилие уже стало частью повседневной жизни маленького городка. Как уже говорилось в предыдущем разделе, один из политических лидеров называет сопротивление естественным следствием карантинных мер. Учитывая присущую военным и "деревенщинам" жестокость, реальные последствия заражения имеют лишь второстепенное значение - сценарий мог бы развиваться точно так же, если бы вспышка была воображаемой, включая перестрелки и массовую гибель людей. Говоря прямо, американское общество в "Безумцах", от деревенщины до президента, уже опасно безумно.

При ближайшем рассмотрении распространение заразы Трикси приводит к тому, что первым очагом этого буйного помешательства становится семья. В начальной сцене фильма показано, как мальчик дразнит свою сестру, а затем их отец в порыве гнева разрушает дом. Во время своего буйства он нечаянно поджигает дом, а дети обнаруживают убитую мать. Эта сцена домашнего насилия закладывает основу для "драматизации напряженности в семье" (Вуд 116). Следуя психоаналитическому прочтению Вудом фильмов ужасов как возвращения повторного давления, эта сцена выводит на передний план глубинные конфликты в семье. Зараза, таким образом, выступает лишь катализатором насилия, присущего самой семейной ячейке. То же самое относится к инцесту и изнасилованию, совершенным Арти, которые знаменуют собой конечную точку медленной эскалации.

Уильямс подхватывает тезис Вуда и уделяет больше внимания гендеру, рассматривая большую часть "Безумцев" как драматизацию патриархального подавления.

Отчасти заражение заставляет репрессивную систему усилить меры, но в то же время выявляет скрытое напряжение против патриархата (63). Например, Уильямс расценивает нападение бабушки-вязальщицы на солдата как бунт (63), несмотря на то, что женщина возвращается к вязанию, которое, казалось бы, должно соответствовать традиционным гендерным ожиданиям. Аналогичным образом, на основании смертей Кэти и Джуди он делает вывод, что маскулинность представляет опасность для женщин в "Безумцах" (68). И только отвергнув "ценности мачо" (69), то есть свои взгляды как солдата во Вьетнаме, Дэвид имеет шанс выжить. Уил-лиамс даже предполагает, что именно неприятие Дэвидом "патриархального насилия" является причиной его невосприимчивости к заразе (71). Хотя это и не подтверждается текстом (нет причинно-следственной связи между инфекцией и системой ценностей человека, в то время как простой физический иммунитет, по крайней мере, упоминается в диалоге), прочтение Уильямса, по крайней мере, правдоподобно: поскольку зараза вызывает подавленное насилие и усугубляет вредные модели поведения, персонаж, полностью лишенный всего этого, казалось бы, не должен чувствовать никаких симптомов.⁴ Однако сомнительно, чтобы этот аргумент оправдался до конца. Когда случайная смерть Джуди ломает дух Дэвида, он становится неотличим от сумасшедших. Во время их единственной встречи Пекем спрашивает солдата, проверяли ли Дэвида на заразу (что могло бы выявить его иммунитет), и тот отвечает: "А вам нужно спрашивать?". Солдат прав в том смысле, что нет разницы, подтвердится заражение или нет, поскольку здравомыслие в "Безумцах" (1973) находится под угрозой с разных сторон, а не только с той, что описана Уильямсом.

Семейные и гендерные роли - лишь один из ракурсов, поскольку "Безумцы" (1973) переходят к "более обобщенной трактовке социальной дезинтеграции" (Вуд 116). Тем не менее, симптомы заразы выглядят примерно так же, как и стереотипные социальные роли и традиции. В дополнение к уже упомянутым примерам, несколько мужчин становятся жестокими, соответствуя описанию деревенщин, которое дает Дэвид. Одна женщина рассеянно подметает поля метлой, следуя за разъяренной толпой, городской священник становится мучеником, совершая самосожжение, а другая женщина наблюдает за этим, с ликованием сжимая в руках подвеску с крестом.

Несмотря на то, что отличить здоровых от зараженных не так-то просто, Пекем отдает приказ, согласно которому с любым "явно зараженным или сопротивляющимся следует обращаться как с врагом". "Очевидных" признаков заражения нет, но включение в группу всех сопротивляющихся все равно делает различие спорным. Удержание периметра - единственная цель, человеческий фактор полностью игнорируется. Резюме Уоттса верное: "Все это безумие. Как можно определить, кто заражен, а кто нет?" Его вопрос остается без ответа, пока Пекем решает следующую неотложную проблему.

Попытки определить степень чудовищности, очевидно, не удаются из-за того, что в фильме де-либерально размываются все подобные различия между нормальными и зараженными. Возможно, будет полезнее вернуться к формуле ужаса Вуда: "Нормальности угрожает монстр" (78). На первый взгляд, монстров в фильме легко найти: обычные горожане, превратившиеся в убийц-психопатов, которые нарушают нормальность жизни маленького городка. Армия, таким образом, работает как агент нормальности, стремясь сдержать и устранить монстров, чтобы восстановить нормальность. Однако методы армии наносят нормальной жизни Эванс-Сити равный или больший ущерб, чем сами безумцы. Треть населения "потеряна", а учитывая приказ стрелять по всем, кто сопротивляется или пытается нарушить периметр, в сочетании с тем, что идентифицировать зараженных невозможно, вполне вероятно, что значительная часть погибших вовсе не была заражена. Развязка фильма не восстанавливает нормальную жизнь, поскольку выжившие теснятся в средней школе, которая теперь служит импровизированным сумасшедшим домом. Нормальная жизнь Эванс-Сити закончилась и не может быть восстановлена, и в этом виновата армия в той же степени, что и зараза (которая, в свою очередь, вызвана армией). Таким образом, армия тоже действует как внешняя угроза, нарушающая нормальную жизнь, как первоначальный источник чудовищной вспышки (развитие и потеря заразы Трикси) и завершение разрушения, которое она нечаянно начала.

Однако на военных эта линия аргументации не заканчивается. Как уже говорилось, Дэвид приписывает местным деревенщинам не меньшую долю жестокого безумия. Трехугольная модель, которую Вуд предлагает для "Рассвета мертвецов" (1978), а затем применяет к "Безумцам" (1973), в итоге оказывается устаревшей. Хотя фильм превращается в трехстороннюю борьбу между сумасшедшими - осажденными - военными (ср. Вуд 117), в итоге в мире монстров остается один нормальный человек (или, возможно, два, если считать Пекема). Если в "Безумцах" (1973) мир уже безумен, то здесь он еще и чудовищен. Нормальность не только нарушена и безвозвратно уничтожена; она никогда не существовала отдельно от монстров.

Что касается жанрового дискурса, то в "Безумцах" (1973) по-прежнему много элементов монструозных B-фильмов 1950-х годов. Конфликт военных и науки разворачивается между Пекемом и Уоттсом, причем Уоттс обладает более точным видением ситуации. Хотя Пекем все еще беспокоится о жизнях гражданских, он ставит эти заботы ниже своей цели - завершить миссию. Уоттс в большей степени представляет разум, но и он не лишен недостатков. Его сочувствие к людям ограничено, поскольку он говорит о "подопытных кроликах" и людях как о "переносчиках" для конта- гиона. Фильм не представляет Уоттса, а значит, и науку, как "лучшую" сторону. Как уже говорилось, Уоттс не может рассказать о своей работе (своему ассистенту) и объяснить, что он не смог сделать ни одного открытия и тем самым полностью уничтожил все достижения благодаря своей крайне неудачной попытке побега. Если в таких фильмах, как "День, когда Земля остановилась" (1951), ученым доверяют как голосу разума, то в "Безумцах" (1973) все стороны истеблишмента разобщены.

В то время как в фильме "Безумцы" (1973) на первом плане стоит конфликт между наукой и военными, других представителей власти ждет похожая судьба - неохотное сотрудничество и последующее свержение армией. Это касается и доктора, и мэра, и шерифа. Последний демонстрирует кратковременную вспышку яростного сопротивления, но суть остается прежней: городские власти сотрудничают, веря в высшие силы. Когда они понимают, что армия вовсе не служит интересам города, уже слишком поздно. В одном из финальных кадров мэр предстает перед зрителями как единственный еще здравомыслящий человек среди заключенных горожан. Местные власти изображены как менее разрушительные и невежественные, но бессильные повлиять на события.

Безумцы

(2010)

Ремейк "Безумцев" вышел на экраны в феврале 2010 года и получил исключительно положительные отзывы и умеренный кассовый успех, по крайней мере, удвоив свой производственный бюджет.⁵ Несмотря на то, что это был независимый релиз, бюджет и промо-кампания значительно превзошли бюджет и промо-кампанию фильма Ромеро 1973 года. Из-за недавнего повторного проката "Безумцы" (2010) до сих пор не получили достаточного внимания со стороны ученых. Однако он представляет собой интересный случай для целей данного исследования, поскольку обновляет фильм, заряженный политикой своей эпохи. Тот факт, что фильм был снят компанией, которая, согласно своей миссии, "стремится сначала развлечь аудиторию, а затем пригласить ее к участию в изменении ситуации" ("Наша миссия"), также позволяет понять, насколько расчетливо использование ужасных нарративов в политическом дискурсе. Вероятно, компания Participant Me- dia, более известная своими документальными фильмами, в том числе фильмом Эла Гора "Неприемлемая истина", увидела в фильме Ромеро 1973 года потенциал, соответствующий ее социально-политическим взглядам (см. Андерсон).

Действие римейка происходит в Огден Марш, сельской общине в Айове, и сосредоточено на городском шерифе Дэвиде и его жене Джуди, которая служит городским врачом. Оба они замечают, что среди горожан участились случаи необычного поведения,

Расследуя обнаружение мертвого тела в лесу, Дэвид выясняет, что в близлежащую реку упал военный самолет. Он приходит к выводу, что груз самолета мог загрязнить водопровод, и отключает его, но, не зная Дэвида, армия уже ввела карантин. Телефонная и интернет-связь прерывается, а насилие среди горожан нарастает. Прежде чем Дэвид и Джуди успевают покинуть город, их хватают солдаты и без лишних объяснений привозят в наспех сооруженный лагерь для заключенных. Там их разлучают, так как у Джуди обнаруживают инфекцию. Дэвида отправляют в эвакуацию, но когда начинаются беспорядки, он возвращается, чтобы спасти Джуди, когда армия покидает лагерь.

После стремительного провала попытки сдерживания Дэвид и Джуди вместе с помощником Дэвида Рассом и медсестрой Джуди Беккой снова пытаются покинуть опустошенный город, уклоняясь как от враждебной армии, так и от зараженных "сумасшедших". Обе группы нападают без разбора, например, когда банда сумасшедших убивает Бекку или когда вертолет уничтожает машину группы. Природа заражения и цели армии остаются неясными, пока захваченный офицер разведки не дает краткое резюме: в самолете, направлявшемся на утилизацию, находилось биологическое оружие, и теперь армия пытается любыми способами не допустить его распространения. Расс, тоже страдающий от заразы, убивает офицера и, осознав свою неполноценность, жертвует собой на армейском блокпосту, чтобы дать возможность Дэвиду и Джуди проскочить мимо. На стоянке грузовиков Дэвид и Джуди находят свидетельства массовой казни, устроенной армией, и, пережив очередное нападение сумасшедших, захватывают грузовик и покидают район, пока он не был уничтожен ядерным взрывом. Когда они пешком направляются в Сидар-Рапидс, штат Айова, на экране появляется текст, сообщающий зрителям, что протокол сдерживания все еще продолжается и что военные приступят к Сидар-Рапидсу следующими. Во время финальных титров в коротком выпуске новостей сообщается, что разрушение Огден Марш было скрыто и что зараза продолжает распространяться.

Самые основные сюжетные моменты оригинального фильма остались неизменными: в результате авиакатастрофы на сельскую общину обрушивается биологическое оружие, превращающее ее жителей в безумцев. В то время как армия не справляется с задачей сдерживания, группа горожан вокруг главной пары пытается спастись. Биополитический аспект повествования по-прежнему присутствует в попытках управления населением и последующем столкновении политической власти и индивидуальной жизни. Самое заметное изменение в ремейке - смена перспективы. Вместо того чтобы исследовать катаклизм и сдерживание с трех разных точек зрения (горожан, армии и высшего руководства), в ремейке внимание сосредоточено исключительно на первой группе, а мотивы армии, не говоря уже о политическом руководстве, остаются почти полностью неизвестными. Это делает сюжет гораздо более простым, поскольку два главных героя и два персонажа второго плана проходят путь от одного опасного для жизни препятствия к следующему. Учитывая такую структуру, а также увеличение количества напряженных сцен побега и графического насилия, можно с уверенностью отнести фильм "Безумцы" (2010) к жанру ужасов. Этот переход к более эффективному фильму ужасов также значительно меняет динамику чудовищности и нормальности по сравнению с фильмом 1973 года, как будет показано в следующем разделе.

Армия как

чудовище

Как уже говорилось в предыдущем разделе, фильм "Безумцы" (1973) характеризуется полным провалом коммуникации на всех уровнях, как между отдельными людьми, так и между учреждениями. Сужение перспективы в ремейке придает этой фундаментальной проблеме иной поворот: вместо внутренней неэффективности военных структур здесь показана борьба отдельных людей с безликой, некоммуникабельной оппозицией. Первые намеки на присутствие военных полностью обезличены. Вид со спутника - первый и последний признак их участия в фильме. На улице появляется заметный черный внедорожник, который исчезает с визгом шин при приближении. Большинство солдат одеты в снаряжение NBC, то есть противогазы и защитные костюмы, не оставляя человеческого лица, которому можно было бы сопереживать. Общение сводится к лающим приказам "продолжать движение"; на вопросы Дэйва или Джу-ди никто не отвечает.

На протяжении всего фильма появляются только два контраргумента против безликого авторитета. Одного солдата разоблачают под дулом пистолета, и он объясняет, что выполняет приказ. Он выглядит испуганным молодым человеком, который так же невежественен, как и население. Он знает только, что произошла "какая-то авария", и говорит, что его отряд понял, где находится, только прочитав дорожные знаки. В конце концов, офицер разведки в фуражке предоставляет полную информацию, рассказывая, что вирус под кодовым названием "Трикси" заблудился по пути на завод по утилизации. Тем не менее, он совершенно неапологетичен: "Он был разработан для дестабилизации населения, в данном случае неправильного. Послушай, парень, мы потеряли самолет. Что ты хочешь от меня услышать?" Он настаивает на том, что пришел помочь, но прежде чем это утверждение удается проверить, его убивает все более неуравновешенный Рассел. Офицер разведки появляется на экране всего на минуту и является самым близким аналогом Пекема и Уоттса в ремейке. Несмотря на краткость, это появление является ключевым для определения отношения к армии и ее роли в фильме.

По словам офицера, зараза Трикси была разработана как оружие для дестабилизации населения, и это открытие возмущает группу и Джуди как медицинского работника в частности. Это наводит на мысль о существовании военного или, скорее, военно-научного комплекса, который заинтересован или, по крайней мере, когда-то был заинтересован в том, чтобы вызывать именно такие массовые насилия и убийства, как в городке Огден Марш пострадали до сих пор. С какой целью - остается только гадать, но сама идея наводит на мысль о руководстве, которое либо соглашается, либо желает массовых жертв среди гражданского населения. Учитывая, что Trixie была на пути к сжиганию, доктрина, лежащая в основе Trixie, могла измениться, но ее случайное распространение демонстрирует, что даже отмененные взгляды продолжают наносить вред в настоящем. Даже если предположить, что нынешнее военное руководство избавилось от Трикси по этическим соображениям, массовые казни горожан вне зависимости от заражения все равно свидетельствуют о недостаточной заботе о гражданском населении. Создание вируса, изменяющего поведение, может быть, и относится к жанру фэнтези, но фильм "Безумцы" (2010), как и его предшественник, предполагает, что в обычных обстоятельствах армия США была бы достаточно безжалостной и невежественной, чтобы расправиться с американскими гражданами.

За пределами этой небольшой части, усилия военных и процесс принятия решений остаются совершенно непонятными. Единственная связь между военными и гражданскими - это приказ продолжать движение. В фильме 1973 года военные устроили форменное отключение электричества; в ремейке это отключение коснулось и зрителей. В первом фильме военные являются разрушительной силой благодаря недостаткам собственной организации и руководства. Это не столько злой умысел, сколько некомпетентность, растерянность и пренебрежение страданиями мирных жителей в угоду более масштабным задачам безопасности и имиджа. Военные в версии 2010 года - это разрушительная сила, а также совершенно непонятная и непостижимая. Зрителю не дано понять, как мы прошли путь от авиакатастрофы до карантина и сброса ядерного оружия на американскую землю. Самое показательное изображение - далекий, механический вид со спутника. В ремейке это перспектива военного ведомства. Возможно, это более компетентная сила, чем в фильме Ромеро, но в ней явно меньше человеческого. По этому поводу Андерсон цитирует режиссера Брека Айснера:

"В фильме Ромеро, - говорит г-н Айснер, - точка зрения раздвоена: военные и горожане. В нашей версии военные по-прежнему представляют собой силу, но история рассказывается не с их точки зрения". Что, по его словам, пугает больше. "У вас или у меня нет преимущества знать ход мыслей военных. Если дать зрителям точку зрения военных, это ослабит воздействие фильма и, в некотором смысле, ослабит его смысл". (Андерсон)

Эйснер может быть прав, если мы сосредоточимся на "воздействии" как на создании саспенса и тайны. Неизвестный, невидимый враг может вызвать большее напряжение, чем тот, чьи мотивы и движения известны и понятны в любой момент. Такие приемы затушевывания используются при создании и изображении монстров, и, применяя их к военным, они выполняют функцию монстра в повествовании фильма "Безумцы" (2010). Если нас интересует "воздействие" или "послание" фильма 1973 о недостатках институтов, однако, очевидно, что откомандированный военный не сможет дать столько понимания.

Является ли армия чудовищной в фильме "Безумцы" (2010)? Проблема с этим решением, независимо от того, изображена ли армия как благонамеренная, но несовершенная и перенапряженная, или же она просто бессердечна как организация, заключается в том, что фильм предлагает очень мало информации о ее внутренней работе. В фильме Ромеро 1973 года показано, где именно происходят ошибки в борьбе со вспышкой, причем на всех уровнях. Полковник Пекем движим искренним желанием защитить мирных жителей и испытывает серьезные сомнения по поводу своей миссии, но выполнение его функций в системе путем выполнения приказов неизбежно приводит к неудачам с огромными человеческими жертвами. Армия в фильме 1973 года, пожалуй, чудовищна в своей некомпетентности, недальновидности и приверженности пагубным структурам и процедурам, если только человеческие промахи можно считать чудовищными.

Ремейк, однако, предлагает зрителю лишь ту же ограниченную информацию, которую получают главные герои. Это и следы зверств, и безапелляционный офицер разведки, и одинокий рядовой, придающий человеческое лицо безликой в остальном военной машине. Отождествление чудовищности и нормальности в фильме 1973 года было нарушено постоянным размыванием этих различий, однако в ремейке действующие лица и понятия достаточно разделены. По сравнению с фильмом 1973 года, военные кажутся более могущественными и всезнающими, о чем свидетельствуют полное отключение связи и спутниковое наблюдение, способное засечь двух людей, идущих по полю в финальной сцене. Кроме того, они кажутся более слаженными и дисциплинированными, если судить по тому немногому, что показано в фильме. Например, здесь нет сцен внутренних разногласий или мародерства. Безымянный рядовой выполняет свой долг, даже находясь в полном неведении, и помогает Дэвиду только под честное слово.

Хотя ремейк, очевидно, создавался с учетом определенной политической позиции, он довольно неохотно вставляет прямые ссылки на текущие войны или политику безопасности США. Если первый фильм изобиловал образами и риторикой, связанными с войной во Вьетнаме, то в ремейке нет ни единого упоминания о терроризме или национальной безопасности. Никто из героев не рассказывает о своем опыте в Ираке или Афганистане, а недолговечный тюремный лагерь никогда не сравнивается с GTMO в Гуантанамо или другими печально известными военными тюрьмами в диалоге; на самом деле, персонажи очень мало говорят о вещах более серьезных, чем их непосредственные проблемы выживания. Если в фильме 1973 года герои громко задавались вопросом, находятся ли они на войне, или объясняли свое отношение к армии, то в ремейке актеры ограничиваются вопросом "кто эти ублюдки?". Даже открытие Джуди, что "они истребляли всех, а не только больных", приводит лишь к спору о шансах на выживание и подтверждению отношений главной пары. Учитывая политическое сознание первоисточника, и обилие современной критики соответствующей политики безопасности, ремейк выглядит странно сдержанным и даже реакционным.

Вместо этого можно провести лишь более общие сравнения: авиаудар по автомобилю может напомнить об атаках беспилотников на предполагаемых лидеров террористов, импровизированный тюремный лагерь под открытым небом может напомнить о тюрьме GTMO, а спутниковые снимки и ночные рейды армии на дома мирных жителей напоминают о военных действиях США в Ираке и Афганистане. Даже без прямых отсылок к оригиналу, изображение армии в фильме "Безумцы" (2010), естественно, опирается на медиа-образы, которые были вездесущи на протяжении 2000-х годов, и любое прочтение фильма также определяется широко освещаемыми действиями американских войск в течение последнего десятилетия. В целом, действия армии в фильме сводятся к следующему: она терпит неудачу в борьбе с повстанцами, и, не извлекши из этого урока, ее разрушительная политика сдерживания направлена на следующий большой американский город.

В итоге, даже не вникая в организацию армии и процесс принятия решений, можно сделать вывод, что критика в самых общих чертах остается такой же, как и почти четыре десятилетия назад: пытаясь решить проблему, которую сами же и создали, военные принесут больше вреда, чем пользы. Однако в своих мерах они гораздо радикальнее. Угроза ядерной бомбардировки, которая постоянно висела над фильмом 1973 года, в ремейке наконец реализована, завершая фильм апокалиптическим образом, и, как и все действия военных, это происходит без предупреждения местных жителей. Фильм "Безумцы" 2010 года, возможно, не дает представления о работе правительства и военных, но он ожидает от них самого худшего.

Чудовище

безумцев

Прогрессирование симптомов заражения в фильме "Безумцы" (2010) довольно простое. Сначала инфицированные выглядят рассеянными и отрешенными, а затем становятся все более жестокими. Неизменно сумасшедшие превращаются в психопатов-убийц, которые либо не хотят, либо не могут общаться со своими жертвами. Это превращение можно проследить на теле зараженного: кровотечение из носа сигнализирует о начале трансформации, которая переходит в бледность и завершается чудовищными выпуклыми венами и заметным обесцвечиванием глаз. На последней стадии инфицированные выглядят явно нечеловечески и почти не отличаются от немертвых зомби из современных жанровых фильмов. Их неумолимая агрессия и отсутствие речи, за исключением диких криков, также соответствуют этому типу, а нападение безумцев на автомойке происходит примерно так же, как и аналогичные сцены в "Рассвете мертвецов" (2004).

Однако не все безумцы сходят с ума. Вдова фермера Дэвида, которого он застрелил в целях самообороны, появляется в его доме вместе с сыном, чтобы отомстить. Несмотря на свой гротескный вид, она вполне способна донести свои намерения до сына: "Это пистолет, из которого убили твоего отца". Они также способны подчинить Джуди и связать ее, устроив засаду для Дэвида, а мать отвечает на оскорбления Дэвида. Это говорит о том, что сумасшедшие все еще обладают некоторой человеческой способностью к рассуждению, по крайней мере, на определенных стадиях заражения. В целом, в изображении сумасшедших использована смесь устоявшихся типов монстров из фильмов ужасов, в частности зомби и психованных деревенщин, которые в просторечии называются hillbilly hor- ror и описываются Кловером как "urbanoia" (124; см. главу 7).

В соответствии с оригинальным фильмом и типичными для ужастиков сюжетами, в которых чудовищная болезнь является заразной, прогресс инфекции демонстрирует один из персонажей. Помощник Дэвида Рассел демонстрирует скатывание к бессердечному насилию, сменяющееся эпизодическими моментами ясности. Яростно преданный Дэвиду, он отворачивается от него только тогда, когда чувствует, что его усилия не оценены по достоинству, и берет на себя управление группой. После того как его разоружили, он осознает безнадежность своего положения и, решив не допустить новых смертей, идет на армейский блокпост с пустым пистолетом, чтобы погибнуть самому.

В фильме 1973 года зараза вызывала крайнее преувеличение патологических тенденций, уже присутствовавших в жертвах и их социальных ролях. То же самое, похоже, относится, по крайней мере, к некоторым сумасшедшим в ремейке, которые все еще действуют в напряжении глубинных проблем и конфликтов, как не в себе. В приведенном выше примере мать выплескивает свое разочарование из-за смерти мужа. Точно так же группа браконьеров прибегает к убийству людей, обращаясь с ними так же, как с промысловыми животными. Но в отличие от фильма 1973 года, в ремейке показаны только безумцы-убийцы. Здесь нет аналога забывчивого любопытства Кэти, или женщины, подметающей поля метлой, или даже чисто саморазрушительного здравомыслия, как у самосожжения священника. Зараза не усиливает целый ряд моделей поведения до крайности, а превращает каждого в убийцу. Это умаляет значение, которое Уильямс придает оригиналу и его демонтажу конкретных ролей и институтов, поскольку, похоже, нет никакой разницы в том, каковы были прежние роли, пол и проблемы сумасшедших.

Как и в случае с чудовищным поведением, в ремейке меньше двусмысленности и больше эффекта, когда речь идет о внешности. Здесь есть четкие знаки и четкие категории. Если в первом фильме различия между группами постоянно размывались, то в ремейке с такой двусмысленностью можно справиться уже в первой части. Симптомы Рассела поначалу малозаметны, а армейский метод поиска зараженных дает ложный результат на Джуди. Однако по мере развития сюжета двусмысленность уступает место определенности, поскольку один лишь взгляд подтверждает статус человека. Угроза со стороны сумасшедших становится гораздо более очевидной, что, в свою очередь, делает чрезмерные действия армии более оправданными: они могли совершить зверства, но сделали это перед лицом реальной угрозы. Таким образом, хотя фильм "Безумцы" (2010), казалось бы, не одобряет методы армии, он создает сценарий, в котором эти методы могут быть вполне адекватными.

Heartland: Маленький

город

Как и в любом ужастике, в фильме "Безумцы" (2010) чудовищность противопоставляется нормальности. В начальном монтаже Огден Марш показан как типичный американский городок: сначала город пуст и опустошен, а затем в кадре мелькают поля, занятые тракторами, машина шерифа на пустом шоссе, главная улица города с матерью и ее детьми, еще одна пара детей на велосипедах и продавец магазина, подметающий тротуар, а в это время звучит песня "We'll Meet Again" в исполнении Джонни Кэша. Это всего лишь короткая сцена, но она подчеркивает простор полей и небольшой размер городка. Главная улица обрамлена американским флагом и баннером, приветствующим местную бейсбольную команду, а сетевых магазинов и крупной рекламы не видно. Семья и чистота контрастируют с грядущими разрушениями, а выбор песни, возможно, неоднозначен, но выражает своеобразный деревенский колорит.

Семья, как и все институты, в фильме 1973 года была нестабильной и часто становилась местом насилия. В финале первого фильма Дэвид оказывается беспомощным, когда его беременную жену Джуди убивают, оставляя его сломленным человеком. Ремейк в этом отношении менее пессимистичен. Возможно, он подтверждает ценность нуклеарной семьи, поскольку Дэвид и Джуди из фильма 2010 года выживают и, по крайней мере, имеют возможность жить одной семьей. На протяжении всех ужасов своего побега они остаются единым целым, поддерживая друг друга как эмоционально, так и профессионально. Примечательно, что в финале "Безумцев" (2010) личная трагедия, смерть Джуди и ее нерожденного ребенка, заменена на массовую трагедию, уничтожение Огден Марш и всех возможных выживших. В более провокационных выражениях ремейк не стесняется сбрасывать на город ядерную бомбу, но не решается тронуть ядерную семью.

Когда речь заходит о населении Огден Марш, ремейк также менее критичен. Дэвид не делает пренебрежительных замечаний о деревенщине, а самым близким примером стереотипов о деревенщине является группа охотников, которые выходят на охоту даже после того, как сезон охоты закончился. Хотя они оправдываются и стонут по поводу изъятия у них ружей, они сохраняют уважение к Дэвиду как представителю закона. Позже в фильме охотники вновь появляются как сумасшедшие из позднего штата, которых едва можно узнать в людях и которые убивают людей. Учитывая их поведение и полное отсутствие общения, они явно отличаются от себя прежних, и их трудно воспринимать как комментарий к сельскому населению. В качестве контрпримера можно привести мать, желающую отомстить за мужа, которая действует в продолжение чувств, высказанных ранее в фильме, но опять же, видимая физическая трансформация указывает на четкое отличие от обычного человеческого населения. И хотя оба примера выглядят чудовищными деревенщинами, они не подтверждают тезис фильма 1973 года о том, что американское сельское население, как и военные и правительство, уже опасно безумно.

В "Безумцах" (2010) есть конфликт местных и федеральных властей, но лишь постольку, поскольку местные власти полностью игнорируются вместе с остальным населением. Фильм 1973 года демонстрировал сотрудничество с местными властями, правоохранительными органами и медиками до тех пор, пока оно не разрушилось, в то время как армия в ремейке не делает никаких попыток. В этом контексте стоит отметить, что главная пара, Дэвид и Джуди, представляет власть, причем в большей степени, чем их предшественники в фильме 1973 года. Дэвид из фильма 1973 года - пожарный, не занимающий руководящей должности, а Джуди работает медсестрой. Их коллеги в фильме 2010 года поднимаются по карьерной лестнице, становясь шерифом и врачом соответственно. Хотя это ставит их выше большинства горожан в плане авторитета и способностей, они все равно представляются как обычные жители маленького городка, а не эксперты. По словам Янковича, в ряде фильмов о монстрах 1950-х годов эксперты вызывают недоверие как реакция на социальные изменения в послевоенную эпоху (26). Некоторые следы этого мотива все еще можно найти в современных хоррор-повествованиях, особенно когда они переделывают более ранние фильмы, работая как палимпсест. Однако, хотя Дэвида и Джуди из фильма 2010 года можно было бы отнести к экспертам, они представлены как нечто отдельное от представителей невидимого правительственного военно-научного аппарата, ответственного как за вспышку заболевания, так и за столь же разрушительную реакцию.

В целом ремейк "Безумцев" выглядит более радикальным с точки зрения непосредственного ужаса, но менее радикальным с точки зрения политики. Не все так прогнило, как в первом фильме. Не весь мир сошел с ума, но военная машина может быть. Фильм 1973 года был вопиющим в своих политических комментариях, но при этом тонким в изображении чудовищности и нормальности. Фильм 2010 года неохотно дает комментарии, но откровенен, когда речь заходит о монстрах. Радикальное качество первого фильма, которое так ценил Вуд, отсутствует - то ли это побочный эффект перестройки в сторону экономного, эффективного фильма ужасов, то ли результат более консервативной киноиндустрии. Учитывая некоторые другие примеры, приведенные в данном исследовании, это не должно удивлять; однако это ставит под сомнение миссию продюсеров.

6.Потербительский зомби-апокалипсис

Далеко не локальное вторжение монстров в мирное обычное пространство, обе версии "Рассвета мертвецов" представляют собой апокалиптический сценарий, в котором массовая вспышка зомби, скорее всего, означает конец человечества. По отдельности ходячие мертвецы могут быть не столь впечатляющими, как другие монстры ужасов, но в виде постоянно растущей массы они не только угрожают, но и уничтожают цивилизацию на глобальном уровне. Хотя масштаб фильмов "Рассвет мертвецов" амбициозен, в центре повествования - борьба горстки выживших, укрывшихся в торговом центре. Каждая итерация приобретает свой тон, и если в знаменитом фильме 1978 года незадачливые зомби и люди сатирически изображены как одержимые, то в версии 2004 года от социальных комментариев отказались в пользу стремительной, жестокой борьбы за выживание.

Рассвет мертвецов

(1978)

После ряда менее успешных проектов Джордж Ромеро вернулся к жанру, с которого началась его режиссерская карьера, сняв фильм "Рассвет мертвецов" (1978). Фильм снова был снят на довольно низкий бюджет и выпущен без поддержки крупных киностудий. Тем не менее, он завоевал значительный успех у критиков и коммерсантов, став одним из самых прибыльных независимых фильмов того времени (Gagne 83, J. Russell 95). Быстро завоевав культовый статус, фильм стал хрестоматийной работой для жанра зомби-фильмов. Благодаря усилиям специалиста по спецэффектам Тома Савини, фильм установил новые стандарты в плане брызг, откровенного и чрезмерного изображения насилия, которое, как ни странно, усиливало сатирический тон сценария. С годами комбинация жестокости и социальной критики вызвала значительный академический интерес. Рассвет мертвецов" (1978) стал предметом многочисленных научных статей, а также основой для книг, посвященных творчеству Ромеро и жанру зомби в целом. С начала 2000-х годов возрождается производство фильмов, а вместе с ним и академический интерес. На фоне этой активности "Рассвет мертвецов" (1978) вновь становится ключевым произведением в жанровом каноне и отправной точкой для различных критических прочтений жанра.

