Frédéric Beigbeder

Bibliothéque de survie

Мы живем в XXI веке уже двадцать один год, однако литература XXI века все еще не отличается от литературы XX века. В 1921 году французская литература переживала тотальную революцию. Новые романы начала XX века не имели ничего общего с романами XIX века. Пруст и Селин за три десятилетия изменили все. Дадаизм и сюрреализм вывели из моды классическую поэзию. В 2021 году мы далеки от подобных изменений. Никаких новых форм, потрясающих изобретений, синтаксических переворотов, авангардных ниспровержений и бурных клокотаний, свойственных 1921-м году. В каком направлении движется современный роман? Кто великие писатели нового века?

При таком положении наш краткий очерк литературы нового века призван ответить на вопрос: писатели XXI века будут теми же, что и в XX веке, за вычетом умерших? Отбор происходит уже сейчас. Мы ощущаем, как по-прежнему лидируют Уэльбек и Жоффре. У нас Модиано и Кундера остаются великими мастерами, а в Америке Брет Истон Эллис потерял свою корону. Как выясняется, Арагон не ошибался, будущее действительно за женщинами: в этой книге на очень хорошем месте блистают Мэгги Нельсон и Дебора Леви, Виржини Депант и Ясмина Реза, и прославляются молодые писательницы София Ауин, Бландин Ринкель, Мари-Эв Тюо и Эмма Беккер, потому что критики тоже делают ставки. Мы становимся участниками скачек на звание преемников больших писателей. Я делаю крупную ставку на Джонатана Литтелла как на постлитературного экспериментатора своего поколения. Сколастик Мукасонга с легкостью утверждается, используя тему геноцида в Руанде, Филипп Лансон, Рисс и Валери Манто обладают мастерством изящно описывать катастрофы. Современный роман колеблется между силой реализма и заигрыванием со Злом. Кристоф Тизон предлагает «спин-офф» Лолиты, Симон Либерати смело выступает против дьявольской красоты убийства Шэрон Тейт, Сильвен Тессон – наш Блез Сандрар, но не такой мифоман, Венсан Равалек со звучанием своей постджианской музыки остается лучшим современным автором коротких рассказов…

Мне захотелось сделать набросок панорамы и показать, что французская литература не мертва, она даже стремится мутировать, как коронавирус, чтобы безвозвратно не исчезнуть в грядущем мире.

Данный труд представляет собой обзор пятидесяти лучших книг, произвольно выбранных французским гетеросексуальным белым мужчиной старше пятидесяти лет, который, что еще усугубляет его положение, родился в Нёйи-сюр-Сен. На стартовой решетке гонки, не обходящейся без жертв, себя я квалифицирую последним. Почему предпочитаемые мной романы порой оказываются оскорбительными, обидными или шокирующими? Потому что я могу себе это позволить. Мои вкусы сродни стремлению буржуа водиться со всяким сбродом. Во Франции, с момента судебного процесса по обвинению в оскорблении общественной и религиозной морали над Бодлером и Флобером в 1857 году (проигранного первым и выигранного вторым), литературную свободу мы ставим превыше всего.

Цель книги, которую вы держите в руках, состоит в том, чтобы сказать, что литература не должна быть подслащенной, очищенной или рафинированной. Лучшие книги зачастую бывают похотливыми, отталкивающими, заплеванными, непристойными; они эксплуатируют наше нездоровое любопытство, выставляют напоказ то, что общество хотело бы замаскировать, раскрывают темную сторону нашей человеческой природы; они производят прекрасное из порочного, исследуют пределы, переходят все границы, нарушают запреты. А главное: они лезут в то, что их не касается.

Хорошая книга – та, которая не поучает.

Я никогда не думал, что мои первые два эссе о литературе, опубликованные в 2001 и 2011 годах, будут носить прозорливые названия: «Лучшие книги XX века. Инвентаризация перед распродажей» и «Конец света. Первые итоги». Я начал работу над этой книгой, когда полиция стояла на страже перед книжными магазинами, закрытыми правительством Франции. Уверяю вас, что я предпочел бы ошибиться, но в 2020 году и в самом деле наступил конец моего мира. Я считал себя пессимистом из эстетических соображений, однако ничего не мог поделать с тем, что предчувствовал будущее. Десять и двадцать лет назад я описывал литературу, находящуюся под угрозой смерти: теперь эта угроза стала официальной, с марта по ноябрь, когда подобную деятельность государство сочло несущественной. «Библиотека выживания. 50 лучших книг» – это боевое руководство, опубликованное в 2021 году, в мире, где биополитическая система запретила продажу книг; термин принадлежит не мне, а Мишелю Фуко. Так он называет контроль государства над нашими телами (в книге «Надзирать и наказывать», 1975). В 2021 году Матье Лен в своей «Инфантилизации» предлагает более занятное выражение: «государство-няня». Здесь считаю необходимым предостеречь моего читателя еще до того, как новым биополитическим указом наша няня объявит вне закона любую культурную деятельность, кроме прогулки со своей собакой в радиусе ста метров вокруг ближайшего полицейского участка.

Необходимо смотреть правде в глаза: закрытие книжных магазинов французским министерством здравоохранения стало кульминацией процесса уничтожения литературы, начавшегося задолго до этого. Прежняя мания цензуры достигла высшего предела. Она вытекает из культуры отмены, порожденной американской политкорректностью, в свою очередь инициированной в 1990-х годах.

Тут я должен сделать признание, которое разочарует моих поклонников: я политкорректен. Мне представляется абсолютно необходимым не допускать публикации сексистских, расистских или гомофобных текстов. Если на званом обеде я услышу, как один из гостей обзывает кого-то «грязной шлюхой», «грязным негром» или «грязным педиком», я запущу в него стулом – поскольку опасаюсь, что слабыми ударами своих кулаков не добьюсь никакого результата. В 80-е годы я начал свою карьеру литературного обозревателя в журнале Globe. В 2000 году я выступил против рекламного расизма в романе «99 франков». Я снял фильм, где говорилось про однополый брак, еще до легализации этого института во Франции («Любовь живет три года», 2011 год). Я написал роман и сделал по нему фильм, чтобы бороться с сексизмом, расизмом, трансфобией и педофилией в мире моды (роман «Помогите прощению» – в 2007 году, фильм «Идеаль» – в 2016 году). Я даже был юмористом в утренней передаче радиостанции France Inter в течение трех сезонов, то есть доказательство моего конформизма не вызывает сомнений. Но сегодня я вынужден признать, что политкорректность разрушает свободу слова множеством способов, каждый из которых выглядит весьма благообразно. Общей чертой между санитарным кризисом и культурой отмены является сверхчувствительность. Мы вступили в изнеженную эпоху. И уже не просто не соглашаемся быть больными, но и отказываемся быть раздосадованными. Каждый из нас готов на время стать сыщиком: на улице, если увидит прохожего без маски, и в Twitter, если кто-то напишет фразу, которая нам не понравится. Мы критикуем полицейское государство, хотя проблема в нас самих: гражданах-полицейских. Почему все вдруг стали такими обидчивыми?

Борьба с дискриминацией приводит к тому, что мы дисквалифицируем книги из-за пола их автора, его судимости, даты его рождения, его социального происхождения или цвета кожи. В конечном итоге мы требуем запретить произведения, автор которых не является примерным гражданином, или чья биография не соответствует предмету, о котором он говорит, и выбрасываем лишнее из рукописи, содержащей отрывки, способные оскорбить то или иное меньшинство. Одни требуют, чтобы мы перестали приглашать в СМИ авторов, с которыми они не согласны; другие хвастаются, что больше не читают произведений, написанных лицами мужского пола. Идея политкорректности изначально была благородной, но у нее был один изъян: она предполагала, что у литературы есть миссия, состоящая в том, чтобы возвышать сознание, указывать путь к лучшему миру, говорить о хорошем, не увлекаясь плохим, наставлять народные массы и вести их к совершенному счастью.

Однако роль литературы совсем не в этом. Как написал Филипп Соллерс в своей последней книге: «Литература служит не для того, чтобы говорить о хорошем. Она будоражит» («Секретный агент», 2021). В Нидерландах социальные сети раскритиковали голландскую переводчицу американской поэтессы Аманды Горман за то, что она белая. Перед лицом столь масштабной и злобной полемики Марика Лукас Рейневелд вынуждена была отказаться от участия в этом проекте. Итак, мы входим в мир, где переводить чернокожих должны только чернокожие. Это отрицание открытости. Я всегда считал, что литература служит именно для того, чтобы узнавать то, чего не знаешь. Переводчица ничего не «присваивала»: она пыталась поставить себя на место другой женщины. Единственное, что от нее требовалось, это обладать талантом. Писатель, который говорит о том, в чем он не разбирается, может быть не менее блистательным, чем писатель, который говорит о том, в чем он разбирается. Литература должна позволять творцам воображать себе такую жизнь, которая отличается от их собственной. Все дело в любознательности. Панург говорит Пантагрюэлю, что он голоден, на тринадцати языках, включая греческий, латынь, баскский и три языка, выдуманных самим Рабле. Литература – это жажда общения с чем-то посторонним, чужим. Это желание объять весь мир. Если препятствовать писателям говорить о жизни других и на их языке, то с таким же успехом можно было бы немедленно закрыть границы, запретить поездки и окончательно отделить людей друг от друга. Ой, извините, именно это сейчас и происходит.

У одних произведений исправляют названия (роман «Десять негритят» Агаты Кристи переименован в «Их было десять»), другие произведения требуют полностью изъять из книжных магазинов (дневники Мацнеффа). «Спящую красавицу» обвиняют в пропаганде изнасилований, «Унесенных ветром» считают расистским романом, как и «Книгу джунглей» Киплинга. «Кармен» критикуют за инсценировку феминицида, но что делать с Бернаром-Мари Кольтесом и его «Битвой негра с собаками» (1980)? Стоит ли переименовать эту пьесу в «Битву пострадавших от расизма с семейством псовых»? А что сказать про «Как заниматься любовью с негром, не выбиваясь из сил» Дани Лаферьера (1985), первый гиперпровокационный роман члена Французской Академии гаитянского происхождения, рассказывающий о безудержной сексуальной жизни молодого чернокожего, который спит с белыми девушками в Монреале под звуки джаза, чтобы отомстить за рабовладельчество? Изымаем из книжных магазинов или нет?

Издатель Брюса Вагнера попросил его вырезать слово «толстый» (fat). Он описывал тучного человека и выбрал это прилагательное. Ему посоветовали написать «крупный» или «с лишним весом», но не «толстый». Брюс покинул его издательство и опубликовал свою последнюю книгу прямо в интернете. В Соединенных Штатах студенты филологического факультета, шокированные «Великим Гэтсби», призывают сделать trigger warnings (предупреждение о том, что материал может провоцировать болезненные переживания или вызывать воспоминания о пережитой травме), чтобы заранее известить чувствительных читателей о том, что Том Бьюкенен жестоко преследует свою жену Дейзи.

Филипп Мюрэ был прав: «Со времен „Империи Добра" добро ухудшилось».

В 2020 году я встретился с двумя репортерами The New York Times – Норимицу Ониши и Констаном Меэ, которые стремились очистить французскую литературную среду: такая борьба заслуживает похвал, тут есть над чем поработать. Они упрекали членов жюри премии «Ренодо» за то, что они старые и на 90 % – мужчины. Я ответил им, что сделаю все возможное, чтобы ускорить смерть моих пожилых коллег, дабы заменить их женщинами. К тому же они не понимали, почему члены жюри избираются пожизненно, а не обновляются ежегодно, как это происходит с британской Букеровской премией и американской Пулитцеровский премией. Я сказал, что не несу ответственности за устав, высеченный в камне столетие назад, и что давление издателей, силовые игры, привязанности и перебранки, городские обеды, оказание любезностей и интимные связи в любых ситуациях, как ни странно, привели к лучшему списку удостоенных награды, чем квоты, паритет, прозрачность и «книги для хорошего самочувствия» (feel good books) англосаксонских премий. И даже как политкорректный писатель, я отмечаю, что так называемая исковерканная вселенная, в которой я вращаюсь в течение тридцати лет, дает возможность для зарождения более свободных, новаторских, провокационных и изобретательных книг, чем диктатура конформизма, с ее обратной дискриминацией и запоздалым чувством вины. Хотим ли мы, чтобы французские литературные премии равнялись на систему «Оскара» в Соединенных Штатах, где отныне при подаче заявки в категорию «лучший фильм» картины должны соответствовать таким требованиям, чтобы 30 % персонажей были афроамериканского, арабского, латиноамериканского, азиатского, индейского происхождения, представителями ЛГБТ, женщинами или людьми с особенностями физического или ментального развития?

Мой ответ конечно же не был опубликован в американской газете.

Вопрос об отделении личности художника от его творчества разрешил Пруст в сборнике эссе «Против Сент-Бёва». Он призывает не судить о романе по жизни его автора. Пруст довольно четко отвечает на аргумент, выдвигаемый стендап-комиком Бланш Гарден («Странно, что отделение автора от его произведений применяется только к художникам, мы не говорим о булочнике: конечно, он насилует детей в пекарне, зато он делает необыкновенные багеты»): клиент булочника может продолжать есть его багет, потому что арестовывать преступника – это дело полиции, а не потребителя круассанов. Пруст четко различает «социальное я» и «внутреннее я». Если «социальное я» насилует детей в пекарне, то его должны судить органы юстиции, но читателю не нужно знать ничего, кроме «внутреннего я». Читатель просто хочет прочитать хорошую книгу, а хорошие книги порой написаны монстрами. В данной «Библиотеке выживания» я много рассказываю о жизни писателей (я скорее критик в духе Сент-Бёва), но с юридической точки зрения я полностью на стороне Пруста. Необходимо отделять произведения от криминальной жизни их подозрительных авторов.

Полиция и судебное ведомство должны обеспечивать соблюдение закона. А литературные критики должны поддерживать любые таланты, независимо от того, кому талант принадлежит, святому или психопату.

На мой взгляд, суть проблемы в том, что политкорректоры хотят подновить мир, придав ему положительную окраску. В качестве политкорректного писателя я полностью согласен с таким замыслом: действительно досадно, что мир столь аморален. Но разве не это создает его красоту? Мир заключает в себе не только добро. Он не хорош и не плох, он просто существует. Жизнь порой вызывает отвращение, она бывает несовершенной, несправедливой, тягостной, ужасной, но внезапно появляется просвет, переполняющий нас радостью. Был один поэт, который это понимал, – Бодлер. Он все представил в сжатом виде, назвав свой сборник стихотворений «Цветы зла», а не «Рододендроны добра». Цветок произрастает на месте, где лежат груды трупов, он распускается, подпитываясь сточными водами, его лепестки сияют, быть может, как раз для того, чтобы заставить нас позабыть о мерзости его перегнойной почвы. Величайший сборник французской поэзии стал первым произведением, подвергшимся цензуре политкорректности. То же самое произошло с книгой «Чистое и порочное» Колетт, которую я ставлю на первое место в своем списке. Постоянная борьба между чистым и порочным происходит в каждом из нас. Она и представляет собой главную тему литературы. Чистое никогда не победит порочное, надеяться на это – значит питаться иллюзиями. Стремление к чистоте нас возвышает, зато принятие порочности нас утешает. Жан Кокто сжал эту дилемму до магической формулы: «Величие Колетт проистекает из того факта, что неспособность разделять добро и зло привела ее в состояние невинности». Практически все лучшие писатели были распутными. Пора прекратить требовать от деятелей искусства быть совершенными. Это противоречит их профессии. Я хотел бы быть правильным человеком, но у меня редко получается. Вот о чем стоит рассказывать. Наша роль состоит не в том, чтобы наставлять массы на путь истинный, а в том, чтобы блестяще описывать наши слабости. Как пишет Жан Жене в «Богоматери цветов» в 1944 году: «моя глубинная склонность к бесчеловечности».