В начале фильма "Рассвет мертвецов" (1978) кажется, что Соединенные Штаты уже некоторое время разрушаются под воздействием эпидемии зомби. В то время как студия филадельфийского телеканала погружается в хаос, девушка Фрэн пытается изменить ситуацию, но затем бросает свой пост и сбегает со своим партнером, пилотом вертолета Стивеном. Тем временем неудачный рейд на многоквартирный дом приводит к многочисленным жертвам, поскольку полицейские открывают огонь как по жителям, так и по зомби. Офицеры спецназа Роджер и Питер, разочарованные пережитым, уходят из полиции и присоединяются к Стивену и Фрэн. Четверо покидают город на вертолете и после рискованной дозаправки решают приземлиться в торговом центре, чтобы пополнить запасы провизии. Несмотря на то, что торговый центр заполонили зомби, магазины целы и хорошо снабжены, и мужчины решают остаться, несмотря на протесты Фрэн. Фрэн рассказывает, что она беременна, но настаивает на том, чтобы быть полноправным членом организации.

Группа разрабатывает план по закрытию и охране торгового центра, используя грузовики, чтобы заблокировать двери, а затем уничтожить оставшихся внутри зомби. План удается, и группа овладевает торговым центром, но излишняя самоуверенность Роджера приводит к тому, что его кусает зомби. В то время как группа теперь может наслаждаться роскошью торгового центра, состояние Роджера постепенно ухудшается, и, когда он умирает и воскресает в виде зомби, Питер стреляет в него. В течение последующих месяцев трое оставшихся в живых людей комфортно живут в торговом центре, но при этом все больше скучают по нему и друг другу. Их привычный уклад жизни нарушается, когда появляется банда мародеров и врывается в торговый центр. Стивен и Питер решают защищать здание, и в ходе завязавшейся битвы зомби врываются в торговый центр и уничтожают мародеров. Стивен погибает и превращается в зомби, после чего ведет немертвых в убежище выживших людей. Питер подумывает о самоубийстве, но решает присоединиться к Фрэн в вертолете и отправиться навстречу неопределенному будущему, в то время как зомби снова бродят по торговому центру.

Фильм "Рассвет мертвецов" (1978) входит в цикл фильмов, и, поскольку рассвет следует за ночью, его название наводит на мысль о продолжении предыдущего фильма Ромеро "Ночь живых мертвецов" (1968). Однако между двумя фильмами нет преемственности повествования, поскольку в "Ночи" зомби-угроза была окончательно ликвидирована, а в "Рассвете" она, очевидно, продолжается и уже не остановить. Ни персонажи, ни события "Ночи" не упоминаются, поэтому "Рассвет" не может быть сиквелом в строгом смысле этого слова. Напротив, фильм воспринимается как размывающий границы между жанром, сиквелом и ремейком (Verevis, "Re- Defining" 17). Для некоторых "Рассвет" считается прямым ремейком "Ночи" (см. Loudermilk 84, Wood 114), поскольку его основной сценарий - группа выживших.

Осажденный зомби - возможно, идентичен. Такое прочтение, однако, основано на довольно широком понимании термина "ремейк", который опять же перетекает в то, что более условно можно назвать (суб)жанром. Оно требует, чтобы ключевым признаком ремейка было существенное ядро истории, само по себе уникальное и оригинальное. Учитывая сложную паутину интертекстуальных связей, из которых возникают культурные продукты, и, в частности, повторяющуюся природу таких популярных жанров, как ужасы, это понятие становится довольно проблематичным. Если достаточно сильно сжать сюжет "Рассвета", он может фактически совпасть с "Ночью" или любым другим фильмом Ромеро о зомби (Verevis, "Redefining" 17), но при такой степени абстракции можно найти несколько общих сюжетов. Являясь вариацией на тему, а не новой версией того же фильма, "Рассвет мертвецов" (1978) не соответствует узкому определению ремейка, используемому в данном исследовании. Он также не является "обычным" или прямым сиквелом, а представляет собой "сериализацию", развивающую несколько идей Ромеро, включая сознание зомби и политические комментарии (Verevis, "Redefining" 18-21).

Помимо связи с предыдущим фильмом Ромеро о зомби, между "Рассветом мертвецов" (1978) и "Безумцами" (1973) существует определенное тематическое совпадение. Хотя "Рассвет" не является аллегорией войны во Вьетнаме, как "Безумцы" (1973), война и дискурсы, связанные с ней, все же присутствуют в фильме. Полицейский рейд в начале фильма - это небольшое повторение катастрофических военных действий из "Безумцев" (1973), когда правоохранительные органы и Национальная гвардия проводят политику, которая приносит местному населению больше вреда, чем пользы. Уильямс считает, что образы фильма отражают войну, в частности, заметную роль вертолетов и военного оружия (Williams, Hearths 149). Тем не менее война, остававшаяся актуальной в 1973 году, в 1978 году отходит на второй план, исчезая по ходу повествования за отвлекающими факторами потребительской культуры. Еще одна связь с Вьетнамской войной часто прослеживается на экстратекстуальном уровне - между опытом Савини в качестве боевого фотографа во Вьетнаме и впечатляющими ранениями и ампутациями, которые он смоделировал для фильма. Таким образом, через художника по спецэффектам вьетнамская война возвращается в фильм, и Бишоп повторяет мнение Скала, что "Рассвет мертвецов" (1978) - это "кинематографическая версия посттравматического стрессового синдрома" (Bishop, American 137).

В то время как развитие потребительской культуры и война во Вьетнаме являются главными ориентирами для исторического прочтения, некоторые критики также проводят связь с другими событиями. Например, Рассел цитирует Стивена Кинга, утверждая, что "Рассвет мертвецов" (1978) запечатлел "чувство упадка и энтропии", охватившее американскую культуру в конце 1970-х годов, причем ссылки были самыми разными: нефтяной кризис и ядерная катастрофа на острове Три-Майл (J. Russell 94). Хотя эти связи между ними довольно слабые,¹ общая идея совпадает с намерением Ромеро сделать "по одному такому фильму [о зомби] для каждого десятилетия и попытаться отразить отношение времени" (цитируется по Verevis, "Redefining" 21).

На фоне общего кризиса, разворачивающегося в фильме "Рассвет мертвецов" (1978), институты американского общества распадаются, а начальные сцены в Питтсбурге служат демонстрацией полного провала как новостных СМИ, так и государственных властей (ср. Bishop, American 141). Во-первых, в телестудии шумно и хаотично, съемочная группа громко комментирует интервью в прямом эфире. Интервьюер и съемочная группа враждебно относятся к гостю, который выступает в роли эксперта по проблеме зомби. Тем временем станция продолжает передавать устаревшую информацию, которая угрожает жизни беженцев, потому что боится, что рейтинги упадут, если они прекратят передачу. Ни интервью, ни объявления не передают полезной информации, а приоритеты станции абсурдно не соответствуют сложившейся чрезвычайной ситуации. Подобная картина повторяется и позже, когда единственная оставшаяся телевизионная передача оказывается спором того же интервьюера с ученым, снова без прогресса и консенсуса. В обоих интервью опрашиваемые эксперты взывают к разуму как единственному способу разрешения кризиса, но их последовательно заглушают. Таким образом, средства массовой информации, представленные телевидением, производят только шум, но не сигнал.

Далее, реакция государственных органов, представленных полицией и подразделениями Национальной гвардии, оказывается столь же неудачной. Налет на жилищный проект проходит хаотично, без эффективной командной структуры и с более непосредственными летальными последствиями. Когда один из офицеров спецназа после расистских высказываний переходит к стрельбе, его подразделение оказывается неспособным остановить его, пока Питер не открывает огонь по своему товарищу. Питеру приходится нарушить правила своего учреждения - полиции - из-за ее систематической неспособности контролировать собственный персонал и предотвращать гибель гражданских лиц. Весь рейд проходит с сомнительным успехом, поскольку жителям удается держать своих зомби под контролем, пока полиция не врывается и не освобождает их. Если учесть, что полиции приходится пробиваться через группу сопротивляющихся жителей и последующее буйство одного человека, становится ясно, что власти и их стратегия агрессии и эскалации. Они несут гораздо больший ущерб, чем предполагаемые монстры сцены.²

Рассел утверждает, что выстрел в голову "символизирует все, что не так с реакцией властей на кризис" (J. Russell 93), поскольку он устраняет рациональное и поощряет тело взять верх. И бездумная жестокая облава, в ходе которой (образно) безголовые полицейские расстреливают головы как людей, так и зомби, и бессмысленные телеинтервью свидетельствуют о том, что Рассел называет "апокалипсисом разума" (93). Это состояние приводит к саморазрушению не только институтов, но и отдельных людей, что демонстрируют смерти Роджера и Стивена, которых можно было избежать (см. Дж. Рассел 93). Однако, хотя "Рассвет мертвецов" (1978) выступает против физического и эмоционального начала, он не одобряет научную рациональность. Суть аргумента доктора Рауша заключается в том, что мы должны адаптироваться к меняющимся обстоятельствам, не цепляясь за устаревшие предубеждения - ключевая тема произведений Ромеро, которая также будет повторяться далее в этой главе.

Этот рейд не только демонстрирует черствую некомпетентность властей, но и нагнетает расовую напряженность, ведь жители здания - в основном афроамериканцы. Еще до появления первого зомби в фильме появляются кадры полицейской облавы на афроамериканцев. Уоллер придает своему прочтению торическое измерение, называя облаву "перестрелкой, напоминающей городские беспорядки 1960-х годов" (Waller 299). Примечательно, что первым шоковым эффектом фильма становится голова афроамериканского жильца, взрывающаяся от выстрела, что приравнивает полицию к крайней степени насилия, обычно зарезервированной для столкновений между монстрами и людьми. По крайней мере, до тех пор, пока зомби не вступают в и без того катастрофическую сцену, именно полиция, или, по крайней мере, психопат-расист, играет роль монстра, насильственно вторгаясь в нормальную жизнь жильцов.

Харпер делает особый акцент на "сцене со спецназом", которая якобы "почти не упоминается в академических анализах". Он утверждает, что эта сцена "обеспечивает интерпретационный контекст для остальной части фильма" и, более того, "приглашает зрителей рассматривать зомби как состояние, связанное как с расовым угнетением, так и с социальным отторжением, и, следовательно, санкционирует социально-политические интерпретации фильма в целом" (Harper). Хотя, казалось бы, такие интерпретации не требуют санкции, Харпер, безусловно, прав в том, что "Рассвет мертвецов" (1978) вводит своих монстров в заряженный социально-политический контекст и упреждает более прямое позиционирование в качестве абсолютных Других. Хотя расизм подразумевается как тема текста, особенно в случае с афроамериканцем Питером, противостоящим убитому спецназовцу, он служит лишь отправной точкой и больше не появляется - явно, то есть потому, что зомби теперь позиционируются для прочтения в кон-текстах, по словам Харпера, расового угнетения и социального отторжения.

Начальные сцены задают настроение и устанавливают то, что Вуд называет предпосылкой "Рассвета мертвецов" (1978), - что "социальный порядок... не может быть восстановлен" (118).³ Последняя сцена в Филадельфии документирует разрушение порядка, показывая полицейских, которые отказываются от своих обязанностей и уходят в самостоятельное плавание. За городом Национальная гвардия и местные "деревенщины" все еще не осознают безнадежности своей борьбы с зомби, и после этого лишь сокращающееся количество теле- и радиопередач поддерживает видимость нормальной жизни. Даже в самый разгар чрезвычайной ситуации правительство все еще погрязло в неэффективных ритуалах: в одной из радиопередач говорится о том, что президент представляет меры Конгрессу, о которых - что неудивительно - больше ничего не слышно. К числу разрушающихся институтов старого социального порядка относится и нуклеарная семья. Как замечает Вуд, семья "как ячейка общества больше не существует" и лишь позже "воссоздается в пародийном виде", когда раненого Роджера толкают в тележке, как ребенка, отправившегося за покупками (118).⁴ Вуд, которого всегда интересовали альтернативы репрессивному традиционному обществу, рассматривает апокалиптический сценарий как возможность: поскольку герои освобождены от ответственности перед ценностными структурами прошлого, "они потенциально свободные люди" (118). Это осознание выражено в фильме Питером: "Мы воры и плохие парни. Мы должны найти свой собственный путь". Тем не менее, до самого конца фильма Питера и остальных отвлекает от этой цели торговый центр и тот образ жизни, который он олицетворяет.

Потребление вещей и

людей

Хотя пребывание группы в торговом центре не было запланировано, хорошо укомплектованные и не поврежденные магазины быстро захватывают воображение всех троих мужчин. Кажется, что торговый центр оказывает почти одурманивающее действие, которое мешает рациональному мышлению. Когда Питер и Роджер оказываются запертыми в магазине зомби, вопрос о побеге отходит на второй план: "Какая к черту разница, давайте сначала пройдемся по магазинам!". В то время как Фрэн остается без оружия и едва выживает после встречи с зомби. Тем не менее Стивена почти не волнуют ее испытания: "Видели бы вы, сколько всего мы набрали!". Повсеместная иррациональность, наблюдаемая Расселом, усиливается в торговом центре, и мужчины становятся одержимы желанием обладать всеми "вещами", которые может предложить торговый центр (ср. Дж. Рассел 93). Фильм не оставляет сомнений в том, что большинство товаров, которые Питер, Стивен и Фрэн хранят в своем убежище, не имеют особого применения - от долларовых купюр до модной одежды. Однако мысль о том, что торговый центр может быть потерян бандой налетчиков, настолько поражает Стивена ("Это наше! Мы взяли это!"), что он начинает перестрелку, которая со временем уносит его жизнь.

Не только живых привлекает торговый центр: он оказывается столь же привлекательным для зомби, которые бродят по его залам или прижимаются к его дверям. Когда Фрэн задается вопросом, что влечет зомби в торговый центр, Стивен предполагает: "Какой-то инстинкт. Память о том, чем они занимались раньше. Это было важное место в их жизни". Таким образом, сила культуры потребления настолько велика, что выдерживает даже смерть. Не стоит и говорить о том, что зомби еще меньше нуждаются в товарах, найденных в магазинах. Один из повторяющихся зомби на протяжении всего фильма носит с собой винтовку, несмотря на то, что не может ею пользоваться, а в конце меняет ее на другую, которую вырывает у Питера. Зомби настолько увлечен своим новым приобретением, что не обращает внимания на Питера. Для остальных зомби, однако, желание потреблять теперь распространяется и на людей (Gagne 87), настолько, что Бишоп рассматривает людей как товар в "экономике зомби" (American Zombie Gothic 138).

Странная власть консьюмеризма - центральная тема фильма "Рассвет мертвецов" (1978). Как отмечает Бишоп, большинство исследований, посвященных "Рассвету мертвецов" (1978), "справедливо фокусируются на довольно открытой критике современной потребительской культуры" и простой метафоре фильма, согласно которой "американцы 1970-х годов - настоящие зомби, рабы хозяина консюмеризма" (American 130). Этот момент трудно не заметить, поскольку Ромеро создает образы зомби как гротескные пародии на обычных покупателей, которые бродят по торговому центру с пустыми лицами, а на заднем плане играет веселая легкая музыка (см. Уильямс, Найт 86). Рассел замечает, что для кого-то превращение зомби в покупателей может быть "слишком очевидным", но настаивает на том, что вопиющая метафора фильма соответствует его едва скрываемому отвращению к "мелкой, зомбированной пустоши, которой является Америка 1970-х" (Дж. Рассел 94).⁵ Шавиро придерживается равновесия и называет фильмы Ромеро одновременно "попсовыми левыми мультфильмами" и "сложными политическими аллегориями позднекапиталистической Америки" (82).

Сатира Ромеро на потребительство неизбежно формируется под влиянием исторического контекста, а выбор места действия подхватывает современную тенденцию в потребительских привычках. Торговые центры были изобретены в 1956 году, а в 1970-х годах их стало очень много ("Рождение, смерть и шопинг", 102-03). Харпер подчеркивает относительную новизну обстановки торгового центра в то время (Harper), а Гагне определяет замысел как специфический, поскольку в сценарии Ромеро "торговый центр описывается как настоящий храм материалистического поколения "я" семидесятых" (87). Цитата Гагне из сценария усиливает значение торгового центра, сравнивая его с собором и археологическими раскопками, в ходе которых обнаруживаются "боги и обычаи ушедшей цивилизации" (87). Для Бишопа торговый центр функционирует как персонаж в "пьесе морали" (American 131), а также как готическая структура, "место жуткой мистики, саспенса, ужаса и, в конечном счете, смерти" (144). Более сосредоточившись на теме консьюмеризма, Харпер рассматривает "драматический потенциал" этого места как "потенциальное место сопротивления силам, регулирующим консьюмеризм" (Harper). Таким образом, торговый центр служит центральным символом культуры потребления, которая воспринимается как неустойчивая.

Позиция фильма кажется очевидной: Харпер считает "Рассвет мертвецов" (1978) "радикальным (т. е. оппозиционным) антиконсюмеристским текстом" (Harper). Для Бишопа "истинная проблема, заражающая человечество", - это парадигма "всепроникающего кон-сумеризма" (American 130), и он цитирует Маркса и Гегеля, утверждая, что персонажи теряют свою человечность, лишаясь производительного труда (130). Однако некоторые критики считают критику фильма более широкой. Для Рассела мишенью является не только кон-сумеризм, но и вся "постмодернистская капиталистическая культура" (J. Russell 94). Бирд оставляет в стороне очевидное и утверждает, что фильм "не осознает своего реального политического значения" (30). Опираясь на Фредрика Джеймсона, он утверждает, что "зомби - это фигура расширяющегося постфордистского андеркласса, пропущенная через буржуазный образ отвращения", "истерическая классовая фантазия" (30). Хотя зомби "де-субъективизированы" (30), они почти не отличаются от людей, когда речь идет о стремлении к потреблению. Неумелость зомби может быть комичной, но это "не сатира на бездумное потребительство" (Бирд, 30). Напротив, Бирд рассматривает их как комментарий к отказу масс от постмодернистского капитализма (31) в конкретный момент социально-экономической истории США.

Действительно, бездумные массы зомби поддаются любому прочтению. Для Харпера зомби функционируют как "люмпенпролетариат" и как символы угнетенной группы, с отсылкой к истокам мифа о зомби в рабстве (Харпер). Аналогичным образом Бишоп описывает зомби как "жалкие метафоры колониальных туземцев" во время завоевания главными героями торгового центра (Amer- ican 146). По мнению Вуда, зомби метафорически представляют "весь мертвый груз патриархального потребительского капитализма" (Wood 118), а Шавиро находит, что "жизнь-смерть зомби - это почти идеальная аллегория внутренней логики капитализма" и его режима эксплуатации, регламентации и стимуляции (Shaviro 83). Можно привести еще множество примеров, но уже сейчас должно быть очевидно, что зомби из "Рассвета мертвецов" (1978) имеют решающее значение для любого прочтения фильма. Поэтому необходимо подробнее рассмотреть этих монстров и их отношения с нор-мальностью.

"Они - это мы": Зомби и

люди

Зомби в фильме "Рассвет мертвецов" (1978) соответствуют типу монстров, заложенному Ромеро в "Ночи живых мертвецов" (1968), который значительно отошел от предыдущих кинематографических традиций зомби. Их (диегетические) ориентации никогда не объясняются, но их modus operandi довольно прост, как объясняется в начальных сценах фильма: "Каждый труп, который не был уничтожен, становится одним из них. Он встает и убивает! Люди, которых он убивает, встают и убивают!". Зом-би - это обычные люди, вернувшиеся из мертвых, не способные больше рассуждать и общаться, но наделенные прожорливым аппетитом к плоти живых. Нарушение табу на каннибализм - недвусмысленный признак чудовищности, как и нарушение границы между жизнью и смертью. Кроме того, что их укус заразен (что доказывает пример Роджера), они, кажется, не обладают никакими особыми или сверхъестественными способностями. На самом деле, зомби довольно безобидны, как и положено монстрам из фильмов ужасов. Большинство из них ограничиваются тем, что медленно передвигаются, а чтобы поймать добычу, им приходится полагаться на численность или грубую некомпетентность живых.

Зомби многочисленны и красочны более чем в одном смысле. Их мертвая кожа имеет странный голубоватый оттенок, и хотя некоторые зомби лишены человеческого облика из-за серьезных ран или признаков разложения, большинство зомби, обнаруженных в торговом центре, все же похожи на обычных людей (см. рис. 6). По мнению Шавиро, зомби выглядят наиболее человечными, когда выполняют свою роль покупателей (91). По полу и внешнему виду они представляют собой срез общества (ср. Уильямс, Найт 94), в их рядах даже есть зомби-невеста и зомби-монах Харе Кришна. Однако, несмотря на эти признаки различия, зомби "все действуют одинаково" (Шавиро 85). Тем не менее, для бездумной массы изображение или, скорее, оценка их чудовищности имеет удивительный диапазон, и Мьюир утверждает, что "зомби, одновременно смешные, печальные и отвратительные, никогда не получаются хуже, чем люди" (Horror 1970s, 595).

Во вступительном телеинтервью возникает дихотомия между зомби и людьми, между монстрами и нормой, которая лежит в основе политики властей по сдерживанию и истреблению. Это же противопоставление впоследствии повторяет и доктор Рауш, который убежден, что нежить нельзя считать людьми: "Эти существа - не что иное, как чистый, двигательный инстинкт. Нас не должно убаюкивать представление о том, что это члены нашей семьи или наши друзья. Это не так". Эти заявления сделаны с авторитетом научных экспертов и четко определяют зомби как нечеловеческого, чудовищного Другого, а конфликт между людьми и зомби - как экзистенциальный. Действительно, общение и умиротворение невозможны, и после того, как рейдеры отнеслись к ним как к безобидным, зомби в торговом центре вновь обращаются к людям, чтобы убивать и пожирать их в самых графически жестоких сценах фильма как напоминание об их чудовищности. Кроме того, резкие изображения поврежденных и разрушенных тел "заставляют нас потерять всякую веру в телесную целостность", и этот эффект только усиливается благодаря комедии, пронизывающей фильм (Дж. Рассел, 95). В то же время страх перед зомби - это скорее страх заражения, чем уничтожения (Шавиро, 97), поскольку потеря индивидуальности и человечности воспринимается персонажами как нечто более страшное.

Тем не менее, различие между людьми и зомби постепенно разрушается на протяжении всего фильма. Во время рейда в Филадельфию Питер переживает из-за того, что ему приходится расстреливать пассивных и беззащитных зомби, а позднее массовое убийство зомби в торговом центре представлено как резня (Waller 311). Когда Фрэн спрашивает о зомби, Питер прямо приравнивает эти две группы: "Они - это мы, вот и все". Это заявление разрушает выстроенную ранее оппозицию "мы против них".⁶ Монстры идентифицируются не как внешняя сила, вторгающаяся в нормальность, а как возникающая внутри этой самой нормальности, или, как выражается Шавиро, зомби не "представляют собой угрозу социальному порядку извне". Скорее, они резонируют с теми самыми процессами, которые производят и обеспечивают социальный порядок, и перестраивают их" (86). Зомби становятся чудовищными только благодаря чрезмерному усилению их одержимости потреблением, или, что еще менее благоприятно, они просто потребители, доведенные до логического конца, "тупик или нулевая степень" капиталистической логики (Шавиро 92-93). На самом деле их любовь к торговому центру можно рассматривать как попытку восстановить нормальность (Waller 306).

Прогрессирование бездумной одержимости в зомби также можно наблюдать на примере смертей и превращений Роджера и Стивена. Потеря Роджером контроля над своими фантазиями о власти приводит к его травме, последующей болезни, смерти и воскрешению. Аналогичным образом, слепая ярость Стивена на налетчиков приводит к тому, что он открывает огонь, а последующая битва приводит к его смерти и возвращению в виде зомби. Примечательно, что зомби Сте- фен затем возглавляет отряд, чтобы вернуть торговый центр нежити. Его верность живых может прекратиться, но его стремление стать владельцем торгового центра - нет. В каждом случае одержимость персонажа может и не быть непосредственной причиной его зомбификации (это было бы укусом зомби), но логическая преемственность очевидна. Падение в иррациональность и одержимость находит свое конечное следствие в превращении в зомби. Фильм не стремится дать научное объяснение состоянию зомби (рассуждения о возможном вирусе, подслушанные по радио, так ни к чему и не привели), сохраняя фокус на превращении человека в зомби, а не на фиксации причинно-следственной связи на биологическом процессе.

Более того, повороты повествования в последней четверти фильма продолжают разрушать дихотомию людей и зомби. С появлением налетчиков Вуд наблюдает ту же треугольную структуру (зомби/осажденные/банда), что и в "Ночи живых мертвецов" (1968) или "Безумцах" (1973) (118). На некоторое время зомби отходят на второй план, поскольку налетчики (люди) оказываются более серьезной, хотя и столь же непримиримой угрозой. Различия подрываются, и в итоге все группы оказываются "хищниками-потребителями" (118), которые убивают ради имущества без всякой оглядки.

Единственное исключение и тем самым альтернатива саморазрушительной одержимости устаревшими концепциями представлена единственным женским персонажем, Фрэн. С самого начала фильма, когда она понимает, что телевизионные рейтинги больше не имеют значения, и до ее сопротивления поселению в торговом центре, Фрэн - единственная выжившая, "живущая в будущем" (Bishop, American 162) и "единственный голос морали" (Waller 301). Таким образом, она подводит итог социальной критике фильма, отклоняя предложение Стивена о браке на том основании, что "это было бы не по-настоящему", и спрашивая: "Что мы с собой сделали?", когда пагубные последствия образа жизни в торговом центре становятся очевидными. Вуд оценивает Фрэн как прогрессивную, и хотя он признает, что иногда она ведет себя стереотипно по-женски, она также проявляет "настоящую самостоятельность" (Вуд, 120), о чем свидетельствует ее отказ играть в "приютскую мать" для мужчин. Шавиро, в свою очередь, считает Фрэн более активной и вовлеченной в процесс по мере развития фильма (87). Харпер, напротив, считает использование в фильме "классических образов женского ложного сознания" "проблематичным с точки зрения постмодернистского феминизма" (Харпер). В отличие от Вуда и Шавиро, он находит, что "острая феминистская героиня" становится более стереотипно женственной по мере развития фильма. Фрэн не только предается фантазиям о нарядах, но и остается полностью пассивной во время кульминационной битвы, а затем перекладывает принятие решений на Питера.

Однако, несмотря на эти недостатки, Фрэн демонстрирует потенциал, позволяющий выйти за рамки устаревшего прошлого и его привычек. Тот факт, что Ромеро выступает в роли голоса разума и прогресс женщины подкрепляет идею о том, что (само)разрушительные модели старого порядка связаны с патриархальными структурами.⁸ Паттерсон резюмирует это отношение более кратко; ссылаясь на Гранта, она отмечает, что Ромеро сопереживает женщинам, но пишет мужчин как идиотов (110). Аналогичный тезис можно сделать и в отношении расы, поскольку к Фрэн присоединяется афроамериканец Питер. В конце концов, Питер в начале фильма был представлен как фигура сопротивления безразличным расистским властям, которым он служил во время рейда. Его последний символический отказ от одержимости и насилия - оставление винтовки зомби - позволяет ему также двигаться дальше.

Финал, когда Фрэн и Питер уезжают без топлива и без определенного места назначения, примечателен своей амбивалентностью. По мнению Вуда, она открывает новые горизонты в жанре, поскольку не представляет собой ни "восстановления традиционного порядка", ни "выражения отчаяния" (121). Напротив, по мнению Вуда, "Рассвет" - это, возможно, первый фильм ужасов, который предполагает - пусть и очень осторожно - возможность выхода за пределы апокалипсиса" и перехода к новому социальному порядку (121). Развязка фильма открывает "мир возможностей" (Уоллер, 322), но в то же время отмечает реактивный, нерешительный характер критики капиталистического американского общества и всего, что с ним ассоциируется. Проблема четко обозначена, но фильм выдвигает лишь самые смутные идеи альтернатив. Вопрос о том, как будет выглядеть новое общество, остается без ответа (Уильямс, Найт, 97).

Как было показано в этой главе, фильм "Рассвет мертвецов" (1978) несет в себе радикальную неудовлетворенность социальной, политической и экономической структурой Америки 1970-х годов. Грубость критики фильма, безусловно, помогла ему обрести исключительный культовый статус как среди фанатов, так и среди ученых, но фильм также примечателен тем, что тщательно растворяет границы между нормальностью и чудовищностью. Зомби - это мы, и они не столько вторгаются в нормальность, сколько доводят ее до крайней степени. Главный источник ужаса - не чужое, инопланетное или древнее, а дегуманизирующие разработки потребительской культуры. Следовательно, перед главными героями стоит гораздо более серьезная задача, чем выжить после нападения монстра: им нужно спастись от чудовищной культуры.

Рассвет мертвецов

(2004)

Фильм "Рассвет мертвецов" (1978) с его сочетанием мрачного юмора, сатирической остроты и эффектов брызг служил хрестоматийным текстом для фильмов о зомби на протяжении 1980-х годов, однако в начале 1990-х жанр постепенно сошел на нет. Ремейк "Ночи живых мертвецов" (1990) с Томом Савини в качестве режиссера провалился как с коммерческой, так и с критической точки зрения и ознаменовал собой временное завершение зомби-цикла Ромеро, определившего как карьеру режиссера, так и жанр. Однако интерес к зомби постепенно возрождался благодаря другим средствам массовой информации, в первую очередь серии видеоигр Resident Evil, которые вновь проложили путь для новой волны фильмов о зомби, начиная с начала 2000-х годов (Verevis, "Redefin- ing" 25; J. Russell 183). Фильм "Рассвет мертвецов" (2004) стал первой точкой в этой волне, заняв первое место в американском прокате и превзойдя всех своих типовых предшественников в чисто коммерческом плане.⁹ Его успех не только (прямо или косвенно) стимулировал производство новых ремейков фильмов Ромеро, таких как "День мертвецов" (2008), но и позволил Ромеро вернуться к жанру зомби и снять еще три фильма из цикла ...of the Dead (ср. Verevis, "Redefining" 26). В этом случае ремейк не только подтверждает канонический статус своего предшественника, но и, возможно, позволяет создать новое культурное производство.

Однако об этих достоинствах поклонники зомби-фильмов и критики не задумывались, когда было объявлено о выходе ремейка 2004 года. Ремейки обычно встречаются скептически со стороны значительной части аудитории, но идея переснять "Рассвет мертвецов" (1978) была встречена с исключительной яростью. Повторяя основные пункты критики, Рассел называет фильм "ненужным переигрыванием знакового жанрового фильма принудительно запущен в производство без художественного благословения Ромеро" (J. Russell 183), и обвиняет его в том, что он "цинично держится только на зомби и долларах" (184). В ответ на протесты фанатов создатели фильма сочли необходимым отказаться от термина "ремейк" и назвали проект "переосмыслением" (цитата по J. Russell 184), чтобы заявить о большей творческой свободе. Разница между ними - исключительно вопрос связей с общественностью, и при любом определении, представленном в данном исследовании, "Рассвет мертвецов" (2004), конечно же, является ремейком. Тем не менее, де-бат и обращение создателей фильма к разной терминологии демонстрируют, насколько сильным стало сопротивление концепции римейков среди тех слоев аудитории, которые больше всего заинтересованы в каноне (жанровой) классики.

Рассвет мертвецов (2004) - это новый взгляд на грубую основу фильма 1978 года с совершенно другим составом персонажей. После обычного рабочего дня Ана, медсестра в больнице Милуоки, просыпается и обнаруживает, что ее город разрушается под воздействием эпидемии зомби. Ей едва удается спастись от своего зомбированного мужа и присоединиться к группе выживших, среди которых Кеннет, офицер полиции, и Ми-хаэль, пытающаяся возглавить группу. Поскольку путь к назначенному убежищу заблокирован, они ищут убежище в торговом центре, где подчиняются власти охранников и своего лидера Си Джея. Вместе они расправляются с немногочисленными зомби, находящимися в торговом центре. Когда на следующий день прибывает грузовик с беженцами, Ана, Майкл и Кеннет устраивают переворот и сажают Си Джея в тюрьму. Они впускают беженцев в торговый центр, но им то и дело приходится сталкиваться с укусами зомби, превращающих людей в опасных зомби.

Несмотря на то, что торговый центр осаждают растущие полчища зомби, группа некоторое время живет в относительной безопасности, пока очередная серия смертей от неизвестной инфекции не убеждает их спланировать побег на остров, где, как они полагают, будет безопаснее. План срывается, когда попытка освободить изолированного жильца в соседнем здании оказывается неудачной, и во время хаотичного бегства в сторону гавани большинство членов группы погибают либо от несчастных случаев, либо от нападения зомби. Майкл решает остаться и покончить жизнь самоубийством, так как он тоже заражен, и только Кеннет, Ана и молодая пара садятся на парусник и отправляются в путь. Однако, как следует из эпилога в стиле found footage, их место назначения также оказывается захвачено зомби, что оставляет мало шансов на выживание.

Ремейк, по большей части, не утруждает себя пересъемкой отдельных сцен своего предшественника. В нем использована та же базовая предпосылка: небольшая группа выживших прячется в торговом центре, пока снаружи бушует зомби-апокалипсис. Последовательность событий в общих чертах схожа: цивилизация рушится, группа выживших находит убежище в торговом центре и обустраивается там, но в итоге теряет контроль над ним и ищет убежище в другом месте. Даже если принять во внимание различия в стилях кинопроизводства между 1970-ми и 2000-ми годами, темп римейка значительно быстрее, события происходят в более быстрой последовательности, и, несмотря на тщательно проработанные сцены погонь и драк, фильм 2004 года более чем на 20 минут короче своего предшественника. А вот состав персонажей, напротив, расширен. В середине фильма в торговом центре находится 14 живых людей, большинство из которых не имеют никакого сходства с героями первого фильма. Только Кеннет, способный, но разочарованный полицейский, достаточно похож на Питера из 1978 года, чтобы считаться новой интерпретацией того же персонажа, и, возможно, Ана, как голос разума среди незрелых мужчин, повторяет Фрэн.

Несмотря на эти отступления, фильм, по словам Рассела, также "трепетно относится к своему исходному материалу" (J. Russell 184). Дань уважения фильму 1978 года отдается через небольшие повторные появления нескольких актеров. Кен Фори (Питер), Скотт Райнигер (Роджер) и Том Савини (безымянный антагонист, которого вне контекста называют "Блейд") появляются в телевизионных передачах, которые смотрят герои 2004 года, причем Фори повторяет свою фирменную фразу "Когда в аду не останется места, мертвые будут ходить по земле". Рассвет мертвецов (2004) не только намекает на своего непосредственного предшественника, но и в сцене Савини (шериф дает совет, как убить зомби) почти напрямую цитирует фильм Ромеро "Ночь живых мертвецов" (1968). Несколько других выпусков новостей также заимствованы из "Ночи" или "Рассвета мертвецов" (1978). Желание отдать дань уважения предыдущим фильмам ярко выражено в фильме 2004 года, хотя сюжет едва ли заботится о верности своему кинематографическому источнику. Поэтому позицию ремейка "Рассвета мертвецов" (2004) трудно понять, используя категории Лейтча. Фильм стремится к гомажу, но делегирует его текстам внутри своего основного текста, а именно телевизионным трансляциям. В то же время фильм 2004 года стремится превзойти первый фильм более захватывающим темпом и более ужасающими монстрами, но не соответствует "настоящему ремейку" Лейтча, поскольку оперирует только одним источником (ср. Лейтч 49). Возможно, обилие мелких отсылок и шуток служит противовесом тому, насколько сильно основное повествование, стиль и настроение фактически отходят от фильма 1978 года.

Выжившие, потребители,

семья

Учитывая вольности, которые фильм 2004 года допускает по отношению к своему источнику, подробное сопоставление отдельных сцен не является перспективным подходом для этой главы. Вместо этого я сосредоточусь на ключевых темах и на торговом центре как месте нормальности и вторжения. Критика культуры потребления в ремейке заметно ослаблена, и вместо нее ярко выражена тоска по сообществу.

Несмотря на первоначальный скептицизм фанатов, фильм "Рассвет мертвецов" (2004) в целом заслужил положительные отзывы, отмечая его качества как напряженного и эффективного фильма ужасов, но также подвергся критике за то, что в нем отсутствует социальная критика, присущая предшественнику. Например, Дж. Рассел жалуется, что фильм "не проявляет особого интереса к месту расположения торгового центра как комментарию к американскому консюмеризму", и добавляет, что с "большим количеством брызг, но мало чем еще, это "Ромеро-лайт"" (185). Действительно, фильм гораздо больше сосредоточен на том, чтобы вызвать саспенс и ужас от сценария с зомби, чем на сатире на кон- сумеризм. Тем не менее, было бы неточно полагать, что смещение акцента означает некритическое принятие или даже празднование консюмеризма. Фундаментальная абсурдность предпосылки, согласно которой торговый центр превращается в бастион нормальности, даже когда внешний мир прекратил свое существование, остается нетронутой.

Борьба жизни и смерти персонажей в идеально чистых и нетронутых магазинах создает диссонанс, а саундтрек часто создает ироническую дистанцию.

Для начала монтаж новостных выпусков, документирующих глобальный коллапс, сопровождается песней Джонни Кэша "The Man Comes Around", в которой под бодрый ритм цитируется Книга Откровений. За этой последовательностью следует открытие торгового центра, который выглядит пустым и нетронутым катастрофой снаружи, с работающими фонтанами и легкой версией песни Бобби МакФеррина "Don't Worry, Be Happy". Предыдущий монтаж не оставляет сомнений в том, что наступает конец света, однако торговый центр отрицает эти реалии и призывает своих посетителей не беспокоиться. Как и в фильме 1978 года, культура потребления является иллюзорным убежищем от реальности и различных кризисов внешнего мира. Однако в фильме 2004 года гораздо меньше времени уделяется фальшивой и пустой жизни внутри торгового центра, а его герои предлагают лишь небольшие осознания, например, того, что ванные комнаты в квартирах моделей не работают. Длительное погружение в тоску в фильме 1978 года сменяется монтажом жизни в торговом центре, где жители смотрят телевизор, занимаются спортом, снимают порнографию и стреляют в зомби ради развлечения. Последовательность снова иронизирует саундтрек - лаунж-версия песни Disturbed "Down with the Sickness". Бодрое исполнение песни о заражении, смерти и насилии саркастически комментирует тщетность попыток выживших отвлечься, предлагая им "смириться с болезнью" и "приготовиться к смерти".

Вывод, который можно сделать из изображения жизни в торговом центре, несколько отличается от фильма 1978 года. Безопасность торгового центра - это иллюзия, и герои скорее умрут, пытаясь достичь полной безопасности, чем будут ждать, пока в торговом центре что-то пойдет не так. Хотя остатки потребительской культуры бессмысленны, фильм не приравнивает потребителей к зомби и наоборот. Зомби из фильма 2004 года никогда не похожи на бесцельных покупателей, а постоянно остаются угрожающими монстрами. Таким образом, сатирическая составляющая не исчезает, а лишь отходит на второй план в фильме, больше посвященном ужасам.

Хотя в фильме "Рассвет мертвецов" (2004) меньше времени уделено вопросам потребления, в нем значительно больше внимания уделено семье (см. Borrowman 78). В фильме 1978 года попытки Дэвида создать нуклеарную семью были показаны как весьма сомнительные. В фильме 2004 года судьба главных героев определяется потерей родственников или романтических партнеров. Отношения Аны разрушаются, когда ее партнер умирает и превращается в зомби, а Кеннет хочет связаться со своим братом, но вынужден отказаться от него. В качестве самой большой неудачи в своей жизни Майкл называет свою несостоятельность как мужа, но не как отца. Самое главное, Андре, стереотипный афроамериканский гангстер, убежден, что рождение ребенка искупит его преступления. Даже после того, как он узнает, что его жена Люда страдает от зомби, Андре настаивает на том, чтобы поставить свою семью на первое место, тем самым преодолевая разделение на человека и зомби. Он защищает новорожденного зомби ("Ты хочешь убить мою семью?"), сопротивляясь попыткам убить его с помощью насилия и ценой собственной жизни. Роды - самая гротескная сцена во всем фильме, когда нерожденный ребенок практически вырывается из матери-нежити. Соответствуя апокалиптическому тону "Рассвета мертвецов" (2004), беременность превращается в источник ужаса, который Борроумен называет "окончательной инверсией семейных ценностей".

(78). Тем не менее, фильм утверждает семью как институт, который превосходит все остальные, играя центральную роль в жизни персонажей даже тогда, когда остальная цивилизация исчезла. Как замечает Борроумен, группа выживших в конце фильма представляет собой "идеальную семейную структуру... мама, папа и двое детей. Есть даже собака".

Власти, напротив, исчезают так быстро, что практически не влияют на ход повествования. Во время побега Аны из пригорода скорая помощь и полицейская машина не приносят облегчения, а являются дополнительной угрозой в общем хаосе. Кеннет может по-прежнему носить свою форму, но отказывается от верности полиции. Кроме военного вертолета, пролетающего мимо без всякой реакции, напоминанием о государственной власти служат только телепередачи. Президента эвакуируют и больше о нем не слышат, а шериф и военный дают сомнительные советы. Единственное проявление уверенности исходит от СиДжея, который утверждает, что "Америка всегда разберется со своим дерьмом". Эта фраза никак не комментируется, но, учитывая общее отсутствие суждений и почти бредовые убеждения СиДжея, ее можно принять только за пустоту. Факты явно указывают на то, что Америка не в состоянии справиться со своими проблемами.

Поскольку федеральные и местные органы власти в одночасье прекратили свое существование, группе выживших предстоит организовать свою жизнь и восстановить нормальную жизнь или заменить ее более перспективной альтернативой. Ансамбль - это последний остаток американского общества, но он не представляет собой идеальный срез населения. Напротив, фильм 2004 года смещен в сторону персонажей "синих воротничков" (Paffenroth 102, Wetmore 161). Среди профессионалов, принадлежащих к классу ниже среднего, - полицейский, медсестра, торговый клерк, несколько охранников торговых центров, дальнобойщик и церковный служитель, а в качестве исключений выступают раскаявшийся гангстер (Андре) и самодовольный, довольно богатый человек неизвестной профессии (Стив) (см. рис. 7). Примечательно, что оба последних в какой-то момент подвергают опасности остальных членов группы, а о ненормальной привязанности Андре к семье уже говорилось. Стив же, напротив, кажется заинтересованным только в себе и дважды покидает группу. Смерти в "Рассвете мертвецов" (2004) не следуют логике греха и наказания, распространенной в некоторых поджанрах ужасов, но гибель Стива - исключение. Когда он отказывается от помощи и отправляется в одиночку, его убивают зомби. Его смерть "трактуется как справедливость, а не как трагедия" (Ветмор, 161). Паффенрот рассматривает персонаж Стива и его судьбу как критику класса и богатства, поскольку Стив - единственный богатый человек в группе "синих воротничков". Эта критика находит свое подтверждение в макабрической игре-стрелялке по знаменитостям, в которой участники расстреливают отдельных зомби, основываясь на их сходстве с медийными знаменитостями. Паффенрот рассматривает игру как "жестокую пародию на классовую зависть и войну" (102), где "богатых и знаменитых" расстреливают "низшие классы" (102).

Если говорить о классе, то группа в основном однородна, и в ней нет экспертов, хотя Ана как медсестра подобралась ближе всех и сумела вычислить процесс заражения зомби. За авторитет идет борьба, и лидерство в группе изначально обсуждается между Кеннетом, который отказывается следовать за кем-либо, Майклом, который стремится к сотрудничеству, и СиДжеем, который стремится к единоличной власти. Авторитарная позиция оказывается решительно дискредитирована, поскольку Си Джей большую часть времени играет роль антагониста, будучи иррациональным, жаждущим власти и невежественным. После того как Си Джей отстранен от власти, группа организуется примерно демократическим образом и развивает то, что лучше всего можно описать как боевой дух коммунитаризма. Персонажи доказывают свою состоятельность, работая вместе, обеспечивая безопасность друг друга и демонстрируя мастерство в стрельбе по зомби. Си Джей реабилитирует себя из "тюрьмы", проявляя способность справляться с давлением, и начинает принимать решения группы. План побега из торгового центра на маленький остров разрабатывается и принимается сообща и единодушно. Может быть, это и натяжка, но перед лицом полного глобального распада "Рассвет мертвецов" (2004) все же возлагает надежды на некую демократическую организацию, руководствующуюся групповыми интересами и практическим здравым смыслом.

После эпилога все попытки выживших заканчиваются крахом, но оценить этот крах сложнее, чем в "Рассвете мертвецов" (1978). В фильме 1978 года вина за крах общества лежит на неумелых управленцах, а вина за последующий крах общества в торговом центре - на жадности людей снаружи и одержимости людей внутри. Об этом говорят Фрэн и телеведущий доктор Рауш, которые выступают в роли голоса разума и указывают на недостатки, соответственно, индивидуального и культурного мировоззрения. Зомби, конечно, представляют угрозу, но не кажутся невозможными, и поэтому в очевидном вымирании человечества, по крайней мере, частично виновато оно само. Фильм 2004 года воздерживается от такого огульного осуждения человеческой природы. Стремительный крах человечества в перспективе объясняется повышенной агрессивностью как зомби, так и порождающей их инфекции. Там, где в фильме 1978 года зомби замирают медленно и зачастую бесцельно, то их собратья из 2004 года быстро устремляются к цели, а мертвецы почти мгновенно поднимаются, чтобы напасть на живых. Они изображены как гораздо более опасная угроза, что, в свою очередь, оправдывает неспособность властей сформировать эффективный ответ. То же самое относится и к персонажам фильма 2004 года. Как уже говорилось выше, большинство выживших в торговом центре достаточно эффективны, а центральные персонажи - Ана, Кеннет и Майкл - не проявляют тех недостатков характера и одержимости, которые привели Роджера и Стивена 1978 года к саморазрушению. Вместо этого группе угрожают самовлюбленные люди на ее периферии (ставший отцом Андре и эгоист Стив), а также простые случайности.

Паффенрот считает человеческое сообщество более эффективным и устойчивым, чем его аналог 1978 года (92), и приходит к выводу, что оно счастливо настолько, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Он добавляет, что, в отличие от фильмов Ромеро, между персонажами развиваются настоящие любовные отношения (106). Читая фильм как религиовед, Паффенрот также отмечает отсутствие веры и надежды и считает, что "ганизованная религия в этом фильме неявно находится на том же уровне неэффективности и коррупции, что и правительство, военные и СМИ - смесь лжи и банальностей для прикрытия несправедливости, борьбы за власть и невежества" (109-10). Эта оценка основывается лишь на нескольких сценах и эпизодах, но более общий вывод Паффенрота о том, что в фильме 2004 года больше веры в человечество, чем в его предшественниках, трудно опровергнуть.

Более критический анализ фильма Рассела идет другим путем, но приходит к смутно схожему выводу. Рассел утверждает, что в фильме мало внимания уделяется философским и религиозным темам, которые он поднимает, и в конечном итоге "в нем нет мрачного нигилизма трилогии Ромеро". Причина не только в отсутствии социальной критики, но и в том, что зомби в фильме - всего лишь жертвы вирулентной чумы. Поэтому на самом деле это не "Судный день", а "просто очередная обычная или садовая вирусная вспышка" (Дж. Рассел, 185). Однако это различие Рассела основано в лучшем случае на формальности, поскольку ни один из фильмов не оставляет сомнений в том, что человечеству приходит конец. Сценарий фильма 2004 года апокалиптичен, и именно так его воспринимают герои. Во время первого выпуска новостей репортер спрашивает, вирус ли это, передается ли он воздушно-капельным путем, живы ли эти люди или мертвы, и каждый раз получает ответ: "Мы не знаем". Как и в фильме 1978 года, где также обыгрывались вирусные объяснения, в ремейке эти вопросы так и не решены, а возможность излечения даже не рассматривается выжившими. В обоих фильмах состояние зомби, безусловно, действует как зараза, но оно никогда не объясняется в конкретных научных терминах. Рассел все же прав в том, что "Рассвет мертвецов" (1978) демонстрирует более мрачное чувство нигилизма, но это вытекает из его дез-пары с человеческой природой, а не из его предполагаемого провозглашения Судного дня.

Более быстрые зомби, меняющиеся

идеологии

Если в "Рассвете мертвецов" (2004) люди более способны сотрудничать и решать свои проблемы, то в "Апокалипсисе" ответственность за апокалиптический крах лежит на монстрах. Короче говоря, если люди справляются лучше, то зомби должны быть хуже, более чудовищными, более угрожающими, чтобы все обернулось столь же плачевно. Как уже говорилось, зомби в фильме 2004 года быстрее и агрессивнее. В фильме 2004 года нет сцен, в которых зомби были бы пассивными или беспомощными; напротив, они постоянно атакуют. Если в фильме 1978 года зомби мирно бродят по торговому центру или участвуют в драке за пирог, то в фильме 2004 года они постоянно атакуют. Процесс превращения также происходит быстро и мгновенно избавляет от человечности, о чем сигнализируют глаза зомби, приобретающие холодный блеск. От человеческого поведения не остается и следа, а внешний вид и звуки зомби также более тщательно дегуманизированы. Грим, который, как сообщается, был смоделирован по фотографиям жертв несчастных случаев, более правдоподобно моделирует травмы и смерть, чем голубая кожа из фильма 1978 года, а зомби произносят различные шипения и рычания, напоминающие бешеных животных.

Примечательно, что в диалоге больше нет реплики "Они - это мы", что еще больше подчеркивает их статус как чудовищного, нечеловеческого Другого.¹² Другой ключевой диалог, объясняющий интерес зомби к торговому центру ("Почему они приходят сюда?" - "Какой-то инстинкт. Память о том, чем они занимались раньше. Это было важное место в их жизни"), сокращен до "Почему они приходят сюда?". - "Память? Инстинкт? Может, они идут за нами?" В этом изменении как нельзя лучше отражены тематические сдвиги фильма 2004 года. Она убирает упоминание о торговом центре и его сверхъестественной власти над покупателями и заканчивает обмен мнениями о намерении зомби убивать, что еще раз подчеркивает угрозу, которую они представляют. Фильм 2004 года не оставляет сомнений в том, что зомби - это больше не мы, и намеки на воспоминания, как в случае со Стивеном 1978 года, отсутствуют. Согласно критериям Вуда (см. Wood 192), дегуманизация монстров привела бы фильм 2004 года в более консервативное русло, в соответствии с повышенным вниманием к семье и религии.¹³ Поскольку зомби больше не представлены как потребители, основная метафора фильма 1978 года (что потребители - настоящие зомби, ср. Bishop, American 130) больше не применима, и, следовательно, современная капиталистическая Америка никоим образом не ответственна за ужас зомби.

В фильме 2004 года также убраны персонажи, которые в фильме 1978 года выступали в роли голоса разума и указывали на альтернативные варианты. Там, где в первом фильме был священник, который говорил, что убийства нужно прекратить, в ремейке есть только ненавистный телегелист, который вливается в какофонию коллапса на телевидении. Нет голоса холодного разума, сравнимого с голосом доктора Рауша, который говорит о том, что зомби, возможно, нужно кормить. Фильм 2004 года так и не выходит за рамки установки "стрелять им в голову", которая символизировала ошибочность действий властей в первом фильме (см. Дж. Рассел 93). В этом сценарии убийство абсолютно необходимо, даже приветствуется. Альтернативы террору и необходимости совершать ужасные поступки не существует, как резюмирует шериф по телевизору, который отмахивается от перспективы стрелять в знакомых людей: "Что поделаешь? Это нужно сделать".

В "Рассвете мертвецов" (2004) сохраняется абсолютное различие между людьми и монстрами, но при этом сохраняется и нормальность как (относительно) чистое пространство, подвергающееся нападению внешних монстров. Потеря нормальности происходит дважды. Сначала обычная жизнь Аны нарушается вторжением зомби в дом и последующей смертью и зомбированием ее партнера. Нормальность здесь - это возвращение домой в пригород после рабочего дня, скромное, но в остальном безупречное существование. Далее нормальность восстанавливается в торговом центре, хотя и в виде фасада безупречных магазинов и неглубоких развлечений. Неудачный план спасения приводит к очередному нашествию зомби, которое стремительно разрушает едва установившуюся безопасность. Подхватывая прочтение Борроумена о последних выживших как о нуклеарной семье (78), можно утверждать, что нормальность восстанавливается в третий раз, хотя это и не продолжается до эпилога во время заключительных титров. Во всех случаях, как только зомби проникает за границы безопасной зоны, нормальность безвозвратно разрушается, поэтому представляется необходимым, чтобы Другой был заперт, а сообщество могло существовать только в условиях изоляции. Безопасность ценится, но недостижима в фильме "Рассвет мертвецов" (2004), который можно прочесть как высказывание о конкретном социально-историческом моменте.

Мишель делает довольно широкое заявление о таком типе концовки, который она обнаруживает в нескольких фильмах о зомби 2000-х годов, заключая, что "невозможно отгородиться от огромных социальных проблем нашего мира. Подавленное осознание классовых антагонизмов, семейных конфликтов и омертвляющего влияния современной жизни возвращается с местью" (Michel 396). Однако, говоря конкретно о фильме "Рассвет мертвецов" (2004), Рассел сетует на то, что зловещие образы, такие как новостные монтажи и реплики вроде "Америка всегда разгребает свое дерьмо", не приводят ни к чему, кроме "смутного ощущения апокалиптического хаоса и социального распада" (J. Russell 185). Тем не менее, эта неопределенность может быть наиболее точным отражением культурной тревоги, которая не направлена на один конкретный источник, а состоит из целого комплекса опасений, которые ни фильм, ни его герои не в состоянии осознать и выразить четко.

Тем не менее, некоторые авторы считают "Рассвет мертвецов" (2004) и поколение фильмов про зомби более конкретными выражениями современных страхов. Например, Бишоп утверждает, что конец света находит больший отклик у американской аудитории из-за опыта 11 сентября, войны в Ираке, урагана Катрина и так далее ("Мертвец", 22). По мнению Бишопа, монтаж новостных выпусков "Рассвета мертвецов" (2004) напоминает кадры новостей 11 сентября (22), и он склоняется к тому, чтобы связать возрождение зомби-фильмов в 2000-х годах со страхами перед террором после 11 сентября (24). В то же время он не уверен, что эта связь обусловлена исключительно восприятием зрителей и что фильмы в конечном итоге не изменились (24). Этот вопрос, возможно, придется решать в каждом конкретном случае, используя более ранние фильмы в качестве референсов.

В фильме "Рассвет мертвецов" (2004) нет узнаваемых цитат из исторических событий, но сцены, в которых герои пытаются справиться с шоком от катастрофы, просматривая путаный шквал экстренных новостей, имеют значительные параллели с восприятием СМИ событий 11 сентября. Зомби-апокалипсис также подается как "гражданские беспорядки", а кадры новостей, на которых военные и омоновцы давят якобы полчища зомби, неотличимы от обычных новостных лент. Скорее всего, используются архивные кадры беспорядков по всему миру, что позволяет уравнять агрессивных протестующих, независимо от причины, и разрушительную силу зомби. Для Уэтмора дело обстоит более конкретно: ближневосточные элементы последовательности визуально связывают "зомби с молящимися мусульманами и ближневосточными толпами", подчеркивая его аргумент о том, что "Рассвет мертвецов" (2004) - это "фильм о зомби после 11 сентября" (160). Мир после 11 сентября вполне может быть источником политического бессознательного фильма, но когда Борроумена смущает тот факт, что его сознание объединяет кадр мусульман из вступительного выпуска новостей с финальным нападением зомби, в результате чего ему кажется, что он наблюдает за "толпами экстремистов-изуверов [sic]" (79), это может не сказать многого о самом тексте. В том же ключе Нойманн утверждает, что многие современные фильмы о зомби ушли от критического осмысления в сторону параноидального и реакционного мировоззрения, и что примитивная, но эффективная орда нежити параллельна образам врага в войне с терроризмом (82). Дегуманизация зомби в фильме "Рассвет мертвецов" (2004) подтверждает первый тезис, но второй доказать сложнее, особенно если учесть, что тот же аргумент был выдвинут гораздо раньше в отношении зомби и Вьетконга (см. Jones 162).

Стоит отметить, что в то время как статус зомби как Других укрепляется в фильме "Рассвет мертвецов" (2004), некоторые из других Других, которые ранее были маргинализованные или невидимые в жанровых фильмах, они переходят в разряд нормальных. Например, Паффенрот отмечает, что сексизм и гомофобия отнесены к антагонистическим персонажам, обозначенным как несимпатичные (Си Джей и его идиотский подчиненный Барт), и что реабилитация Си Джея инициируется его лекциями и оценкой женских журналов (104-05). В определенной степени меняются и гендерные роли. Несмотря на то, что Фрэн 1978 года отказалась играть роль "матери притона" для мужчин и потребовала пистолет для собственного пользования, ее роль по-прежнему сводится к критике со стороны. Ана из фильма 2004 года несколько более независима, выступает в роли этического центра группы, активно останавливая преждевременную казнь, и проявляет браваду в финальной сцене побега, где она выполняет обещание застрелить зомбированного Стива в драматическом повороте, более подходящем для боевиков. Остальные действующие лица, ведущие повествование, по-прежнему мужчины (Кеннет, Майкл, Си Джей), но Ана все же обладает большей властью, чем откровенная, но в значительной степени не имеющая значения Фрэн.

В заключение отметим, что "Рассвет мертвецов" (2004), возможно, и отдает дань уважения своему знаменитому предшественнику, но полностью меняет тематическую направленность и идеологические установки сценария осады торгового центра. В нем больше веры в способность человечества сотрудничать даже против невозможных шансов, и он чаще списывает неудачу на внешние факторы, чем на внутренние недостатки. Потребительство - это упражнение в неглубоком расстройстве, но оно не является основной проблемой ни выживших, ни общества в целом. Перед лицом полного социального коллапса выжившие ищут безопасность и общность - нормальность - превыше всего, и, кажется, это оправдано. Важно, что фильм 2004 года не растворяет категории и дихотомии, такие как человек/чудовище, а укрепляет их. По сравнению с фильмом 1978 года это явный идеологический сдвиг в сторону того, что Вуд назвал реакционным фильмом ужасов (192; см. гл. 1), так как резкое разделение между человеком и монстром, между добром и злом утверждает статус-кво. Оба фильма по-прежнему объединяет сильный страх перед заражением и потерей человечности, но если в фильме 1978 года состояние зомби связывается с оцепеневшим обществом потребления, то в ремейке 2004 года не удается осмыслить свои страхи. Если первый фильм давал слабую надежду на выход за пределы апокалипсиса, то ремейк не может представить себе ни нового социального порядка, ни мира, в котором насилие не является повсеместным, необходимым и оправданным. Окончательный поворот ремейка к пессимизму резко контрастирует с его образом человечества: люди в принципе достойны, но у них нет шансов выжить, тогда как в 1978 году люди воспринимались как глубоко ущербные и неспособные к выживанию, но обладающие способностью меняться и двигаться дальше. Как пара фильм/ремейк, две версии "Рассвета мертвецов" выделяются как эффективные фильмы с совершенно разными целями, извлекающие дико разные результаты из одной и той же базовой предпосылки.

Рис. 5. Фильм "Безумцы" (1973) и самосожжение Тхич Куанг Дука, Сайгон 1963, фотография Малкольма Брауна (изображение из "Тхич Куанг Дук", Википедия)

Рис. 6. Зомби в торговом центре в фильме "Рассвет мертвецов" (1978)

Рис. 7. Разнообразные выжившие в фильме "Рассвет мертвецов" (2004)

7.Каннибалы и ужасы глубинки

Когда другие фильмы ужасов использовали инопланетян, демонов или нежить, чтобы вселить ужас в зрителей, "Техасская резня бензопилой" (1974) обратила свой взор внутрь и нашла своих монстров в американской глубинке, проложив путь для волны фильмов ужасов с участием безумных и часто каннибалистических деревенских жителей, которые с тех пор стали основной частью жанра. Фильм также является одним из ключевых текстов жанрового канона, как среди поклонников, так и среди критиков, которые считают его кульминацией волны независимых фильмов ужасов 1970-х годов. Его культовый статус среди поклонников и, что, возможно, более важно, узнаваемость бренда далеко за пределами этих кругов сделали "Техасскую резню бензопилой" (1974) созревшей для пересъемки.¹ Несмотря на то, что ремейк 2003 года имел огромный успех в прокате, он предсказуемо не вызвал восторга у критиков, которые прославили его предшественника. В то время как ремейк усиливает изображение насилия по сравнению с первым фильмом, он также вносит значительные изменения в личность главного героя и, возможно, в основную идеологию, превращая тревожный и неконкретный фильм в нечто более соответствующее традиционному киноповествованию и семейным ценностям.

Техасская резня бензопилой

(1974)

Выйдя на экраны в 1974 году, "Техасская резня бензопилой" задала новый жанровый стандарт в плане неумолимого ужаса и нигилистического абсурда, но не в плане изображения крови и крови, как можно было бы ожидать. Интенсивность убийств и психологических пыток, показанных на экране, привела к запрету фильма в нескольких странах мира, что только укрепило его культовый статус. Фильм был одновременно отвергнут мейнстримом (Филлипс 102) и признан критиками (Дика 9), хотя его часто цитируемое добавление в коллекцию Нью-Йоркского музея современного искусства было вызвано не столько его предполагаемыми художественными достоинствами, сколько результатом PR-трюка дистрибьютора (Яворжин 99). Как и другие независимые фильмы ужасов 1970-х годов, "Техасская резня бензопилой" (1974) была снята с небольшим бюджетом, с трудом нашла прокат и вышла лишь в ограниченном количестве, но впоследствии, при переиздании, имела приличный коммерческий успех. С некоторой задержкой фильм породил и франшизу: три сиквела с 1986 по 1994 год и еще один сиквел в 2013 году, ни один из которых не заслужил признания или успеха первого фильма.

Фильм рассказывает о группе из пяти молодых людей, путешествующих по сельской местности Техаса в фургоне. Двое из них, Салли и ее брат Франклин, собираются позаботиться о могиле своего отца после сообщений о вандализме, а после этого планируют посетить заброшенный семейный дом. По дороге они сталкиваются с психованным автостопщиком, который сначала режет себя ножом, а затем нападает на группу, прежде чем они успевают его выгнать. Прибыв в дом семьи, путешественники пренебрегают предупреждениями и один за другим отправляются к соседям, где их убивает Кожаное Лицо, грузный мужчина в маске из человеческой кожи. После того как Кожаное Лицо устраивает засаду и убивает Франклина бензопилой, единственная выжившая Салли бежит на заправку, где узнает, что служащий - член той же семьи бывших работников скотобойни, страдающих каннибализмом. Ее возвращают в дом и заставляют присутствовать на ужине вместе с остальными членами семьи, включая автостопщика и Кожаное Лицо. Когда едва одушевленный дедушка не смог убить ее, несмотря на неоднократные попытки, Салли снова сбегает, на этот раз добравшись до дороги. Там автостопщика сбивает грузовик, а Салли успевает забраться на борт другого грузовика, оставив позади разъяренного Кожаного Лица.

Фильм "Техасская резня бензопилой" (1974) часто называют родоначальником двух несколько родственных (под)жанров фильмов ужасов. Первый - фильм-слэшер, в центре которого находится психопат, обычно в маске, преследующий и убивающий группу беспечных подростков на протяжении всего повествования.

Поклонники фильма называют его по-разному: hillbilly, redneck или backwoods horror. В нем рассказывается о современных городских американцах, которые оказываются запертыми в отдаленных сельских районах страны и впоследствии подвергаются насилию, убийствам и, возможно, поеданию со стороны диких местных жителей. В фильме можно найти основные элементы обоих типов, и Кловер, например, позиционирует его как эволюционный шаг в жанре слэшера между "Психо" (1960) и "Хэллоуином" (1978). Филлипс считает так же (106); Шарретт, однако, решительно отрицает, что "Техасская резня бензопилой" (1974) является предтечей слэшера ("Идея", 256). Точно так же и Ноуэлл настаивает на том, что фильм не является прародителем слэшеров (как и "Психо"). По мнению Ноуэлла, включение "Техасской резни бензопилой" (1974) в канон слэшеров было продуманным шагом, направленным на повышение престижа и установление убедительной высшей точки в повествовании о взлете и падении жанра, в котором волна слэшеров начала 1980-х годов позиционируется как низшая точка (58-61).