В нижеследующей «Библиотеке» вы обнаружите троих выживших после нападения на издание Charlie Hebdo, множество свихнувшихся на почве секса, один из которых вспорол живот беременной женщине, отъявленных наркоманов, открытых лесбиянок, высокомерных содомитов, один из которых утверждает, что «грех – это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни», гетеросексуальных феминисток, мизантропов, гордящихся своим человеконенавистничеством, одного коллаборациониста и нескольких нимфоманок, евреев-антисемитов, как минимум трех безнаказанных садистов, добрую половину нераскаявшихся обывателей, одну жертву педофила, которая принимает себя за Лолиту, смешную поездку в Освенцим, несколько кровавых терактов, ужасное землетрясение, десяток декадентов, один из которых провел два года в тюрьме, двух самоубийц, двух инвалидов войны, получивших лицевое ранение, двух бывших проституток и двух весьма процветающих стриптизерш. А победительницей моего хит-парада является женщина, бросившая мужа ради своего 17-летнего пасынка.

Woke-культура (на французский переводится как «культура ouin-ouin») борется с расовой, социальной, религиозной и гендерной дискриминацией. Как политкорректный писатель, я выступаю против любых форм расизма, но я также понимаю, что роль романов состоит не в том, чтобы исправлять несправедливость. На самом деле у романов нет никакой миссии. Цель литературы заключается не в силе духа и даже не в заглаживании социальных дисбалансов. Сенсационная новость: у литературы нет иного смысла, кроме как быть красивой и доставлять удовольствие читателю. К стилю писателя следует применять британское правило never explain, never complain («никогда ничего не объясняй и никогда не жалуйся»). В хорошей художественной литературе автор ничего не растолковывает и не занимается нытьем на протяжении всей книги. Стоит ли американизировать культуру поведения французов? Под попыткой The New York Times дисквалифицировать жюри премии «Ренодо» скрывается гораздо более принципиальная война между возмущенными людьми, которые хотят придать искусству нравственный характер, и эрудитами, которые все еще полагают, что о вкусах не спорят. С одной стороны, произведения оцениваются по физическим, юридическим и ЛГБТ критериям, с другой – лауреаты премии выбираются исходя из самых причудливых прихотей и непреодолимой субъективности. Два лагеря, выступающие друг против друга, легко сводятся к противостоянию чистого и порочного. Какой лагерь выберете вы? Вот в чем вопрос, и от ответа отныне зависит будущее литературы. Готов поспорить, что Колетт предпочла бы порочность чистоте, но ее больше нет, чтобы это подтвердить. Самым прекрасным персонажем «Волшебной горы» Томаса Манна является женщина, Клавдия Шоша, которая заявляет: «Мы считаем, что нравственность не в добродетели, но скорее в обратном […] когда мы грешим, когда отдаемся опасности, тому, что нам вредно, что пожирает нас».

В XXI веке мы должны вести решительную борьбу, ни в чем не уступая в отношении свободы художников, включая их право ошибаться и пачкаться ради того, чтобы из грязи делать золото. Премия «Ренодо» не предполагает никакой денежной составляющей и ничего не стоит французским налогоплательщикам. Члены жюри вручают приз кому хотят и ни перед кем не держат ответа. Литературная критика должна оставаться абсолютно антидемократическим искусством. Кажется, что это пустяк, но для будущего французской литературы крайне важно, чтобы искусство оставалось сферой, неподконтрольной Империи Добра. Подытожу свою точку зрения в одном предложении: я люблю моралистов, но ненавижу морализаторов. И мне интересно, почему у левых всегда возникает проблема со свободой. Почему самые большие гуманисты и прогрессисты в конечном итоге всегда требуют цензуры, сглаживания, запрета? Каким бы экологически ответственным альтерглобалистом я себя ни считал, по этому вопросу левые остаются для меня загадкой. Неужели нельзя занимать какую-либо позицию и при этом быть демократом?

В пьесе Эсхила «Эвмениды» богини мести по-древнегречески означают «милостивые», однако в латинской версии они становятся «фуриями». Что хотели нам сказать римляне, переделавшие греческие сандалии в сандалеты? То, что благорасположение сводит с ума, переходя в остервенение. И появляются доброжелательные богини со змеями, свернутыми в волосы, и с кровью, текущей из их глаз вместо слез. Послание ясно: следует с недоверием относиться к доброжелательности, потому что она всегда перерастает в манию безопасности. Это происходило в прошлом, воспроизводится сейчас и будет продолжаться в будущем, пока есть благородные спасители человечества, готовые навязать свою доброту всем тем, кого они назначат в качестве злонамеренных людей. Со времен античности доброжелательность является другой стороной авторитаризма. В конечном итоге закрытие книжных магазинов, театров, кинозалов и ночных клубов не является случайностью: в результате логического сдвига доброжелательность в области здравоохранения, эволюционировавшая в благонамеренность предохранительных мер, выливается в ненависть к свободе собираться, пожимать друг другу руки и танцевать, а также дискутировать и размышлять. Для правильного применения правил санитарной дистанции и гигиены всем вокруг полагается ходить в одном темпе, подчиняться телеканалу BFM, больше нет необходимости ни в обсуждениях, ни в культуре, ни в интеллекте – необходима одна только дисциплина. Когда дело доходит до спасения жизней, возможность сомневаться становится для нас непозволительной роскошью. Когда министр здравоохранения слышит слово «культура», он достает свой пистолет, а когда министр культуры слышит слово «здоровье», культура умолкает. Даже рестораны являются местами для разговоров, следовательно, их надо запретить.

Гигиенизм – это не гуманизм.

Чрезмерная осторожность – это пуританство. Неомаккартизм – это неоянсенизм.

Мы возвращаемся в начало XVII века, когда янсенисты Пор-Рояля поучали добродетели великолепный двор Людовика XIV. Мы сталкиваемся с возвращением протестантской морали, враждебной любой фантазии и любому удовольствию, сочтенными упадочническими. На практике мы переживаем новую версию религиозной войны между католиками (французами) и протестантами (американцами)… где Бог заменяется на Twitter.

Гигиена может быть не только физической (мойте руки и ни с кем не целуйтесь), но и ментальной (запрещается думать не так, как органы власти, любая неполиткорректность карается изгнанием из СМИ). Страх и обидчивость других людей приводят к тому, что мы соглашаемся на запреты и цензуру. И вот политически корректный писатель проявляет себя здесь как певец литературной некорректности. Или же в конечном итоге мои вкусы определились благодаря моему возрасту, моему социальному происхождению, белизне моей кожи и моей токсичной мужественности, а я этого даже не заметил?

Я не говорю, что мы должны разделять Прекрасное и Доброе. Как и все (в частности Платон), я бы предпочел, чтобы эти два понятия могли совпасть; порой так и происходит, но редко. Чарли Чаплин – пример художника, которому удалось создать Прекрасное с помощью Доброго. Мечту о платоновском совершенстве в литературе осуществить труднее, чем в кино. Чтобы избежать глупости, мы злоупотребляем сарказмом; чтобы уклониться от слащавости, мы добавляем соленость; из боязни показаться слабыми мы становимся циничными. Достаточно посмотреть на мой список – только Ален-Фурнье и Эрик Холдер сумели стать добрыми и прекрасными одновременно, в остальных больше Злого. Мольеру нужно высмеивать, Кундере – иронизировать, Уайльд культивирует высокомерие, Гюисманс и Достоевский – мизантропию, Фицджеральд – безысходность с примесью шика, Кафка – паранойю, а Рот уже в 2000 году описал американскую культуру отмены в своем романе «Людское клеймо».

А пока, в ожидании победы Доброго, я должен с досадой отметить, что на данный момент свобода является лучшей музой, чем нравственность, особенно когда главными врагами, которых нужно сразить, являются скука и уродство.

1) «Чистое и порочное» Колетт

2) «Неспешность» Милана Кундеры

3) «Мнимый больной» Мольера

4) «Волшебная гора» Томаса Манна

5) «Ночь нежна» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда

6) «Романы и рассказы» Жориса-Карла Гюисманса

7) «Мемуары» Симоны де Бовуар

8) Новеллы, рассказы и романы Франца Кафки

9) «Нет ничего подлиннее красоты» Оскара Уайльда

10) «Сборник рассказов, воспоминаний, эссе и писем» Филипа К. Дика

11) «Записки из подполья» Федора Достоевского

12) «Путешествие вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра

13) «Автоморибундия» Рамона Гомеса де ла Серна

14) «Красота не сонная» Эрика Ольдера

15) «Шарлатан» Исаака Башевиса Зингера

16) «Лоскут» Филиппа Лансона

17) «Одна минута сорок девять секунд» Рисса

18) «Энциклопедия карикатуры» журнала The New Yorker

19) «Полное собрание сочинений» Раймона Русселя

20) «Траектория конфетти» Мари-Эв Тюо

21) «Парижский дух» Леона-Поля Фарга

22) «Жизнь под открытым небом» и «Доверься жизни» Сильвена Тессона

23) «D.V.» Дианы Вриланд

24) «Сентиментальные судьбы» Жака Шардона

25) Трилогия «Вернон Субутекс» Виржини Депант

26) «Романы и рассказы» Филипа Рота

27) «Новеллы» Венсана Равалека

28) «Заметки (Прозопоэма)» Артура Кравана

29) «Романы и рассказы» Ромена Гари

30) «Серж» Ясмины Реза

31) «Все движется вокруг меня» Дани Лаферьера

32) «Рапсодия забытых» Софии Ауин

33) «Записки» Ширли Гольдфарб

34) «Медленные дни, быстрая компания» Евы Бабиц

35) «Дом» Эммы Беккер

36) «Старая история. Новая версия» Джонатана Литтелла

37) «Калифорнийские девушки» и «Запад» Симона Либерати

38) «Нильская Богоматерь» Сколастик Мукасонга

39) «То, чего я не хочу знать» и «Стоимость жизни» Деборы Леви

40) «Сад мучений» и другие романы Октава Мирбо

41) «Зевать перед Богом: Дневник (1999–2010)» Инаки Уриарте

42) «Большой Мольн» Алена-Фурнье

43) «Красные части» Мэгги Нельсон

44) «Ты не так сильно изменился» Марка Ламброна

45) «Кортекс» Энн Скотт

46) «Кирпичи, из которых построены дома» Кейт Темпест

47) «Дневник Л.» Кристофа Тизона

48) «Борозда» Валери Манто

49) «Материнский эффект» Виржини Линхарт

50) «Тайное имя вещей» Бландин Ринкель

(2019)

Вот история провинциалки, завоевывающей престижный парижский квартал Сен-Жермен-де-Пре: а может, Бландин Ринкель вообразила себя Люсьеном де Рюбампре? Нет ничего труднее, чем написать второй роман. Дважды не застанешь врасплох: автор уже начинает повторяться. Он напрягается, разочаровывается, обуржуазивается…

Исключение из такого правила зовут Бландин Ринкель. Ее вторая книга намного лучше первой («Отказ от претензий», 2017). «Тайное имя вещей» повествует о прибытии в Париж юной восемнадцатилетней жительницы Вандеи, ее радостном одиночестве, ее скрытой бедности, ее культурных комплексах, ее вежливой сексуальности, ее завороженности студенткой с оранжевыми губами из кампуса на улице Толбиак, ее смене имени, словом, о ее переходе во взрослую жизнь. На старую излюбленную тему Бальзака («восхождение» молодого карьериста в столице) ей удалось написать необычайно впечатляющий и оригинальный роман.

Бландин Ринкель еще и певица группы под названием «Катастрофа», хит которой озаглавлен «Вечеринка в моей киске» (Party in My Pussy): достаточный повод для беспокойства. Но ее стиль не скатывается до студенческого юмора. Она блестяще использует повествование от второго лица единственного числа, как это делает Джей Макинерни в романе «Яркие огни, большой город», чьим своеобразным женским эквивалентом является ее книга, написанная на другой стороне Атлантики тридцать лет спустя. Впрочем, возможно, я говорю невесть что и совсем не из той оперы.

Мы переносимся в 2010-е годы, когда переезд в Париж еще был приключением. Осеану сразу поражает беспрестанный гул «города зрителей», равнодушного и жестокого мира, где «испытывать голод – это способ скоротать время». Никто не описывает французскую столицу лучше, чем жительница деревни, которая постигает ее как инопланетянка. Она быстро осваивает искусство со скептическим видом курить сигареты на террасе кафе и мастерство скучать в конце ночи на кухнях маленьких холостяцких квартир. Со временем она поймет, что парижанин – это провинциал, имитирующий авторское кино.

Бландин Ринкель говорит о социальном детерминизме легко и изящно: она не стремится взять реванш. Это Эдуард Луи в более мягком, насмешливом, этнологическом выражении. Снобизм ее не возмущает: она изучает его и в конечном счете применяет его лучше других. Взрослеть – значит научиться лгать, пускать пыль в глаза, притворяться уверенным в себе. «Тайное имя вещей» – это не книга, а дешифрующее устройство. «Ты все время боишься, что тебя раскроют». Успокоим Осеану, простите, Бландин Ринкель: в университете быть раскрытым плохо, но в романе это высшее достоинство. Играть в мифомана с тем, чтобы далее наилучшим образом отбросить свое притворство: существует ли более точное и краткое изложение истории литературы?

(2020)

В книге «Материнский эффект» проводится подробное описание семидесятых годов и исследуются последствия сексуального феминизма. «Последствие, последствие… Это я – последствие?» Так Виржини Линхарт могла бы выразиться с интонацией Арлетти (персонажу актрисы Арлетти в фильме «Северный отель» (1938) принадлежит самая знаменитая реплика французского кино: «Обстановка, обстановка! Это я – обстановка?» – Примеч. пер.). В повествовании Линхарт потрясающе описывается разрушение ее душевной чистоты, наивности ребенка, оказавшегося на территории яростных тварей. (Интересно, что мой автокорректор текста предложил «творение» вместо «тварь».) В 1970-х годах Виржини Линхарт воспитывалась взбалмошной и распущенной матерью-одиночкой и слышала, как та за стенкой своей спальни каждую ночь получала оргазм с разными любовниками. Она пережила деструктивное, хаотичное и травматичное детство. О том же самом поведала Жюстин Леви в романе «Свидание» в 1995 году. Такие книги позволено писать только женщинам. Если бы мужчина выступил с критикой освобождения женщины, он был бы немедленно подвергнут суду Линча (разрешение дано только Уэльбеку). Подводить итоги феминизма семидесятых – нелегкая задача. За равенство женщин и мужчин высказываются все, это уже даже не предмет для дискуссий. Между тем детальное изложение со стороны женщины-писательницы способно обнаружить побочный ущерб «Движения за освобождение женщин» (MLF): «бардак, царивший в семье, в которой я родилась». Свидетельства Виржини Линхарт носят двусмысленный характер, они порой шокирующие, порой ностальгические; она вспоминает о той сумбурной поре, полной импровизации и безумных экспериментов. Она забеременела от бывшего любовника своей матери. В конце концов мать сказала ей, что «он не хотел этого ребенка» и что ей следовало сделать аборт. Токсичные отношения между матерью и дочерью известны со времен Софокла, но еще более странно, когда мать девочки-подростка сама ведет себя как подросток. Конкуренция в соблазнении, депрессивный отец, мать-нимфоманка: нелегко расти в условиях греческой трагедии среди парижских интеллектуалов конца XX века[2]. Безрассудство родителей 1970-х оправдывалось тогдашним приоритетом свободы над безопасностью. Как справедливо заметил Арно Вивиан в радиопередаче «Маска и Перо» по поводу книги «Согласие» Ванессы Спрингоры (2020), сейчас эта иерархия изменила направление на противоположное. Мы ехали через Францию на дымящемся «фольксвагене жуке» без пристяжного ремня. В одно и то же десятилетие Мацнефф приставал к школьницам, а наши матери бросали наших отцов. Секс был повсеместным и неизбежным. Дети все видели. Период полной потери контроля над собой, начавшийся два десятилетия спустя после холокоста, легко понять, но трудно простить. В тот момент, когда китайская пневмония вынуждает нас изобретать новую жизнь, особенно важно прочитать эту историю, чтобы понять, какие дисфункции довели нас до коллективного самоубийства. Проблему можно охарактеризовать одним словом: эгоизм.