Независимо от споров о широких и узких определениях поджанров и канонизации, "Техасская резня бензопилой" (1974) остается очень влиятельным фильмом. Структура его повествования предельно проста и кругообразна: один молодой путешественник заходит в дом, его убивают, за ним следует следующий. Затем Салли сбегает из дома, возвращается и снова сбегает из дома. Персонажи почти не проработаны, а фильм сконцентрирован на нагнетании ужаса с помощью расправы над жертвами, сильных страданий Салли и демонстрации убийцами своего безумия. Финал едва ли можно назвать окончательным: Салли удается сбежать, но Кожаное Лицо, старик и их дом все еще рядом. Отсутствие завершенности в фильме и общее отрицание условностей повествования играют значительную роль в его тревожном эффекте. И все же, несмотря на все трудности с осмыслением (см. Боулд), фильм вызвал множество критических интерпретаций, связанных с региональными и историческими противопоставлениями, подрывным семейным дискурсом и гендерной динамикой.

Крах разума и жестокое американское

прошлое

Несмотря на то, что некоторые аспекты повествования могут быть недостаточно проработаны или неясны, фильм четко определяет свой контекст, как в географическом, так и в историческом плане. Уже название фильма определяет место действия не в какой-нибудь сельской местности, а именно в Техасе. Кроме того, во вступительном тексте утверждается, что фильм рассказывает реальную историю, и указывается дата - 3 августа^rd 1973 года. В нем также подчеркивается возраст жертв:

Фильм, который вы собираетесь посмотреть, рассказывает о трагедии, постигшей группу из пяти подростков, в частности Салли Хардести и ее немощного брата Франклина. Трагедия тем более трагична, что они были молоды. Но если бы они прожили очень-очень долгую жизнь, они не ожидали и не хотели увидеть столько безумного и макабрического, сколько им предстояло увидеть в тот день. Идиллическая поездка летним днем превратилась для них в кошмар. События того дня должны были привести к раскрытию одного из самых странных преступлений в анналах американской истории - "Техасской резни бензопилой".

Как и следовало ожидать, утверждение, содержащееся во введении, является выдумкой, призванной усилить воздействие фильма (Jaworzyn 90-91). Несмотря на то, что фильм был частично создан на основе убийств Эда Гейна, человека из Висконсина, который в 1950-х годах убил по меньшей мере двух женщин, эксгумировал могилы и делал артефакты из расчлененных тел, исторической резни бензопилой не было (38-39). Сенсационные заявления о "безумном и макабрическом" задают настроение фильму, которое усиливается последующим монтажом новостных кадров. За сообщениями о разграблении могил, приписываемыми боевикам из-за пределов штата Техас, следуют сообщения о катастрофической утечке нефти, самоубийствах во время отключения телевидения, необъяснимом обрушении здания в Атланте и смертях в Индиане. Только первый пункт имеет отношение к сюжету: автостопщик отправился на поиски тел для своего ремесла, и эти сообщения - причина путешествия Салли и Франклина. Остальная часть отчета помещает события в контекст бессмысленно жестокой Америки; необъяснимые смерти и разрушения повсюду. Вселенная, в которой разворачивается повествование, предстает как случайная и безразличная (Muir, Horror 1970s 336-37). Пинедо высказывает аналогичную мысль и считает это нестабильное состояние постмодернистским.

Шаретт читает сценарий как апокалиптический и считает его частью длительной традиции в американском искусстве ("Идея", 255). Соответственно, режиссер Тоб Хупер "воплощает идею Злого века и краха причинности. Начиная с сообщений СМИ и заканчивая событиями фильма, нет ни одной ясной причины или объяснения чему-либо" (261). В апокалипсисе нет чувства откровения или воссоздания, продолжает Шаретт, - только разрушение "того, что нельзя изменить", исчезновение общих культурных верований и отсутствие возможности изменить или контролировать свою роль в истории (263). Вера одной из героинь, Пэм, в то, что все имеет смысл, опровергается: Ничто не имеет смысла, потому что "разум рухнул в состояние истерии" (267). Аналогичным образом Вуд относит фильм "Техасская резня бензопилой" (1974) к группе современных фильмов ужасов, в которых человечество бессильно остановить неизбежное уничтожение (88), и указывает на его акцент на "бесконтрольность", означающую, что ни жертвы, ни убийцы не имеют полного контроля над ситуацией (90). Концепции порядка и любые попытки навязать порядок подвергаются тщательному демонтажу.

Этот вызов традиционным категориям не выливается в явное переосмысление научной рациональности через сверхъестественные чудовища, как в других типах ужасов. Чудовищная семья нарушает мораль и здравомыслие, но при этом остается человеком, пусть и гротескно искаженным. И все же, несмотря на то, что фильм в целом воспринимается как лишенный фантастических элементов, Боулд находит, что на сверхъестественные объяснения намекают упоминания о вспышках на солнце, астрологии и "ритуальном" сожжении фотографии Франклина (97). Таким образом, сверхъестественное объяснение можно рассматривать как "корень экономических и социальных причин ужаса, а не его прокси-мальную причину" (98). В качестве альтернативы Боулд предлагает "светский апокалипсис", выражающийся в зависимости от суеверий, встречающихся как среди жертв, так и среди убийц; в любом случае, утверждает он, фильм подрывает связность своих обоснований (98).

Путешествие молодых путешественников в отдаленные уголки Техаса - это еще и путешествие в прошлое, в данном случае в совсем недавнюю, уродливую и жестокую Америку. Во время своего первого появления автостопщик объясняет, что его семья всегда занималась "мясом", и рассказывает об изменениях в методах забоя скота. Он выражает недовольство тем, что вместо кувалд для убийства стали использовать пневматические инструменты: "Старый способ, с кувалдой! Видите, это было лучше; так они лучше умирали". Более жестокий, личный способ убийства нравится автостопщику и, как мы узнаем позже, все еще поддерживается его семьей. В двух убийствах Кожаное Лицо использует кувалду, а в остальных применяет свои навыки бойни. Первую жертву - Пэм - он подвешивает на крюк для мяса, пока она еще жива, а затем прячет ее в морозильник. В фильме "Техасская резня бензопилой" (1974) старые способы означают жестокость и дегуманизацию, а отношение семьи к своим жертвам как к скоту на заклание - одна из ключевых стратегий фильма, вызывающих ужас.

Замена старых способов на модернизированную, обезличенную мясную индустрию создает основу для поступков семьи. Как упоминает автостопщик, новый способ "лишил людей работы", поэтому семья, зарабатывавшая на жизнь убийствами, просто продолжает свою работу над людьми. Члены семьи - жертвы модернизации, поскольку изменившаяся индустрия оставила их без выхода для той убийственной энергии, которую она раньше подпитывала. В своей оценке ситуации Вуд еще больше подчеркивает классовый аспект и представляет семью как представителей "эксплуатируемого и деградирующего пролетариата", которые сами стали жертвами как среды скотобоен, так и капитализма (91-92). В этом контексте он интерпретирует их каннибализм как предельное собственничество и, следовательно, логический конец капитализма (91).³ Это прочтение подводит к другой проблеме - классовой тревоге, которая будет рассмотрена в следующем разделе. На данный момент стоит отметить, что промышленный или социальный прогресс играет определенную роль в обращении семьи к каннибализму, но, учитывая общий демонтаж рациональности и причинности в фильме, это может быть было бы опрометчиво обвинять в их привычках какую-то одну причину. Семья может быть ненормальной, потому что является пережитком более жестокой прошлой эпохи, или из-за жестокого обращения и заброшенности со стороны промышленности или общества; в любом случае, они погрязли в прошлом. Один из самых ярких предметов декора в доме - часы с вбитым в них гвоздем, что можно рассматривать как символическую попытку остановить ход времени или как более общее отрицание порядка и структуры.

Столкновение прошлого и настоящего в фильме "Техасская резня бензопилой" (1974) выражено в местах действия. И дом семьи Хардести, и дом семьи каннибалов - это деревянные фермерские дома, построенные предыдущими поколениями и ныне в той или иной степени заброшенные. С домом Хардести связаны смутные воспоминания о детстве Салли и Франклина, но его разрушенное состояние и высохшая плавательная яма на заднем дворе свидетельствуют о течении времени и силе энтропии. Оба дома теперь функционируют как готические строения, и Джерри, один из молодых путешественников, замечает, что дом Хардести похож на родовое гнездо Белы Лугоши, ссылаясь на кинематограф ужасов 1930-40-х годов. Конечно, дом семьи каннибалов с его макабрическим декором и потайной раздвижной дверью - гораздо более яркий пример готического строения, и Вуд помещает его в длинную историю "Ужасного дома" (90). И снова дом является местом, где царит угрожающее прошлое, поскольку он "символизирует мертвый груз прошлого, раздавливающий жизнь молодого поколения" (91). Акты каннибализма, происходящие в доме, также вписываются в это историческое столкновение, поскольку в них "настоящее и будущее (молодое поколение) пожирается прошлым" (91). Короче говоря, остатки прошлого угрожают настоящему на протяжении всего фильма.

Ряд критиков пытаются отнести определяющие черты фильма "Техасская резня бензопилой" (1974), его интенсивное изображение физических и психологических страданий и общее наступление на разум и условности, к определенному историческому периоду. В довольно широкой попытке контекстуализации Филлипс связывает фильм, наряду с "Экзорцистом" 1973 года, с общим унынием и пессимизмом 1970-х годов. В общей картине тревог десятилетия Филлипс выделяет "параноидальное расстройство" после падения Никсона из-за Уотергейта и поражения во Вьетнаме, рост теорий заговора, упадок семьи и рост числа разводов, а также опасения по поводу перенаселения и энергетического кризиса (107-10). Апокалиптический тон в кино, полагает Филлипс, был лишь отражением апокалиптического тона в (американской) культуре (112).

Беккер, напротив, немного конкретнее прослеживает корни тревоги, лежащей в основе "Техасской резни бензопилой" (1974) и других фильмов ужасов того периода, и выбирает отношение режиссеров в качестве точки отсчета. Беккер считает режиссера Хупера, а также его коллег по жанру Джорджа А. Ромеро и Уэса Крейвена частью "преимущественно белого, среднего класса и левых политических взглядов", контркультура хиппи конца 1960-х и начала 1970-х годов" (42). Хотя Беккер довольно вольно обращается с термином "хиппи", нет никаких сомнений в том, что Хупер был вовлечен в контркультурные движения того периода или симпатизировал им.⁴ Исходя из этого, Беккер опровергает прочтение Вудом канона фильмов ужасов 1970-х годов. Вместо "коллективного кошмара" он видит кошмар, характерный для "контркультуры хиппи" (44). Тотальный негатив", присущий этим фильмам, может быть воспринят не только как радикальный или прогрессивный, но и как реакционный, и он передает чувство безнадежности, которое предполагает политическое отчуждение после упадка контркультуры (58). Финал фильма "Техасская резня бензопилой" (1974), в котором Салли сходит с ума, а Кожаное Лицо триумфально размахивает бензопилой, может быть прочитан как выражение чувства неудачи и тревоги по поводу возвращения жестокой и реакционной Америки.

Боулд также связывает фильм с контркультурой того периода, но предлагает более дифференцированную картину политического протеста 1960-х и начала 1970-х годов и контркультурных движений. Боулд читает фильм "Техасская цепная пила" (1974) в связи с роуд-муви, который как жанр имеет особое значение для контркультуры, но считает его "фильмом конца дороги" контркультуры (101; 103). Когда дорожное путешествие молодых путешественников по Техасу прерывается бессмысленным убийством, фильм ставит крест на чувстве энергии и свободы, заключенном в дорожном кино (102-03). Чтобы установить интерпретационный контекст, Боулд описывает упадок политических движений протеста (движение "Кап-итал-М"), которые он отличает от более широкой контркультуры, между перетеканием в секс, наркотики и рок-н-ролл, мейнстрим, а также поддержкой и проникновением различных движений (105). Он подчеркивает важность исторического момента при обсуждении фильма "Техасская резня бензопилой" (1974), "рассматривая вторжение США во Вьетнам, внутренние репрессии, экономическую рецессию и жестокость, изображенную в фильме, как конкретные проявления более глубоко укоренившегося, более общего явления" (106). Фильм, утверждает Боулд, "где-то" вписывается в группу художественных произведений и текстов, посвященных жестокости войны, поскольку "он возвращает зверства домой, показывая, насколько глубоко они запутаны в культуре и обществе США; через свои ссылки на безработицу, нефтяной кризис и стоимость жизни он устанавливает... более широкий контекст, связанный с промышленным капитализмом, в рамках которого происходят повседневные зверства".

Фильм не о Вьетнаме, заключает Боулд, но он "о всеобщем состоянии, симптомом и составляющей которого является вторжение [во Вьетнам]" (109). Хотя это состояние остается неясным, очевидно, что социально-экономические условия порождают жестокость и дегуманизацию в фильме "Техасская резня бензопилой" (1974).

Чудовищная

семья

В фильме "Техасская резня бензопилой" (1974) основной конфликт ужасов между нормой и монстром переносится на две группы людей, но отношения между ними не совсем однозначны. Частично меняя местами соответствующие определения, нормальность представлена "квазисвободной, вседозволенной молодежью", в то время как "монстр - это семья" (Вуд 90). Более типичная для жанра констелляция определила бы семью как наиболее чистый объект безопасности и нормальности, а значит, и мишень для внешних монстров. Примечательно, что члены семьи каннибалов не выступают в роли злоумышленников. Напротив, именно молодые путешественники, по крайней мере первые трое, без провокации нарушают границы семейного дома. После побега Салли в конце фильма чужаки изгнаны, и семья может продолжать заниматься своими делами. Их участок Техаса вновь приобретает чудовищный вид, и нормальность, которую представляет теперь уже физически и психически поврежденная Салли, не может быть восстановлена. Этот исход подчеркивает финальный кадр фильма, на котором запечатлена не Салли, а Кожаное Лицо, размахивающее бензопилой посреди дороги, средь бела дня, не оставляя сомнений в превосходстве монстра.

На протяжении всего фильма нормальные люди оказываются совершенно беззащитны перед монструозной семьей. Первые жертвы невольно идут на смерть, не имея практически никаких шансов на сопротивление, и даже выжившая Салли может лишь неэффективно отбиваться. Самый смелый акт сопротивления - водитель грузовика, бросающий в Кожаное Лицо гаечный ключ, но с умеренным успехом. Примечательно, что местные или государственные власти полностью исключены из повествования. В ранней сцене на кладбище упоминается шериф, но его так и не видно, а возможность привлечения правоохранительных органов не поднимается ни в одной точке повествования. Техасская сельская местность представляется беззаконным, нецивилизованным пространством, неоспоримой территорией чудовищной семьи.

Три активных члена семьи ни разу не названы по имени, а в титрах фигурируют только как "Кожаное лицо", "Автостопщик" и "Старик". Точно так же неясны и их родственные связи, о которых можно судить только по разнице в возрасте и социальном положении, так как старик выступает в роли главы семьи.⁶ Их отклонение от нормальной жизни довольно заметно, за исключением старика, которому удается вписаться в образ заправщика. У автостопщика, самого младшего члена семьи, на лице большая красная отметина, предположительно родимое пятно, похожее на размазанную кровь, а его выражение лица и манера речи наводят на мысль о какой-то форме умственной отсталости. Кожаное лицо более очевидно чудовищно, с огромным, громоздким телом и различными масками из человеческой кожи, скрывающими его лицо. Он не говорит, но издает нечеловеческие хрюкающие или визжащие звуки. Наконец, дед выглядит бледным, старым и сморщенным настолько, что его можно принять за труп; на самом деле, только высасывание крови из пальца Салли, кажется, оживляет его.⁷ Его немощное тело и полная физическая неполноценность используются как для ужаса, так и для комедии, поскольку он практически неживой, несмотря на настойчивые просьбы его потомков. Члены семьи имеют гротескные тела разной степени, отмеченные тонко или явно, а их физические и умственные недостатки в основном изображены как чудовищные.

На протяжении первых двух третей фильма члены семьи кажутся не связанными друг с другом людьми, и только захват Салли стариком и последующая сцена ужина раскрывают их родственные связи. Эта сцена является одной из самых знаковых в фильме и представляет собой пронзительную, безумную пародию на "нормальную" семейную жизнь (см. рис. 8). Кожаное лицо берет на себя роль жены и матери, о чем свидетельствует его наряд: на нем женская маска, грим, парик и фартук. Старик выступает в роли отца, руководит процессом, бьет непокорных младших членов семьи и в какой-то момент приказывает матерому Кожаному Лицу "вернуться на кухню". Однако его авторитет не бесспорен, так как автостопщик напоминает ему, что он "всего лишь повар". Автостопщик ведет себя как взволнованный ребенок, а Салли, прикованная к стулу, выступает в роли гостя и главного блюда. Как старшему, дедушке выпадает честь убить ее или хотя бы попытаться. Каждый из участников играет узнаваемую роль в семейной ячейке и в привычном ритуале ужина, только искаженную до гротеска. Между украшением стола из куриной тушки, костюмом Кожаного лица, едва живым дедом, насмешки над испуганными мольбами Салли, а главное, явная угроза смерти и каннибализма - эта сцена прочно утверждает, что семья чудовищна. Требования старика убить Салли быстро и без лишних мучений едва ли смягчают это впечатление; в конце концов, он не возражает против того, чтобы убить и съесть Салли, и даже подчеркивает необходимость этого действия. Любые человеческие черты перевешиваются садистским ликованием семьи, нарушением различий между человеком и животным в обращении с жертвами и старым добрым способом - каннибализмом.

Однако для Вуда сам факт того, что эти человекоподобные монстры живут вместе и заботятся друг о друге, вызывает двойственное отношение (92). Семейные узы, которые держат их вместе, знакомы зрителям, и поэтому "мы не можем начисто от них откреститься" (92). Если они способны на привязанность, они не могут быть настолько плохими, казалось бы, и то, что Кожаное Лицо устраивает ужин для своих родственников и терпит издевательства, противоречит его предыдущему образу единоличного убийцы, тем самым очеловечивая его. Если монстры все еще способны организовываться в соответствии с установленными структурами нормальности, они не полностью ей противостоят и не являются абсолютным Другим. Однако возможно и обратное прочтение: вместо того чтобы монстры были изгнаны из семьи, институт семьи может стать чудовищным по ассоциации.

Развивая интерпретацию фильма Вуда, Боулд помещает семью в "традицию комиксов-хорроров о семье монстров", таких как "Семейка Аддамс" (99-100). Взаимодействие между Кожаным лицом и стариком напоминает американские ситкомы, продолжает он, и поскольку семья - это семья, "формула Вуда вовсе не отменяется", а, напротив, "подвергается значительному сдвигу в ценностях" (100). Таким образом, нормальность - это семья "и буржуазно-капиталистический порядок, который она представляет", а молодежь - сочувствующий монстр (100). Как и Вуд, Боулд рассматривает культурные функции ужаса в связи с репрессией и избыточной репрессией, как ее определяет Маркузе. При таком прочтении масштабы мучений Салли выражают "тиранию семьи как института" (100). Ее страдания в роли жены и матери, отведенной ей за обеденным столом, формируют в фильме "диктовку избыточного репрессирования, необходимого для увековечивания буржуазного капиталистического порядка и воплощенного в таких институтах, как семья" (100). Чудовищные эксцессы семьи каннибалов, таким образом, лишь драматизируют угнетающую природу, уже присущую семье.

Изображение чудовищной семьи также опирается на ряд других дискурсов, включая социальный класс и региональные взгляды и предрассудки. Автостопщик, старик и Кожаное Лицо позиционируются как деревенщины или деревенщины, представители необразованного сельского андеркласса, а фильм "Техасская резня бензопилой" (1974) играет ключевую роль в создании того, что можно было бы обобщить как "Каннибалы-краснолюды" как тип монстров, вошедший в жанровый канон наряду с такими стандартами, как зомби, вампиры и так далее.⁸ Основной мотив этого субжанра - страх современных городских американцев среднего класса перед тем, что сельское население примитивно и жестоко, и одержимо безумной ненавистью к городским американцам. Соответственно, Кловер называет это основное чувство "урбанойей" (124), образованной от городской паранойи, и находит его следы не только в "Техасской резне бензопилой" (1974), но и в фильмах, обычно не ассоциирующихся с жанром ужасов, таких как триллер "Избавление от мужского изнасилования" (1972) (126).

Урбанойя включает в себя создание деревенских людей как "угрожающего сельского Другого" (Clover 124), основанного на представлениях о том, что "деревенские родители производят психосексуально деформированных детей" и живут вне социального закона (124-25). Кожаное лицо, например, может быть истолковано как направление его чахлой сексуальности в насилие, хотя это прочтение лучше подтверждается его изображением в сиквеле 1988 года. Что еще более важно, урбаноия вращается вокруг классовых различий (130), и Кловер выделяет "экономическое чувство вины" как ее основной мотив (134). Богатство городского среднего класса по сравнению с сельским низшим классом, таким образом, вызывает страх перед возмездием. Кроме того, Кловер проводит поразительные параллели с самым американским жанром - вестерном. Как и вестерн, утверждает она, фильмы урбаноиа признают "городские преступления" против "экономически обездоленных" (134), а затем продолжают демонизировать последних, переписывая краснокожих в деревенщин, поскольку деревенщина представляет собой более безопасную мишень для тревог, больше не выражаемых в этнических или расовых терминах (135). Тем не менее, деревенщины из фильмов об урбанизации имеют определенное сходство с индейцами из фильмов (136). В фильме "Техасская резня бензопилой" (1974) можно найти множество примеров такого повторного присвоения маркеров, например, тотемы животных, расставленные по дому, и даже каннибализм напоминают о ранних колониальных представлениях о диких туземцах. На возможность экономической вины намекает и упоминание автостопщика об увольнениях в мясной промышленности. Конечно, фильм не дает достаточно информации о молодых путешественниках, чтобы окончательно определить их как представителей городского среднего класса, но очевидно, что им чужда эта часть страны и ее проблемы.

Одним словом, семья каннибалов-краснолюдов - это ярко выраженный американский монстр, гибридизированный из множества исторических дискурсов. Он коренится как в колониальных страхах перед примитивными дикарями, так и в чувствах классового разделения, а затем усиливается опытом культурного разделения в 1960-70-е годы. Если мы предположим, что контркультура эпохи и ее упадок как решающий исторический момент для тревог, которыми наполнен фильм "Техасская резня бензопилой" (1974), как Боулд и Беккер, кажутся очевидным выбором: фильм позиционирует деревенщин как свою реакционную оппозицию, искаженную до чудовищности.⁹ Конструирование монстров происходит по той же схеме: политические и социально-экономические другие, в данном случае политически реакционный низший класс, изображаются как нечеловеческие и угрожающие. Эти монстры из деревенщины находятся на задворках цивилизации, в пространстве, где социальный прогресс по непонятным причинам остановился или регрессировал.

Молодые жертвы и один

выживший

Группа молодых путешественников, окружающих Салли, явно отличается от чудовищной семьи и представляет собой современную Америку постконтркультуры. За исключением Франклина, все члены группы - оптимисты, "квазисвободные, вседозволенные молодые люди", если повторить характеристику Вуда (90). Девушки носят откровенную одежду, Салли выступает против убийства животных для еды, а Пэм верит в астрологию Нового времени, что в сочетании с ее внешностью подразумевает некую близость к культуре хиппи. Для Беккера группа просто состоит из хиппи (53), и Филлипс тоже считает юных путешественников "остатками ... детей-цветов" (117). В отличие от чудовищной семьи, у юных путешественников есть лишь самые незначительные родственные связи. Салли и Франклин - родные брат и сестра, но отношения между ними непростые, и она часто пренебрегает нуждающимся братом. Повод для путешествия также связан с запущенными семейными делами, ведь могила их отца - единственная связь Салли и Франклина с местностью. Других смотрителей в округе не осталось, и, что символично для состояния семьи Хардести, семейный дом пришел в упадок.

В большинстве случаев молодые путешественники и чудовищная семья выступают как полярные противоположности, разделенные возрастом, семейными связями, региональным и классовым происхождением и, конечно же, их отношением к насилию и каннибализму. Однако между двумя группами есть несколько непрочных связей, которые несколько подрывают абсолютное различие между монстрами и нормальными людьми. Франклин испытывает болезненное влечение к насилию и пересказывает подробности работы скотобоен, к ужасу своих попутчиков. Он вступает в разговор с явно обеспокоенным автостопщиком и быстро находит общий язык (дядя Франклина тоже работает на скотобойне. Франклин даже фантазирует о том, чтобы последовать примеру автостопщика и порезать себя. Возможно, его физическая неполноценность также связывает его с чудовищными телами семьи, поскольку она знаменует собой физическое отличие от "нездоровых" тел его попутчиков. Поэтому Франклина можно рассматривать как двойника чудовищной семьи, и Вуд даже называет его "таким же гротескным и почти таким же психопатом, как его заклятый враг Кожаное Лицо" (92). Среди своей группы Франклин также обладает наиболее заметным техасским акцентом, что подчеркивает его связь с местностью и то, как фильм предполагает безумие как региональное состояние. Однако потенциальное родство Франклина с чудовищной семьей мало что делает для того, чтобы избавить его от участи его товарищей.

Франклин - не единственный персонаж, который может быть прочитан как двойник, поскольку Уильямс видит и другие параллели между путешественниками и семьей. Самое важное, что отношения Салли с Франклином-сторожем отражают отношения автостопщика и Кожаного лица (Williams, Hearths 189-91). И Салли, и автостопщик выступают в роли опекунов своих зависимых братьев, и оба в какой-то момент пренебрегают своими подопечными, преследуя собственные интересы. Возможно, путешественники и не образуют полноценную семью, но их социальная ячейка все равно имеет ту же динамику, что и у братьев и сестер. Кроме того, автостопщик представляет для Уильямса "темный аспект молодежной культуры хиппи" (190) и, таким образом, может быть прочитан как отражение собственных хипповских наклонностей путешественников. В целом, заключает Уильямс, деревенщины-каннибалы функционируют как "темные пролетарские семейные двойники" молодых путешественников (192).

Ранее цитировавшиеся подходы подчеркивали бессмысленность убийств и пренебрежение в фильме условностями и причинно-следственными связями. Это замечание в целом верно, когда речь идет о мотивах убийц и кажущейся случайности смерти и выживания персонажей, но основное повествование, тем не менее, подчиняется определенной логике. Судьба группы жертв в фильме "Техасская резня бензопилой" (1974) следует дидактической схеме, характерной для историй ужасов: проигнорированное предупреждение и проступок приводят к ужасному наказанию. На остановке в самом начале фильма группу предупреждают, что не стоит "возиться с чужой собственностью", потому что "некоторым людям это не нравится", и просят держаться подальше от старого дома. Конечно, они пренебрегают этими предупреждениями, и даже встреча с опасным автостопщиком не отвлекает их от задуманного. Бегая по полям вместе с Пэм, Кирк высмеивает возможные опасности вокруг них, что, конечно же, приводит к ужасным событиям. Кроме того, все первые три жертвы - незваные гости в доме семьи, а значит, Кожаное Лицо мог действовать, пусть и чрезмерно, в целях самообороны. Однако этот аргумент не вполне выдерживает критики, поскольку не объясняет нападения на Франклина, а свидетельства дальнейших убийств вокруг дома говорят о том, что семья занимает более активную позицию.

Проступки юных путешественников усугубляются различными мелкими недостатками характера. Их описывают как "эгоистичных и ссорящихся юнцов" (Wil- liams, Hearths 187), для них характерна "мелкая злоба", выражающаяся в приторно-злобных поддразниваниях (Wood 92). Несмотря на статус жертв, они обладают несимпатичными качествами (Беккер 49). Кроме того, Уильямс отмечает, что семья Хардести также занималась скотоводством, а значит, может считаться эксплуататорами, потомкам которых чудовищная семья может символически отомстить (Hearths 187, 190). Если довести до крайности заложенную в фильме логику непропорционального наказания, то жертвы сами спровоцируют свою смерть и страдания своими необдуманными проступками или понесут наказание за проступки своих родителей.

В конце фильма из пяти путешественников в живых остается только одна - Салли. Ее характеристика едва ли сложнее, чем у других персонажей, и главным героем она может считаться только потому, что находится рядом с ними на протяжении всего фильма. Начиная с первой встречи с Кожаным лицом и далее, она проводит остаток фильма попеременно то в бегах, то в плену. Финальный побег Салли объясняется скорее халатностью похитителей, чем ее собственными действиями: автостопщик отпускает ее, чтобы забрать молоток. Несмотря на то, что она выживает, в последнем кадре видно, как она разражается истерическим смехом. Тем не менее, Кловер считает ее ранним примером нового типа женского персонажа ужасов, появившегося в середине 1970-х годов (16), для которого она ввела термин "Final Girl" (35), обозначающий самодостаточную единственную выжившую, которой удается противостоять монстру и победить его в одиночку. Это описание не совсем применимо к Салли, которая так и не смогла дать отпор Кожаному лицу и его сородичам, но она сбегает, опираясь на собственные силы, и хотя ей помогают два водителя грузовика, ни один герой-мужчина не побеждает Кожаное лицо за нее. Учитывая длительное испытание Салли, которое занимает последнюю треть фильма, Кловер называет ее волю к выживанию "поразительной" (36).

Масштабы страданий Салли также являются предметом критики в адрес фильма "Техасская резня бензопилой" (1974). За весь фильм Кожаное Лицо убивает больше мужчин, чем женщин (три к одному), но две женские героини подвергаются гораздо более продолжительным пыткам. Для сравнения: Джерри и Кирка бьют молотком по голове, а Франклин убивают ударом бензопилы в грудь. Каждая из этих сцен длится всего несколько секунд, в то время как Пэм подвешивают на крюк для мяса еще живой, заставляют наблюдать за расчленением подруги, а затем находят в морозильной камере, еще живой и паникующей на протяжении всего фильма. Салли становится свидетелем смерти Фрэнка Лина, ее заставляют присутствовать на ужине, где над ней неоднократно издеваются и дразнят ее грядущей смертью и смертью от чахотки, а во время побега она получает множество порезов и синяков.

Это очевидное несоответствие между мужскими и женскими страданиями было прочитано как свидетельство женоненавистничества, и в свете чрезмерных пыток Салли Вуд считает, что "Женщина" - это не только объект "враждебности" персонажей, но и фильма (91). Лизарди, как более свежий пример, называет фильм 1974 года "образцовым примером женоненавистнического, аллегорического текста" (119). Основной аргумент основывается на предположении, что склонность жанра ужасов к женским жертвам, по крайней мере частично, проистекает из садистского импульса со стороны мужчин-режиссеров и зрителей, то есть из идеи, что мужчины-зрители ужасов наслаждаются страданиями жертв-мужчин. Хотя Кловер подтверждает гендерное несоответствие между монстрами, героями и жертвами (12), она не считает, что садистский вуайеризм - главное удовольствие и функция ужасов, и утверждает, что "стандартная критика ужасов как прямолинейного садистского женоненавистничества" нуждается в критическом и политическом пересмотре (19). Кловер предполагает, что функция ужасов, скорее, направлена на предоставление мазохистского опыта (229), и что перемещение на женских персонажей облегчает мужчинам переживание "запретных желаний" (18).¹⁰ Примечательно, что теория Кловера не исключает присутствия мизогинистических идей в фильмах ужасов, а также не может учесть все возможные способы, с помощью которых отдельные зрители могут получать удовольствие, дискомфорт или и то, и другое от просмотра фильмов ужасов.

Несмотря на обилие психологических пыток, в "Техасской цепной пиле" (1974) нет ни сексуального насилия, ни его угрозы. Это соответствует впечатлению Кловера от фильма-слэшера в целом, в котором изнасилования практически не происходит, а "насилие и секс - не сопутствующие, а альтернативные явления", причем насилие выступает в качестве замены последнего (29). Это различие становится очевидным во время сцены ужина, когда Салли неправильно понимает интерес семьи к ней и предлагает "делать все, что захочешь", заслуживая лишь непонимание и насмешки (Кловер, 29). Вуд обнаруживает, что в мужской семье монстров "сексуальность полностью извращается из своих функций, превращаясь в садизм, насилие и каннибализм" (91). Эти "подавленные энергии" находят свое выражение в "фаллической бензопиле" Кожаного лица, что вновь становится более очевидным в связи с сиквелом фильма 1986 года (см. Clover 25- 26). Короче говоря, если Кожаное Лицо и его сородичи представляют собой чудовищное искажение семьи, то же самое относится и к их мужественности и сексуальности.

Из фильма "Техасская резня бензопилой" (1974) и его конфликта между чудовищной семьей и беспечными подростками можно сделать несколько выводов. В нем говорится о том, что процессы модернизации не являются всеобъемлющими, а оставляют после себя отсталые участки, зоны, не поддающиеся описанию, которые смертельно опасны для тех, кто туда забредает. Чудовищная семья, обитающая там, сосредотачивает в себе временные тревоги, включая страхи перед жестоким сельским андерклассом и семейными репрессиями, подпитываются опытом социального разделения после 1960-х годов. Как показывает вступительный монтаж, положение дел в мире и так ужасно, а если учесть, что в нем выживает чудовищный Кожаное Лицо, то оно станет только хуже.