(2018)

В 2015 году молодая женщина попусту теряет время в Стамбуле с возлюбленным-турком, который к ней больше не прикасается. Словом, читателю скорее захочется почитать лауреата премии «Ренодо» 2018 года, чем вырывать себе все коренные зубы у доктора Менгеле (лауреатом 2017 года стала книга «Исчезновение Йозефа Менгеле» Оливье Гёза. – Примеч. пер.). И все же книга «Борозда» Валери Манто излучает безумное очарование. Что порождает убийственный вопрос (в буквальном смысле слова): а может, существует литературная школа еженедельника Charlie Hebdo («Шарли Эбдо»)? Действительно, можно обнаружить много общего между вялым дендизмом Филиппа Лансона (специальный приз того же жюри, смотри ниже), холодным бунтом Рисса (также смотри ниже) и меланхолической праздностью Валери Манто, как и между Сиголен Винсон в романах «Искатели наслаждений» и «Клык Жоржа» или политической исповедью Коко «Нарисуй снова» (2021). Книга за книгой авторы «Шарли» разрабатывают посттравматический стиль, в котором чередуются приступы отчаяния и благодарности за то, что они живы. Рисунки Луза в комиксе «Неизгладимые» также выражают горькое чувство похмелья, связанное с карикатурой. Представьте себе кучку ошарашенных сатириков, каждое утро встающих на ноги после нокаута, безответственных балаболов, превратившихся в затерроризированные боксерские груши, но при этом оставшихся кроткими и безобидными. С тех пор, как после кровавой бани 7 января 2015 года они снова начали писать, их талант выиграл в чувствительности, но они постоянно боятся обжечься, как Бандини в романе «Спроси у пыли». Валери Манто, или ее рассказчица, похожая на нее, как две капли турецкой водки раки, бродит со своей печалью по Стамбулу; она носит траур по беззаботности задолго до нападения на клуб «Рейна». Это книга о легкости, утраченной на берегах Босфора. Она пьет виски по утрам, берет уроки йоги, ночует у девушки с бородатым мужчиной, который засыпает на полу, утром она с улыбкой перешагивает через его тело, лежащее перед дверью, как будто это труп. Стиль «Шарли» представляет собой миролюбивый ответ на пули: «Они называют это хаосом, мы называем это домом» (They call it chaos, we call it home). Рассказчица проводит расследование истории Гранта Динка, журналиста армянского происхождения, убитого в 2007 году националистом перед редакцией своей армяно-турецкой газеты «Акос» (что по-армянски означает «Борозда»). Эта смерть опосредованно помогает ей не так тяжело переживать то, что случилось в Париже. (Она уже отреагировала на убийство Жоржа Волински, Жана Кабю и остальных в книге «Спокойствие и тишина» в 2016 году.) Нужно сказать откровенно: произведения сотрудников «Шарли», написанные после 7 января, дают нам уроки красоты в соединении с простотой. Необязательно являться поклонником всего, что еженедельник выпускал раньше, но после известных событий остается лишь склонить голову перед подобным стоицизмом.

Те, кто тебя не убивают, делают тебя сильнее. Сбежавшие убийцы потерпели неудачу. Карикатуристов убили, но все те, кто выжил, стали писателями.

(2019)

Сначала это казалось ложной хорошей идеей. Разумеется, «Лолита» Владимира Набокова – это исповедь педофила, который похищает и соблазняет двенадцатилетнюю девушку-подростка. Но зачем обвинять персонажа из романа 1950-х годов? И, главное, зачем переписывать заново столь блистательно безнравственный шедевр? Это значит натыкаться на два подводных камня: на сравнение – заведомо проигрышное – с одним из самых блестящих стилистов XX века и на искушение стерилизовать, лишить остроты или осовременить роман, который настолько скандален, что сегодня, по всей вероятности, он не нашел бы издателя. Кристофу Тизону захотелось дать голос Долорес Гейз, Лолите, ставшей современным мифом, убрав заглавную букву из ее имени. Он взялся за безумно сложную задачу – растворился в душе главной девочки-зажигалки XX века. «Дневник Л.» – это не переделка «Лолиты», а личный дневник молодой американки, ставшей объектом соблазнения, манипулирования, похищения со стороны взрослого мужчины, одержимого ее юностью и ее белыми носками. Проникновение во внутренний мир растерянной девочки-подростка, проявляющей себя то как простушка, то как плутовка, для Кристофа Тизона стало инструментом, позволившим ему написать продолжение истории о своем собственном детстве – его книга «Он меня любил» (2004) изобличила педофилию и инцест семидесятых годов задолго до романов «Невинность» Евы Ионеско (2017), «Согласие» Ванессы Спрингора (2020) и «Большая семья» Камиллы Кушнер (2021). Грубое описание скрытого воздействия Гумберта Гумберта (сведенного к сомнительному имени «Гум») и двусмысленность ситуаций, подобных тем, которые автор испытал с другом своих родителей, придают этой одиссее волнующую атмосферу достоверности. «Лолита» была не натуралистическим романом, а извращенной сказкой. В романе Набокова образ непреодолимого и разрушительного очарования витал в высших сферах ирреальности, близких Владу Дракуле.

С помощью Тизона мы переходим от легковесности к мрачности, от мечты к кошмару, от фантазии к бунту, от поэзии к порнографии. Он мог бы довольствоваться «виктимизацией» Лолиты, но поступил более изощренно. Страница за страницей он показывает, как инфанта, то ли от лени, то ли по наивности, погружается в свою покорность как оцепеневшая, усыпленная сомнамбула и даже сообщница. Ну да, есть абзацы, которые вызывают желание выбросить книгу в окно розового кадиллака с откидным верхом, но за ними всегда следует проблеск света, романтичная компенсация или ванильное мороженое. Будем надеяться, что успех этого безумного проекта не побудит менее талантливых авторов к внесению поправок во все политически некорректные произведения прошлого: иначе получится, что Жюстина критикует презренный кнут Божественного маркиза, Гаргантюа наедается сыром тофу, Мадам Бовари хранит верность своему мужу, Бодлер чокается бокалами с минеральной водой или Леопольд Седар Сенгор говорит не о негритюде, а лишь о своей расовой принадлежности.

(2016)

Мне понравилась эта книга, даже когда я ничего не знал об ее авторе, благодаря одной фразе: «Человечество, которое изливается вокруг них, напоминает липкий и многословный поток». Я прочел это как первый роман какой-то чокнутой англичанки, рассказывающей о проблемах кучки маргиналов, вроде тех, кто занимается трейнспоттингом (наблюдением за поездами). Я навел справки о Кейт Темпест только после того, как проследил за разочарованиями танцовщицы Бекки, торговки наркотиками Гарри и ее лучшего друга Леона. Именно тогда я узнал, что она слэм-поэтесса, участвовавшая в поэтических состязаниях в пабах юго-восточного Лондона, что она является некой смесью Дженис Джоплин и Пи Джей Харви и что она выпустила два альбома с песнями протеста, в том числе один под названием Let Them Eat Chaos («Пусть едят хаос», намек на слова Марии-Антуанетты «Пусть едят пирожные»…). Вряд ли я стал бы оценивать ее роман столь же простодушно, если бы знал, что в нем она переработала некоторые свои театральные монологи и стихи, прочитанные в Бальном зале Риволи, которые иногда транслируются в прямом эфире на BBC. Но я не собираюсь менять свое мнение под предлогом, что я наткнулся на рекламный щит панк-рэперши! Так же, как в 2003 году я опубликовал «Лихорадку, с которой невозможно договориться» Лолы Лафон, не зная, что она певица балканской рок-группы. Искусство ради Искусства мне надоело, но я все же пытаюсь судить о Книге по Книге.

Темпест (по-английски «буря») – это псевдоним? Уже одна фамилия резюмирует энергетику причудливых персонажей книги «Кирпичи, из которых построены дома», старающихся выжить в городе с самой высокой арендной платой в мире. Со времен «Одиссеи» и «Дон Кихота» в романах всегда рассказывается об одном и том же приключении: несколько неприспособленных людей отказываются подчиняться правилам общественного устройства, им это не удается, но они все же вырываются, затем возвращаются и ближе к концу умирают. «Кирпичи, из которых построены дома» – это Чарльз Диккенс под экстази.

Когда вы отказываетесь ходить на службу, жизненный выбор не слишком многообразен: вы начинаете с того, что разъезжаете на машине по вечеринкам, а заканчиваете тем, что продаете наркотики, чтобы покупать их для себя. Превращение в бродягу занимает несколько недель. Вы перестаете принимать душ, пьянствуете, чтобы быть похожим на Буковски, но становитесь лишь жалким горемыкой.

Стиль мисс Темпест лиричен и взъерошен. Мы воспринимаем его так, словно кто-то хлебнул порцию пива и отрыгнул нам в лицо. Ту жизнь, которую мы считаем комфортной, она отвергает. «Единственная тема разговора: ее зацикленность на себе». Эту историю рассказывали много раз, но она никогда не надоедает. Каждое поколение испытывает потребность ее написать. Мы знаем, чем она заканчивается. Кейт Темпест (в отличие от многих влиятельных музыкантов и поэтов) не умерла от передозировки в двадцать семь лет: так что в конце концов она станет министром.

(2017)

Во время церемонии вручения премии «Оскар» в театре «Долби» взрывается огромная бомба. В романе «Кортекс» рассказывается о самом крупном теракте в истории шоу-бизнеса. Мы переворачиваем страницы сначала с любопытством, затем с мрачной зачарованностью, испытывая чувство стыда за свой вуайеризм, и в конце концов восхищаемся литературной смелостью. Прошло семь лет с тех пор, как Энн Скотт исчезла из виду (после романа «Как в безумной молодости», 2010). И возвращается с новой силой с апокалиптическим триллером, где она убивает (в прямом смысле слова) всех звезд Голливуда: Мерил Стрип оказывается со вспоротым животом на странице 73, Джулия Робертс сожжена заживо на странице 80, Аль Пачино обезображен на странице 82, Брэд Питт обезглавлен на странице 84. Полный список умерших звезд представлен на страницах 276, 277, 278 и 279. Уточняю для поклонников, что Дженнифер Лоуренс и Джессика Честейн сумели выбраться, в отличие от Леонардо Ди Каприо и Джорджа Клуни. Истреблены почти все американские знаменитости. На этот раз не в ходе исламистского теракта. Энн Скотт, судя по всему, старалась не подражать «Платформе» Уэльбека. Госпожа Скотт не так часто выпускает в свет книги, но когда она это делает, то всегда возникает – извините за простое определение – взрывной эффект.

Эта современница Виржини Депант беспокоится о будущем как своего рода реакционный панк. Вам придется мне объяснить, почему, если вы французский писатель, то паранойя воспринимается как нечто фашистское, а если вас зовут Джеймс Эллрой, то она является доказательством провидческого таланта. Когда-то она привнесла в литературу стиль гранж («Асфиксия», 1996), диджейскую культуру («Суперзвезды», 2000), а затем стала Морисом Дантеком противоположного пола («Худший из миров», 2004). «Кортекс» – ее самый амбициозный роман. Описание теракта на церемонии вручения премии «Оскар» просто сногсшибательно: образец такой храбрости редко встретишь в нашем французском литературном ландшафте. Ее издатель Мануэль Каркассон сделал странную ставку, опубликовав этот сенсационный роман между двумя турами президентских выборов, хотя он вполне заслуживал занять достойное место на открытии литературного сезона в сентябре. Сверхдокументированный и гиперреалистичный «Кортекс» – кровавый боевик, который, безусловно, можно проглотить в качестве пляжного чтения, но это еще и упражнение в стиле, фантазийное и натуралистическое, сенсорное и интроспективное. Фразы Энн Скотт удлиняются, она не торопится, скрупулезно разбирая ад, как художник современного суетного тщеславия. Этот провокационный триллер стал приятным сюрпризом весны 2017 года. Он потрясает и заставляет задуматься: бомбам стоит отдавать предпочтение, только когда они литературные и вымышленные. Остается лишь молиться о том, чтобы эта книга не стала пророческой.

(2013)

Для чего человеку нужна была бы жизнь, если бы не существовало книг, способных о ней вспомнить? Мы бы рождались, ели, умирали, как животные, без места погребения. Я всегда задавался вопросом, почему мои любимые произведения Марка Ламброна были написаны до 1995 года. Книга «Ты не так сильно изменился» недавно объяснила мне причину. «Мадридский экспромт», «Ночь масок», «Бальная тетрадь» и особенно «Око безмолвия» излучают легкость, надменность, а порой и фривольность, которые исчезли у него «17 июля 1995 года, незадолго до полудня, в палате больницы в Вильжюиф». В то утро его брат Филипп умер от СПИДа. Стиль Ламброна изменился за один день. Он больше не мог писать как раньше: избегал выставлять напоказ свою боль, вернее, кружил вокруг нее (в романах «Незнакомцы в ночи», «Лжецы» или «Сезон на Земле»). Отныне после смерти младшего брата в его личном пантеоне Патрик Модиано, похоже, заменил Поля Морана.

Марк Ламброн безбоязненно рассматривает таинство рода: кто они, эти настолько близкие нам незнакомцы? Среди современных книг о потере брата можно упомянуть «Брат предыдущего» Жана-Бертрана Понталиса (2006), «Оливье» Жерома Гарсена (2011) или «Со всеми моими симпатиями» Оливии де Ламбертери (2018). У Ламброна менее отрешенный тон, чем у его современников, поскольку он написал эти строки двадцать шесть лет назад, в состоянии шока от смерти младшего брата. Для чего нужны младшие братья? Не помню, чтобы я когда-нибудь читал такие тонкие, проницательные страницы о странной дружбе, которую не выбирают.

«Братья и сестры одной семьи – это территория недопонимания». Ламброн испытывает чувство вины за то, что был лучшим учеником и отсутствующим старшим братом, за то, что был на четыре года старше, а это слишком много. Он пытается понять, почему его младший брат сжег свои крылья: «… он был законодателем той легкой и жестокой моды, которая завершается свадьбой других». Я до сих пор помню, как с дрожью читал этот текст, мои глаза заволоклись слезами, мое сердце наполнилось благодарностью. Редко встретишь подобную надломленность, смешанную со стыдливостью.

Ламброн не только ломает свою броню, но и прерывает молчание о своей лионской юности: и это гораздо более трудная затея. «Ты не так сильно изменился» – не очередное поминание: их так много, что если каждый умерший удостоился бы книги, то библиотеки превратились бы в морги. Писать о смерти бесполезно, разве что с целью победить ее, преодолеть, сокрушить: именно жизнь воспламеняет книги, она придает им дыхание, энергию, веселость, печаль и бунт. Истина состоит в том, что литература есть не что иное, как взрыв гнева против забвения.

(2007)

Начнем с того, что отдадим должное переводчице этого захватывающего повествования: Джулии Дек, писательнице, которая привлекла внимание своим первым романом «Вивиан Элизабет Фовиль», опубликованным в издательстве Editions de Minuit в 2012 году. Такой выбор со стороны издателя не лишен смысла; в этой книге Вивиан убила своего психоаналитика. Я не читал «Красные части» на языке оригинала (The Red Parts), но французская версия обладает мастерской строгостью стиля. Книгу «Красные части» с подзаголовком «Автобиография одного суда», как и документальный сериал «Хранители» на Netflix, нельзя пропустить. Мы уже знали, что такое binge watching (занятие, заключающееся в просмотре запоем десяти эпизодов сериала подряд), книга «Красные части» Мэгги Нельсон вводит новую асоциальную практику: binge reading (запойное чтение). Подарите эту книгу в жанре нон-фикшн тем друзьям, которых вы больше не хотите видеть, и вы избавитесь от них на неделю.