Техасская резня бензопилой

(2003)

Ремейк 2003 года "Техасской резни бензопилой" (1974), к которому был прикреплен продюсер блокбастеров Майкл Бэй и на которого ссылались в рекламе, был нацелен на массового зрителя, а не на кинотеатры или неблагополучные гринхаусы. Ремейк выглядел очень политкорректным, в него было вложено несколько узнаваемых актеров и проведена полноценная рекламная кампания, что далеко от малобюджетного происхождения фильма 1974 года. Несмотря на довольно негативный прием критиков, ремейк собрал большую аудиторию и занял первое место в американском прокате.¹¹ Учитывая репутацию фильма 1974 года как спорной подпольной культовой картины, успех его ремейка в широком прокате может быть воспринят либо как признак растущего признания фильма ужасов, либо как свидетельство десятилетий мифотворчества, окружавшего первый фильм и его узнаваемое название. Среди фильмов ужасов "Техасская резня бензопилой" (2003) считается одним из самых коммерчески успешных примеров.¹² Как следствие, за ней последовал еще один фильм франшизы - приквел "Техасская резня бензопилой: Начало" (2006), в котором рассказывается история фильма 2003 года. Совсем недавно бренд "Техасская резня бензопилой" перешел на 3D и не собирается сбавлять обороты.

Сюжет ремейка 2003 года во многом повторяет сюжет фильма 1974 года. Пятеро молодых людей, среди которых главная героиня Эрин, ее парень Кемпер и их друзья Энди, Морган и Пеппер, проезжают через Техас по пути с каникул в Мексике на рок-концерт. Они подбирают автостопщицу, травмированную молодую женщину, которая в панике кончает с собой. Группа останавливается на заправке, чтобы сообщить о смерти и узнать дорогу, но по пути теряет шерифа. Эрин и Кемпер отправляются в соседний фермерский дом, чтобы попросить телефон, где их разделяют, Кемпер убит. Пока остальные члены группы разбираются с сомнительным шерифом Хойтом, Эрин возвращается, чтобы вместе с Энди исследовать дом. На них нападает Кожаное Лицо, и только Эрин удается спастись. Шерифа не интересует ее история, и вскоре Кожаное Лицо нападает на фургон группы, убивая Пеппера. Эрин снова сбегает, ее предают две женщины, которые оказываются в сговоре с шерифом и Кожаным лицом, и она попадает в подвал фермерского дома. Там она находит изуродованного Энди, убивает его (по его же просьбе) и воссоединяется с Морганом. С помощью маленького ребенка они убегают из дома, снова преследуемые Кожаным лицом, и попадают на скотобойню, где Морган убит, а Эрин обманывает и ранит Кожаное лицо. Ее подбирает грузовик, но по неосторожности она попадает на базу шерифа и его семьи. Незамеченной Эрин спасает маленького ребенка, которого она считает украденным, и уезжает на машине шерифа, переехав его и убив при этом. Кожаное лицо все еще жив, но ему не удается остановить побег Эрин.

Основной сюжет фильма также обрамлен вступительным закадровым голосом, который полностью повторяет голос из фильма 1974 года, включая утверждения о том, что это правдивая история, и прологом, стилизованным под полицейский документальный фильм, который, как утверждается, "собирал пыль" в течение 30 лет. Документальный фильм радикально отличается от основного фильма по стилю: он снят в зернистой черно-белой съемке с рук и показывает, как местные шерифы осматривают места преступлений, о которых идет речь в основной истории, предвещая тем самым грядущие ужасы. После завершения основного сюжета документальный фильм возобновляется, чтобы показать, как Кожаное Лицо убивает шерифов и исчезает. Как и фильм 1974 года, ремейк пытается нагнетать напряженность, притворяясь, что основан на правдивой истории, и это утверждение повторяется в паратекстах рекламы и упаковки DVD. Обрамляющее повествование развивает этот прием, используя стиль, ассоциирующийся с подлинностью, а также подхватывает современные тенденции в жанре ужасов, подражая стилю найденных кадров, ставших популярными в фильме 1999 года "Ведьма из Блэр" (The Blair Witch Project).

Каждый из элементов фильма 1974 года значительно переработан в версии 2003 года. Хотя действие ремейка происходит в 1973 году, дата в значительной степени не имеет значения. И внешность актеров, и визуальный стиль подтверждают, что фильм снят в 2000-е годы, а немногочисленные элементы, характерные для того времени (некоторые модные вещи, автомобили, молодежь, отправляющаяся на концерт Lynyrd Skynyrd), носят чисто декоративный характер. Как и в большинстве хоррор-ремейков, насилие показано более радикально и правдоподобно, хотя эффект от ранений бензопилой все еще остается на усмотрение зрителей, а элемент каннибализма сильно преуменьшен. Более значительными являются изменения, внесенные в чудовищную семью, группу жертв и логику наказания, а также в финальную девушку Эрин, которая возведена в статус более активного протагониста и морального авторитета. Многократно критикуемая гендерная динамика предыдущего фильма значительно изменилась, как и многие его радикальные идеи, лежащие в основе.

Нормальность, отклонение и

наказание

Как и в первом фильме, группа молодых людей выступает в роли представителя нормальности, которая подвергается нападкам со стороны семейства чудовищных деревенщин. Однако если в первом фильме группа в основном беспечна и невежественна, или, в худшем случае, мягко злобна, то в ремейке персонажи откровенно преступны. Как выясняется в самом начале, они отправились в Мексику, чтобы тайно переправить в США большое количество марихуаны. Мужчины (Кемпер, Энди и Морган) постоянно грубят местным жителям, а когда в их фургоне оказывается автостопщик, покончивший с собой, они решают выбросить тело, потому что это неудобно и мешает им добраться до концерта. Когда Кемпер не возвращается из фермерского дома, остальные выступают за то, чтобы оставить его. Подтекст вседозволенности хиппи из фильма 1974 года становится более явным: двое героев предаются "свободной любви", передают друг другу косяк и упоминают ЛСД; в какой-то момент Морган заявляет, что "слишком укурен для этого".¹³ На момент выхода фильма общие правила слэшер-фильмов уже были закреплены в бесконечных сиквелах и пародиях, и, следуя этим тропам, секс и употребление наркотиков влекут за собой наказание со стороны чудовищных убийц.

Таким образом, проступки юных жертв подготавливают их к чрезмерному наказанию Кожаным лицом. Только Эрин избегает смерти, потому что выступает в роли единственного морального авторитета. Она не только отказывается курить марихуану, но и возмущается контрабандой наркотиков, настаивает на лечении самоубийцы и просит привлечь власти. В фермерском доме она охотно помогает человеку в инвалидном кресле, а главное - ждет предложения руки и сердца от своего бойфренда, призывая к более традиционным отношениям вместо свободной договоренности. Поскольку Эрин явно выделяется на фоне своих друзей, уместно рассматривать ее как единственного представителя нормальности, которому приходится не только выживать перед угрозой чудовищности, но и преодолевать аморальные трансгрессии своих сверстников. Таким образом, в ремейке нет четкой дихотомии между жертвами и монстрами, а есть скользящая шкала от нормальности (Эрин) к трансгрессии (остальные члены группы) и чудовищной трансгрессии (убийственная семья красношейных).

Предыдущий фильм уже намекал на то, что молодые путешественники отчасти сами стали причиной своих страданий из-за неосторожного вторжения, но в ремейке эта логика выражена гораздо сильнее. Таким образом, он усиливает ощущение порядка и причинности, которое в значительной степени отсутствовало в фильме 1974 года и которое сыграло роль в его ощущении космического ужаса. Это больше не совершенно случайная, бессмысленно жестокая вселенная, она упорядочена логикой, согласно которой аморальные и самовлюбленные наказаны (все мужчины, Пеп-пер), а достойные выживают (Эрин). Без контекста, созданного вступительным монтажом новостных выпусков в фильме 1974 года, ремейк превращает события повествования в уникальное исключение, а не правило, и теряет ощущение апокалипсиса. Если в фильме 1974 года действие разворачивалось в Америке, наполненной необъяснимыми смертями, то в ремейке начало основной истории подчеркивает беззаботную, романтизированную нормальность с "Sweet Home Alabama" в саундтреке. Кроме того, повествование более условно структурировано, вводит мотивации и конфликты персонажей и разрешает их, в то время как молодые люди из фильма 1974 года случайно натыкались на свою смерть без повествовательного прогресса (Muir, Horror 1970s 337).

И наконец, хотя трактовка событий фильма 1974 года как наказания молодых путешественников, безусловно, верна, такое объяснение не объясняет, почему Салли выжила. В моральной сказке плохие должны быть наказаны, а хорошие вознаграждены, но Салли ничем не выделяется из своей группы, и вряд ли она морально выше других. Нет никакой особой причины для ее выживания; это, в почти натуралистическом смысле, случайное событие в неравнодушной вселенной. В случае с Эрин все иначе, и она поддерживает гораздо более дидактическое повествование.

Персонаж Эрин во многом отличается от своей предшественницы. Как уже говорилось, Салли 1974 года считается главной героиней фильма в основном благодаря тому, что дожила до конца. В ней мало глубины и развития характера, и она сводится к крикам и беготне в последней трети фильма. Ее коллега Эрин из 2003 года, однако, с самого начала выделяется как героический персонаж, а кастинг тогдашней восходящей звезды Джессики Бил среди большинства неизвестных подчеркивает важность этого персонажа. Эрин морально выше своих друзей и часто выступает инициатором действий и решений, начиная с того, что берет на себя ответственность за поиск телефона и заканчивая тем, что начинает поиски пропавшего Кемпера. Пока ее друзья живы, она управляет группой, а когда они мертвы, она не только выживает сама, но и идет на риск, чтобы вернуть украденного ребенка и отомстить. Одним словом, Эрин обладает способностями, намного превосходящими способности Салли.

Разница становится особенно очевидной к кульминации фильма. В то время как Салли сбегает благодаря халатности своих ненормальных похитителей, которые так заняты тем, что радуются своему едва одушевленному дедушке, что забывают подчинить себе жертву, Эрин в конце концов перехитряет и переигрывает своих противников. На скотобойне она устраивает ловушку для Кожаного лица (используя поросенка в качестве приманки) и отрубает ему руку тесаком для мяса. Вскоре после этого она приходит в себя после той же травматической ситуации, которая довела автостопщика до самоубийства. Справившись с панической атакой, Эрин забирает ребенка из-под носа семьи и сбивает шерифа Хойта его же машиной. В довершение всего она даже находит время, чтобы перевернуть машину на тело Хойта, чтобы гарантировать его смерть.

На протяжении всего фильма Эрин учится у монстра. Она успешно выслеживает своих противников, заводит их в ловушки и обращает их собственные методы против них самих. После Кожаного лица она становится самым жестоким персонажем фильма, убивая Хойта (из мести) и Энди (из милосердия) и калеча неудержимого в остальном Кожаного лица. Такая эволюция кажется радикальным отходом от фильма 1974 года, но она полностью повторяет модель Финальной девушки, тем самым приводя главную героиню ремейка к более современному жанровому стандарту. Эрин включает в себя ключевые аспекты "Последней девушки", сочетая "функции страдающей жертвы и героя-мстителя" (Кловер, 17), в то время как Салли едва преодолевает первую функцию. Эрин, таким образом, является почти хрестоматийным примером финальной девушки, и хотя она не строго соответствует критерию сексуального бездействия (Кловер 39), ее упорное стремление к браку отмечает ее как более сдержанную и консервативную, чем ее сверстницы.

Наряду с расширением прав и возможностей последней выжившей, ремейк довольно основательно перетасовывает гендерные роли. Если в фильме 1974 года насилие и пытки в основном применялись к женщинам, то в версии 2003 года страдания распределены более равномерно (Lizardi 119). Из трех жертв-мужчин в фильме 1974 года двоих бьют молотком по голове, а третьего (Франклина) убивают бензопилой - относительно быстрая смерть, в то время как женщин ловят и пытают дольше, а Пэм подвешивают на крюк для мяса и позже находят (еще живой) в морозильной камере. В ремейке эти пытки поменялись местами: теперь одного из мужчин (Энди) сначала калечат, а затем подвешивают на крюк для мяса, а женщину (Пеппер) быстро убивают бензопилой. Другой мужчина, Морган, также подвергается сексуальным пыткам. Сначала его заставляют засунуть пистолет в рот в сцене, напоминающей оральный секс, а затем убивают, вогнав бензопилу ему в промежность.

Более того, чудовищная семья больше не является исключительно мужской. Во-первых, две женщины (Генриетта и еще одна женщина, указанная как "чайная леди в трейлере") принимают активное участие в их убийственной деятельности, захватывая Эрин и возвращая ее в дом. Во-вторых, семью возглавляет пожилая матриарх Луда Мэй, которая командует своими сыновьями Кожаным лицом и Хойтом, которого называют "младшим". Авторитет Люды Мэй непререкаем, и она дает единственный намек на объяснение убийств семьи, а именно, что они являются возмездием за жестокости нормальных людей по отношению к ее сыну-инвалиду Кожаному лицу. Таким образом, действия семьи больше нельзя объяснить отсутствием сдерживающего женского начала (ср. Вуд 91), поскольку в 2003 году женщины-семьянины поддерживают убийства и пытки. Гендерные различия между жертвами и монстрами в ремейке стираются, однако основные персонажи и конфликт по-прежнему соответствуют типичной схеме жанра слэшер: в кульминационный момент финальная девушка (Эрин) сталкивается с монстром-мужчиной (Кожаное Лицо, а также можно привести пример шерифа Хойта).

Тем не менее, "Техасская резня бензопилой" (2003) поднимает некоторые интересные вопросы относительно теорий Кловер о гендере в хорроре. Кловер предполагает, что жертвы в фильмах ужасов преимущественно женские, потому что вытеснение облегчает мужской аудитории мазохистский опыт просмотра (18), а одна из функций финальной девочки - служить двойником для юношей-подростков (51). Однако если виктимность обычно переносится на женских персонажей, чтобы быть приемлемой, не подорвет ли усиление мужских страданий в фильме 2003 года его функционирование как фильма ужасов? Либо фильм потеряет эффективность для мужской аудитории, которая откажется от идентификации с беспомощными мужчинами на экране, либо, что более вероятно, изменения в гендерных ролях со времен написания Кло- вера привели к тому, что аудитория стала немного более гибкой. В любом случае, фильм 2003 года в большей степени способен воспринимать мужчин как жертв, а не только как монстров, хотя замечание Кловера о финальной девушке остается в силе.

Замена насилия сексом, заявленная Кловером (29) как еще одна ключевая черта жанра слэшер и очень характерная для фильма 1974 года, в ремейке также оспаривается. Шериф Хойт лапает труп женщины-автостопщицы, заворачивая его для транспортировки, и утверждает, что часто занимался некрофилией в подобных ситуациях. Он также обвиняет мужчин в том же. В сочетании с его сексуальными пытками Моргана, Хойт явно изображен как угрожающий сексуальный девиант. В отличие от монстров из фильма 1974 года, он не просто направляет свою искаженную сексуальность в насилие, а, кажется, совмещает их. Если в фильме 1974 года Салли смеялась над ожиданием изнасилования, то в фильме 2003 года отношения с монстрами изменились, особенно если учесть встречу с автостопщиком в начале фильма. В сцене, которая вызывает как недоумение, так и тревогу, травмированная женщина достает из промежности пистолет и стреляет в себя из него. Эту сцену откровенно трудно рационализировать; вероятное объяснение - пистолет был оставлен после того, как его использовали в качестве инструмента при изнасиловании. Тот факт, что Хойт впоследствии оказывается владельцем пистолета и использует его в качестве заменителя пениса при издевательствах над Морган, казалось бы, подтверждает эту теорию и усиливает подтекст фильма о сексуальном насилии.¹⁴ Если бензопила могла (и до сих пор может) быть прочитана как фаллический символ для сексуально подавленного Кожаного лица, то пистолет может выполнять аналогичную, даже более грубую функцию для Хойта.

Наконец, страдания и смерть Энди также привносят в фильм 2003 года беспрецедентный христианский подтекст. После того как Кожаное лицо затаскивает Энди в подвал, его не только подвешивают на крюк для мяса, как Пэм в фильме 1974 года, но и подвешивают к потолочной балке, что очень напоминает распятие. Когда попытки Эрин освободить Энди заканчиваются неудачей, он умоляет ее убить его, что она и делает после некоторых колебаний. Эта сцена делает сильный акцент на эмоциональных страданиях Эрин, а ее кадры, чередующиеся с низко расположенными кадрами головы Энди и высоко расположенными кадрами Эрин у его ног, снова вызывают христианские образы. Стоит отметить, что эта сцена, акт убийства из милосердия и образы распятия не имеют аналогов в фильме 1974 года и представляют собой совершенно новое дополнение к ремейку. То, что Энди распинают и он умирает за свои грехи, придает еще один смысл сильно подразумеваемой логике повествования о проступке и наказании; фильм 2003 года не только вытесняет случайную, беспечную вселенную своего предшественника, но и намекает на высшую силу, стоящую за его более упорядоченным мировоззрением.

Семья и

идеология

В фильме "Техасская резня бензопилой" (2003) центральную роль снова играет чудовищная семья деревенщин, и хотя механика убийства бензопилой внешне осталась прежней, глубинные контексты и мотивы значительно изменились. Ремейк не только драматизирует разрыв между молодым городским поколением и сельским андерклассом, считающимся отсталым, но и сражается за понятия о семье. По сравнению с "кошмаром хиппи" фильма 1974 года (см. Беккер), очевиден идеологический сдвиг в сторону более консервативных позиций.

Чудовищная семья в ремейке почти полностью переделана и расширена. Шериф Хойт примерно похож на старика из фильма 1974 года, как респектабельная связь семьи с внешним миром. Нет четкого эквивалента автостопщику из первого фильма; только Кожаное Лицо остается в основном неизменным фирменным персонажем кинофраншизы. Он все так же громоздок, орудует бензопилой и совершает большинство убийств, а его привычка надевать на лица жертв маски дополнена его собственным обезображиванием лица. Кроме того, во главе семьи теперь стоит Люда Мэй - очень сильная замена погибшему деду.

К персонажам также относятся Старик Монти, безногий мужчина в инвалидном кресле, который также приближен к роли дедушки, Генриетта и "Чайная леди", которые, в соответствии со стереотипами деревенщины, живут в трейлере, и Джедедия, неопрятный молодой парень с раздвоенной лояльностью. Все члены семьи представлены как физически неполноценные или откровенно изуродованные, что явно обозначает разницу между гротескными монстрами и молодыми привлекательными жертвами. Примечательно, что физическая неполноценность Франклина переносится на чудовищную семью, что убирает элемент аморальности и уравнивает безупречные тела молодых путешественников с нормальностью, а любое отклонение от физического идеала - с чудовищностью. Хотя тела членов семьи служат четкими маркерами различий, их поведение более спокойное, чем истерическое безумие их коллег из 1974 года, хотя и не лишено чудовищного садизма. Вместо безумной сцены ужина в ремейке показана семейная жизнь: Люда Мэй гладит брюки Хойта (что также символизирует, кто носит брюки в семье), а старик Монти отпускает раздраженные замечания из своего кресла-качалки.

В фильме 2003 года нет семьи, которая могла бы послужить контрпримером, и даже нет угасших семейных уз, которые связывали Салли, Фрэнка Лина и их умершего дедушку в фильме 1974 года. Тем не менее, в фильме утверждается представление о традиционной, или нормальной, семье, выраженное в основном через Эрин. Эрин не только уговаривает своего парня жениться, о чем в фильме 1974 года речи не идет, но и настаивает на уважительном отношении к мертвому автостопщику, потому что у нее (автостопщика) тоже есть семья. Смерть Кемпера (который, несмотря на другие свои недостатки, действительно носил обручальное кольцо) приостанавливает ее планы на замужество, но на этом приверженность Эрин семье не заканчивается. В кульминации фильма она рискует своей жизнью, чтобы забрать маленького ребенка, похищенного семьей убийц, и тем самым создает свою собственную нуклеарную семью и берет на себя ответственность как (суррогатная) мать. В итоге модель нормальной семьи Эрин одерживает верх над чудовищной семьей шерифа и Кожаного лица. Если в фильме 1974 года нормальная семья пришла в упадок и распалась, что символизировала семья Хардести, то в версии 2003 года она подтверждается действиями Эрин. Кроме того, когда группа чудовищных деревенщин больше не является единственной моделью семьи, становится трудно интерпретировать их как критику репрессий, присущих всем семьям, как это, например, сделал Боулд для фильма 1974 года. Кроме того, приверженность Эрин традиционной семье может быть воспринята как регресс к реакционным гендерным ролям, что нивелирует ее возросшую самостоятельность (Lizardi 121).

Семья - не единственный институт американской жизни, получивший в ремейке большее признание. Техас в оригинале - это беззаконная пустыня, в которой практически нет следов какой-либо власти. В ремейке, напротив, есть два примера правоохранительных органов: шериф из закадрового видео, который представляется обеспокоенный профессионал, и, конечно же, чудовищный шериф Хойт. Хотя существует большая вероятность того, что Хойт - притворщик, в фильме нет доказательств этого, а присутствие коррумпированных местных шерифов также соответствует стереотипам глубинки, навеянным урбанией.¹⁵ В любом случае ремейк представляет сотрудника правоохранительных органов как главного оппозиционера, внятный аналог более звериного Кожаного лица. Слияние семьи каннибалов и морально коррумпированных институтов в одно чудовищное образование обладает определенным радикальным потенциалом; в конце концов, основополагающие институты американской жизни изображены как чудовищные. Однако, как и в случае с семьей и Эрин, фильм уравновешивает этот потенциал документальным фильмом о вшах и непоколебимой верой Эрин в закон и мораль. В то время как Эрин не получает никакой помощи во время основного сюжета, документальный фильм в кадре доказывает, что полиция занимается этим делом и закрыла дом. Несмотря на то что Кожаное лицо не удается сдержать, развязка не достигает апокалипсиса, присущего фильму 1974 года.

Социально-исторический контекст чудовищной семьи в фильме 2003 года несколько снижен. Хотя аспект классовых различий все еще присутствует, как и настроения урбаноидов по отношению к белым сельским жителям, роль техасской мясной промышленности в основном вычеркнута из истории семьи.¹⁶ Если семья 1974 года может быть истолкована как жертва модернизации и экономических трудностей, то их коллеги 2003 года указывают лишь на отчуждение и отсутствие сочувствия к их детям-инвалидам. Поэтому трактовка каннибализма как результата или симптома капитализма (ср. Вуд 91-92) несколько менее реальна, поскольку экономические факторы полностью отсутствуют в тексте. Заявление Люды Мэй "Я знаю таких, как ты [Эрин]" может быть истолковано как выражение классовой неприязни, легко вписывающееся в рамки урбаноида, но недостаток информации затрудняет дальнейшие выводы. Как ни странно это звучит, фильм 2003 года предлагает объяснение, почему семья поступает так, как поступает; таким образом, они представляют собой чудовищного, если не сказать непостижимого Другого.

Как уже стало ясно, в данном исследовании в качестве основы для интерпретации рассматривается культурный контекст каждого фильма, и одна из базовых предпосылок такого подхода заключается в том, что каждое произведение, сознательно или бессознательно, будет иметь дело с культурными дискурсами и тревогами своего периода. Фильм "Техасская резня бензопилой" (2003) является исключением из большинства текстов данного исследования, так как технически является произведением периода. Однако обстановка 1970-х годов не имеет особого значения для фильма; можно предположить, что точная передача 1973 года не был одним из главных приоритетов создателей. В любом случае, фильм демонстрирует концепцию 2000-х годов, более близкую к своему периоду, чем к тому, которому он якобы подражает. Следовательно, переоценка семьи в ремейке может быть объяснена более консервативными "семейными ценностями" 2000-х, а модель проступков и наказаний юных путешественников может быть прочитана как ретроспективная критика воспринимаемой вседозволенности 1970-х, с Эрином в качестве контрпримера и образца для подражания для другого времени и идеологии. У грубо нарисованных персонажей-хиппи нет будущего, а у добродетельной Эрин оно есть.

Эти сдвиги также могут быть обусловлены совершенно разным происхождением режиссеров и обстоятельствами производства. Как уже упоминалось в предыдущем разделе, Тоб Хупер был в некоторой степени связан с контркультурой 1960-70-х годов, когда работал над "Техасской резней бензопилой" (1974) в качестве режиссера, соавтора сценария и продюсера (см. Беккер). В отличие от него, Маркус Ниспел в 1990-е годы был опытным режиссером рекламных роликов и музыкальных клипов, а ремейк 2003 года стал его первым полнометражным фильмом (Саузерн).¹⁷ Работодатель Ниспела, продюсерская компания Platinum Dunes, специализируется на ремейках фильмов ужасов, в том числе на создании новых версий "Ужаса Амитивилля" (2005), "Пятницы 13"^th (2009, также режиссер Ниспел) и "Кошмара на улице Вязов" (2010). Во введении к этому исследованию я предположил, что общие свойства фильмов ужасов хорошо подходят для ремейков и, следовательно, позволяют создать индустрию ремейков ужасов. Platinum Dunes - яркий пример такой индустрии, бизнес-предприятие, занимающееся воспроизведением ужасов, и тот факт, что его продукция остается в основном прибыльной, получая неизменно негативные отзывы, казалось бы, одновременно оправдывает концепцию с коммерческой точки зрения и подтверждает опасения фанатов и критиков.¹⁸

Заманчиво провести связь между идеологическими сдвигами в фильме 2003 года и соучредителем Platinum Dunes Майклом Бэем, чьи чрезмерные фильмы-блокбастеры часто имеют консервативный уклон. Однако подобные рассуждения уводят все дальше от текста и приводят к все более слабым аргументам, погрязшим в подозрениях об авторском замысле. Кажется очевидным, что различные способы производства накладывают отпечаток различных идеологий на итоговые фильмы, и если ремейки отражают меняющиеся времена, то они должны отражать и меняющуюся киноиндустрию.

Как в академической, так и в фанатской критике это осознание часто переходит в тенденцию почитания режиссера как индивидуального художника, автора, в противовес безликим и эффективным системам производства. Тот факт, что прославленные авторы все еще подвержены многим из тех же давлений и стимулов, и полностью намерены, чтобы их фильмы приносили прибыль, часто игнорируется в этих дебатах. В любом случае, проблемы качества, оригинальности и художественной целостности не являются актуальными для данного исследования, а системы производства не видны зрителю без дополнительных усилий.

Различные итерации фильма ужасов могли пройти через совершенно разные производственные процессы, но они все еще являются проводниками исторически конкретных культурных страхов и, следовательно, по-прежнему актуальны как объекты для изучения. На данный момент фильм "Техасская резня бензопилой" (2003) дал несколько интригующих результатов по сравнению с фильмом 1974 года: усиление чувства нормальности и морали, переоценка семьи, а также заметная переоценка гендерных ролей, с более равномерным распределением жертв и усилением женщины-протагониста. Оценка этих изменений наглядно демонстрирует проблемы, возникающие при распределении идеологических позиций целых фильмов по оси "левые/либералы - правые/консерваторы", основанной на нескольких критериях. Так, например, движение ремейка 2003 года в сторону консервативной семейной идеологии противоречит его чуть более сбалансированной гендерной позиции.

Лизарди считает, что в "Техасской резне бензопилой" (2003), как и в других ремейках фильмов-слэшеров, есть "поразительная идеологическая последовательность", когда речь заходит о женоненавистничестве (114). Хотя Лизарди признает добавление обнадеживающих элементов, он считает испытания Эрин не только более "подчеркнутой версией" женоненавистничества фильма 1974 года, но и обвиняет ремейк в продвижении "социально деструктивных тем" и подрыве "прогрессивных социальных структур власти" (121). Аргумент Лизарди проблематичен в нескольких отношениях. Во-первых, его забота о потенциальном вреде усиленного изображения насилия не учитывает, что за 30 лет, прошедших между двумя фильмами, ожидания и чувствительность аудитории изменились, а значит, для достижения того же эффекта могут потребоваться более радикальные средства. Что еще более важно, понятие Лизарди о культурной деструктивности опирается на довольно обширные и необоснованные предположения о восприятии фильмов и медиа в целом. Хотя такой фильм, как "Техасская резня бензопилой" (2003), действительно отражает культурные установки и, в свою очередь, может каким-то образом формировать отношение аудитории, исследования, подобные исследованиям Лизарди или моим, не позволяют сделать выводы о последнем. Тем не менее, очевидно, что в кинотексте присутствует множество гендерных стереотипов, некоторые из которых усиливаются по сравнению с фильмом 1974 года, а другие ниспровергаются в соответствии с более широким социальным и жанровым развитием.

В общем, между фильмами 1974 и 2003 годов есть ряд ключевых различий. Если первый фильм проложил новую дорогу своим безжалостным отрицанием вкуса и здравомыслия, то ремейк в целом является более последовательным и обычным ужастиком, который почти не выделяется на фоне современных образцов жанра. Он смягчает апокалиптический нигилизм своего предшественника, применяет пытки более сбалансированно и заканчивает на более оптимистичной ноте для своей наделенной властью главной героини. С более выраженной логикой проступка и наказания, а также с новым утверждением семьи, ремейк, пожалуй, гораздо ближе к консервативным семейным ценностям. Фильм 2003 года рассказывает о том, что Последняя девочка не просто преодолевает чудовищный, но и безнравственный образ жизни, чтобы стать более достойным гражданином. Первый фильм, пропитанный ощущением упадка контркультуры после 1960-х годов, не мог представить себе никакого будущего в своей случайной, безразличной вселенной. Поэтому, несмотря на схожее истребление молодежи, оба фильма разделены разными мировоззрениями. Однако у них есть один общий культурный страх - глубокая подозрительность к необразованному сельскому классу, воспринимаемому как дикий и жестокий. Когда фильм 2003 года избавляется от рационализации экономического спада и безработицы, он лишь усиливает чудовищное отличие своих каннибалов-краснолюдов и закрепляет их зло как врожденное и абсолютное, не зависящее от их социально-экономического окружения.

8.Пригородные сталкеры и последние девушки

Фильм "Хэллоуин" (1978) принято считать отправной точкой для доминирующего поджанра фильмов ужасов 1980-х годов - слэшеров. Хотя такие фильмы, как "Психо" (1960) и "Техасская резня бензопилой" (1974), часто упоминаются в качестве более раннего влияния, именно сочетание в "Хэллоуине" элементов повествования (убийца в маске, жертвы-подростки, обстановка пригорода и тема праздника) и ярко выраженного визуального стиля (кадры с точки зрения убийцы) задало парадигму для целой волны сиквелов и похожих фильмов. Таким образом, в жанре, печально известном своим воспроизводством, "Хэллоуин" (1978) выделяется как особенно воспроизводимый.

Хотя фильм пользовался значительным успехом, его изображение убийцы-психопата, преследующего и убивающего подростков, вызвало и критику. Акцент на женщинах-жертвах привел к обвинениям в женоненавистничестве, а очевидное наказание за юношеские проступки было воспринято как свидетельство консервативного поворота в жанре ужасов. В то же время, изучение пути главной героини (как "финальной девушки", ср. Кловер) позволило составить более сложное представление о гендерной динамике в "Хэллоуине" (1978) и жанре в целом. Ремейк 2007 года почти не затрагивает эти критические проблемы, а вместо этого расширяет фокус, исследуя предысторию своего чудовищного убийцы, в значительной степени в ущерб предыдущей главной героине. Это смещение внимания, наряду с введением новых элементов и мотивов, приводит к значительным тематическим отклонениям. Хотя сам по себе этот контраст дает много материала для анализа, эти два фильма также служат рамкой для важнейшего периода производства фильмов ужасов. Фильм "Хэллоуин" (1978) знаменует собой запуск полноценного фильма-слэшера, а его ремейк 2007 года - гибель и возрождение жанра.

Хэллоуин

(1978)

Хэллоуин" (1978) прочно укрепил позиции Джона Карпентера, который до этого имел умеренный успех благодаря малобюджетному научно-фантастическому фильму "Темная звезда" (1974). В 1976 году Карпентер снял ремейк вестерна "Нападение на 13-й участок" (Assault on Precinct 13) как режиссер ужасов. Фильм был снят самостоятельно при ограниченном бюджете, и Карпентер не только выступил режиссером, но и написал сценарий, основанный на идее продюсера Ирвина Ябланса, а также написал и исполнил саундтрек (Rockoff 50-53). Фильм имел заметный успех в прокате.¹ По сравнению со своими аналогами, критики приняли фильм весьма положительно, и, несмотря на то, что большая часть похвал была посвящена техническим аспектам фильма, сегодня он является общепризнанной вехой в жанре фильмов ужасов. Фильм "Хэллоуин" (1978) не только сформировал жанр слэшера, но и стал пионером массового производства сиквелов ужастиков, выпустив семь сиквелов, за которыми последовали ремейк и продолжение ремейка (на момент написания этой статьи). Если говорить о сочетании популярности и длительного влияния, то это "пожалуй, самый успешный фильм ужасов в американской истории" (Phil- lips 125).