В 1969 году Джейн, тетю Мэгги Нельсон, задушили чулком, после чего ей дважды выстрелили в голову. Ей тогда было двадцать три года. Мэгги Нельсон родилась через четыре года после убийства, в 2000 году она начала писать книгу стихов, вдохновленную этим нераскрытым делом. Книга была уже закончена, когда в 2005 году был арестован новый подозреваемый, его ДНК совпала с ДНК, обнаруженной на месте преступления. «Красные части» – это «Хладнокровное убийство» в эпоху интернета и генетики, это Трумен Капоте в юбке со способностью тщательно переосмыслить шедевр Эллроя об убийстве его матери («Мои темные места», 1996). Одной лишь силы реальности недостаточно, чтобы объяснить успех такого произведения: гений мисс Нельсон заключается в ее искусстве «закручивания» сюжета. Вдруг обнаруживается убийца, мы присутствуем на его судебном процессе, читаем дневник погибшей… И это тоже подлинная литература: если берется за основу какое-то событие, не обязательно описывать его так, словно голос за кадром произносит: «Введите обвиняемого».

С самого начала повествования Мэгги Нельсон цитирует книгу Петера Хандке «Нет желаний – нет счастья», сравнивает коридор своей квартиры с американскими горками, чувствует себя виновной в нездоровом любопытстве и оправдывает себя: «Некоторые вещи несомненно заслуживают того, чтобы о них рассказать по той простой причине, что они произошли». Различие между писателем и полицейским в том, что писатель имеет право на все. Он может отсечь то, что ему надоедает, и задержаться на том, что его трогает. Он может вызвать в памяти свою печаль, свое горе, свой страх, свое детство, свое безумие, свой гнев. Такой же подход применил Эммануэль Каррер в «Противнике» (2000). В последние годы по обе стороны Атлантики происходит нечто невероятное: литература цепляется за реальность, чтобы не исчезнуть.

(1913)

Ремесло критика в возрасте за пятьдесят в основном сводится к оценке людей моложе себя. В конечном итоге это становится раздражающим: Борис Виан, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Альбер Камю – все эти молодые бешеные псы вошли в «Библиотеку Плеяды» намного раньше старого Жана д’Ормессона. Со столетним опозданием настал черед Алена-Фурнье, погибшего в окопах 1914 года в возрасте двадцати восьми лет. Этот вечный юноша является автором единственного романа «Большой Мольн», повествующего об истории молодого франта, который на костюмированном балу влюбляется в девушку из аристократического поместья. Сегодня возникает вопрос: кому эта история будет интересна в 2021 году? При современных технологиях Огюстен Мольн отыскал бы Ивонну де Гале в Instagram за десять минут, и ему тем более не нужно было бы разыскивать Валентину, чтобы сдержать обещание, данное ее брату, словом, во времена всеобщего наблюдения «Большой Мольн» утратил всякий смысл. В XXI веке Огюстен довольствовался бы тем, что выложил бы видеоролик со своим пенисом в WhatsApp, и волшебная сказка тотчас бы закончилась. Переиздание подобного шедевра принесет лишь одну пользу – напомнит нам о том, какой феерической и робкой была любовь на расстоянии в мире, существовавшем до эры Цукерберга. Роман «Большой Мольн» породил множество последователей: «Фермина Маркес» Валери Ларбо, «Над пропастью во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера, «Пена дней» Бориса Виана, «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, «Ослиная шкура» Жака Деми… Всякий раз, когда наивный юноша блуждает в поисках абсолюта и стремится вновь обрести любимый лик, Ален-Фурнье опять омолаживается. Ивонна де Гале, Золушка из Солона, навечно останется образцом тех мимолетных красавиц, от расставания с которыми нам не оправиться никогда.

Что заставляет нас влюбляться? Требуется нереальное создание, превращенное в женский идеал, и простодушный свидетель. И если новое поколение жалуется на неспособность любить, так это потому, что исчезла инструкция по применению. Читая эту «реалистичную волшебную сказку» (по выражению Гюстава Лансона), миллениалы узнают смысл нескольких слов: благодать, дымка, рассвет, греза, дебри, таинство. Они поймут, что до Первой мировой войны, когда высмеивание еще не убило искренность, была возможна куртуазная любовь. «Большой Мольн» – последний любовный роман без малейшей иронии. Он показывает время, о котором не имеют представления те, кому меньше двадцати: тогда влюбленный мужчина еще мог слыть героем, а не занудой. Вместе с Аленом-Фурнье умер романтизм. Прочтение романа вполне способно его возродить.

(2010)

«Я всегда думал, что зевок является признаком духовной ясности». Убедительность такого афоризма усиливается, когда он произносится автором книги, которая ни в коем случае не вызовет зевоту, даже наоборот, той книги, от которой подпрыгивают, весело пританцовывают, которую радостно принимают и проглатывают залпом, как ром Diplomatico в баре Sirimiri в Сан-Себастьяне. Инаки Уриарте – одно из самых важных испанских открытий XXI века (наряду с Мануэлем Виласом). Этот баск родился в Нью-Йорке, но живет в Бильбао и прогуливается по Бенидорму. Сам он созерцатель, а кота его зовут Борхес. В своем предисловии Фредерик Шиффтер – еще один беспечный баск – сравнивает его с Чораном, Шамфором и Паскалем: хотя он устанавливает планку слишком высоко, Уриарте никогда не разочаровывает.

Этот ленивый критик ведет скорее журнал наблюдений и озарений, чем литературный дневник на манер Андре Жида или Поля Леото. Он проявляет трезвость суждений и широту взглядов: «Я никогда не привыкну к существующей у отдельных людей пропасти между моральным дискурсом, который они излагают публично, и нечестными поступками, которые они совершают в частной жизни. С другой стороны, я привык, что они являются моими друзьями». Сколько времени прошло с тех пор, как нам доводилось читать собрание столь занятных мыслей? Чтение подобных книг дает ощущение, что вы находитесь в отпуске с умным другом, который никогда не брюзжит; а ведь в наши дни труднее всего размышлять о чем-то и при этом не проявлять недовольство. Название «Зевать перед Богом» взято из важного абзаца, где Уриарте восхищается человеком, который зевает за рулем своей машины. Тогда он осознает, что зевание является неким проявлением свободы, дерзости, своего рода вызовом эффективности и производительности. Он представляет, как этот человек зевает перед расстрельной командой и даже перед Богом в момент Страшного суда. Здесь нет ничего кощунственного: речь идет лишь о том, чтобы дедраматизировать любые события.

Такая книга, изобилующая скачками и резкими переходами (сегодня можно было бы сказать «в формате Монтеня»), ускользает от всякой классификации, как и от всяких громоздких комментариев. Прочтите ее, и вы будете мне благодарны за то, что я познакомил вас с одним из последних честных людей западной цивилизации. Думаю, что подобной утонченности не могло быть ни у какой другой народности, кроме испанских басков. Это люди особого склада характера: они верили в неистовый национализм, а затем отреклись от него; их язык возник еще до нашей эры, но постепенно исчезает; они всегда были локаворами, выступающими за употребление только местных продуктов, но лишь потому, что их кухня считается лучшей в мире. И они талантливо зевают.

(1899–1913)

Серия изданий Bouquins – скромно переименованная в Collection в 2021 году, которая, безусловно, не щадит никого, – объединяет четыре романа Октава Мирбо (1848–1917): «Сад мучений» (1899), «Дневник горничной» (1900 г.), «628-Е8» (1907) и «Динго» (1913). Поприветствуем эту инициативу, хотя можно было бы туда добавить «Себастьян Рок» (1890), первый роман, осуждающий изнасилование подростка священником, а также «21 день неврастеника» (1901), родоначальника депрессивных романов, ставших столь многочисленными в следующие два столетия.

Мирбо – мятежный идеалист, внутренне неудовлетворенный памфлетист, изливающий свое негодование в романах. Спасибо ему за то, что он вымостил дорогу всем дерзким наглецам, считающим, что вымысел способен значительно увеличить силу манифеста. Роман – это описание маленькой истории, которая может изменить большую историю. Октаву Мирбо мы обязаны верой в то, что литература, несмотря на свою бесполезность, разрывает нам сердце и благодаря этому способна раскрыть нам глаза. Он извращенный Виктор Гюго.

«Сад мучений» представляет собой не только садистский кошмар, но и спуск в преисподнюю цинизма. Это маркиз де Сад на фоне восточной растительности: «У другой женщины, в другой нише, с расставленными, или, скорее, раздвинутыми ногами, на шее и руках были железные браслеты… Ее веки, ее ноздри, губы, ее половые органы были натерты красным перцем, две гайки сжимали соски грудей…» Берегитесь, будьте бдительны! Разве у издательства Robert Laffont нет «чувствительных читателей»? Из-за пышной поэтичной прозы Мирбо причислили к группе декадентов, так же, как Жори-са-Карла Гюисманса. Тот, кто намеревался изобличить преступления колониальных войск, как всегда, по недоразумению, стал автором безнравственного бестселлера. «Дневник горничной» раскрывает его как нежного анархиста, пессимистичного гуманиста и женоненавистнического феминиста (да, да, такое возможно). Он перевоплощается в горничную Селестину, подвергавшуюся сильной эксплуатации. Ее откровенные эротические записи совершенно необходимо читать в разгар самоизоляции, выхода из карантина, комендантского часа и даже на свободе. Какой замечательный дар антибуржуазной иронии! Буржуа в то время обожали этот роман, так как они мазохисты. «628-Е8» – это номер автомобиля, на котором Мирбо проехал через Бельгию, Нидерланды и Германию, сочиняя путевые заметки. Наконец, задолго до «Дидье» Алена Шаба, в романе «Динго» он изображает безумную аллегорию собаки, перевоспитывающей своего хозяина.

Будучи журналистом Le Figaro, Мирбо одновременно проявлял себя как антиклерикал и антимилитарист (и правильно делал), он был лиричным и злобным, нигилистичным и ангажированным, из-за ненависти к несправедливости он из антисемита превратился в дрейфусара, никогда не отступаясь от идеи защиты личности от любой власти. Он был профессионалом неповиновения. В 2021 году этот непокорный либертарианец сжигал бы хирургические маски, организовывал бы тайные вечеринки и вызвал бы профессора Дидье Рауля на дуэль. Если бы выражение «политически некорректный» существовало в XIX веке, то ни один автор не заслуживал бы его лучше, чем Октав Мирбо.

(2013 и 2018)

Мне нравятся маленькие книги. Знаю, что вы подумаете: «лентяй». Вместе с тем в конце своей жизни Чехов сказал: «Что я ни читаю – свое и чужое, – все представляется мне недостаточно коротким». Две небольшие по объему книги Деборы Леви обладают таким достоинством: они внушают нам мысль, что она вырезала много страниц. На самом же деле она руководствовалась только эмоциями. Она оставляет только то, что ее глубоко трогает или забавляет, например, то, как подслеповатый таксист на Майорке глухой ночью высадил ее на пустынной дороге, где она оказалась в окружении диких кроликов. Первый том автобиографии Леви синий: «То, чего я не хочу знать», второй том желтый: «Стоимость жизни». Оба получили премию «Фемина» в категории «Зарубежный роман» в 2020 году. Мой совет – смаковать их, как дольки мандарина. Стоит отдать предпочтение повествованию о ее детстве, проведенном в Южной Африке и Англии (синий том), где содержится душераздирающее описание ареста ее отца, заключенного в тюрьму за то, что он боролся против апартеида. В Лондоне она уходит от мужа (желтый том), и тут уже начинается кризис пятидесятилетней разведенной женщины. Внезапно она осознает, что посвятила свою жизнь мужчине, детям и дому, которые в ней больше не нуждаются. Укрывшись в дорогом загородном домике, чтобы, наконец, в одиночестве написать про свое утраченное подчинение, она рисует автопортрет женщины, разъяренной тем, что она свободна, или, скорее, потрясенной тем, что ей необходимо освободиться, хотя она уже считала, что живет на свободе.

Манера письма сбивчива, меняются темы, переплетаются воспоминания и феминистская борьба, комические детали и элегантное отчаяние, Жорж Санд и Эмили Дикинсон. Мы проникаем в мысли растерянной англичанки, разозленной и не подающей виду. Первые слова синей книжки просто дивные: «Той весной, когда моя жизнь сильно осложнилась, когда я протестовала против своей судьбы и просто не понимала, куда податься, эскалаторы на вокзалах оказались тем местом, где я плакала чаще всего». Ах, если бы все феминистки писали в таком же духе… Шутливый стиль и забавные ситуации объясняют женские состояния куда эффективнее, чем воинствующие или мстительные жалобы. Вспоминаются такие виртуозы отступлений и документального повествования, как Мэгги Нельсон, Джоан Дидион и Рейчел Каск. За свое удовольствие мы также во многом должны поблагодарить британский юмор, который всегда ставит рассказчицу в положение великолепной неудачницы, чья улыбка одерживает верх над всеми унижениями. Проще говоря, Дебора Леви – это Бриджит Джонс с ее умом, эрудицией, приступами гнева, уморительными шутками и необычайной чувствительностью, словом, выдающаяся Женщина XXI века.

(2012)

Меня гложет чувство стыда, я должен исповедаться, потому что я согрешил. Да, я узнал о существовании Сколастик Мукасонга в тот день, когда ей была присуждена премия «Ренодо». Несмотря на то что я был членом жюри, я услышал о ней только 7 ноября 2012 года, около полудня. Мне самому смешно, что я не проголосовал за нее, и все же, опосредованным путем, она одержала победу именно благодаря моим уловкам.

Позвольте мне вам объяснить: в последнем списке фигурировали пять хороших писателей (Алексакис, Отье, Берест, Девиль и Трассар). Фаворитом был Алексакис, но он уже получил две крупные литературные премии («Медичи» в 1995 году и Французской Академии в 2007 году), а Девиль только двумя днями ранее получил премию «Фемина». Бессон голосовал за Отье, а я за Берест, понимая, что у наших двух протеже нет никакого шанса. И тогда я сказал, что нам нужно «немного посекретничать» и повести себя как «банда озорников». В общем, как и в 2007 году, я призвал членов жюри премии составить свой окончательный список. Я запустил имя: Филипп Джиан, затем: Пьер Журд и Кристин Анго (я горжусь тем, что способен любить двух авторов, которые ненавидят друг друга). За мной мало кто последовал, но такая идея получила признание: Жером Гарсен и Ж. М. Г. Ле Клезио произнесли слово «схоластик». Я не очень эрудированный: под схоластикой я понимал преподавание философии средневековыми монахами. Тут я увидел, как все воодушевились: что это вдруг Доминик Бона, Франц-Оливье Гисбер, Патрик Бессон и Кристиан Джудичелли увлеклись средневековой теологией? Итак, в следующем туре премия «Ренодо» была присуждена Сколастик Мукасонга за ее роман «Нильская Богоматерь». Я был ошеломлен, но прежде всего очень раздосадован. Что сказать в микрофоны, свистящие прямо над нашими головами? Решусь ли я признаться в прямом эфире LCI, что не имею ни малейшего представления об этом руандийском романе? Мне трудно было признать, что польза литературных премий состоит в том, чтобы раскрывать авторов, даже самим членам их жюри. После того неожиданного обеда меня стало терзать чувство вины. И тогда я раздобыл все произведения Сколастик Мукасонга. Ее первые страшные и правдивые рассказы об истреблении ее семьи в 1994 году. Ее автобиографию «Босоногая женщина» (2008), вышедшую в серии Folio в издательстве Gallimard: ужасный и великолепный саван из слов, возложенный на лицо ее матери, убитой в ее отсутствие. И, наконец, очень реалистический роман «Нильская Богоматерь», являющийся африканской «Белой лентой».

Я беспрестанно думал о черно-белом фильме Михаэля Ханеке, где показаны немецкие дети, которые в 1930-е годы получили суровое воспитание, а впоследствии стали палачами Европы. «Нильская Богоматерь» применяет тот же подход. Действие всего романа происходит в воображаемом католическом пансионе для девочек, где Мукасонга концентрирует проявление национальной розни в конфликте между народами хуту и тутси. В 1970-х годах ученицы тутси уже подвергались жестокому обращению со стороны старшеклассниц хуту на глазах у беспомощных бельгийских монашек. Формировалось варварство, а вместе с ним и безразличие, которое приводит к бойне. Таково необходимое условие всех геноцидов: недостаточно лишь подвергнуть идеологической обработке тех, кто истребляет, надо еще убедить большинство отвести глаза в сторону. Над этой беспощадной книгой, где ссорящиеся дети возвещают о скором приходе головорезов, витает запах будущей горы трупов. Сколастик Мукасонга – большой франкоязычный писатель.

Никогда еще премия «Ренодо» не присуждалась столь заслуженно, как в тот год, когда я был совершенно ни при чем.

(2016 и 2019)

Шестой роман Симона Либерати представляет собой мрачную поэму, сошествие в ад, погружение в истоки абсолютного зла. Почему убийство Шэрон Тейт затмевает все другие происшествия XX века? Потому что это шок от столкновения невинности с грязным зверем. Потому что это ревностная война с голливудским гламуром. Разрушение лозунга о ненасильственном сопротивлении «Сила цветов» (англ. Flower Power) сектой обдолбанных идиотов-садистов, которыми манипулировал бродяга-психопат. Летом 1969 года дьявол носил не Prada, а вонючее отрепье. У Чарльза Мэнсона были сальные волосы, вши и угнанная машина. Возможно, им самим манипулировала полиция Лос-Анджелеса, которая стремилась дискредитировать движение «Черные пантеры» (такой тезис, насколько нам известно, впервые упомянул Либерати в ходе своего расследования). Неудавшийся музыкант и шизофреник устроил резню среди обитателей нескольких вилл в Беверли-Хиллз, позднее его выдали члены его же «семьи». Роману Полански, вероятно, трудно будет понять, как признанный писатель может ОПЯТЬ рассматривать подобную мерзость с точки зрения эстетики. Не советуем ему, а также всем чувствительным людям, читать «Калифорнийских девушек». Отдельные страницы запредельны, невыносимы (особенно подробное описание резни в доме на Сьело Драйв); книга непристойна, грязна, отвратительна, как фильм Тоуба Хупера. Либерати удалась попытка создать объективную, гиперреалистичную литературу, подобную картине в стиле поп-арт или роману Октава Мирбо. Без снисходительности, но и без компромиссов, он создает роман ужасов, подлинную историю символического и абсурдного жертвоприношения. В психозе нет ничего захватывающего, однако писатель должен уметь рассказывать о нем, глядя ему в глаза. Иногда я вынужден был отложить книгу «Калифорнийские девушки» в сторону, чтобы перевести дух, подумать о чем-то другом, настолько удушливой и нездоровой была ее атмосфера. Я питаю отвращение к ненависти и злобе: единственное, что можно сделать со столь бессмысленным насилием, – отнестись к нему с презрением. Либерати предпочитает вглядываться в Сатану в упор, прямо между рогами: участвовать в бое быков с дьяволом, помещать его под наблюдение, дабы преодолеть свой страх. «Калифорнийские девушки» – отличный роман про то, как изрядно передрейфить. Симон Либерати достиг того, что Виктор Гюго сказал о Вольтере: «Он победил насилие усмешкой». Писатели не делают мир ужасным. Они просто смотрят на него широко открытыми глазами. Я все лето включал в своем доме сигнализацию: немногие романы способны в такой возвышенной манере испортить мой отдых на солнце.

«Запад» (2019) – это роман с несколькими ключами, к которым никто не станет искать замки. Он повествует об истории совершенно порочного художника, который спит с замужней женщиной. Однажды она объявляет ему, что беременна, и художник слетает с катушек. Вообразив себя отцом, он делается нелепым и надоедливым. Симон Либерати, не колеблясь, использовал имя антигероя «Блуждающего огонька» Пьера Дриё ла Рошеля, его Ален Леруа – первостатейный «приставала». Урок книги состоит в том, что наркоман может находиться только в токсичных отношениях. По счастью, ему спас жизнь инфаркт, направивший его на путь к юной музе, такой же истерзанной, как и он сам.

Как приятно читать декадентские главы, написанные графоманом, избавившимся от вредной привычки упадничества. Данный принцип разработал Пруст в «Содоме и Гоморре». Все ночи, потраченные впустую… В то время мы думали, что они ни на что не годны, кроме причинения вреда нашему здоровью. Поблагодарим же Святого Симона Либерати за то, что он, наконец, придал им смысл. Ален Леруа вспоминает группу своих приятелей, напоминающую Двор чудес, свою молодость среди крайне правых и нескольких экзотических любовниц. Роман «Запад» написан одновременно с «Серотонином» Уэльбека и близок к нему: два завещания потенциальных самоубийц, которые отказываются лишать себя жизни. Жан Кокто говорил, что если бы его дом горел и он смог бы вынести оттуда только одну вещь, то он взял бы с собой огонь. По-видимому, жизнь художника можно разбить на три этапа: 1) играть в поджигателя; 2) переселиться в лес; 3) разжечь огонь с помощью воспоминаний. Таков замысел этого прекрасного романа: воссоздать хаос в Hotel de Beaune, где обычно проходили самые бурные вечеринки в истории 7-го округа со второй частью разгульной ночи, продолжающейся до раннего утра, а затем пробурить «белый туннель», ведущий к свету. Это «Сильвия» Жерара де Нерваля в версии парижских клубов Le Baron или Montana. По правде говоря, для Либерати речь идет о возврате к истокам: на странице 121 мы встречаемся с таким персонажем, как Патрис Строгонофф, фотограф из романа Либерати «Ничто существует» (2007). После трилогии о принесенных в жертву ангелах (Джейн Мэнсфилд, Шэрон Тейт, Ева Ионеско), дани памяти своему отцу-поэту и двух сборников эстетических эссе, Симон придумывает неоднозначную форму искупления. «Запад» – это не только название крайне правой организации (предшественницы GUD); это прежде всего сторона, где садится солнце.

Мораль сей истории, а она есть, такова, что в XXI веке антигерои больше не сжигают свои крылья: они используют их, чтобы улететь в другое место. Поскольку Запад бежит к своей гибели, нет смысла ему подражать. Если бы Ален Леруа (чудесный алкоголик, которого сыграл Морис Роне в фильме Луи Маля «Блуждающий огонек») вернулся в Сен-Жермен-де-Пре, он бы не застрелился; он бы как-нибудь выпутался.

(2018)

Что такое литература? Роль великих писателей состоит в том, чтобы заставлять нас снова и снова задавать себе этот вопрос. Последний роман Джонатана Литтелла потешается над кучей слащавых романов, которые постоянно становятся лидерами продаж во Франции. Он наносит мощный удар кастетом, сделанным в Каталонии, но на французском языке, по литературному пейзажу, отвратительно липкому от добрых чувств. Публика обманывается, путая роман с теплым одеялом, под которым можно провести зиму. Литература – это безумие, наслаждение, свобода, трансгрессия. Спустя двенадцать лет после романа «Благоволительницы» (Гонкуровская премия 2006 года) Джонатан Литтелл все еще находится на стороне де Сада и Фрэнсиса Бэкона. И как бы обращается к Полу Остеру – засунь свои «книги для хорошего самочувствия» в одно место. Интересно проводить сравнительное исследование этих двух авторов, потому что у них была одна и та же идея: Остер в романе «4 3 2 1» предлагает четыре варианта судьбы одного персонажа; Литтелл представляет семь вариаций одной вечеринки у бассейна. Такое сопоставление оказывается унизительным для представителя интеллектуальной богемы из Бруклина. Все равно, что сравнивать цистерну джина с тоником и стакан тепловатой воды. Литература нужна для того, чтобы будоражить умы: хочешь комфорта – купи себе кондиционер.

Литтелл использует принцип «Упражнений в стиле» Раймона Кено, но вместо того, чтобы следовать за человеком, который садится в автобус, его рассказчик выходит из бассейна. Он бежит по серому коридору, из которого открывает двери и попадает то в одну, то в другую комнату, как в фильме «Альфавиль» Жана-Люка Годара. Каждая дверь обеспечивает участие в новой оргии; иногда герой меняет пол. Наш мир есть не что иное как похоть, войны, одиночество. Некоторые страницы напоминают роман «Американский психопат» Брета Истона Эллиса: та же клиническая бесчувственность, та же неумеренная жестокость. Стоит также вспомнить о садомазохистских фантазиях Алена Роб-Грийе. Привожу много ссылок как бы для самоуспокоения, потому что на самом деле я не читал ничего подобного. «Старая история. Новая версия» – пожалуй, первый роман о постчеловечестве. Литтелл придумывает наше будущее: когда мы полностью подключимся к виртуальной реальности, будет ли наша жизнь похожа на трехмерную порнографическую грезу? «Старая история» изобретает новый жанр романа: гиперсюрреализм. Добро пожаловать в XXI век, где роман больше не зеркало вдоль дороги, а бассейн, где реальность растворяется в имитируемом оргазме между двумя абсурдными перестрелками. Вот так штука!

А что вы хотите: неолитература – грязная работа, но кто-то же должен ее делать.

(2019)

Эмма Беккер пошла на большой риск. Прежде всего, она в течение двух с половиной лет продавала свое тело разным мужчинам в берлинском борделе. Более того, она рассказала обо всем с симпатией к женщинам и с состраданием к мужчинам, словом, без чувства виновности. Добавьте сюда капельку ностальгии, и вы получите скандал. Между тем, говоря об ее книге, можно легко отказаться от прилагательного «скандальный». Скандальным следует считать взгляд Тартюфа, обращенный на Эльмиру. Главный скандал данной книги заключается в ее оглушительном литературном успехе. «Дом» Эммы Беккер – это «Нана» Эмиля Золя после #MeToo, это «Дом Телье» Ги де Мопассана глазами Катрин Милле, это ремейк фильма «Дневная красавица» Луиса Бунюэля, снятый Аньес Варда.

Эмма Беккер избегает любых ловушек: никакого ангелизма, никаких моральных уроков. Она не восхваляет проституцию, не обходит молчанием ее убожество, ее жестокость, ее опасности, ее печаль. Однако она не превращает проституток в жертв вопреки их воле, а мягко восхищается ими и уважает их выбор взрослых людей, добровольно вступивших в половые отношения. Ее галерея женских портретов не отдает непристойностью или презрением. Своим опытом она делится с предельной искренностью и чуткостью. Она прекрасно знает, что издает книгу во Франции, в стране, где с 13 марта 2016 года покупка секс-услуг карается законом. Ее насмешливое свидетельство является открытой издевкой над пуританством и ханжеством.

Эмма – более свободная женщина, чем другие, мы поняли это уже из ее первого автобиографического романа «Месье» (2011). Но после «Дома» мы за нее боимся: мы видели, что стало с Нелли Аркан после того, как ее книга «Шлюха» фигурировала в списках номинантов на премии «Фемина» и «Медичи» в 2001 году, а сама она повесилась в 2009-м. Подобно ей, Эмма Беккер осмеливается отстаивать свободу заниматься любовью, пусть даже без любви. Она осмеливается описывать силу женского желания и полную власть куртизанки над мужчиной, который ей платит. «Женщины трахаются по многим важным причинам, не имеющим ничего общего с физическим удовольствием». «Бордель из всех шлюх делает императриц». Если бы сегодня какой-нибудь мужчина написал хоть тысячную долю подобных выражений, его бы распяли.

Сожаление в книге вызывает лишь то, что под впечатляющим опытом автора скрывается истинная сущность произведения художественной литературы. Спокойно повествуя об истории женщин, которые лгут, чтобы зарабатывать на жизнь, Беккер говорит правду о нашем мире. Мы нуждаемся в иллюзиях, и художественная литература, быть может, и есть наш единственный шанс преодолеть одиночество.

(1977)

Иногда я не понимаю французских издателей. Зачем понадобилось так долго ждать, прежде чем перевести Еву Бабиц? Калифорнийская масскульт-икона 60-х – на ныне знаменитом фото 1963 года обнаженная двадцатилетняя Бабиц играет в шахматы с одетым художником Марселем Дюшаном в Художественном музее Пасадены – одарена прекрасным чувством юмора, она – Дороти Паркер из Лос-Анджелеса, и при этом до 2015 года никто никогда не читал ее на французском языке? Серьезно? Однако в настоящее время с американскими женщинами явно что-то происходит: у них появляется непринужденность, острый взгляд, энергия отчаяния, безумие и блеск.

Самые сильные романы 2015 года написаны американскими женщинами: «Огнеметы» Рэйчел Кушнер, «Любовная жизнь Натаниэля П.» Адель Уолдман, «Скоростной катер» Ренаты Адлер (написан в 1976 году).

Еве Бабиц сейчас 77 лет[3], и она ведет затворнический образ жизни, как Сэлинджер в женском обличье. Ее крестным отцом был Игорь Стравинский. Она спала с Джимом Моррисоном, Харрисоном Фордом, Стивом Мартином и Эдом Рушей (признаем, что список ее побед довольно пестрый), сделала коллаж для обложки одного из лучших альбомов всех времен (Buffalo Springfield Again, 1967) и в течение четырех десятилетий публиковала веселые сплетни про знаменитостей в журналах Vogue, Esquire, Cosmopolitan и Rolling Stone (куда ее наняла на работу Джоан Дидион). Опубликованная в 1977 году в США книга Slow Days, Fast Company во Франции вышла под названием «Медленные дни, быстрая компания» с опозданием на 38 лет. Вас ждет абсолютное наслаждение, предлагаю бросить все прочие дела и без остановки прочесть эту книгу! Вы не пожалеете, хотя я прекрасно понимаю, что очень рискую, давая вам подобный совет. Вернетесь ли вы потом?

Тон задается уже в первой фразе: «Это история любви, и я прошу за нее прощения; так вышло непреднамеренно». Любая книга с таким началом больше не нуждается в похвалах. Не постесняюсь сказать, что это лучший инципит 1977 года. Далее до самого конца все продолжается в таком же духе, свойственном Саган. Описываются вечера калифорнийки по имени Ева, ее любовные встречи и огорчения, экскурсия на виноградник и игра в бейсбол, пляжная печаль, безудержный смех в барах, понемногу обо всем, что приходит ей на ум. Перед нами не столько роман, сколько совершенно поразительная личность. И в нее невозможно не влюбиться. Извините меня, один раз не считается, за то, что это обозрение я заканчиваю на английском языке. Dear Eve Babitz, I’ve just finished your book, and I love you («Дорогая Ева Бабиц, я только что прочитал вашу книгу, и я люблю вас»).

(1994)

Она провозгласила себя «профессиональной нахлебницей». Художница в стиле абстрактного экспрессионизма наносила на свои полотна разноцветные пятна масляной краски. В остальное время она «ждала, когда же начнется ее жизнь» на террасе парижских кафе, беря на заметку все, что она видела, думала, слышала, ждала. Сегодня она прославилась этими небрежными записками, выпущенными через 14 лет после ее смерти издательством Quai Voltaire, с подзаголовком «Монпарнас 1971–1980».