Действие фильма происходит в 1963 году, когда камера берет точку зрения преследователя в пригородном доме. Понаблюдав за девочкой-подростком и ее парнем, сталкер проникает внутрь, убивает девочку ножом и представляется ее шестилетним братом Майклом. Действие переносится в современный 1978 год. Майкл Майерс, признанный психотерапевтом Лумисом неудачником, провел последние пятнадцать лет взаперти в психиатрической клинике, пока не совершил побег и не вернулся в свой родной город Хэддонфилд, штат Иллинойс. Там Майерс начинает преследовать Лори, ученицу средней школы, и ее подруг Энни и Линду, а Лумис, убежденный в "чистом зле" Майерса, выслеживает его следы и отчаянно пытается предупредить полицию о его присутствии. Лори и ее друзья замечают Майерса в маске, но не осознают опасности. В ночь на Хэллоуин Лори сидит с детьми, а Майерс в это время ходит по домам подростков и убивает сначала Энни, а затем Линду и ее парня. Когда Лори отправляется на поиски Энни, Майерс настигает и ее. Во время последующей погони по пригородным домам Лори несколько раз ударяет Майерса ножом, но он поднимается и снова нападает на нее. Наконец появляется Лумис и стреляет в Майерса, но тело исчезает. В финальных сценах показаны места в пригороде, слышно тяжелое дыхание Майерса, что говорит о том, что он все еще жив.

Основной сюжет фильма "Хэллоуин" (1978) оказался чрезвычайно подходящим для повторного производства, благодаря простой, но эффективной и адаптируемой структуре. Продюсеры и студии оценили привлекательность для ценной подростковой демографии, а также довольно дешевое производство. Небольшой актерский состав, ограниченные сроки и время, а также маски и ножевые ранения, не требующие особых спецэффектов, - фильмы ужасов в парадигме Хэллоуина сулили немалую прибыль. Кроме того, упоминание праздника в названии добавляет узнаваемости, а в случае с Хэллоуином, в частности, способствует росту популярности уже имеющегося праздника ужасов.

Стоит отметить, что высокая воспроизводимость "Хэллоуина" (1978) вряд ли обусловлена каким-то особым новаторством формы или содержания. Напротив, многие критики считают фильм весьма производным. Например, Дика считает его "сознательным ремейком "Психо"" (18), а Вуд утверждает, что "Хэллоуин" (1978) не предлагает ничего нового, а представляет собой "изобретательную амальгаму "Психо", "Техасской резни бензопилой", "Экзорциста" и "Черного Рождества"" (193). Логично, что фильм, который уже представляет собой отход от множества ключевых образцов жанра, созданный с четкой целью, станет эффективным образцом для воспроизведения.³ Интригующе, но "Hallow een" (1978) открыто ссылается на несколько иное кинематографическое наследие, заставляя Лори и ее подопечных смотреть по телевизору фильмы "Вещь из другого мира" (1951) (который Карпентер переснимет четыре года спустя, см. главу 3) и "Запретная планета" (1956). Последний фильм относится к категории научной фантастики, но в нем присутствует видимый монстр, порожденный фрейдистским ид, который является достаточно близким приближением к преследующему Майклу Майерсу.

Хотя длинный шлейф сиквелов и ремейков неоспоримо свидетельствует о репродуктивном потенциале "Хэллоуина" (1978), Ноуэлл оспаривает устоявшееся мнение о его значении для жанра слэшера. Он указывает на то, что структура слэшера уже проявилась четырьмя годами ранее, в канадском фильме "Черное Рождество" (1974), который более точно отражает фактическую точку зарождения жанра (105). Более того, Ноуэлл настаивает, что "Хэллоуин" (1978) не был ответственен за начало цикла подростковых слэшеров начала 1980-х. Он утверждает, что фильм прошел умеренно хорошо, но не смог получить прокат MPAA (104-05). Отказ крупных киностудий означал серьезную коммерческую неудачу, и только поздний успех фильма "Пятница 13" (1980) вдохновил ряд "кассовых сборов", то есть основную часть фильмов-слэшеров начала 1980-х (145). Короче говоря, культовый статус "Хэллоуина" (1978) сильно переоценен. Ноуэлл, конечно, прав, указывая на сеть влияний, сформировавших "Хэллоуин" (1978) и жанр, а также на то, что сложности киноиндустрии. Карпентер не в одиночку изобрел жанр фильма ужасов, сняв "Хэллоуин" (1978), но оригинальность не обязательна для того, чтобы фильм был значимым, и хотя он не создал тропы слэшеров с нуля, он сыграл важную роль в их совершенствовании и привлечении внимания критиков.

Несмотря на то, что формула слэшера считается очевидной и заранее продиктованной, все еще существует множество вариантов ее определения. Например, Джонс выделяет четыре ключевых сюжетных момента: (1) "прошлый проступок порождает убийцу-психопата", который (2) возвращается на "место проступка" в определенную дату в настоящем, чтобы

(3) преследует и убивает группу подростков, за исключением (4) одной девочки, которая "выживает, чтобы помешать убийце" (цитируется по Ní Fhlainn 180). В качестве другого примера Ноуэлл утверждает, что структура подросткового слэшера требует "трех иконографических элементов: нечеткой обстановки, теневого убийцы и группы подростков" (20), и разворачивается в три этапа: "завязка", "срыв" и "разрешение" (21). Дика вдается в более подробные детали и описывает структуру повествования того, что она называет фильмом о преследователях, в семи подростковых пунктах (59). Этот последний пример уже намекает на некоторые трудности в поиске общей формулы слэшера, а именно на то, что нет определенного критического кон- сенсуса в определении границ жанра слэшера. В то время как различные итерации "Хэллоуина" и "Пятницы 13" образуют бесспорный основной канон, родовое отнесение фильмов "Техасская бензопила" уже проблематично. Основные исследования жанра оперируют разными определениями, и если Дика очень узко фокусируется, ограничивая то, что она называет "фильмом-преследователем", фильмами ужасов с камерой от первого лица (14), то Кловер довольно широка, вольно перечисляя варианты жанровых обозначений в своем введении к "фильму-слэшеру (или брызгам, или шокеру, или преследователю)".

Несмотря на то, что слэшер-фильм пользуется определенной популярностью у зрителей, он имеет довольно негативную репутацию среди критиков, даже по сравнению с и без того неблаговидным жанром ужасов. Кловер, как известно, поместил его "на дно кучи ужасов", за пределы респектабельной аудитории и критики (Clover 21). В то время как другие виды фильмов ужасов достигли признания и длительной популярности среди критиков и ученых, сторонники слэшера не были столь успешны в возведении жанра в ранг респектабельного. На самом деле, некоторые из критиков, которые в 1970-х годах защищали фильмы ужасов от обвинений в аморальности или художественной никчемности, в конце концов, сходным образом осудили новую волну ужасов, хотя и по несколько иным причинам. Вуд, например, отверг их как свидетельство тревожного поворота в хорроре (195). Следует признать, что публикация исследования Кловера и других работ 1990-х годов, по крайней мере, утвердила фильм-слэшер в качестве важного объекта исследования, хотя и не как средство художественного выражения. Как технически совершенный предшественник этого типа, "Хэллоуин" (1978) обычно возвышается над основной массой жанра (см. Dika 9), но такая благосклонность редко распространяется на его многочисленных преемников.

Фильм "Хэллоуин" (1978) представляет собой довольно четкий конфликт между нормой и монстром, и следующий анализ будет сфокусирован на трех основных точках этого конфликта. Сначала будут рассмотрены место действия и фон, пригород и социальная структура, частью которой он является, затем изображение чудовищного злоумышленника Майкла Майерса и, наконец, жертвы и, в частности, последняя выжившая Лори.

Пригородный пейзаж в постоянной

опасности

Фильм "Хэллоуин" (1978) является примером основного мотива ужасов: монстр вторгается в нормальную жизнь и нарушает ее. В пригороде вымышленного Хэддонфилда, штат Иллинойс, фильм создает совершенно стандартный мир белого среднего класса, который может эффективно представлять любой американский пригород. Если бы в фильме не был назван родной штат Хэддонфилда, он мог бы находиться практически в любой точке США, учитывая отсутствие местного колорита. То, что калифорнийское место съемок заменяет Иллинойс, - стандартная практика для Голливуда, но это также подчеркивает взаимозаменяемость пригорода. Таким образом, Хэддонфилд - это не конкретное место, а американский пригород, архетипическое место нормальности, соответствующее архетипическому злу бугимена Майкла Майерса. В то время как в фильме ужасов "Деревенщина" или "Урбания", снятом по образцу "Техасской резни бензопилой" (1974), ансамбль молодых представителей среднего класса отправляется в царство монстров, в безлюдную сельскую пустошь, "Хэллоуин" (1978) поражает их прямо там, где они живут. Как отмечает Ни Флейнн, фильм рисует сценарий ужаса для владельцев домов, чья собственность подвергается нападению немыслимых сил (182).

Хэддонфилд выглядит как среднестатистический, то есть совершенно нормальный американский пригород: отдельные дома, расположенные на аккуратно подстриженных лужайках, населены вполне понятными семьями, состоящими из родителей и их детей. Старшие подростки, такие как Лори и Анни, нянчат младших детей по соседству в рамках сети поддержки, построенной на доверии. Единственный намек на насилие - это издевательства в средней школе, а единственный признак упадка - это дом Майерсов.⁴ Заброшенный после убийства 1963 года, он выглядит инородным телом в безупречном сообществе. Отец Лори, риелтор Лори, пытается вернуть дом в нормальное русло и продать его, но пока безуспешно.

Однако это нормальное пространство оказывается совершенно неподготовленным к угрозе, исходящей от одного человека, чья стойкость может показаться сверхъестественной, но чьи средства совершенно обыденны и материальны. Майкл Майерс свободно передвигается по улицам, оставаясь незамеченным и неоспоримым. В то время как многие типичные монстры из фильмов выходят только ночью и держатся в тени, лишь изредка мелькая для нагнетания напряженности, Майерс дает знать о своем присутствии Лори, появляясь средь бела дня. Примечательно, что он остается незамеченным всеми, кроме нее. Пригородный пейзаж почти пуст, что открывает Майерсу охотничьи угодья, а общество в корне небезопасно, поскольку нет ни границ, ни стражей, которые могли бы его остановить.⁵ Пороги между общественным и частным пространством легко преодолеваются: по всему Хэддонфилду машины, двери и окна не заперты. До самой кульминации Майерсу ни разу не пришлось применять силу, чтобы войти в комнату. Пригород, а значит и нормальность "Хэллоуина" (1978), не обращает внимания на возможные опасности. Дом на одну семью, символ независимости среднего класса, не только не защищен от нападения, но и превращается в ловушку для своих обитателей. Как только Майерс оказывается на пороге, архитектура встает на пути к безопасному спасению. Энни случайно запирается в прачечной, а Лори оказывается запертой в доме во время своего побега от Майерса.

Шериф Брэкетт довольно поздно осознает уязвимость пригорода. Приняв мнение Лумиса о Майерсе и его возможностях, он замечает, что Хэд-донфилд - это "семьи, дети, все выстроились в ряд вдоль и поперек этих улиц. Вы хотите сказать, что они выстроились на скотобойне?". Пригород определяется семьями, и то, как они расположены, лишь увеличивает масштаб потенциальных злодеяний. Формирующееся представление о пригороде как о безопасном, пасторальном местечке для нуклеарных семей жестоко разрушается с появлением всего одного экстраорди-нарного психопата. Как отмечает Гилл в отношении жанра в целом, фильмы-слэшеры "как бы высмеивают бегство белых", масштабное переселение белых семей среднего класса из внутренних городов, изображая пригород как в корне небезопасный (16). Высказывание Гилла вполне применимо к фильму "Хэллоуин" (1978), и действительно, пригород и школа в Хэддонфилде кажутся населенными исключительно белыми родителями и детьми. Таким образом, фильм служит не только хрестоматийным примером для фильмов-слэшеров, но и для того, что можно назвать пригородным ужасом.

Архитектура пригорода - не единственное отверстие для проникновения чудовищного; его социальные структуры также недостаточны. На протяжении всего фильма родителей редко можно увидеть. Отец Лори ненадолго появляется в начале фильма, а отец играет постоянную роль городского шерифа, но ни один из них не присутствует во время нападения Майерса. Отцы отсутствуют не только во время кризисов, но и вообще не присутствуют материнские фигуры, и Лори приходится брать на себя родительскую роль, защищая своих подопечных во время нападения Майерса. Подростки и дети Хэддонфилда, как видно, предоставлены сами себе на Хэллоуин (см. Гилл 17). Власти также отсутствуют или неэффективны. Шериф Брэкетт, может быть, и обладает благими намерениями, но оказывается совсем не полезным, поскольку недооценивает Майерса и никогда не оказывается рядом, когда это необходимо. В опасно забывчивом обществе только психиатр доктор Лумис, человек со стороны, осознает угрозу. Как объясняет Лумис, ему пришлось манипулировать правовой системой, чтобы держать Майерса взаперти, и даже после того, как Майерс скрылся, полиция не желает прислушиваться к его предупреждениям. Похоже, что это системный сбой, который позволяет Майерсу сбежать и совершить убийство: юридические и психиатрические институты слишком мягки, чтобы держать его в заключении, а полиция не в состоянии его найти. Только Лумис, решительный человек, который не подчиняется правилам и структурам общества в соответствии со своим собственным мнением, способен спасти Лори и остановить Майерса, хотя бы на мгновение. Есть основания считать Лумиса суровым индивидуалистом, учитывая, что он одинокий психиатр с оружием в руках, но даже если он не совсем соответствует архетипу, он определенно вписывается в форму антиавторитарных персонажей фильмов Джона Карпентера (см. главу 3).

В общем, в "Хэллоуине" (1978), как отмечает Мьюир, ни одна из защит якобы безопасного общества не функционирует адекватно, включая провал родителей, закона и науки (под которой он подразумевает психиатрию и медицину) (Carpenter 77). Эти недостатки можно рассматривать как критику пригорода, который находится в ложном ощущении безопасности благодаря нерадивым родителям и властям. Концентрация семей в пригородах и устоявшиеся культурные привычки, такие как оставление родителями своих детей с нянями-подростками, могут быть также аргументированы как способствующие убийству Майерса. Однако акцент на необъяснимом и непредсказуемом, короче говоря, чудовищном зле Майерса в какой-то степени освобождает от ответственности эти институты, и Гилл предлагает несколько более двусмысленную позицию для фильмов-слэшеров, в которой они одновременно высмеивают и тоскуют по семье среднего класса (17). В таком случае "Hallow- een" (1978) можно читать и как критику, и как выражение заботы об архетипическом или, возможно, идеализированном пригороде, представленном Хэддонфилдом.

Эта забота о нормальности пригородных семей, конечно, может быть прочитана как исторически конкретная. Дика связывает фильмы о преследователях, ключевым примером которых является "Хэллоуин" (1978), с движением в сторону политического консерватизма в конце 1970-х и начале 1980-х годов, которое включало в себя примирение с "браком, семьей и религией" (132). Поскольку Хэддонфилд определяется как место для семей, по крайней мере, фильм может быть прочитан как часть этого движения. Вуд занимает аналогичную позицию и высоко оценивает, критикуя реакционные тенденции в фильме и жанре (193-94). Филлипс следует в том же направлении, но при этом значительно расширяет исторический контекст. Он утверждает, что на "Хэллоуин" (1978) повлиял поворот к более консервативной Америке, ответная реакция против вседозволенности культуры диско и культурного нарциссизма, а также ностальгия по 1950-м, недомогание Джимми Картера и подъем религиозных правых (Phillips 130-32).

Безликий

убийца

Монстра "Хэллоуина" (1978) легко описать в двух словах: Майкл Майерс - молчаливый психопат в маске, который выслеживает, закалывает и душит подростков на Хэллоуин, что, скорее всего, является воссозданием убийства, которое он совершил в тот же день, будучи шестилетним ребенком. По одному только этому описанию Майкл Майерс вряд ли сравнится с более яркими и необычными монстрами жанра ужасов, но, тем не менее, он приобрел культовый статус в жанровом каноне. Майерс - далеко не обычный убийца, поскольку фильм планомерно лишает его человечности и возвышает до мифической фигуры. Оставаясь технически человеком и не имея на первый взгляд никаких признаков ремарки, Майерс изображен совершенно чудовищным.

Во-первых, аудиовизуальное представление Майерса не оставляет сомнений в том, что он представляет угрозу. На протяжении большей части первой половины фильма зрители не могут толком рассмотреть его, поскольку он появляется либо на переднем плане, с головой за пределами кадра, либо далеко на заднем плане. В соответствии с традициями жанра, его появление сопровождается музыкальными сигналами, означающими опасность. Движения Майерса медленные и целенаправленные, даже в сценах погони, а язык тела минимален. Он никогда не говорит и не произносит ни звука, когда ранен; по сути, единственный звук, который он издает, - это тяжелое дыхание, висящее над кадрами, снятыми в упор. Показательно, что определяющей чертой Майерса является аксессуар: бесформенная человеческая маска, которую он носит постоянно, что еще больше дегуманизирует его. Результирующее уменьшение персонажа до бледного отражения человека настолько основательно, что в титрах Майерс в маске значится только как "Фигура".⁶ Таким образом, Майерс предстает не как полноценный человек, а как пустая и потому чудовищная шелуха. По этой причине его окончательное разоблачение не имеет особого эффекта, поскольку лицо под ним так же бесстрастно, как и маска. Сочетание маски, молчания и полной безжалостности напоминает Кожаное лицо из "Техасской резни бензопилой", но где «Кожаное лицо» чрезмерно и гротескно, а Майерс вызывает чудовищные эмоции более сдержанным поведением.

Пожалуй, самыми знаковыми сценами с Майклом Майерсом являются те, в которых он вообще не виден, поскольку камера принимает его точку зрения. Использование Карпентером субъективной камеры для Майерса стало предметом споров, поскольку это неправомерно делает зрителей активными участниками изображаемых актов садистского насилия. Дика, которая считает кадры с точкой зрения отличительным признаком того, что она называет фильмом о преследователях (14), придерживается более дифференцированной точки зрения. Она утверждает, что эти кадры позволяют зрителям разделить перспективу убийцы, но без ответственности или, по крайней мере, с меньшей ответственностью. В случае с "Хэллоуином" (1978) субъективная камера создает дистанцию и не вызывает сопереживания, поскольку Майерс не определен как персонаж (Dika 36-37). Кроме того, Кловер считает, что съемка с точки зрения может быть "условной" и что она может как дестабилизировать, так и стабилизировать идентификацию.

(45). Янкович приходит к аналогичному выводу, подчеркивая, что убийцы в фильмах-слэшерах не дают возможности идентифицировать себя с кем-то, а их точка зрения может быть использована для отчуждения аудитории (Horror 106). Короче говоря, даже перемещение камеры за глаза Майерса лишь подчеркивает его бесчеловечность.

На диегетическом уровне чудовищный статус Майерса еще больше закрепляется его психиатром Лумисом, который выступает в фильме в качестве единственного эксперта и авторитета. В частых разоблачительных монологах Лумис неоднократно подчеркивает, насколько опасен Майерс. Он рассказывает историю их первой встречи, во время которой шестилетний Майерс продемонстрировал "отсутствие разума, совести, понимания, даже самого рудиментарного чувства жизни и смерти, добра и зла, правильного или неправильного". Лумис утверждает, что у Майерса "дьявольские глаза", называет его "чисто и просто злым" и, как самый простой пример дегуманизации, обращается к нему как к "этому". Как он говорит шерифу Брэкетту: "Это не человек". Поскольку персонажи ужастика дают зрителям ориентир, как читать монстра (Кар-ролл 18), отчаянные предупреждения Лумиса прочно утверждают Майерса в качестве нечеловеческого, чудовищного Другого. Примечательно, что триллеры и фильмы ужасов с участием убийц-психопатов стали популярны со времен "Психо" (1960), но то, что в "Хэллоуине" (1978) "чистое зло" стало определяющей чертой Майерса, представляет собой перелом в этом поджанре (Muir, Hor- ror 1970s 25).

Если сделать еще один шаг вперед, то изображение Майкла Майерса также граничит с фантастикой. Лумис не только возвышает его до фигуры чистого зла, но и приравнивает к мифическому монстру, бугимену, в конце фильма. Действия Майерса также расширяют границы возможного. Например, ему удается поднять Боба одной рукой, а другой рукой, с помощью ножа, пронзить его тело с такой силой, чтобы прижать его к стене. Устойчивость Майерса к травмам тоже может показаться сверхъестественной: ему протыкают глаз вязальной спицей, вонзают нож в грудь, стреляют шесть раз, он выпадает из окна второго этажа, чтобы затем снова исчезнуть. Временами Майерс появляется в кадре как призрачное явление (см. рис. 9). Филлипс видит больше намеков на сверхъестественные средства в постоянном открывании и закрывании дверей, а также в похожей на веселый дом демонстрации тел в кульминационный момент (136). Воображающий зритель может найти рациональные (или, скорее, материальные) объяснения этим событиям, но по ходу фильма они становятся, по меньшей мере, натянутыми. Как повествовательный прием, неопределенность в том, обладает ли Майерс сверхъестественными способностями, создает напряжение, а вызов категориям знания вновь служит для подчеркивания его чудовищности.⁸

Как и его физические ограничения, мотивация Майерса остается неопределенной и до конца непостижимой. Начальная сцена, в которой шестилетний Майкл Майерс убивает свою сестру Джудит после просмотра ее интимной встречи с парнем, может навести на мысль о кровосмесительном желании как мотиве поступка. По мнению Вуда, убийство Джудит Майерс указывает на семейный ужас, подразумевая "ребенка-монстра" как "продукт нуклеарной семьи", наряду с сексуальным подавлением детей и табу на инцест (193). С этой неясной психоаналитической точки зрения подавленные побуждения Майерса в отношении сестры воплощаются в насилие, в разновидности "психосексуальной ярости", распространенной в жанре (Кловер, 27). Поздние убийства, возможно, не совсем вписываются в эту схему, но общего сходства в возрасте и образе жизни между сестрой Майерса и его последующими жертвами может быть достаточно, чтобы рассматривать их как своего рода компульсивное повторение.

Однако, к большому разочарованию Вуда и других критиков, фильм, похоже, отвергает любые подобные теории голосом Лумиса. Для Лумиса не существует никаких сложностей, и единственное объяснение заключается в том, что Майерс - зло. Таким образом, отождествляя Майерса с бугименом, "воплощением вечного и неизменного зла", можно отменить причинно-следственную связь между сексуальным подавлением и убийством (Wood 193). Вуд критикует оценку Лумисом Майерса как "наиболее яркий пример извращения Голливудом психоанализа в инструмент репрессий" (194). Если Лумис прав, то общество не несет ответственности за чудовищность Майерса, и если чудовище не вызвано (и не восстает против) так репрессии общества, то оно лишь поддерживает репрессии и статус-кво. Вуд добавляет, что прочтение фильма против Лумиса (то есть отказ от его бывшего мнения как ложного) является интригующей возможностью, но в итоге приходит к выводу, что такое прочтение не является ни законным, ни последовательным (194). Уильямс, однако, не имеет таких оговорок и обвиняет Лумиса в использовании Майерса в качестве козла отпущения, в угоду обществу, которое хочет избавиться от "социального кризиса" (Hearths 216).

Даже если разоблачительные монологи Лумиса играют большую роль в формировании возможных прочтений характера и поступков Майерса и - как уже говорилось выше - сбивают некоторые подходы, остается еще несколько пустых мест для интерпритации, даже не прибегая к разработке контрнарративов. Фильм не предлагает контраргумента против суждения Лумиса о том, что Майерс был чистым злом уже в шесть лет, но в нем ничего не говорится о том, как Майерс достиг этой точки. Для повествования, нацеленного на напряжение, этот пробел служит лишь для усиления таинственности монстра Майкла Майерса, но он также оставляет потенциал, который в ремейке 2007 года будет исследован с огромной полнотой.

В фильме "Хэллоуин" (1978) Майкл Майерс выступает в роли чудовищного нарушителя нормальной жизни пригорода, но, хотя предыдущие пятнадцать лет он провел на периферии, в психиатрической лечебнице, стоит отметить, что он все еще из Хэддонфилда, о чем ясно говорит слоган фильма: "В ночь, когда ОН вернулся домой". Несмотря на настояния Лумиса и разочарование критиков Вуда, Майерс не из потустороннего мира, не из ада, не из космоса и даже не из техасской глуши; он действительно из самого сердца нормальности. Более того, выживание Майерса не только открывает двери для сиквелов, но и сигнализирует о конце нормальности и невозможности безопасности. Нормальность не восстановлена, но все еще находится под угрозой, о чем свидетельствует тяжелое дыхание над различными местами города. Исчезнув, Майерс потенциально может оказаться везде.

Подростковые мишени и последняя

девушка

Значительная часть критического дискурса о фильме "Хэллоуин" (1978) тесно связана с обсуждением жанра слэшера в целом и сосредоточена на роли преимущественно женщин-жертв и последней выжившей. Учитывая парадигматическую роль "Хэллоуина" (1978) и близкое повторение многих его повествовательных тропов и кинематографических приемов во множестве его преемников, не стоит удивляться тому, что Дика, Кловер и другие берут фильм в качестве репрезентативного образца. Поскольку жанр слэшера и его поздние эксцессы также являются предметом пристального критического внимания, для правильного прочтения текста может потребоваться отсеять общие моменты, неприменимые к самому "Хэллоуину" (1978).

Как уже говорилось, жанр слэшеров часто осуждался как особенно низкая форма эксплуатационного кино,⁹ потворствующая графическим убийствам девочек-подростков, в частности, в степени, которая по меньшей мере сомнительна. Действительно, в фильме "Хэллоуин" (1978) излюбленными жертвами Майкла Майерса становятся девочки-подростки: первой жертвой становится его старшая сестра Джудит в 1963 году, а в настоящем он убивает Энни и Линду и неоднократно пытается убить Лори. Другие его жертвы - водитель грузовика, убитый за кадром, и парень Линды Боб. Однако одно лишь количество жертв мало что дает для анализа, а характеристика жертв и обстоятельства убийств имеют решающее значение для любого прочтения.

Прежде всего, Лори, Энни и Линда выступают в роли главных представителей угрожающей нормальности, поскольку их родители и вообще все взрослые практически отсутствуют в повествовании. В частности, они изображают срез подростковой жизни среднего класса пригорода конца 1970-х годов. Все трое учатся в средней школе, а Энни и Лори нянчатся с соседскими детьми, чьи родители ушли на ночь. Несмотря на то, что их происхождение кажется похожим, их приоритеты несколько отличаются. Судя по их разговорам, Энни и Линда больше заинтересованы в развлечениях, чем в школе, в то время как более книжная и менее общительная Лори воспринимается как аутсайдер. Такая динамика наводит на мысль, что Энни и Линда, с их самоуверенностью и отсутствием ответственности, больше похожи на среднестатистическую девочку-подростка, по крайней мере в том виде, в котором она создана в фильме. Разница между поведением Лори и ее подруг поразительна, и многие считают ее фактором, определяющим гибель или выживание соответствующих персонажей, а также раскрывающим определенную политическую или моральную позицию фильма.

Одним словом, Энни и Линда демонстрируют разнообразное трансгрессивное поведение, по крайней мере, с точки зрения строгой консервативной морали (ср. Дика 44-45). Энни словесно агрессивна, неуважительно относится к отцу, курит, скорее всего, марихуану за рулем и уклоняется от обязанностей няни, чтобы встретиться со своим другом для секса. Линда и ее парень Боб, воспользовавшись тем, что Энни сидит с ребенком, занимаются сексом в доме другой семьи и употребляют алкоголь в несовершеннолетнем возрасте. Всех троих убивает Майерс, а оставшаяся в живых Лори хорошо учится, ответственно относится к обязанностям няни, не ведет активную половую жизнь и, хотя и приобщается к косяку Энни, явно не привыкла курить. Таким образом, "Хэллоуин" (1978) можно читать как мораль: непослушные Энни и Линда умирают, а добродетельная Лори выживает. Майкл Майерс выступает в роли карающей силы, которая подавляет тех подростков, которые нарушают пригородную мораль и конформизм. Эта логика греха и наказания отнюдь не нова для жанра ужасов, особенно когда речь идет о непокорных подростках (см. "Техасская резня бензопилой", гл. 4.3.1), но Лоуин (Loween, 1978) снова превращает ранее существовавшие мотивы в парадигму. Согласно Кловеру, убийство Линды и Боба начинает традицию жанра слэшеров, в котором сексуальная трансгрессия приводит к смерти (33), что является "родовым императивом", который "пересекает гендерные границы" (34).

Эта логика имеет довольно радикальные последствия, и Вуд, например, считает "Хэллоуин" (1978) "решающим" фильмом для "реакционной смены направления" в жанре ужасов (191). Поскольку жертвы распутны, а выживший - девственник, монстр становится "просто инструментом пуританской мести и репрессий, а не воплощением того, что пуританство подавляло".

(194). В частности, монстр выступает как "фигура суперэго, мстящая за освобожденную женскую сексуальность или сексуальную свободу молодых" (195). Уильямс приводит практически те же аргументы в отношении фильмов-слэшеров 1980-х годов. Он характеризует эти фильмы как политически консервативные, поскольку они пытаются "утвердить патриархальную власть" и устранить ассоциацию монстра с возвращением репрессированных (Hearths 211). Как и Вуд, Уильямс приходит к выводу, что "монстр теперь - это патриархальный отец" (211) и что его выживание "теперь символизирует доминирующую патриархальную гегемонию, безжалостно пытающуюся отрицать жизнеспособные контргег-эмонистические альтернативы" (211-13).

Филлипс читает "Хэллоуин" (1978) в похожем ключе. Он утверждает, что в фильме отсутствует ощущение вторжения хаоса, которое обычно характерно для фильмов ужасов, и вместо этого Майерс позиционируется как мститель, наводящий порядок в хаотичном мире (126). Поскольку все жертвы-подростки вовлечены в сексуальные отношения, убийства следуют карательной логике, а Майерс выступает в роли "дисциплинирующей родительской фигуры" (137-38). Лори, таким образом, выживает благодаря тому, что она ханжа и обладает материнскими качествами (139-40). Учитывая все это, Филлипс предполагает, что успех фильма - результат того, что молодая аудитория стремится к дисциплине или "очищению от чувства вины".

(142). Конечно, эта теория предполагает, что подростковая аудитория идентифицирует себя с жертвами и их действиями на экране, воспринимает их поведение как морально трансгрессивное и испытывает облегчение, читая убийства Майерса как замену каламбура за свои собственные поступки. Хотя Филлипс не считает "Хэллоуин" (1978) консервативным фильмом, он находит, что он резонирует с современным "ростом консервативных настроений" (143).

Напротив, Янкович защищает "Хэллоуин" (1978). Опираясь на Тюдора, он утверждает, что в фильме ни одна из женщин не представлена как аморальная, а их действия - как проблематичные или ненормальные, и уж тем более не напрашиваются на наказание (Horror 106-07). По мнению Янковича, источник ужаса фильма как раз в том, что "зрители не хотят видеть, как убивают даже самых раздражающих персонажей-подростков" (107). Более того, он отрицает, что Линда и Энни становятся жертвами из-за их угрозы патриархальному порядку, поскольку Лори (по ее собственному признанию, именно он представляет угрозу для мужчин (107). В более общих терминах Янкович определяет маскулинность как проблему этого типа фильмов-слэшеров, в которых нет положительных или эффективных мужских персонажей (107). В случае с фильмом "Хэллоуин" (1978) шериф Брэкетт и Лумис неэффективны, и Лумис не лучше Лори справляется с задачей остановить Майерса (108). Отсутствие героев-мужчин объясняется "более широкой потерей веры в структуры американского общества", и жанр слэшера, соответственно, представляет нормальность как неустойчивую, а "традиционные формы власти" - как первопричину угрозы или как неэффективные средства борьбы с ней

(108). Несмотря на то что Янкович рассматривает фильмы слэшеров как критику маскулинности и мужского авторитета, он подчеркивает, что такая позиция не делает эти фильмы феминистскими (108).