Ширли Гольдфарб – это Симона де Бовуар, но более комичная, нигилистская, бедная и неизвестная. Она тусовалась в тех же кафе, что и «Бобер» (прозвище Симоны де Бовуар. – Примеч. пер.): Flore, Les Deux Magots, Lipp, Le Dome, Le Select и La Coupole. Там она встречалась со своими друзьями Энди Уорхолом, Мишелем Бютором, Дэвидом Хокни и Ивом Сен-Лораном. «Я – Ширли собственной персоной, – говорила она. – И сама по себе являюсь событием». Она увидела Жана-Поля Сартра и Симону де Бовуар в La Coupole 24 января 1974 года, но не посмела их побеспокоить. Художнику Фрэнсису Бэкону она сказала: «Вы ангел». – «Извращенный ангел», – ответил он. – «Они самые лучшие», – воскликнула она. Впервые я услышал об этой талантливой сумасбродке благодаря Филиппу Тессону, моему партнеру по передаче «Правый берег / Левый берег» (RDRG) на телеканале Paris Premiere. Он не переставал расхваливать ту деликатность, с которой Жюдит Магр декламировала отрывки ее записок в театре в постановке Каролин Лоэб, прославившейся своей песней C’est-la-ouate («Это вата»). Каждое меланхоличное замечание самой снобистской клошарки в мире является литературным эквивалентом рюмки текилы. Каждая страница – эспрессо-тоник. Читать Гольдфарб – значит провести время с умной неудачницей, то есть послать куда подальше материальную эффективность. Она «наслаждается зрелищем богатой жизни», хочет «рисовать так, как пишет Гертруда Стайн». Это «Дневник неудачника» Эдуарда Лимонова, переписанный женщиной, то есть без реваншистской досады. Для Ширли Гольдфарб представляет интерес то, чтобы накрасить свои ногти и губы одним цветом, носить красивые туфли и очки как у звезд. Ей все равно, как проводить дни, главное, что по ночам она танцует в Castel. Ее девиз? «Позднее – шикарнее». Такого рода математическое уравнение способно нанести непоправимый вред нервной системе. Она живет в ситуации безденежья и одиночества, но ведет себя как королева Парижа.

«У меня чрезмерная способность получать удовольствие, особенно в солнечные дни». Ее записки – плот потерпевшего кораблекрушение. Удивительно! Конечно, вспоминается Дороти Паркер, в частности в том, как она пишет свою эпитафию:

(2019)

У меня такое впечатление, что некоторые книги ждали, когда их наконец напишут. Они содержат фразы, которые отзываются в сердцах, словно запланированная встреча. Рано или поздно мы должны были их открыть. «Мы рождаемся с криком, чтобы показать миру, что мы здесь». Я понял, что София Ауин обращалась лично ко мне. Значит, она произведет такое же воздействие на любого человека с работающим сердцем.

Ждали Эмму, а пришла София. Премия «Флора» явно непредсказуема. 12 ноября 2019 года «Рапсодия забытых» Софии Ауин выиграла, получив семь голосов против пяти, отданных за «Дом» Эммы Беккер. Чтобы узнать, что я думаю о «Доме», переместитесь на несколько страниц выше по тексту. Конечно, София Ауин менее фривольна и более резка в высказываниях. Действие ее первого романа разворачивается не в роскошном борделе в Берлине: она повествует об одиссее тринадцатилетнего мальчика Абада, который прозябает в районе Гут-д’Ор («Золотая капля»), расположенном в квартале Барбес. Вы подумали, что это похоже на сценарий, отмеченный кинопремией «Сезар»? Я говорил то же самое перед тем, как открыть книгу. Краткое содержание романа напоминает презентацию фильма французского автора, отобранного на Каннском кинофестивале (в категории «Особый взгляд»). Но уже с первых страниц София Ауин демонстрирует изобретательный стиль, остроумие, достойное рэпера, прочитавшего роман «Вся жизнь впереди» Ромена Гари. Ее влюбленный подросток может сразу вступать в клуб юных бунтарей вместе с Холденом Колфилдом из романа «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и Антуаном Дуанелем из фильма «Четыреста ударов» Трюффо. Он переживает безудержные и волнующие приключения. Когда он заставляет своих друзей заплатить за вход в его комнату и оттуда поглазеть на обнаженную грудь участниц женского движения Femen, чья штаб-квартира находится в здании напротив, подобный подвиг в квартале возводит его в ранг звезды, а в семье – в ранг зачумленного. Затем он сознается в своей вине голубоглазой женщине-психоаналитику на холме Монмартр. София Ауин не торопилась с написанием первого романа: ей тогда был сорок один год. Она могла бы выставить напоказ свое прошлое брошенного ребенка и выдать нам очередную «историю про жизнь в дерьме», как говорит Кристин Анго, пока она остается вежливой. Однако благодаря художественному вымыслу София Ауин вышла за пределы рационального познания своего детства. Маленький Абад позволил ей изобразить 18-й округ Парижа с такой яркостью, какую Альфонс Будар приберег для 13-го округа в романе «Борцы за маленькое счастье» (премия «Ренодо» в 1977 году). Я встретился с Софией на вечеринке в честь ее победы в Cafe de Flore; приятно было видеть ее радостное волнение. Бросалось в глаза, что ее талант порожден той проклятой жаждой любви, которую истинные писатели не утолят никогда.

(2010)

Дани Лаферьер ни о чем не просил.

До сих пор житель Квебека гаитянского происхождения был поэтом, порой игривым: он является автором книги «Как заниматься любовью с негром, не выбиваясь из сил», написанной в 1985 году, и становится очевидно, что вскоре такое название будет заменено на «Как получить согласие человека, пострадавшего от расизма». 12 января 2010 года в 16:53 на него обрушилась трагедия, только не сверху, а снизу. Он вернулся в Порт-о-Пренс, в «сердце мира», с простым туристско-литературным визитом в качестве «необыкновенного путешественника» вместе с Мишелем Ле Бри, которому посвящена его книга. И вдруг земля задвигалась вокруг него, как скатерть, которую встряхивает официант, чтобы освободить ее от крошек. Тут оказывается, что крошкой был он сам. Вытянувшись на неожиданно мягком полу отеля Karibe, затем укрывшись на теннисном поле, он записал все, что прочувствовал. С этого момента у него не было выбора: раз он не умер, как двести тридцать тысяч других, значит, он должен был свидетельствовать. (Да, вы все правильно прочитали: двести, тридцать, тысяч, погибших. Это не опечатка, корректор проверил.) За природные катастрофы не несет ответственности никто, кроме Бога – или несчастного случая, для атеистов. Хотите подать жалобу, но против кого? Против планеты Земля? Против тектоники плит?

Предъявить иск в суде против шкалы Рихтера? По той же причине Вольтера привело в негодование землетрясение в Лиссабоне в 1755 году: нет ничего хуже геноцида без виновного. Катастрофы должны рассматриваться нами как воспоминания. Они служат для подпитки художественных форм раскрытия темы стихийных бедствий, о чем Дж. Г. Баллард теоретизировал в своей книге «Ярмарка злодеяний». Гомер считал, что боги посылали нам испытания, дабы вдохновить нас на песни. Дани Лаферьер, очутившийся в центре кошмара, как и Эммануэль Каррер во время цунами 2004 года в Шри-Ланке, ведет записи. Он понимает, что ему придется из них что-то сделать. Он вращается вокруг ужаса посредством отрывков из стихотворений в прозе.

«Все движется вокруг меня» представляет собой серию эмоциональных вспышек, как если вы закрываете глаза и снова открываете их, в то время, когда страх и оцепенение превращают вашу ручку в фотоаппарат. Его книга – это военный репортаж без войны. Каждая страница несет свою долю печалей, смертей, чудес. Подобный необработанный документ преисполнен беспорядка. Катастрофа все усугубляет: Лаферьер начеку, он быстро и точно фиксирует убийственные детали. Муж задержался на работе, жена вышла во двор что-то приготовить, спасенный ребенок, разбитая семья. Ощущается, что он больше не будет писать, как прежде: «… начиная с 16:53 наша память дрогнула». Закрывая сие поминание в форме элегии, читатель ощущает отголосок подземного толчка.

(2021)

В романе «Серж» Ясмина Реза изобретает новую форму внутреннего монолога, в котором она объединяет свое чувство быстрого наброска и свое театральное искусство сногсшибательной репликой: «Знаешь ли ты, что старость приходит в одночасье?» У нее возникла самая сумасшедшая идея 2021 года: написать первую комедию об Освенциме. Роберто Бениньи попытался это сделать в 1997 году (в фильме «Жизнь прекрасна»), но Реза пошла дальше него. Вместо того чтобы описывать отца, который желает успокоить своего сына и приукрашивает концентрационный лагерь, объясняя ребенку, что это парк развлечений, она затаскивает еврейскую семью в настоящий Диснейленд: нынешний Мемориал и музей в Польше. Представьте себе комедийно-драматический фильм Аньес Жауи по сценарию Жана-Пьера Бакри («Расскажи мне о дожде») в лагере смерти Аушвиц-Биркенау, где братья и сестры (Серж, Нана и Жан Поппер) устраивают перебранку перед кремационными печами, где была сожжена их венгерская родня. Ярко светит солнце, хотя они настроились дрожать от страха и холода. Цветов слишком много, потому что «еврей – хорошее удобрение». Лучшим рестораном в Освенциме оказывается пиццерия. В Освенциме, как и в Хиросиме, жизнь продолжается. Роман мог бы называться «Освенцим, любовь моя». Там все одновременно правдиво и запредельно. Автор пьесы «Разговоры после похорон» (1987) решилась на книгу, которую немыслимо было бы написать в течение восьмидесяти лет. Если бы Клод Ланцман был жив, он бы, наверное, выкрикнул: «Не посягайте на мой Шоа» или, наоборот, зааплодировал, как он уже поступил по отношению к шедевру Ласло Немеша «Сын Саула» (2015). Не так много французских писателей отважились ступить на эту скользкую почву. Конечно, Джонатан Литтелл в 2006 году в романе «Благоволительницы» погрузился в мозг виновника массовых убийств евреев. Янник Хенель в романе «Ян Карский» (2009) подчеркнул невыносимую медлительность, связанную с вмешательством американцев. Оливье Гез рассказал историю о побеге Йозефа Менгеле и о немецком покровительстве, которым пользовался нацистский врач-мучитель этого лагеря (премия «Ренодо» 2017 года). Каждый роман продвигает вперед наше осмысление непостижимого. До «Сержа» единственной приемлемой шуткой об Освенциме был знаменитый анекдот про то, как Кэрол Маркус непрерывно жаловалась своему мужу, актеру Уолтеру Маттау, на холод во время посещения в 1960-х годах знаменитого концлагеря, на что он в конце концов сказал ей: You ruined my trip to Auschwitz! («Ты испортила мне поездку в Освенцим»). Ясмина Реза чудом умудряется сохранять такой же безнадежно абсурдный тон, способный бросить вызов разложению и смерти. Поскольку те, кто выжил в концлагере, постепенно исчезают, теперь принять эстафету призваны писатели, но не из-за долга памяти, а из-за вкуса свободы, ради того, чтобы привнести в трагичность немного несерьезности, пусть даже это шокирует, и тем более, если шокирует. Не в этом ли заключается истинное поражение Адольфа Гитлера?

(1945–1977)

Наконец, Ромен Гари вошел в «Библиотеку Плеяды». Каждый раз, когда автор входит в «Плеяду», все говорят: «Вот как? Разве его там не было?» За исключением Жана д’Ормессона, еще при жизни вошедшего в «Библиотеку Плеяды», когда раздались крики: «Модиано еще не там?» Далее, большой спорт журналистов состоит в том, чтобы критиковать результат выбора произведений. Давайте поиграем здесь. Из двух томов «Романов и рассказов» Ромена Гари исключены «Ночь будет спокойной» (1974) и «Дальше ваш билет недействителен» (1975). Такая предвзятость достойна сожаления, потому что автоинтервью Гари и его памфлет против импотенции заслуживают того, чтобы фигурировать в его сборнике. Обе книги – гораздо более интимные, чем «Обещание на рассвете» – объясняют, почему он выстрелил себе в рот в 1980 году. Не зря «Ночь будет спокойной» неоднократно упоминается в предисловии Мирей Сакотт и Дени Лабурэ.

Шарль Данциг прекрасно резюмировал проблему Гари в своем «Эгоистичном словаре французской литературы»: «Он был нарциссом, который не любил себя». Данная формула объясняет все: его мифоманию, а также его иногда однообразный лиризм, его печаль, смешанную с самоиронией, которая всегда спасает его от напыщенности, его подростковую потребность спровоцировать, а затем заняться самобичеванием. Присуждение двух Гонкуровских премий за «Корни неба» в 1956 году и «Вся жизнь впереди» в 1975 году вполне логично: два романа, написанные под двумя псевдонимами, рассказывающие об умирании двух исчезающих видов (африканский слон и проститутка с золотым сердцем). Ромен Гари – отчаявшийся сентименталист, настоящий герой войны и одновременно антигерой, закомплексованный еврей-мигрант. Если отнестись к нему недоброжелательно, можно сказать, что он – Альберт Коэн, только сноб. Вот почему Коэн вошел в «Библиотеку Плеяды» на тридцать лет раньше, чем он! Его следует сравнивать не с Коэном, а скорее с Дж. Д. Сэлинджером: то же литовское происхождение, та же смесь гордой мужественности и молока человеческой нежности, то же влечение/отвращение к кинозвездам (забавная сцена с Марлоном Брандо в «Белой собаке»), тот же бунт против взрослых, та же извращенная игра со СМИ. Первые слова «Вся жизнь впереди» – это почти плагиат начала «Над пропастью во ржи»: «Перво-наперво скажу, что на свой седьмой мы топали пешком»; «Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился». Два травмированных романиста захотели бежать от собственной мировой войны: Сэлинджер всю жизнь скрывался, а Гари придумал воображаемое альтер эго, которое его убило.

(1917)

В наши дни писателей без книги, к сожалению, не так много, как книг без писателя. В начале XX века было три гения без произведений: Жак Ваше, Жак Риго и Артюр Краван. Их надменное молчание продолжает вызывать чувство вины у всех многословных авторов. Я подозреваю, что Андре Бретон взял за образец этих блеснувших и быстро исчезнувших бессловесных людей, чтобы не говорить слишком много хорошего о своих живых конкурентах (Арагоне, Кокто и Элюаре). Тройка ленивых провокаторов дисквалифицирует дисциплинированных писак. Эпиграф к эссе Реми Рикордо об Артюре Краване просто чудесен: «Эта книга безусловно занимает свое место в современном перепроизводстве». Данная фраза, извлеченная из «Заметок» 1917 года, сама по себе является ироничным жестом, доведенным до совершенства. Артюр Краван, чье настоящее имя было Фабиан Ллойд, родился в 1887 году и умер в 1918 году в возрасте тридцати одного года. Бретон называл его «гением в чистом виде». В нем оригинально все: его рост (два метра), его боксерские поединки (все проигранные), его журнал Maintenant («Сейчас»), где он писал во всех номерах (неплохо для лентяя), а также его знаменитый дядя (Оскар Уайльд женился на Констанс, сестре его отца). В апреле 1917 года он прибыл в Нью-Йорк на конференцию в Гринвич-Виллидж мертвецки пьяным и без текста выступления. Он оскорбил зрителей и начал раздеваться. Этот скандал стал легендарным. Если бы какому-то писателю вздумалось устроить нечто подобное сегодня, скажем, в прямом эфире общественного телерадиовещания, никто бы тут не усмотрел сюрреалистического акта, к нему отнеслись бы просто как к придурку и выгнали бы вон. Краван был неисправимым, неконтролируемым, неуправляемым. Ги Дебор назвал это «победным восстанием». Книга Реми Рикордо представляет собой не классическую биографию, а сборник газетных статей той эпохи вместе с прозопоэмой «Заметки» и письмами к трем его невестам (Рене Буше, Софи Тредуэлл и Мина Лой). Можно сказать, что Рикордо проявил ситуационистскую ловкость – он сумел издать книгу в манере Кравана, то есть без чрезмерной старательности. Из 238 страниц, если убрать фотографии, репродукции, цитаты и великолепное послесловие поклонницы его творчества Анни Лебрен, только 48 принадлежат ему, но они блистательны. Издательство представляет произведение как «животрепещуще неактуальное»; добавим, что оно излишне неотложное. Реми Рикордо сделал больше, чем книгу в жанре панк: чрезвычайно изящно отходя на второй план, он становится реинкарнацией своего хозяина. Что касается «Прозопоэмы» Кравана, то это около пятнадцати страниц уникальной силы и обескураживающей мании величия. «Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику». «Когда я вижу кого-то одетого лучше меня, я прихожу в негодование». «Я смотрю на смерть через свои иллюминаторы». «Я тот, кто я есть: дитя эпохи». Краван – это Рембо отступников, неудачников, врагов веселья. Как сказал Андре Бретон в своем предисловии 1942 года, «поэты еще долго будут возвращаться туда и пить, как из родника».

(2020)

Сегодня, оглядываясь назад более чем на тридцать лет, можно сказать: Венсан Равалек стал жертвой несправедливости. Его не воспринимали всерьез как новеллиста, потому что сам он принимал себя недостаточно всерьез. Считалось, что его новеллы – это маленькие шутки, бурлескные злоключения, безумные миниатюры. Читателей у него было много, но они не защищали его так, как следовало бы. Да, я решительно объявляю: читатели Равалека неблагодарны, забывчивы и, прежде всего, внушаемы. Когда писатель беспрестанно рассказывает истории о лузерах, они в конечном итоге верят в то, что он сам является таковым. Хотя можно быть гениальным, рассказывая истории о неудачниках: Сервантес и Дон Кихот, Мелвилл и Бартлби, Достоевский и Раскольников, Селин и Бардаму, Джон Фанте и Бандини… Список бесконечен. Невероятно то, что, начиная со сборника новелл «Чистое мгновение рок-н-ролла» (1992), всем показалось, что писать, как Равалек, несложно. Однако никому это не удавалось ни до, ни после! Прочтите этот сборник и вы увидите быстроту, юмор, простоту, действенность, резкость, целую вселенную, там переплелось все и… ужасно осознавать, что писатель может поплатиться за свое смирение. В первых текстах Венсана Равалека присутствует некое стремление развеселить, но он никогда не бывает поверхностным. Можно подумать, что он подражал великим американским новеллистам (таким как Сэлинджер, Чивер, Карвер), но даже это не наверняка: он абсолютный самоучка.

Вряд ли стоит предполагать, что он был хорошо знаком с Чарльзом Буковски, у которого позаимствовал экстремальную окружающую обстановку (тюрьмы, бары, больницы, автозаправки) и тягу к великолепным проигрывающим: наркоманам, развратникам, шлюхам, сотрудникам студии звукозаписи, проклятым писателям. Да в общем-то, и всё. Он совершенно оригинальный и безумный писатель, хотя и реалистичный (по крайней мере, вначале, до того, как стал злоупотреблять психоделиками), который создает необычайно волнующие драматичные ситуации без всякого упора на себялюбие. И история литературы не оценивает его по достоинству.

Я защищаю его уже тридцать лет, в конце концов мне надоест делать грязную работу. Вот почему в 2021 году нужно обязательно прочитать данный сборник. Пожалуй, это его «Библиотека Плеяды». Потому что Венсан Равалек особенно хорош в коротких текстах. Именно там он в полной мере раскрывает свой живой, веселый, трогательный, энергичный, мощный талант. Может быть, на длинной дистанции он теряется, утомляется, слишком отвлекается от темы. Так происходит не всегда, но следует сказать: одни писатели – спринтеры, другие – марафонцы, и, вероятно, именно по этой причине дарование Равалека не получило должного признания. Нынешняя литературная система отдает предпочтение специалистам по эстафете 4 x 400 страниц, а не пушечным ударам. Конечно, Равалек подсознательно побаивается длинной дистанции, зато он совершенно непринужденно чувствует себя в кратких диалогах, где он отлично себя показывает, а также в быстрых, сырых, непричесанных описаниях.

Когда я впервые прочел его, я был ошеломлен. Было очевидно, что этот свободный, странный и испорченный парень (в первые дни он говорил только о проституции, пьянке, групповом сексе и наркотиках) собирается революционизировать современную литературу. Примерно так и произошло! С той разницей, что заслугу данного переворота приписывают двум его коллегам по профессии, которым педанты типа меня присвоили принадлежность к «постнатурализму»: речь идет о Мишеле Уэльбеке и Виржини Депант. Ничуть не умаляя их значимости, я думаю, что тут Венсан Равалек их опередил, но поскольку в новеллах он более силен, чем в романах, его не будут учитывать при составлении словарей. Премию «Флор» он получил раньше Уэльбека и Депант (в год ее учреждения в 1994 году). Когда мы праздновали 25-ю годовщину церемонии награждения «Флор», я напомнил о том, как в 1994 году Франсуаза Саган сама вручила ему чек, а он даже не захотел выйти на сцену под аплодисменты Сен-Жермен-де-Пре! Мы устали бороться за то, чтобы справедливость по отношению к нему восторжествовала, а ему по-прежнему все равно.

Как же ожидать, что последующие поколения наконец признают его талант, если главной заинтересованной стороне на это наплевать?!

(1959–1977)

Писатели лучше всего творят тогда, когда они не считают себя писателями. Филип Рот не является исключением из этого правила: публикация в «Библиотеке Плеяды» его первых произведений воскрешает в нашей памяти нервного молодого человека – каким он был, делая первые шаги в карьере, – неуважительно относившегося к нормам своей семьи, своего окружения, своей религии. Сексоголик и юморист, достойный Беллоу и Зингера! Провокатор, высмеивавший свою эпоху, своих женщин, евреев и Америку! Только попробуй стать слишком неправильным – и тебе конец. В 1960–1970 годах Рот не имел ничего общего с автором больших нравоучительных романов, ожидавшим своей Нобелевской премии в 1990–2000 годах. В кои-то веки «Библиотека Плеяды» не бальзамирует живого писателя, а возрождает его. Так, идея изменить название романа «Портной и его комплекс» на «Болезнь Портного» позволяет вернуть памфлетный аспект его первоначального заглавия. Роман «Болезнь Портного» имел огромный успех, став пощечиной послевоенному пуританству, открытой издевкой над мелкобуржуазной скукой и вещизмом; в нем Филип Рот выступил в качестве достойного наследника своего соотечественника Генри Миллера. Александр Портной, растянувшийся на кушетке своего психоаналитика в 1969 году, бесспорно самый важный и влиятельный американский персонаж второй половины XX века, наряду с Холденом Колфилдом. На протяжении десятилетий он учил свободе слова многих сатириков, от Вуди Аллена до Джонатана Сафрана Фоера.

Какая радость вновь открыть для себя этот неистовый роман о свободе после #MeToo, когда во Франции и США с 2017 года участились призывы к сообщениям и доносам о сексуальных преступлениях. Мы не верим своим глазам. И даже задаемся вопросом, опубликовало бы издательство Gallimard подобный текст, если бы сегодня какой-то неизвестный человек отправил бы его по почте: «Я не рассказывал, как в пятнадцать лет кончил прямо в 107-м автобусе, по дороге из Нью-Йорка?» (Цитата из романа «Болезнь Портного») #BalanceTonRoth!!! (По аналогии с #BalanceTonPorc, «сдай своего насильника», французский вариант движения #MeToo. – Примеч. пер.) Не говоря уже о романах «Грудь» (1972), где Дэвид Кепеш превращается в гигантскую женскую грудь, и «Профессор Желания» (1977), где повествуется о любовной жизни того же персонажа, профессора литературы, «прилежного днем и распутного ночью». Герой даже мечтает навестить еще живую «проститутку Кафки»! Новое появление таких произведений во Франции – не случайность, а послание надежды для всех либертарианцев. Мистер Рот в свои восемьдесят четыре года через Атлантику обращается к нам с мольбой: не подвергайте цензуре грудь, как это делает Facebook.

Не запрещайте мужское сексуальное желание. Насильников, конечно, арестовывайте, но, ради всего святого, не кастрируйте мужчин.

(2015)

Если прочесть одну за другой книги «Покорность» Уэльбека и «Вернон Субутекс» Депант, то возникнет понимание, что у них есть нечто общее (кроме одного года публикации): оба главных героя, Франсуа и Вернон, безответственны. Они не были запрограммированы на то, чтобы вести себя как свободные люди. Вернон Субутекс владеет в Париже музыкальным магазином под названием «Револьвер». В 2006 году магазин разорился и закрылся. Через несколько лет рокер становится бомжом. Виржини Депант рассказывает, что происходит, когда панк не умирает в возрасте двадцати семи лет, как Курт Кобейн, Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс или Эми Уайнхаус: неотвратимое падение. Он с умным видом всю жизнь повторял известный панк-лозунг No Future («будущего нет»), и вдруг это осуществляется. Друзья Вернона не могут ему помочь: они все умерли или обуржуазились и у них жены, дети, тоскливая работа. Вернон открывает для себя безработицу, минимальный доход от солидарной активности, неустроенность. В скором времени у него больше не остается ни кредитной карты, ни квартиры, ни невесты: он «собачий панк» без собаки. Не принимает ли себя Депант за Чарли Чаплина с его бездомным героем? Здесь ее стиль менее сленговый и синкопированный, чем в романе «Трахни меня», просто потому, что «Трахни меня» был написан на двадцать два года раньше. Боже мой, сколько же нам стукнуло! «Вернон Субутекс» – альбом зрелости, как говорят критики рок-музыки о Sticky Fingers группы Rolling Stones. «После сорока все смахивают на разбомбленный город». В удивительно классической прозе Депант описывает последствия умирания пластинки для целого пласта общества. Книг о старении рокера очень мало (я знаю только одну: «Последний из Savage» Джея Макинерни); это первая социальная драма о кризисе в музыкальной индустрии. Для бывших подростков, увлеченных виниловыми пластинками, дематериализация подобна мечте, которой приходит конец. Все, что принадлежало Вернону, он продает на eBay, за исключением «видеозавещания» известного друга, записанного как-то ночью под кайфом в его доме. Его последний шанс? Виржини Депант – писательница в стиле постпанк, кинорежиссер в стиле хардкор, просексуальная феминистка, а отныне еще и воинствующая лесбиянка, теперь же она осваивает новый арсенал бальзаковской романистки. Она рисует галерею зловеще реалистичных портретов своей эпохи. Ее роман кишит идея ми: так, она наглядно объясняет, как реалити-шоу обратили молодежь к конкурентному индивидуализму («смерть побежденным»). «Вернон Субутекс» – широкое полотно нынешней реальности. Мы догадывались, что Депант сумеет его написать, но не знали, что ей это удастся с таким изяществом.

Совпадение публикации создает феномен переклички между некоторыми недавними романами. Я проглотил третий том саги о Верноне Субутексе Виржини Депант сразу после третьего эпизода приключений Рассела Кэллоуэя («Яркие, драгоценные дни» Джея Макинерни). Господин Субутекс проникся чувством к парижским терактам 2015 года, второй герой переживает кризис субстандартного кредитования 2008 года в Нью-Йорке. Оба писателя реабилитируют публицистический роман, в котором быстро перевариваются текущие события. Немного напоминает просмотр телеканала BFM TV, где Депант и Макинерни комментируют новости вместо Аполлин де Мальерб и Эрика Брюне. Правила для романа с продолжением установили Дюма, Бальзак и прежде всего Эжен Сю: читатель знает события, даты, этапы; задача писателя – подняться выше и отразить их с новой силой. Суть проекта состоит не в том, чтобы от чего-то ускользнуть, а в том, чтобы погрузить воображаемые прототипы в известное всем бедствие. Смотреть, как мелкие исторические события борются с большими. Сравнивать себя с персонажами. От романа-зеркала мы перешли к роману-селфи.

В третьем томе бывший продавец грампластинок Вернон Субутекс стал деревенским диджеем. Он живет недалеко от Бордо с группой парижан, сбежавших из города: Виржини Депант, наверное, прочла последние романы Оливье Молена («Огни неба», 2011, «Плавательный бокаж», 2013, «Вечеринка окончена», 2016), которые высмеивали фантазию о возвращении к сельской жизни. Вернон устраивает вечеринки на природе, которые он называет «конвергенциями». Его утопия основана на том, чтобы танцевать без принятия наркотиков. Стала ли панк Депант последовательницей хиппи с тех пор, как она сделалась членом жюри Гонкуровской премии, заседая вместе с двумя общепризнанными хиппи Патриком Рамбо и Пьером Асулином?[4] Друзья Субутекса почитают его как Мессию. Сюда добавляется несколько интриг: убийство порноактрисы, наследство, выигранное в лотерею, продюсер, жаждущий мщения… Основной посыл книги расплывчатый. Речь идет о критике невыполнимых обязательств или о продвижении фестиваля «Праздник музыки»? Несмотря на свое террористическое название, «группировка Бют-Шомон» не перешла к насилию. В заключение… Не будем спойлерить концовку. В течение двадцати пяти лет Виржини активно использует арго, как это идеально делал Селин. Однако ее нигилизм смягчился. Она красиво стареет. И предвидит безысходность будущего – действие трилогии заканчивается в 2186 году. У леди Депант нет иного посыла, кроме борьбы за выживание, и нет ничего более волнующего, чем видеть то, как эта пессимистка начинает верить в человечество.

(1934–1961)

Когда я был студентом и наглецом, мне вспоминается, что мы с друзьями часто подшучивали над книгой «Счастье Барбезьё» Жака Шардона. Такое название в наших глазах воплощало литературу для стариков, скучный роман о французской глубинке: мы говорили о нем ехидно, дребезжащим голосом, не удосужившись его прочесть. В 2018 году издательство Albin Michel переиздало в одном томе три книги Шардона по случаю пятидесятой годовщины его смерти, потому что да, Жак Шардон умер в мае 1968 года: он ничего не оставил на волю случая. И тогда я с редким наслаждением погрузился в роман 1934 года «Сентиментальные судьбы», сборник рассказов 1961 года «Женщины» (Соллерс украл его название в 1983 году) и антологию афоризмов 1937 года «Любовь – это гораздо больше, чем любовь». Прошло тридцать лет, бросающих мне прямо в лицо глупость моей молодости.

Не будем вращаться вокруг темы бункера: я знаю, что Шардон согласился на поездку в Германию, в Веймар, в октябре 1941 года по приглашению доктора Геббельса, что не помешало ему быть любимым писателем Франсуа Миттерана, Эмиля Чорана, Роже Нимье, Александра Виалатта и Патрика Бессона. В наши времена поспешного упрощения всего на свете следует напомнить основной принцип: можно быть великим писателем и плохим идеологом, несравненным стилистом и политическим кретином, крупным кинорежиссером и любителем приставать к детям, гениальным продюсером и сексуальным маньяком. Не вынуждайте меня писать то, о чем я не думал: это не обязательно сочетается; но порой оказывается, что одно идет в комплекте с другим. Жак Шардон – «автор великих романов о супружеской жизни», – говорится на красной заставке. И вправду в своем дебютном романе «Эпиталама» (который стал финалистом Гонкуровской премии в 1921 году) он дает ей весьма точное определение: «это любопытное соединение двух людей, которое никого не оставляет в покое». Большой том в семьсот страниц позволяет убедиться, что в стиле Шардона присутствует все: ясность, задумчивость и чувствительность. Я не видел трехчасовой фильм Оливье Ассайаса, поэтому в экранизации его «Сентиментальных судеб» Жан и Полина не ассоциировались у меня с лицами Шарля Берлен и Эммануэль Беар: я их идентифицировал сам. Портреты «Женщин» хрупки и трогательны, как картины, написанные акварелью. А все фразы типа «Любовь – это гораздо больше, чем любовь» хотелось бы запомнить наизусть (например, «Счастье других всегда вызывает жалость»). По мнению Шардона, счастье заключается не в том, чтобы обольстить, уложить в постель и исчезнуть; для него представляет интерес то, как остаться с одной женщиной, потому что это гораздо сложнее.

(1984)

Есть несколько способов стать феминисткой: писать манифесты, как Симона де Бовуар, добиваться легализации абортов, как Симона Вейль, показывать свою грудь, как Femen… но некоторые женщины пошли дальше, открыв новую манеру вести себя женственно, довольствуясь тем, чтобы жить свободно, легко и без воинственности.