Действительно, немногие критики считают "Хэллоуин" (1978) феминистским фильмом. Напротив, Дика считает, что в фильме жертвы рассматриваются как "обесцененные персонажи", а Линда и Энни, в частности, - как "гротескные пародии" на женщин, которые де служат смерти из-за своих проступков, включающих не только секс, но и агрессивное отношение (44-45). Если эти персонажи действительно являются, по словам Дика, "пародиями на "новых женщин"" (46), то фильм занимает реакционную, антифеминистскую позицию. Подобное прочтение - обычное дело для слэшеров и родственных им субжанров 1970-80-х годов, чей заметный акцент на женщинах-жертвах объясняется как отпор феминизму 1960-70-х годов (Вуд 196). Однако Вуд добавляет, что женщины всегда были главной мишенью в хорроре по разным причинам, от предположения о слабости до воплощения патриархальной оппозиции "жена/шлюха" (196-97). Кловер тоже замечает тенденцию к увеличению числа жертв-женщин в фильмах-слэшерах и утверждает, что даже в фильмах с равным распределением жертв-мужчин и женщин убийства женщин будут показаны "с более близкого расстояния, в более графических деталях и с большей продолжительностью". Она также признает, что этот паттерн формирует "кинематографический стандарт" с "почтенной историей", который не создан, а продолжен слэшером.

Однако, помимо рестайлинга знакомых и проблематичных жанровых тропов, "Хэллоуин" (1978) также открывает новые горизонты, когда речь заходит о его главной героине. Персонаж Лори знаменует собой полную реализацию того, что Кловер называет Финальной девушкой - нового, неизменно женского типа протагониста ужасов, который объединяет в себе функции жертвы и героя. Финальная девушка, таким образом, переживает множество ужасов, но достаточно сильна, чтобы либо сопротивляться убийце, пока ее не спасут, либо уничтожить его самостоятельно (35). Кловер видит корни этого развития в женском движении и "образе разгневанной женщины", который оно создало для жанра ужасов, - женского архетипа, достаточно убедительного, чтобы выступать в роли "преступника" и протагониста (17). Она прослеживает появление "Последней девушки" на примере фильмов "Психо" (1960), "Техасская цепная пила" (1974) и "Хэллоуин" (1978), причем эта фаза началась в 1974 году, когда были даны ответы на вопросы к "ценностям конца шестидесятых и начала семидесятых" (24-26). В отличие от Салли из "Техасской резни бензопилой" (1974), Лори делает решающий шаг от пассивной защиты к активной, от простого выживания к сопротивлению, а после "Хэллоуина" (1978) финальным девушкам удается самостоятельно победить монстров

(37). Тот факт, что в конце Лори все еще нуждается в спасении Лумиса, возможно, не имеет значения - по мнению Кловер, "качество борьбы финальной девушки" и "качества характера, которые позволяют ей, из всех персонажей, выжить", важнее, чем то, кто остановит убийцу (39). Финальная девушка - явно главный герой, "не сексуально активный", "бдительный до паранойи" (39), "мальчишеский" или "не вполне женственный" (как и убийца не вполне мужественный) (40).

Поскольку критика фильма-слэшера и его восприятия не учитывает "Последнюю девушку", Кловер берет этот тип персонажа в качестве отправной точки для переосмысления вопросов гендера и идентификации. Цитируя теории, предполагающие идентификацию зрителей-женщин с персонажами-мужчинами на экране, Кловер предполагает, что в случае с Последней девушкой все обстоит именно так. Поскольку в слэшерах нет мужских персонажей, с которыми можно было бы идентифицировать себя, а убийца не вызывает сочувствия, вероятное объяснение популярности женщины-жертвы-героя среди преимущественно мужской аудитории заключается в том, что зрители-мужчины идентифицируют себя с ней, по крайней мере, к концу фильма. Хотя появление финальной девушки, казалось бы, должно указывать на изменение представлений о гендере и, следовательно, нести в себе прогрессивный потенциал, Кловер опровергает его "образным прочтением", которое подчеркивает функцию финальной девушки как суррогата мужчины. Таким образом, Финальная девушка читается как мужчина, в конце концов, а не как феминистское развитие, и использование ее зрителем-мужчиной для воплощения своих собственных фантазий равносильно "акту, возможно, вечной нечестности".

Концепция пола и гендера Кловер, и особенно ее утверждение о том, что пол персонажа ужасов определяется полом его функции (16), подвергается резкой критике со стороны Пинедо. Она утверждает, что приверженность Кловер к половым различиям отрицает женскую агентность - если женский персонаж должен быть прочитан как мужской, когда он агрессивен, то женской агентности быть не может, и "Кловер отвергает прогрессивный потенциал этой гендерной проблемы". Вместо этого Пинедо предполагает, что "Последняя девушка" разрушает бинарные представления о гендере и "нарушает табу, запрещающее женщинам применять насилие". Следовательно, слэшер функционирует как фантазия женской ярости и открытие для феминистского дискурса, потому что женщины не являются жертвами, но им позволено мстить, тем самым доставляя удовольствие женской аудитории. Уильямс, напротив, нападает на Кловер за переоценку прогрессивного потенциала фильма-слэшера. Он отвергает значимость финальной девушки, поскольку ее победа подрывается сиквелами или безумием, обвиняет Кловер в игнорировании текстуальной сложности и отвергает ее тезис о мазохистских тенденциях, стоящих за ужасом.

Даже если существует мазохистская идентификация, она все равно может служить репрессии (Hearths 214, ср. "Trying").

Лишь немногие элементы исследования Кловера были обойдены критикой. Ноуэлл, например, не согласен с тем, что он считает ошибочными предположениями и непоследовательной категоризацией фильмов. Особенно проблематична придуманная Кловер концепция фильма-слэшера. Мало того, что ее примеры не соответствуют ее определениям, она также создала критическую категорию - слэшер, - которая "не существовала на целлулоиде в годы, предшествовавшие публикации ее статьи", но в дальнейшем оказала влияние на восприятие в научных кругах (Nowell 17). Утверждения Кловер, повторенные другими авторами, способствовали распространению и укреплению неверных представлений о жанре, в частности, о том, что он в основном связан с мужчинами-психопатами, мучающими женщин (Nowell 17-18). Что касается данной главы, то прочтение Кловер фильма "Хэллоуин" (1978) также подвергается сомнению со стороны других авторов. Гилл опровергает ее мнение о "гендерном изгибе" Последней девушки, отрицает, что Лори андрогинна, и считает, что Последние девушки изменяют возраст, обладая большей зрелостью и ответственностью, чем их сверстники (23). Аналогично, Коннелли утверждает, что Лори не наделена силой в своем последнем бою и не достигает "статуса финальной девушки" (16), несмотря на то, что Кловер впервые ввела понятие "финальная девушка", а Лори стала ключевым примером. Тем не менее, при всех своих недостатках и ограничениях, исследование Кловер было очень влиятельным, и ее анализ финальной девушки остается актуальным как для "Хэллоуина" (1978), так и для многих (хотя и не всех) жанров в целом. Как показывают последние ремейки, представленные в этом исследовании, женщины-жертвы-героини живы и здоровы в жанре ужасов.

В критическом дискурсе о фильме "Хэллоуин" (1978) преобладают рассуждения о женщинах-подростках и Последней девочке, но, конечно, есть и несколько других прочтений, заслуживающих внимания. По мнению Телотта, фильм посвящен борьбе за восприятие себя и других и ее последствиям ("Сквозь" 140). Лори должна преодолеть "нарциссическое видение" жертв и "видение вуайериста" Майерса (141-42) и пройти через "визуальное пробуждение", чтобы выжить (146). В качестве другого подхода Дика предлагает символическое прочтение, согласно которому "Лау-ри и Майкл представляют собой противоположные аспекты единого "я"" (50). Соответственно, она видит фрейдистский символизм в том, что Лори подносит ключ к двери Майерса, тем самым отпирая его и/или свою собственную подавленную сексуальность. Дика приходит к выводу, что Майкл "открыто" является ид Лори, потому что метатекст "Запретной планеты", увиденный по телевизору в доме Дойлов, включает в себя монстра, проявляющегося из ид (51). Битва с Майерсом в конце концов заменяет секс, знаменуя переход Лори во взрослую жизнь (51).

Итак, в фильме "Хэллоуин" (1978) представлен сценарий ужасов, который развеивает мнимую безопасность пригорода и направляет подростковые тревоги в нужное русло, подвергая подростков опасности без помощи родителей или учреждений. То, что убийца, движимый чистым злом, может иметь сомнительные идеологические последствия, но окажется достаточно эффективным для более чем одного фильма ужасов.

Хэллоуин

(2007)

Поскольку фильм "Хэллоуин" (1978) сформировал как жанр фильмов ужасов, так и способ его воспроизведения, ремейк казался неизбежным, как только сиквелы начали сходить на нет (восьмой фильм серии, "Воскрешение Хэллоуина", вышел в 2002 году). В то время как индустрия фильмов ужасов часто отдает сиквелы и ремейки новым или менее авторитетным режиссерам, "Хэллоуин" (2007) возглавил режиссер, уже успевший заявить о себе в жанре ужасов. Как следует из выбранного им имени, Роб Зомби (урожденный Роберт Бартл Каммингс) создал свою личность и медийную оболочку на основе своего увлечения ужасами. Будучи хэви-металлистом, его группа называлась White Zombie (в честь фильма ужасов 1932 года) и исполняла в том числе и хоррор-тематику; распустив группу, он продолжил музыкальную карьеру под именем Роба Зомби, а также обратился к кинематографу. Зомби выступил в качестве сценариста и режиссера фильма "Хэл-лоуин" (2007), в значительной степени контролируя фильм и работая не как наемный работник студии, а как заядлый фанат. Не стоит и говорить, что эта работа не произвела впечатления на кинокритиков, которые не нашли в ремейке ничего интересного и были не в восторге от резкого увеличения количества графического насилия.¹⁰ Как это часто бывает с ужастиками, такое пренебрежение мало обескуражило зрителей, и "Хэллоуин" (2007) собрал неплохие кассовые сборы. Однако с поправкой на инфляцию доходы ремейка остались далеко позади версии 1978 года.¹¹

Фильм "Хэллоуин" (2007) значительно расширяет возможности фильма 1978 года. Почти половина хронометража фильма посвящена истории Майкла Майерса, начиная с его жизни в детстве и убийства семьи и заканчивая неудачными попытками терапии, его освобождением от плаща и возвращением в Хэддонфилд. Две сцены, которые в фильме 1978 года занимали менее семи минут, - флешбэк в 1963 год и побег Майерса из психиатрической лечебницы - продлены до 53 минут, а общая продолжительность фильма составляет 111 минут (без учета конечных титров). Возможно, дополнительный материал о пребывании Майерса на лечении также имеет прецедент в телевизионной версии "Хэллоуина" (1978), впервые показанной в 1981 году, которая была дополнена рядом новых сцен, снятых во время производства "Хэллоуина II" (1981), включая разговор Лумиса с шестилетним Майклом Майерсом. Тем не менее, эти короткие сцены вряд ли сопоставимы по объему и содержанию с повествованием, изложенным в версии Роба Зомби. Точнее, фильм 2007 года выступает и как приквел, представляя совершенно новую историю персонажей Майкла Майерса и Лумиса, и как ремейк, инсценируя новую версию основного повествования фильма 1978 года. Из-за значительной длины пролога основное повествование (Хэллоуин в современном Хэддонфилде) занимает меньше времени, чем в фильме 1978 года.

Ремейк начинается со зловещей вступительной цитаты Лумиса, а затем переносится в дом семьи Майерсов в Хэддонфилде, предположительно в конце 1980-х - начале 90-х годов. Майкл Майерс предстает перед нами в образе неуравновешенного десятилетнего ребенка, который борется с неполной семьей и издевательствами в школе и испытывает привязанность только к своей матери, работающей стриптизершей, и младшей сестре. После драки в школе психиатр доктор Лумис приглашает его в качестве консультанта и диагностирует у него склонность к жестокому обращению с животными. Несмотря на усилия Лумиса, Майкл убивает школьного хулигана, а затем, в ночь на Хэллоуин, убивает парня своей матери, старшую сестру и ее парня. После суда Майкла помещают в психиатрическую лечебницу под присмотром Лумиса, где в течение следующего года он все больше отходит от дел. Когда Майкл убивает медсестру, все надежды на терапию рушатся, а травмированная мать Майкла кончает жизнь самоубийством.

Действие возобновляется пятнадцать лет спустя. Поскольку за это время не было достигнуто никакого терапевтического прогресса, Лумис окончательно отказывается от Майкла Майерса и продолжает продвигать книгу, которую он написал по этому делу. Самому Майерсу удается сбежать из камеры благодаря сотрудникам уголовного розыска и вернуться в Хэддонфилд, совершив при этом множество убийств. Спрятавшись в старом семейном доме, Майерс выслеживает Лори и начинает преследовать ее и ее подруг Энни и Линду. Тем временем Лумис выслеживает Майерса и пытается привлечь к делу правоохранительные органы. В ночь на Хэллоуин Линда заходит в дом Майерса, чтобы заняться сексом со своим парнем; впоследствии Майерс убивает обоих. Затем он устраивает серию убийств в пригороде, убивая родителей Лори, парня Энни (Энни едва выжила после нападения) и двух полицейских. Майерс ловит Лори и привозит ее в дом своей семьи, где рассказывает, что Лори - его младшая сестра, отданная на удочерение после самоубийства матери. Все еще напуганная, Лори закалывает своего похитителя и пытается сбежать, ей помогает Лумис, который неохотно стреляет в Майерса. Однако Майерс выживает, одолевает Лумиса и продолжает нападение, пока Лори не удается выстрелить ему в голову. Истерические крики Лори стихают.

В конце титров показываются фрагменты домашнего видео с молодым Майклом Майерсом.¹²

Противоречивые цели ремейка (см. Leitch 53) резко контрастируют в фильме 2007 года. С одной стороны, Роб Зомби отдает дань уважения фильму 1978 года, тщательно повторяя несколько ключевых сцен, таких как убийство Линды, с импровизированным костюмом призрака Май- ерса (см. рис. 10). Диалог Лумиса также повторяет многие его реплики из первого фильма, а "глаза дьявола" теперь служат названием его книги. Кроме того, в саундтреке вновь использована неизменная тема "Хэллоуина" Джона Карпентера, а также песня "(Don't Fear) The Reaper" группы Blue Öyster Cult, а по телевизору показывают фильмы "Существо из другого мира" (1951) и "Запретная планета" (1956), которые также цитировались в первом фильме.

С другой стороны, эти попытки отдать дань уважения часто превращаются в переигрывание предыдущего фильма. Например, вышеупомянутая последовательность, ведущая к убийству Линды, довольно похожа на оригинальную сцену: Парень Линды Боб спускается вниз за пивом, где его ударяет ножом и припирает к стене Майерс, который затем переодевается в простыню и очки Боба. Костюм сначала обманывает Линду, побуждая ее обнажить грудь (с комментарием "Видишь что-нибудь, что тебе нравится?"), а затем Майерс пытается ее задушить. Ремейк повторяет эту сцену почти полностью, но добавляет более грубый диалог о сексуальных возможностях Боба и обнажение Линды полностью. После этого фильм еще больше поднимает планку с нападением на Энни, которое полностью отличается от фильма 1978 года. Вместо того чтобы быть убитой по дороге к своему парню, ее застают в самом разгаре, а диалог в сцене сменяется робким вопросом Линды и более прямым "хочешь меня трахнуть?".

Еще один пример: кульминация римейка, похоже, ориентирована на зрителей, знакомых с фильмом 1978 года. Вмешательство Лумиса происходит так же, как и в версии Карпентера: Лумис появляется как раз вовремя, чтобы спасти Лори. Затем они обмениваются диалогом, завершающим фильм 1978 года ("Это был бугимен?" - "На самом деле, я считаю, что это был он"), после чего Майерс появляется вновь и начинает очередную сцену погони и драки. Сюжетный поворот, когда, казалось бы, мертвый монстр возвращается для очередной неожиданной атаки, настолько распространен в жанре ужасов, что считается самым предсказуемым клише. В фильме "Хэллоуин" (2007) он используется как ответ на предыдущую итерацию той же сцены, чтобы встряхнуть зрителей, которые ожидают, что фильм закончится, как только Лумис произнесет свою знаменитую последнюю фразу.

В целом, ремейк превосходит своего предшественника по нескольким параметрам. Он стремится затронуть современные зрительские чувства и стандарты рейтингов, демонстрируя все более откровенную наготу, секс, насилие и грубую лексику. Кроме того, он пытается превзойти первый фильм, углубляя характеристику Майкл Майерс и улучшая взаимоотношения персонажей. Личные истории Лумиса и Майерса более тесно связаны между собой, а Лори теперь интересует Майерса в первую очередь из-за семейных отношений, а не из-за случайной встречи. Расширения в ремейке также сгущают элементы, появившиеся в сиквелах "Хэллоуина", в один фильм. Откровение о том, что Лори - сестра Майерса, взято из сиквела "Хэллоуин II" (1981), а в качестве еще одного кивка в сторону сиквелов в саундтрек включена песня "Mr. Sandman", которая звучала в "Хэллоуине II" (1981) и "Хэллоуине H20" (1998).

Для последующего анализа наиболее значимой тенденцией в ремейке является радикальный пересмотр монстра Мишеля Майерса и вытекающее из этого влияние на все остальные части повествования, особенно на (предыдущего) главного героя.

Заполнить пустоту и очеловечить

"это"

С расширением рамок фильма фокус значительно смещается в сторону его монстра Майкла Майерса. Номинальная главная героиня Лори появляется только после 53 минут, потраченных на превращение Майерса в убийцу в маске (для сравнения, в фильме 1978 года Лори появляется через семь минут). Главный эффект от того, что Майерсу уделяется так много времени, - это очеловечивание. В первом фильме Майерса старались изобразить нечеловеческим и непостижимым, называя его "оно", "зло" и "бо-гейман". В фильме 1978 года Майерс никогда не говорит, а его действия сводятся к преследованию и убийствам. Теперь же ремейк предлагает более сложного, но все же психопатического персонажа. Цель фильма двояка и противоречива: во-первых, он пытается объяснить Майерса, сделать его человечным и понятным. Во-вторых, он пытается не выполнять эту работу, устанавливая дистанцию и вновь утверждая чудовищную семью Майерса из фильма 1978 года. В презентации книги Лумиса "Глаза дьявола", переходящей от приквела к ремейку, дается краткое резюме того, как следует читать Майерса на данном этапе: как "психопата без границ" и "неисправимое зло".

Годовалый ребенок (который любит свою мать и младшую сестру) запечатлевается в памяти зрителей, взрослому Майерсу вряд ли удастся достичь той безличной чудовищности, которую он воплотил в фильме 1978 года.

Роль матери Майерса, как и большая часть его биографии, созданной в ремейке, предлагает обоснование его склонности к насилию. Юный Майкл Майерс предстает как человек, застрявший в неблагополучной семье, между жестоким отцом-заместителем и неполноценной, но любящей матерью. Первый, бойфренд матери Ронни, безработный, вожделеет старшую сестру Майкла и постоянно оскорбляет Май- кала, ставя под сомнение его сексуальную идентичность как "квира", "педика" и так далее. Мать Майкла, Дебора, напротив, обеспечивает доход семьи, работая стриптизершей, поощряет Майкла и посещает его школу, когда он попадает в беду. Как ни странно, в грубом контексте андеркласса, нарисованном в фильме, она выступает одновременно и как падшая женщина, и как ангел дома. Несмотря на все ее старания, Майкл чувствует себя обделенным вниманием, о чем свидетельствует сопоставление ее работы, пока Майкл ждет в одиночестве, с рок-балладой "Love Hurts" на саундтреке. Принимая во внимание текст песни, сцена усиливает эмоциональную потребность Майкла в безответной любви, что, в свою очередь, накладывает отпечаток на возможное прочтение его последующих убийств. Из-за проблемной привязанности Майкла к матери убийство его замещающего отца наводит на мысль об Эдиповом комплексе, поскольку Майкл пытается вернуть своего (замещающего) отца, чтобы завладеть его матерью.

Фрейдистские нотки в ремейке перекликаются с психоаналитическим прочтением фильма 1978 года, в котором Майкл Майерс видел мотив первого убийства в своих инцестуозных побуждениях (ср. Wood 193). Желание Майкла к своей старшей сестре Джудит, которое ранее было правдоподобным, но не необходимым или неизбежным прочтением, довольно недвусмысленно прописано в тексте ремейка: Майкл гладит на-кинутое тело Джудит прямо перед убийством. Упомянутая выше эдипова ситуация с матерью и отчимом добавляет к его воспитанию еще один уровень подавленного сексуального напряжения. Если фильм 1978 года отрицал любую сложность мотивов Майерса и, по сути, выводил большую часть его чудовищности из сведения его к "чистому злу", то ремейк выстраивает несколько условную причинно-следственную цепочку из избитых клише, включая школьных хулиганов, жестоких отчимов и подавляемое сексуальное де-юре. Даже если он не оправдывает действия Майерса, фильм делает их объяснимыми и тем самым менее чудовищными.

Однако по ходу действия ремейка причинность действий Майерса быстро размывается огромным количеством беспорядочных убийств. На каждом этапе повествования число жертв увеличивается - с пяти в фильме 1978 года до девятнадцати в версии 2007 года, включая школьного хулигана, нескольких сотрудников санатория, приемных родителей и двух офицеров полиции.¹⁴ Между всей этой бойней неожиданно выясняется, что Майерс не собирается убивать свою давно потерянную сестру Лори, а наоборот, хочет воссоединиться с ней (убивая всех близких, возможно, в порыве ревности). Еще одно проявление неожиданной человечности - Майерс не может заставить себя убить и Лумиса, хотя Лумис не проявлял подобного отношения к Майерсу. Такой поворот событий доказывает, что экспертное мнение Лумиса ошибочно: У Майерса все-таки есть границы, и, несмотря на его случайные убийства жителей Хэддонфилда, он все еще способен испытывать привязанность. Отступая от фильма 1978 года, ремейк возобновляет попытку очеловечить своего монстра. Даже Лумис, который ранее провозгласил его "антихристом", извиняется за то, что подвел Майерса. И наконец, конечные титры служат паратекстовым подтверждением этого очеловечивания, в них указан "Майкл Майерс", человек, а не "Фигура" из фильма 1978 года.

По определению, монстры нарушают нормальность, но ключевым фактором в прочтении этого нарушения является происхождение монстра и отношение к нормальности, которое он подразумевает. С одной стороны, если монстр является прямым продуктом своего явно не нормального окружения, он представляет собой внутреннюю угрозу, подразумевая в своем создании саму нормальность. С другой стороны, если монстр возникает за пределами нормальной среды, он представляет собой внешнюю угрозу, и нормальность снимает с себя всякую ответственность. Майкл Майерс из фильма 1978 года, возможно, и вырос в Хэддонфилде, но его портрет как бесчеловечного бугимена, существа чистого зла, смещает его ко второй категории. Ни его родители, ни жители Хэддонфилда никогда не винят в существовании монстра Майерса. Фильм "Хэллоуин" (2007), похоже, осознает это различие и пытается получить и то, и другое. Эта цель становится очевидной во время презентации книги Лумиса, в которой он обвиняет "идеальный шторм" природы и внешних обстоятельств в психическом состоянии Майерса. Таким образом, жестокий отчим и школьные издевательства не несут единоличной ответственности, а помогают проявиться психопатической предрасположенности Майкла Майерса. Такой сбалансированный подход смягчает любую позицию, которую можно прочесть в фильме: общество может быть виновато, но лишь отчасти. В то же время Майерса нельзя понимать как абсолютное зло, потому что врожденное зло, которым он обладает, составляет лишь половину уравнения (см. Halfmann 392).

Однако в происхождении Майкла Майерса есть существенное изменение, которое меняет его отношение к нормальности повествования. Как отмечает Ни Флейнн, его семья четко обозначена как "белый мусор" (191), как члены бедного, некультурного низшего класса, который полностью отличается от жертв среднего класса, которых Майерс впоследствии преследует. Ни Флейнн утверждает, что "дискриминация, которая характерна для слэшера, - это не цвета кожи, а строгой социальной иерархии" (183), может быть, и спорно в отношении фильма 1978 года, поскольку семья Майерсов из этого фильма выглядит вполне среднеклассовой, но это явно относится к ремейку. Изменив классовое происхождение Майерса, ремейк усиливает его статус нарушителя нормального положения среднего класса в приемной семье Лори. Более того, было бы легко утверждать, что пагубное воспитание Майерса, превращающее его в чудовищного убийцу, обусловлено его происхождением из низшего класса, и что именно жестокость "белых отбросов" в конце концов выплескивается в совершенно безопасную пригородную идиллию современного Хэддонфилда.

Кроме того, семья Майерса - не единственный пример порока "белых отбросов" в фильме. Возвращение Майерса к убийствам в какой-то степени вынужденное, после пятидесяти лет пассивности в психиатрической клинике строгого режима. Два коррумпированных охранника, по внешнему виду и языку соответствующие стереотипам деревенщины, не только провоцируют Майерса, но и используют его камеру, чтобы изнасиловать в его присутствии пациентку. В конце концов Майерс убивает этих двоих и использует возможность сбежать. Эта сцена знаменует собой странный перелом в повествовании, поскольку ставит номинального монстра в героическое положение: по сравнению с парочкой деревенщин-насильников, как бы намекает фильм, Майерс морально выше. К этому моменту Майерс превратился в умеренно сложного, временами даже сочувствующего персонажа, а вот герои "белого мусора" просто неисправимы. Мало того, что жестокий отчим Майерса отчасти виноват в его чудовищном превращении, так еще пара грубых и жестоких "деревенщин" провоцирует его на последующую серию убийств.

Эта тема обозначает тенденцию не в серии "Хэллоуин", а в творчестве ее нынешнего сценариста и режиссера. На момент выхода "Хэллоуин" (2007) был уже третьим фильмом Роба Зомби, в котором "жертвы из среднего класса подвергаются садистским издевательствам, пыткам, сексуальному насилию и унижениям от рук злобных, несимпатичных и так называемых "белых мусорных злодеев"" (Ní Fhlainn 190). В какой-то степени эти злодеи перекликаются с монстрами, распространенными в 1970-х годах в жанре ужасов и эксплуатационного кино, особенно в фильмах Тоби Хупера и Уэса Крейвена. Ключевой пример - семейство чудовищных деревенщин в фильме "Техасская резня бензопилой" (1974), о котором уже говорилось в предыдущей главе. Более того, трансмедийная персона режиссера Роба Зомби уже сформировалась как своего рода монстр-краснодеревщик. Как музыкант Роб Зомби выпустил альбом песен на тему ужасов под названием Hellbilly Deluxe в 1998 году, а в 2010 году вышло продолжение. Чудовищный деревенщина, похоже, является любимым типом персонажа Зомби, что может объяснить роль, которую он играет в фильме "Хэллоуин" (2007). Независимо от вкусов и намерений сценариста и режиссера, деревенщины, по крайней мере, являются монстрами второго плана в фильме, что вносит элемент урбаноидности, сочетания классовой тревоги и экономической вины (Clover 124-34); только в данном случае уместнее было бы назвать это субурбаноидностью.

Пригородная нормальность и другая

семья

Если в фильме 1978 года подробно рассказывалось только о современном Хаддонфилде, то в пересъемке, благодаря расширенному фокусу, историческая перспектива становится более понятной для определения нормальности повествования. Неблагополучный дом семьи Майерс резко контрастирует с идиллической пригородной общиной, показанной в фильме 1978 года, однако остается неясным, насколько он отражает свое время и место, и превратился ли Хэддонфилд из района "белого мусора" в безопасный городок среднего класса, каким он предстает во второй половине римейка. В современном Хэд-донфилде больше нет стриптиз-клубов, а обветшавший дом Майерсов остается инородным телом между более стереотипными домами благополучных семей.

В целом, ощущение изолированности и пустоты, характерное для "Хэд-донфилда" 1978 года, в ремейке уменьшилось. Улицы выглядят менее пустыми, а удаление длинных сцен преследования Майерса уменьшает ощущение уязвимости архитектуры. Кроме того, хотя власти, возможно, и не эффективны, они, по крайней мере, присутствуют. В начале фильма школа, где учится Майкл Майерс, немедленно реагирует на его агрессивное поведение и привлекает доктора Лумиса, который правильно диагностирует опасные наклонности у юного Майкла. В конце фильма двое полицейских появляются в доме Уол-лэйс после звонка Лори в службу 911 и успевают выстрелить в Майерса и ранить его. Оба примера показывают, что система в какой-то степени работает, хотя остановить Майерса ей все равно не удается. Эта задача вновь возложена на решительных людей, а именно на Лумиса и Лори. И все же, несмотря на бесконтрольное буйство Майкла Майерса, "Хэллоуин" (2007) вызывает чуть больше доверия к институтам, чем его предшественник.

Среди различных структур и институтов нормальности ремейк, однако, больше всего интересуется семейной ячейкой. Семьи Мишеля Майерса и Лори Строуд, едва намеченные в фильме 1978 года, в версии 2007 года превращаются в противоположные модели. Семья Майерсов - это место непрекращающегося насилия, в то время как Строуды - стереотипно либеральная пара среднего возраста и среднего класса, искренне заботящаяся о своей приемной дочери. Противопоставление можно легко прочесть как выражение классовой тревоги, когда семья Майерсов выступает в роли Другого, или, точнее, Другой семьи для Строудов. Как логическое следствие заложенного в ремейке чувства пригорода, Майерсы порождают в Майкле монстра, в то время как Строуды воспитывают (относительно) добродетельную и ответственную девушку. Пожалуй, единственным недостатком Строудов является то, что они, как и большинство представителей нормального общества в фильме, неспособны защитить себя от Майерса. Но даже в этом случае последние слова Синтии Строуд лишь подчеркивают ее преданность семье: она умоляет Майерса "оставить моего ребенка в покое".

Примечательно, что семья занимает центральное место в мотивах монстра фильма. Как уже говорилось в предыдущем разделе, Майерс стремится к воссоединению семьи со своей сестрой, что подразумевает, что семейные узы достаточно сильны, чтобы преодолеть даже годы изоляции, эмоциональной замкнутости и убийств. Несмотря на то, с какой яростью "Хэллоуин" (2007) разрушает все эти человеческие связи, он на удивление благосклонен к семейным узам.

Вырезание

жертв

В результате расширения повествования девушки, которые были в центре внимания в фильме 1978 года, оказываются отодвинутыми на второй план. Поскольку они появляются примерно в середине фильма, Лори, Линде и Энни неизбежно уделяется меньше времени. Как ни странно, значительно возросшее количество смертей и демографическое разнообразие жертв Майкла Майерса означают, что пренебрежительный термин "подростковый фильм-убийца" (Wood 195) уже вряд ли применим к "Хэллоуину" (2007), хотя он все еще квалифицируется как фильм-слэшер. В целом Майерс убивает больше взрослых, чем подростков, а когда его жертвами становятся подростки, он выбирает пары, а не одиноких девушек. К списку жертв добавляются бойфренды Джудит Майерс и Энни, и, вопреки тенденции, Энни в этой версии действительно выживает (хотя бы до се-квела). Из девятнадцати погибших только пятеро - подростки, и только двое - девушки. Если судить только по этим цифрам, кажется, что ремейк отходит от критикуемой возрастной и гендерной динамики своего предшественника и жанра слэшеров в целом. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это не так.

Несмотря на то, что Майерс убивает множество людей, случайно оказавшихся на его пути, от персонала санатория до полицейских, эти смерти, как правило, менее изощренные, чем смерти подростков, которых он целенаправленно выслеживает. Кроме того, логика проступка и наказания по-прежнему ярко выражена, а в некоторых отношениях и принудительна. Как и в фильме 1978 года, Джудит и Линда погибают сразу после тайной встречи со своими парнями, и в ремейке еще больше подчеркивается сексуальный характер этих встреч. Значительное отклонение от первого фильма - Энни больше не преследуют во время стирки, а нападают на нее во время секса, что означает, что все нападения Майерса на подростков теперь совпадают с сексуальной активностью. Лори - исключение, но, опять же, у Майерса нет намерения убивать Лори, по крайней мере, в самом начале. Таким образом, ремейк в большей степени, чем первый фильм, соответствует утверждению Кловер о том, что в фильме-слэшере сексуальная трансгрессия приводит к смерти (или почти к смерти, для Энни) (34). Как и в фильме 1978 года, провокации монстра и потакание алкоголю являются, по крайней мере, отягчающими факторами.

Хотя секс одинаково смертелен для подростков обоих полов, в изображении мужских и женских смертей все же есть заметная разница. Дело не столько в том, что женские смерти показаны более подробно и подробно, как это принято в жанре (см. Кловер 35); на самом деле "Хэллоуин" (2007) упивается явным изображением каждого акта насилия. Однако Джудит, Линда и Энни подвергаются нападению в различном состоянии раздетости, и камера задерживается на их обнаженных телах до такой степени, что это легко воспринимается как фетишизм и объективация. В то время как в фильме 1978 года уже были короткие снимки топлесс женщин-жертв, ремейк снова придерживается более чрезмерного визуального режима. Поэтому, несмотря на то, что Майерс остается сексуально неполноценным, убийства вызывают более сильное сексуальное насилие. В целом, сексуальная агрессия является более заметным подводным течением на протяжении всего фильма 2007 года, начиная с языка школьных хулиганов и различных персонажей с красными шеями и заканчивая графической сценой изнасилования в психиатрической клинике.

Как и в фильме 1978 года, Лори играет иную роль, чем ее подруги. Она воплощает в себе большинство черт типичной "Последней девушки", описанных Кловер (39-40): она - главная героиня (по крайней мере, второй половины фильма), наблюдательная и сексуально неактивная. В то же время эти характеристики менее выражены, чем в ее аналоге 1978 года, и Лори представлена не как аутсайдер среди своих сверстников, а как обычная девушка. Ее книжность сводится к ношению очков; нет упоминаний о том, что мальчики ее боятся, хотя она признается своей Анни, что ей нужен парень. Хотя Лори наименее трансгрессивна в кругу своих друзей, она не стесняется делать непристойные жесты в адрес своих собеседников. Было бы трудно считать ее "не вполне женственной" (Кловер, 40). По большей части Лори, кажется, справляется с ужасом Майерса с меньшей уверенностью, чем ее предшественница, хотя ей все еще удается обеспечить безопасность своих подопечных. Как только угроза становится очевидной, она в основном сводится к крикам и бегству, давая отпор только тогда, когда Майерс добровольно делает себя уязвимым.

Завершая траекторию финальной девушки, Лори в самом конце обретает полную самостоятельность. Несмотря на то, что Лумис неоднократно вмешивается в ее дела, именно она должна выстрелить в голову Майерса и покончить с угрозой. В отличие от своей коллеги из фильма 1978 года, Лори из 2007-го побеждает монстра, и, похоже, навсегда, но этот выигрыш в агентстве, пожалуй, перевешивается ее бездействием в первой половине фильма. Что еще более важно, акцент на Майерсе не только уменьшает роль Лори, но и снижает значимость ее борьбы. До этого момента фильм прилагал беспрецедентные усилия, чтобы представить Майерса одновременно и монстром, и сочувствующей жертвой, и было ясно, что Майерс даже не стремился причинить вред Лори в первую очередь. Таким образом, реакция Лори на насилие, которая ранее была высшей точкой расширения возможностей Последней девочки, становится двусмысленной. Противостояние чистому злу возвысило Лори 1978 года, но противостояние ее непонимающему, хотя и убийственному брату и сестре не делает того же для Лори 2007 года.

В итоге "Хэллоуин" (2007) значительно меняет основной сюжет, взятый из первоисточника. Он превращает монстра в главного героя, сосредоточившись большую часть времени на развитии Майерса, добавляя глубину его характеру и уменьшая роль Лори. В принципе, это не является беспрецедентным событием для фильмов ужасов или франшиз, которые переживают множество сиквелов и повторных итераций.¹⁵ По определению, жертвы быстро истощаются, и даже успешные финальные девушки в конце концов исчезают из повествования. Поскольку монстр - отличительная черта жанра ужасов, а запоминающийся монстр - основа франшизы фильмов ужасов, ему дают все более замысловатые объяснения. Таким образом, приквел "Хэллоуина" (2007) с его исследованием персонажа Майкла Майерса свидетельствует о длительном взаимодействии с хоррор-франшизой, направленном на заполнение всех пробелов, оставленных предыдущими работами серии, в то время как ремейк стремится стереть и переосмыслить предыдущие тексты.

Очевидно, что ремейк проявляет больший интерес и, возможно, даже обожание к своему монстру. Майкл Майерс, ранее бывший нечеловеческой силой, охотящейся на неуверенность в себе жителей пригородов и вседозволенность их подростков, превращается в более явную эдипову фигуру, чудовищную и трагическую, которая также является жертвой своего окружения. Такая переоценка открывает интригующие возможности в свете критики Вудом фильма 1978 года. В конце концов, одним из главных замечаний Вуда был отказ от семейного ужаса и обращение к нечеловеческому злу в качестве объяснения поступков Майерса (193). Фильм 2007 года исправляет эту ошибку, по крайней мере частично объясняя чудовищность Майерса жестокой семейной структурой. Хотя Вуд рассматривал, но в итоге отказался от идеи прочесть фильм против Лумиса, ремейк фактически отказывается от анализа Лумиса и заставляет его извиниться за свою неудачу перед Майерсом. Дискредитируя Лумиса и недвусмысленно утверждая кровосмесительные желания юного Майкла Майерса, фильм 2007 года восстанавливает "причинно-следственную связь между сексуальным подавлением и убийством", которую, по мнению Вуда, убрали из фильма 1978 года (193).

Возможно, ненамеренно, переработка "Хэллоуина" (2007), похоже, соответствует критике, высказанной Вудом, Уильямсом и другими, и позволяет более глубокое прочтение, чем фильм 1978 года. Появление монстра Майкла Майерса можно прочесть как возвращение репрессированного или как крах социальных структур, включая семью, образование, правовую и медицинскую системы. Несмотря на эти возможности, ремейк все еще далек от радикальных позиций Вуда и Уильямса. Myers по-прежнему представляется как уникальный экземпляр, системные проблемы никогда не признаются в полной мере, а большая часть вины перекладывается на искаженное представление о представителях андеркласса. Даже когда фильм 2007 года разрушает концепцию чистого зла, он представляет чудовищные деревенщины, которые представляют собой такую же злую внешнюю силу, угрожающую городской нормальности, как и любой другой монстр ужасов. Если принять во внимание эксплуататорское изображение жертв-подростков и ярко выраженную логику трансгрессии и наказания, становится очевидно, что фильм все еще обязан многим из наиболее спорных традиций фильмов-слэшеров, в некоторых отношениях даже больше, чем его предшественник.

Фильм "Хэллоуин" (1978) часто читается в контексте поворота конца 1970-х - начала 1980-х годов к политическому консерватизму как в жанре, так и в США в целом (Wood 191; Dika 132; Williams, Hearths 211; Phillips 143). Ассоциирующиеся с пригородом тревоги, связанные с вторжением в дом и подростковой неуверенностью, сохранились и в ремейке 2007 года, что говорит о том, что шаткая безопасность пригорода сохранила свой потенциал ужаса на протяжении последних тридцати лет. Наиболее значимым новым дополнением ремейка является расширенная история Майкла Майерса, и это может быть областью, в которой культурные дискурсы середины 2000-х годов оказывают более заметное влияние. Изображение десятилетнего Майерса опирается на современные медийные нарративы о подростках-психопатах, прочно укоренившиеся благодаря повторяющимся и интенсивно освещаемым школьным расстрелам (см. Halfmann 392). Майерс соответствует почти всем стереотипам: социально замкнутый юноша из неполной семьи, жертва издевательств, склонная к жестокой мести; он даже увлекается фильмами ужасов и громкой рок-музыкой. В привычной прогрессии трагедия семьи Майерсов превращается в медийный цирк, кульминацией которого становится книжный тур Лумиса.

Если в изображении Майерса в ремейке использованы новости 2000-х годов, то добавление чудовищных деревенщин выглядит в значительной степени оторванным от современных проблем. Напротив, этот элемент представляет собой возврат к более ранним кинематографическим тенденциям, к ужасам про деревенщину 1970-х годов и фильмам о мести за изнасилование, которые, судя по работам режиссера Роба Зомби, ему очень нравятся. Трудно воспринимать "Хэллоуин" (2007) как полноценное обновление первоисточника и комментарий к собственному историческому моменту, и может возникнуть соблазн предположить, что Зомби, заклятый поклонник жанра, больше заинтересован в воссоздании и расширении фрагментов своих любимых фильмов прошлых десятилетий, чем в работе с предысторией. Такая критика, однако, в лучшем случае окажется на зыбкой почве, учитывая природу ремейков и тот факт, что "Хэллоуин" (1978) Джона Карпентера также был воспринят как фанатское упражнение в стиле (см. Wood 193).

Рис. 8. Семейный ужин у каннибалов в фильме "Техасская резня бензопилой" (1974)

Рис. 9. Появление Майкла Майерса в фильме "Хэллоуин" (1978)

Рис. 10. Маскировка Майерса в фильме "Хэллоуин" (1978), переснятая в фильме "Хэллоуин" (2007)

Заключение

Обсуждение примеров комплексов ремейков ужасов показало, что структура нормальности и чудовищного нарушения остается весьма адаптируемой благодаря своей простоте, которая позволяет ей работать в любом контексте, и присущей повествованию тенденции к трансгрессии. Несмотря на то, что выборка фильмов-образцов не охватывает даже последние 50 лет, очевидно, что всегда есть чего опасаться. Действительно, мнение критиков о том, что текущий момент особенно подвержен кризису и наполнен тревогой, часто преувеличивается, по крайней мере, когда речь идет о жанре, в котором страх является неотъемлемой чертой (как следует из названия "ужасы"). Культурные страхи перед Другим, перед отдельными чужаками, перед репрессивными группами, перед телесными или душевными неудачами могут трансформироваться, но вряд ли исчезают, и вновь проявляются в вариациях знакомых моделей.

Анализ опирался на ряд составных терминов, чтобы лучше понять пересечение понятий, участвующих в воспроизведении ужаса. Комплекс horror re- make нацелен на то, чтобы возвысить забытые ремейки, разграничивая наборы родственных фильмов как функциональные единицы и объекты изучения. Культурные страхи указывали на то, что эти фильмы отражают и подпитывают более широкое культурное состояние, всегда затянувшееся, исторически обусловленное чувство незащищенности, которое проистекает как из социальных изменений, так и из основных проблем и недостатков человеческого состояния. Дискурс монстров стремился понять, что киномонстры подвержены постоянному развитию. Цель заключалась в том, чтобы обосновать утверждение, что ужасы и ремейки - это такое удачное сочетание, потому что их соответствующие функции поддерживают друг друга. Для этого я исследовал, как монстры впитывают и персонифицируют культурные страхи и как они переосмысливаются в процессе ремейка. Результаты оказались весьма разнообразными.

Первый в этом списке комплекс ремейков ужасов уже бросил вызов нескольким моим основным определениям. В то время как большинство циклов ремейков закрепляют за первоначальным фильмом статус оригинального, "Тварь из другого мира" (1951), пожалуй, вытеснена из своего собственного цикла ремейков. Несмотря на то, что фильм "Нечто" (1982) отдает дань уважения своему предшественнику. Новатор, он в основном работает в режиме реадаптации, восстанавливая новеллу в качестве первоисточника повествования. Таким образом, фильм 2011 года одновременно является приквелом и ремейком фильма "Нечто" (1982), из которого полностью вырезан фильм 1951 года и центр повествования снова смещен, только на этот раз в фильм 1982 года. Соответствующие исторические контексты и культурные страхи меняются вместе с фокусом отдельных фильмов, и если фильм 1951 года призывает к бдительности и единству перед лицом холодной войны, то его преемник 1982 года изображает полный распад социальных структур и отношений, что в более мягкой форме повторяется в версии 2011 года. Дискурс монстров в "Нечто" также меняется скачками, но все же оседает вокруг понятия недоверия к людям, усиленного угрозой в виде оборотня.

Для сравнения, текстуальные связи цикла "Похитители тел" более четко ориентированы на канонизированный первый фильм, который быстро вытеснил свой литературный источник. Рассматриваемая как комплекс ремейков ужасов, эта последовательность фильмов дает богатый материал не только из-за поразительного количества ремейков, но и из-за стремления к социальному комментарию, пронизывающему каждую версию. Тонкий захват человеческих сообществ идентичными стручковыми дубликатами демонстрирует фундаментальный конфликт между личностью и группой, который легко адаптируется к различным контекстам. Версия 1956 года находит отклик в страхах перед подрывной деятельностью коммунистов и/или антикоммунистическим пылом, а также в опасениях по поводу распространения социального конформизма. Последние далее подчеркиваются и развиваются до критики потребительской культуры и поп-психиатрии в фильме 1978 года, снова превращаются в критику нуклеарной семьи и военной дисциплины в 1993 году и, наконец, в оценку отчаяния после событий 11 сентября в 2007 году. Дискурс поп-психологии неизменно выставляет бездушный конформизм чудовищным, а отрицательные стороны человеческого опыта, будь то тревога, конфликты или другие проблемы, - неизбежной платой за то, чтобы быть человеком.

Сценарий фильма "Безумцы" (1973) имеет некоторое поверхностное сходство со сценарием "Похитителей тел", где обычные американцы из маленького городка незаметно превращаются в чудовищную угрозу, но фильм функционирует в более узком смысле как аллегория войны во Вьетнаме. Перенося катастрофические стратегии сдерживания в сельскую Пенсильванию, фильм демонстрирует их жестокую неэффективность, а также абсурдность принятия решений политиками и военными. В ремейк 2010 года перенесена лишь самая суть этого подхода, который перекликается со страхом, что правительство США может применить методы, используемые в войне с террором, против собственного населения. В то же время новый акцент на шоковых эффектах и сужение повествовательной перспективы оставляют мало места для широкой институциональной критики, которой был наполнен первый фильм. Тем не менее обе версии "Безумцев" объединяет недоверие ко всем институтам выше местного уровня, а также страх перед дремлющим потенциалом насилия сельских американцев.

Аналогичную траекторию можно проследить между двумя версиями "Рассвета мертвецов". Если в фильме 1978 года осажденный торговый центр использовался как фон для откровенной сатиры на потребительскую культуру конца 1970-х, то в ремейке 2004 года этот аспект в значительной степени отброшен в пользу повышения темпа и напряженности повествования о выживании. При этом функция зомби радикально меняется: из человеческого зеркала, высвечивающего недостатки отдельных людей, институтов и общественных устоев, они превращаются в нечеловеческую орду, представляющую собой непримиримый Другой по отношению к своим в основном де-центровым персонажам. Как и в случае с "Безумцами", переход от ужасов, наполненных посылом, к ужасам, ориентированным на эффект, можно объяснить изменением культурных установок (возможно, в 2004 году внешние ужасы казались более актуальными, чем сомнительный консьюмеризм), а также тем, что малобюджетные независимые фильмы ставят перед собой иные цели и испытывают иное давление, чем фильмы с большими бюджетами. Несмотря на эти различия, оба фильма основаны на общих культурных страхах перед крахом цивилизации, от которого роскошь потребительской культуры не защищает.

Возможно, даже в большей степени, чем предыдущий пример, "Техасская цепная пила" (1974) обладает радикальным характером, который с трудом улавливает более гладкий ремейк. Являясь результатом печально известного безудержного мелкосерийного производства, фильм 1974 года преступает современные конвенции морали в той же степени, что и жанровые и повествовательные, отвергая смысл и здравомыслие. Его встреча с варварским остатком, который все еще преследует окраины современной Америки, также пронизана опытом контркультуры конца 1960-х годов и ее упадка, а также более широкими культурными страхами перед сельской местностью и низшими классами. Ремейк 2003 года сохранил последний элемент, но перестроил все остальное в более традиционное повествование ужасов. Далекий от случайной нигилистической вселенной первого фильма, ремейк видит грех наказанным, девственность - вознагражденной, а семью - утвержденной, и при этом наделяет своего протагониста гораздо большей самостоятельностью. Таким образом, несмотря на повышение планки жестокости и повторение страха перед человеческими монстрами на задворках общества и географии, ремейк в итоге получился в целом менее пессимистичным.

Хотя в центре внимания "Хэллоуина" (1978) также находится человеческий монстр-психопат, он переносит свое вторжение в центр нормальности. Культурные страхи, стоящие за убийствами Майкла Майерса, касаются уязвимости пригорода и беззащитности (едва ли целостных) семей, зависящих от безрассудства молодежи и отрицания того, что зло действительно существует. Благодаря этому возрождению регрессивных страхов фильм, вероятно, занимает порог между вседозволенными 1970-ми и морально реакционными 1980-ми. Напротив, "Хэллоуин" (2007) усложняет прямолинейную схему своего источника, поскольку не только повторяет предыдущий сюжет, но и значительно расширяет его. Сместив фокус повествования с жертв (и предыдущего главного героя) на монстра, ремейк подрывает представление фильма 1978 года о чистом зле.

Ремейк опирается на современные поп-психологические клише о подростках-убийцах и представляет чудовищный андеркласс. Однако в своей основе комплекс "Хэллоуин" повторяет страх, что семейный дом небезопасен.

Сравнивая ремейки и их стратегии пересмотра и реконструкции, можно заметить некоторые общие черты. Начиная с изображения монстров, прослеживается общая тенденция к созданию все более опасных, нечеловеческих или непонятных чудовищ. Капсулы становятся более бездушными и чуждыми, тело Нечто не поддается классификации, а сумасшедшие и зомби становятся более агрессивными и убедительными угрозами. Все эти монстры в соответствующих фильмах изображены как более отчетливые Иные по отношению к человеческой нормальности. Тенденция к дегуманизации особенно заметна в фильмах "Рассвет мертвецов" (2004) и "Безумцы" (2010), которые отказываются от общей стратегии своих предшественников - уравнивать монстров и людей. В отличие от них, трудно судить, являются ли деревенщины-каннибалы из "Техасской резни бензопилой" (2003) более или менее чудовищными, чем их собратья 1974 года. Единственное явное исключение из этой тенденции - "Хэллоуин" (2007), в котором предприняты серьезные усилия по очеловечиванию и искуплению своего чудовищного убийцы.

В то время как большинство ремейков переделывают своих монстров, делая их более похожими на других людей, использование ими маркеров различий для этого менее единообразно. Утверждение о том, что монстры собираются из дискурсивных фрагментов, взятых из других социальных или культурных контекстов, нашло множество подтверждений, но их конкретные связи с "маргинализированными социальными группами" (Cohen 11) было труднее обосновать. В фильмах "Похитители тел" монстры ассоциируются с доминирующими движениями, принуждающими к конформизму, а не с какими-либо исключенными меньшинствами, и аналогичное утверждение можно сделать в отношении массы потребительских зомби в "Рассвете мертвецов" (1978). Более ярким примером являются классовые и региональные страхи в "Безумцах" (1973), обеих версиях "Техасской резни бензопилой" (1974, 2003) и "Хэллоуин" (2007). Все эти фильмы опираются на стереотипы грубого сельского класса для создания своих монстров, отчасти по образцу Кловера.

(124). Однако во многих других случаях фильмы-образцы и их ремейки вызывают обобщенный страх перед чужаками или девиантами, который в значительной степени лишен специфических маркеров, используя механику инаковости в большей степени, чем свои традиционные мишени. Возможное объяснение может заключаться в том, что постоянные перерождения и мутации жанра ужасов уже давно оторвали чудовищные фрагменты от их истоков и свели их к элементарному воздействию страха, которое, в конце концов, и является основным фокусом жанра.

Другим ключевым фактором для прочтения хоррор-повествований является их развязка, в частности, вопрос о том, побежден ли монстр и восстановлен ли порядок. Все представленные ремейки вносят хотя бы незначительные коррективы в выводы. Но радикальные реверсы - побежденный монстр оказывается триумфатором в ремейке или наоборот - встречаются гораздо реже. Кожаное лицо продолжает контролировать свой участок Техаса в "Техасской резне бензопилой" (2003), а зомби снова завоевывают торговый центр в "Рассвете мертвецов" (2004). Фильм "Безумцы" (2010) превосходит своего предшественника ядерным взрывом, но цикл вспышек и сдерживания возобновляется с тем же успехом. В фильме "Нечто" (1982) однозначное поражение монстра заменено почти полной двусмысленностью, и хотя в фильме 2011 года этот исход сохранен, в нем также добавлена менее двусмысленная частичная победа главного героя-человека. И если в "Хэллоуине" (1978) выживание монстра и продолжающееся нарушение порядка были явными, то в ремейке все с точностью до наоборот. Казалось бы, это значительный разворот, но сомнительно, насколько значимы такие результаты для устоявшихся хоррор-франшиз, в которых всегда есть возможность возвращения монстра в очередном сиквеле (и действительно, очевидная смерть Майкла Майерса отменяется в "Хэллоуине II" (2009)). Таким образом, единственные случаи полного разворота событий встречаются в "Похитителях тел": полная победа стручков в фильме 1978 года является грубой противоположностью полной победы пришельцев и возвращения к геополитическому статус-кво в фильме 2007 года.

Если судить исключительно по судьбе монстров, трудно выделить общую тенденцию среди различных ремейков. Монстры не выглядят более или менее успешными в целом, а если принять во внимание понятие восстановленного или нарушенного порядка, то становится очевидным, что немногие фильмы изначально доверяют возвращению к статус-кво. Два исключения относятся к 1950-м годам: "Нечто из другого мира" (1951) и "Вторжение похитителей тел" (1956), что, казалось бы, подтверждает утверждение Тюдора о том, что жанр переходит от безопасного к параноидальному ужасу примерно в 1960-е годы (Monsters 102-04). Однако даже эти фильмы демонстрируют недоверие к институтам, то же самое относится и к "Вторжению" (2007). Несмотря на то, что последний фильм однозначно уничтожает монстров и восстанавливает прежний порядок, он характеризует это состояние как глубоко ошибочное. Поэтому трудно считать такой исход действительно благоприятным для социально-политического статус-кво. По крайней мере, когда речь идет о сравнении ремейков, выживание монстров само по себе не способно дать решающего понимания, но, к счастью, вторая половина уравнения ужасов предлагает еще больше материала.

Как монстры обновляются между итерациями, так и их мишени должны идти в ногу со временем. Чтобы нападение монстра достигло желаемого эффекта ужаса, нормальность должна быть хотя бы в некоторой степени соотносимой. Таким образом, процесс ремейка включает в себя сознательное обновление персонажей (или жертв) и обстановки, а также бессознательное отражение изменившихся культурных условий и установок. В моей выборке фильмов, снятых в период с 1950-х годов до наших дней, одной из наиболее заметных областей изменений является представление полов и связанных с ними ролей.

В любом фильме гендерные стереотипы присутствуют в изобилии, но есть и явная тенденция к появлению более заметных и независимых женских персонажей.¹ Так, в последних версиях "Похитителей тел" (1993, 2007) и "Нечто" (2011) главные герои - мужчины и женщины - полностью заменяют собой повествовательные роли своих предшественников-мужчин. В фильме "Техасская резня бензопилой" (2003) женщина-протагонист усиливается, превращаясь в активного главного героя, а не в выжившего по воле обстоятельств. Менее заметные изменения наблюдаются в "Рассвете мертвецов" (2004), где на смену откровенной, но пассивной главной женской роли приходит несколько более активных персонажей, и в "Безумцах" (2010), где немного улучшен слабый любовный интерес. Однако в обоих фильмах главными героями по-прежнему остаются мужчины. После полностью мужского "Нечто" (1982) "Хэллоуин" (2007), пожалуй, единственный шаг назад, поскольку в нем прежний главный герой отодвигается на вторую половину фильма и поднимается тема эксплуататорского изображения женских тел. Стоит отметить, что любая оценка агентности персонажей производится в контексте жанра ужасов, который обычно оставляет мало места для героических протагонистов или даже полностью развитых персонажей. Виктимизация вполне ожидаема, но имеет значение, терроризируют ли и убивают ли мужские и женские персонажи совершенно разными способами, и кто из них выживает по какой причине. Расширяя представление о последних девушках фильма-слэшера, ремейки демонстрируют как незначительные, так и значительные шаги в сторону более разнообразного изображения полов, сохраняя при этом стереотипы жанра, такие как кричащие женщины-жертвы, часто низведенные до второстепенных персонажей.

Это часто медленное и заикающееся движение вперед, вероятно, разбавлено тем, что может быть прочитано как рост консервативных семейных ценностей. Недавние ремейки демонстрируют небывалый подъем поддержки семейных уз всех видов: романтические партнерства, родственные и нуклеарные семьи или стремление к ним изображаются более ярко и благосклонно. В центре внимания "Вторжения" (2007) - мать, главной заботой которой является безопасность ее ребенка, главная героиня "Техасской бензопилы" (2003) хочет отказаться от образа жизни хиппи, чтобы создать семью, "Хэллоуин" (2007) демонстрирует как неблагополучную, так и идиллическую семейную жизнь, "Рассвет мертвецов" (2004) подчеркивает важность различных человеческих связей в условиях кризиса, и даже радикальное разрешение "Безумцев" (2010) оставляет ядро нуклеарной семьи нетронутым. Разумеется, такое развитие событий не столько указывает на глобальную тенденцию, сколько выявляет различия между конкретным набором фильмов ужасов 1970-х годов, которые резонируют с низким уровнем доверия к отношениям и семейным структурам в свой исторический момент, и их ремейками 2000-х годов. Аналогичные оговорки можно применить и к незаметно возросшему присутствию христианских мотивов или образов от двусмысленного изображения в "Рассвете мертвецов" (2004) и мессианской фигуры Оливера в "Вторжении" (2007), до образов распятия в "Резне бензопилой" (2003) и изгнания из рая, о котором говорят первые кадры "Безумцев" (2010).

Тем не менее, эти тенденции заметно совпадают с дальнейшей дегуманизацией монстров, чтобы соответствовать критериям, которые Вуд наблюдал в "реакционном крыле" ролевого кино в 1980-е годы (192-93). Казалось бы, нынешние ремейки в значительной степени продолжают идеологический путь, описанный Вудом, но, как показал подробный анализ, позиции отдельных фильмов обычно сложнее, чем предполагает политическая дихотомия Вуда. Масштабы идеологического сдвига в жанре также могут быть искажены подбором примеров. Контркультурно настроенный независимый фильм ужасов 1970-х годов привлек большое внимание критиков, но он по-прежнему представляет собой лишь один небольшой (хотя и влиятельный) сегмент про- литического жанра ужасов. Из-за ограниченного масштаба моего исследования я уделил сравнительно меньше внимания другим волнам производства и воспроизводства ужасов, которые могли быть подвержены менее выраженным или даже противоположным идеологическим сдвигам.

Изменение культурных установок оказывает несомненное влияние на римейки, но на переосмысление повествований и тем также влияют меняющиеся производственные обстоятельства. Все римейки, рассмотренные в данном исследовании, были сняты на более крупные бюджеты, чем их предшественники (с учетом инфляции), что оказывает различное давление на их производство.² Более высокие финансовые вложения требуют больших кассовых сборов (и сборов на вторичном рынке), чтобы окупить затраты. Таким образом, это препятствует риску, который может повлиять на рыночную популярность фильма, и побуждает оставаться ближе к современным, предположительно более безопасным стандартам жанра.³ Общепринятые критические подходы рассматривают эту взаимосвязь как угрозу художественной ценности фильма, которая, как ожидается, должна проистекать из индивидуального видения в противовес прагматичным интересам студии или дистрибьютора. Следовательно, потеря индивидуальной (авторской) перспективы является частой критикой ремейков, и, как уже упоминалось, урезанные аллегории "Безумцев" и "Рассвета мертвецов" могут служить примером этой тенденции.

Тем не менее, анализ показал, что эти ремейки все еще соответствуют своему моменту в истории культуры (не говоря уже об истории жанра), и даже несмотря на то, что они могут быть менее очевидно актуальными, они также адаптируют современные страхи для функционирования. Кроме того, некоторые из примеров ремейков работают как контрпримеры. The In- vasion (2007) - дорогой, безличный студийный ремейк, который отчаянно стремится к актуальности и предлагает социальные комментарии, резко сфокусированные на историческом моменте. Очевидно, что огромный бюджет не помешал этим амбициям, хотя результат не получил одобрения критиков. Другой пример - "Хэллоуин" (2007), написанный и поставленный своеобразным хоррор-автором, который в значительной степени лично контролировал производство, и хотя на ремейке красуется почерк Роба Зомби, он был принят довольно неоднозначно. Судя по примерам, приведенным в этом исследовании, влияние коммерческих соображений на повторное производство неоспоримо, но его результаты далеко не одинаковы, и хотя отдельные изюминки, как правило, исчезают, подгонка под жанровые стандарты улучшает по крайней мере некоторые из более технических аспектов кинематографического ремесла.

Стоит повторить, что немногие фильмы ужасов создаются исключительно для того, чтобы сделать художественное или политическое заявление, и ни то, ни другое не является обязательным условием функционирования фильма. Например, "Техасская резня бензопилой" (1974) сегодня ценится за смелую трансгрессивность и контркультурные взгляды, которые просочились через ее создателей. Однако те же самые создатели обратились к ужасам только потому, что они давали наилучший шанс получить прибыль (Macor 20). То же самое можно сказать и о Джордже Ромеро и его новаторском фильме "Ночь живых мертвецов" (1968). Как пишет Гагне, "решение снять фильм ужасов было принято исключительно из коммерческих соображений", поскольку "малобюджетный фильм ужасов просто более востребован на рынке, чем малобюджетный художественный фильм" (23). Таким образом, знаменитый "Рассвет мертвецов" (1978) появился на свет только потому, что Ромеро потерпел неудачу с другими своими кинопредприятиями (см. Gagne 23; 83). Проще говоря, Тоб Хупер, Джордж Ромеро и их коллеги начали снимать фильмы ужасов, потому что понимали, что их легко продать, и то же самое происходит с режиссерами и ремейкерами и сегодня. Предположение, что фильмы ужасов - это легкие добытчики денег со встроенной аудиторией, делает их привлекательными для начинающих режиссеров и тех, кто ограничен в средствах, и эта идея безопасности из-за простоты цели в значительной степени определяет их привлекательность и для ремейков.

В этом исследовании я задался целью поставить под сомнение жанровый канон, исследуя его границы и, в частности, ремейки, отвергнутые как менее значимые производные. Указывая на преемственность, я пытался переключить внимание с понимания отдельных фильмов как уникальных и исключительных произведений на признание происходящих процессов воспроизводства, которые формируют их. Для этого смелость, которая делает римейки оскорбительными для многих критиков и фанатов, является их главным достоинством.

Даже если они не справляются с задачей, что обычно и происходит, их вызов возрождает интерес к оригиналам и приглашает к новому прочтению. В каком-то смысле ремейки даже помогают поддержать чувство ностальгии, поскольку часто заставляют своих предшественников выглядеть лучше в сравнении и непреднамеренно вызывают новое понимание того, что могло быть глубоко ошибочным фильмом. Таким образом, римейки способны как бросить вызов жанровому канону, так и подтвердить его. Эта модель проявилась в критическом дискурсе вокруг большинства моих фильмов, и я уверен, что она повторится, когда будут пересняты коммерчески успешные фильмы ужасов прошлого десятилетия, такие как "Пила" (2004) и "Паранормальное явление" (2007). Я так же уверен в том, что это вопрос "когда", а не "пересмотрят ли эти фильмы". Невзирая на усталость критиков, воспроизводство ужасов не подает признаков затишья. Учитывая постоянную эволюцию культурных страхов, спрос на ужасы, которые должны выдавать соответствующих монстров, скорее всего, будет расти, гарантируя, что монстр всегда вернется.

Конечно, постоянная перестановка монстров открывает больше возможностей для исследований, выходящих за рамки данного исследования. Начиная с выбора фильмов, остается множество перспективных поджанров и периодов производства, которые я едва затронул. 1970-е и 2000-е годы были хорошо представлены, но каждое другое десятилетие по-прежнему предлагает множество интригующих текстов, которые в той или иной форме пересматривались. Кроме того, существует огромный потенциал для изучения воспроизводства рора за пределами узкого определения киноремейка. Любой из монструозных дискурсов, выявленных в примерах фильмов, также взаимодействует с соответствующими жанровыми (или поджанровыми) дискурсами, сформированными подражателями, конкурентами и их собственными сиквелами. Это особенно актуально для "Рассвета мертвецов" (1978) и жанра зомби, а также для "Техасской резни бензопилой" (1974) и ее различных пре- и се-квелов, вместе с множеством ужасов глубинки, которые она вдохновила. Еще более весомые аргументы в пользу "Хэллоуина" (1978), его, казалось бы, бесконечной череды сиквелов и жанра слэшеров, который он помог определить. Более того, для этого типа плодовитых хоррор-франшиз паутина ремейков, сиквелов, приквелов и спин-оффов становится настолько разветвленной, что различия между этими типами интертекстуальных отношений становятся размытыми. Строгое разграничение между ремейком и другими производными формами может показаться довольно произвольным, поскольку эти тексты возникают в результате схожего производственного процесса и преследуют во многом одни и те же противоречивые цели. Это не означает, что мы должны отказаться от этих различий и вернуться к жанру как более широкому понятию; однако это указывает на потенциал исследования текстуальных трансформаций и дискурсивных событий в рамках франшизы фильмов ужасов или даже более крупных трансмедийных франшиз, чтобы получить более полное представление о переплетении переделок и ужасов.