В последней категории, – которую мы назовем «женщины-денди», – фигурируют Колетт, Брижит Бардо, Франсуаза Саган и Диана Вриланд. Девичья фамилия Дианы – Диэл, родилась она в Париже, отец ее англичанин, мать американка, а их избалованная дочь в 1930–1960-е годы совершила революцию в женской прессе. В то время журналы наподобие Harper’s Bazaar объясняли, как стать образцовой женой. С приходом Дианы Вриланд эти журналы стали объяснять женщинам, как стать более классной, чем их соседка, выйти замуж за самого красивого парня в округе, развестись, заниматься любовью, путешествовать, носить джинсы. Нечто вроде освобождения благодаря гламуру и без сжигания бюстгальтера, о чем свидетельствует ее знаменитое заявление: «Бикини – величайшее изобретение со времен атомной бомбы». В 2012 году ее внучка Лиза Иммордино-Вриланд посвятила ей замечательный документальный фильм «Глаз должен путешествовать».

В результате семи лет бесед с Джорджем Плимптоном (основателем журнала The Paris Review) и Кристофером Хемфиллом появилась книга ее мемуаров «D.V.», выпущенная в 1984 году, которую во Франции в 2019 году наконец перевела блистательная журналистка журнала Grazia Лорен Парслоу по прозвищу «французская Мадонна». Здесь мы вновь встречаем то виртуозное искусство редактирования, которое Джордж Плимптон продемонстрировал в своей биографии Трумена Капоте: недостаточно просто записать слова, нужно еще вырезать все, что наводит скуку. Для «D. V.» он сохранил лишь пикантные анекдоты, словесные выверты, веселые провокации и причудливые воспоминания верховной жрицы нью-йоркской моды.

Выдержка из текста: «Вульгарность – очень важный ингредиент в жизни». (Не заходя так далеко, чтобы одеваться как Элтон Джон, теннисист, пишущий эти строки, явно испытывает облегчение от подобного признания, поскольку порой вынужден поддаваться позорному давлению со стороны белых носков.) Другая цитата: «Я скажу вам, во что действительно верю. В согревающие пластыри для спины». (Весьма своеобразная религия. И даже больше, чем религия, это искусство жить: комфорт превыше всего.) Даже вывод, сделанный ею, достоин Оскара Уайльда: «Я уверена, что предпочла родиться в Париже».

(2009 и 2014)

Я долгое время с подозрением относился к Сильвену Тессону. Чем больше он путешествовал, тем больше я любил его отца. Я злился на этого молодого писателя за то, что он был настоящим кочевником, не то что я. Про него говорили: «Ох, Сильвен, наверное, он в Самарканде». Черт возьми, они хоть понимают, о чем речь? И вообще, на какой линии метро находится этот Самарканд?! Когда он верхом на лошади пересекал степи, взбирался на Гималаи или переправлялся через Байкал на спине яка, он словно указывал мне на мою лень, мой застой, мою чрезмерную осторожность. При виде дневных авантюристов ночные оседлые люди сгорают от стыда. Бесчестно выглядят попытки поразить литературных поклонниц, декламируя Бодлера на табурете у стойки пивного ресторана La Palette, тогда как твои коллеги по профессии, разъезжающие на мотоцикле с коляской, заставляют их мечтать о далеких континентах. Жозеф Кессель мертв, Николя Бувье тоже, и тут приходит их эрзац в кожаной кепке и развлекает секс-бомб квартала Сен-Жермен-де-Пре своими урало-алтайскими дальними странствиями! У нас с Сильвеном было общее стремление к России, но мои фантазии были ближе к Наталье Водяновой, чем к Михаилу Строгову. Мы были противоположны во всем, кроме водки. Он запирался в хижине в Сибири; я предпочитал затворничество в «19», это московский бордель (не настаивайте, чтобы узнать адрес, он с тех пор закрылся). Сильвен вращался среди медведей, я – среди олигархов. Там, где Сильвен поднимался вверх, карабкаясь под купола церквей, я с открытыми ноздрями опускался вниз в отхожие места. Рассказы о его подвигах, обычно сопровождаемые фотографиями его напарника, публиковались не в тех рубриках Le Figaro, где печатался я. Он имел право на большие экзотические репортажи, мне же приходилось довольствоваться светскими или литературными сплетнями, иногда в рубрике происшествий, в случае какого-либо ареста. Одна наша общая подруга опубликовала роман об их сексуальной жизни; я благословил небеса за то, что меня она больше не помнит. Мы вращались вокруг одной и той же планеты, но по двум разным орбитам. Жили ли мы в одной стране, выросли ли в одном веке? Я считал, что он прогрессирует в писательском мастерстве. По мере того, как он отрывался от своих путешествий, его стиль набирал творческую силу. Так происходит в двух его сборниках рассказов «Жизнь под открытым небом» (2009) и «Доверься жизни» (2014).

Раньше мне было интересно, как он умудряется писать свои книги о путешествиях: на коленях, в палатке, в тюленьей шкуре? Но по какому праву я насмехаюсь? Мне самому доводилось торопливо писать каракулями на липких скамейках, в грязных бассейнах или под спящими телами. Когда есть идея, нужно зафиксировать ее во что бы то ни стало, освободиться от нее любой ценой. По сути, мы оба мизантропы, только один больше склонен к агорафобии, чем другой.

Особенно высоко я ценил его рассказы (отличающиеся веселым пессимизмом) и его дневник («Очень легкие колебания»), которые доказали мне, что он умеет описывать нечто иное, чем березовые леса и поломки карбюратора в тундре. В один октябрьский день 2018 года мы наконец встретились. Прошло уже какое-то время после того, как с ним произошел очень тяжелый несчастный случай. Он был похож на картину в стиле кубизма, с приподнятой бровью и кривым ртом; это напомнило мне гримасу, которую я иногда корчу около пяти утра, когда уже не могу сформулировать ничего, кроме звукоподражаний. Слава богу, он оказался красноречивее. Он объяснил мне, что больше не может употреблять алкоголь, иначе ему грозит эпилепсия. Я ему посочувствовал, а он простил меня за то, что я прямо перед ним весь вечер подливал себе вино, что является доказательством моего плохого воспитания и (или) моей неизлечимой зависимости. Мы вместе с ним в Женеве прочли абсурдную двухчасовую лекцию об искусственном интеллекте ученым-мазохистам, те принужденно смеялись. Он их неоднократно оскорблял, я с удовольствием ему поддакивал. Отныне он один из моих любимых современных писателей, я даже осмеливаюсь объявить его своим собратом. Удивительно, что несмотря на различие в опыте, литературных вкусах, «жизненных путях» (как он говорит) и, прежде всего, на диаметрально противоположные стили одежды, мы сумели сойтись почти во всем остальном, а конкретнее, в том, что сегодняшний мир представляется нам совершенно идиотским и безобразным. Желаю долгих лет жизни моей полной противоположности.

Я долгое время с подозрением относился к Сильвену Тессону и был прав: этот парень действительно опасен. Он способен убедить меня последовать за ним на край света, чтобы растолковать мне «Илиаду» и «Одиссею» в какой-нибудь юрте. Если однажды я пропаду и обо мне месяцами не будет вестей, то теперь вы знаете, где меня найти: скорее всего, в Самарканде.

(1934–1947)

Покинув столицу в 2017 году, я при каждом посещении вновь с наслаждением открываю для себя ее красоту. Теперь меня встречают так, будто я провинциальное привидение, праздношатающийся мужлан, беглец из Страны басков, призрак из прежнего мира… Всякий раз, когда я брожу вдоль Сены, я не могу не вспомнить о «Парижском пешеходе». Так сам себя называл Виалатт пригородов Леон-Поль Фарг. Издательство Editions du Sandre выпустило в свет первый том его полного собрания сочинений «Парижский дух», объединивший все его парижские хроники (включая множество неопубликованных, в частности, тексты времен оккупации): семьсот страниц непринужденных и подробных описаний бывшего города-светоча с 1934 по 1947 год. «Я говорю, я хожу, я вспоминаю, все едино». Если вы, как и я, любите оплакивать изуродованный Париж, загрязненный Париж, опустевший Париж, закрытый Париж, то этот литературный памятник доставит вам удовольствие. «В Париже прекрасен даже вкус тоски». У Фарга беглый взгляд и точный жаргон. Он видит все, об остальном догадывается. Он знает город, исходив его вдоль и поперек. В основном он с пьянящей грустью расхаживает по нему ночью. Он сожалеет о том, что изменилось, так что представьте: подобное чтение прибавит его сетования к нашим. Получится плач в квадрате! Иногда я задумываюсь, действительно ли таланту жизненно необходима ностальгия? Счастливый писатель пишет плохо; чтобы стать хорошим писателем, нужно настрадаться.

В молодости Фарг часто встречался с декадентами, бывал в салонах, кабаре и публичных домах. Предпочтение он отдает своему 10-му округу («кварталу поэтов и локомотивов»), однако пил он везде, познал он все, от Монмартра до Сен-Жермен-де-Пре, от таверн Центрального рынка до дворцов на Елисейских полях. Многие из его хроник были записаны в кабаре Le Breuf sur le toit («Бык на крыше»), но любимым его местом был канал Сен-Мартен – «вода стоячая, как нефритовый суп», – что делает его предшественником тусовщиков. Он познакомил Колетт с подъемами улицы Менильмонтан, а читателей Le Figaro – со спусками площади Пигаль. Фарг – это Поль Моран, но не сноб, это Жозеф Кессель, вообразивший себя Полем-Жаном Туле. Первоначально он был поэтом, затем случайно стал ночным журналистом, чтобы оплачивать свои счета в баре. То, что он принимал за унижение, станет его пропуском в вечность. «Итак, стремительно схватив свою старую шляпу […], я тороплюсь к тем улицам, крышам, киоскам, грудам такси, которые ждут меня, поглощают и затягивают в бесчувственный круговорот…» Бесчувственный круговорот: это единственное, что не изменилось.

(2020)

Чудо! Наконец-то феминистский роман, где героини пьют и спят со всеми с радостью и хорошим настроением. Первый роман Мари-Эв Тюо переведен с французского на французский. В квебекской версии 2019 года, опубликованной издательством Les Herbes Rouges, девушка «бегала по магазинам» за смокингом; в версии, опубликованной во Франции Editions du Sous-Sol, она «выбирает» смокинг. В первоначальной версии она «прилично подрабатывала»; в версии Старого Света у нее была «хорошая работа». Однако в повторной интерпретации остаются некоторые следы квебекского происхождения: «вернулся в бар», стр. 48, «это сильнее, чем шнапс», стр. 53, или «напиться» (для обозначения «нализаться вдрызг»), стр. 78… что придает легкую примесь воображаемой экзотики, создающей впечатление от просмотра фильма Ксавье Долана, но в менее истеричном варианте. Какая потрясающая идея – импортировать этот роман со взаимосвязанными сюжетными линиями от нашей молодой заатлантической кузины. Ни у одного французского автора нет такой широты диапазона: давайте не будем забывать, что квебекские романы являются американскими романами, написанными непосредственно на нашем языке. История начинается в 1899 году, заканчивается в 2027 году и ее амбиции простираются до того, чтобы поведать об эволюции западной сексуальности, от Библии до знакомств в Tinder! «Траектория конфетти» в изменчивой и полифонической манере описывает семью, распавшуюся самым удивительным образом.

Оригинальность этой саги напоминает «Поправки» Джонатана Франзена, но без интеллектуальных претензий. Мари-Эв Тюо создает неуловимую последовательность скетчей в форме диалога, которые переключают читателя между разными эпохами и полиаморными отношениями: все прорываются, ошибаются, пьют «Мозги» (коктейль из персикового шнапса, ликера Бейлис и сиропа гренадин). Герои падают на плечи читателя как конфетти с его непредсказуемыми, но праздничными и разноцветными маршрутами. Беременная Алиса узнает, что ее парень обрюхатил другую женщину, Диану. Они будут рожать в одном роддоме; вторая наложит на себя руки. Мой любимый персонаж – Шарли, жена Зака; она спит с семнадцатилетними мальчиками и часто посещает свинг-клубы, получив благословение своего мужа. Знаете, в Монреале намного проще быть раскрепощенной женщиной. Еще есть Ксавье, бармен, влюбленный в татуированную алкоголичку, похожую на «неудавшуюся радугу», которая цитирует «Правила человеческого парка» Питера Слотердайка. Тюо переплетает колеблющиеся отношения, алгоритмические супружеские измены, секс без любви и множественную любовь, а также детей, которые выпутываются как могут из всего этого бардака. Она исследует все трагикомедии постапокалиптического человечества с совершенно восхитительной непринужденностью, дерзостью и непристойностью.

(1910–1935)

Литературная критика – забавная профессия. Я должен рассказать вам о том, как литература порой посылает нам странные сигналы, исходящие невесть откуда… Я взял с собой в Ниццу шикарное печатное издание, где на обложке позировал какой-то чудак в белых брюках. В сентябре 2019 года в коллекции Bouquins был опубликован том, впервые объединивший все творчество Раймона Русселя (1877–1933). Этот миллионер, денди и затворник является автором нескольких «культовых» книг, так говорят о книгах, которые всегда цитируют, но никогда не читают: «Африканские впечатления» (1910), Locus Solus (1913) и «Как я написал некоторые свои книги» (1935 год, посмертно). Совершенно безумные романы, где поезда ходят по «рельсам из телячьего легкого», можно расположить между экспериментальным сюрреализмом и театром абсурда до Ионеско. В своем предисловии Ян Муа пишет: «Раймон Руссель стремится искоренить мир, существующий для всех». Чуть дальше в нашей «Библиотеке выживания» мы остановимся на примере Гюисманса, самого одинокого человека в мире. Хорошо, что здесь хотя бы приводится фотография Раймона Русселя. Писатели-декаденты часто запирались в таком «месте, где можно побыть одному» (Locus Solus). У дез Эссента в романе Гюисманса «Наоборот» была черепаха, панцирь которой инкрустирован золотом и драгоценными камнями; Марсьяль Кантерель, единственный обитатель Locus Solus, бережно хранит стеклянный резервуар в виде гигантского алмаза, где плавают бесшерстный сиамский кот, танцовщица и ожившая голова Дантона. Прежде чем впасть в депрессию, Раймон Руссель сделал ставку на свой более доступный первый роман, целиком написанный александрийским стихом: «Подкладка» (1897). И вот здесь я подхожу к знакам судьбы, объявленным в начале этого текста. Я написал его в номере с видом на Английскую набережную, потому что меня пригласили на фестиваль CineRoman в Ницце. Так вот, я обнаружил, что действие первого романа в стихах «Подкладка», опубликованного Русселем в возрасте двадцати лет, почти полностью разворачивается на Английской набережной. Парочка влюбляется, теряется, вновь находит друг друга в центре грандиозного карнавала в Ницце.

Раймон Руссель описывает гипсовое конфетти, осыпающееся белым пеплом на обувь и землю. Он изображает картонные маски, жутких пьеро, лошадей, тянущих колесницы, и фейерверки, которые взрываются, как при бомбежке. Сегодня, после того, что произошло в этом месте пять лет назад, «Подкладку» невозможно читать без слез на глазах. Самая красивая поэма о событиях 14 июля 2016 года была написана в 1897 году.

(2019)

В монументальном бокс-сете издательства Les Arnes собраны лучшие карикатуры американского еженедельника The New Yorker с 1925 года. Глядя на две тысячи пятьсот неопубликованных рисунков с остроумными комментариями, переведенными на французский язык под редакцией Жана-Лу Шифле, пользуюсь удобным моментом, чтобы выразить свой фанатичный восторг без малейшей критики. В рисунках, не носящих явно сатирического характера, есть некая загадка. В чем секрет журнала The New Yorker, заставляющего нас смеяться даже без изображения в карикатурном виде политиков текущей недели? У нас во Франции традиция насмешек существует со времен Рабле и Мольера, но мы не умеем забавлять с помощью котов-психоаналитиков, депрессивных динозавров или брошенных на необитаемом острове людей, которые ищут код Wi-Fi. В The New Yorker вы не увидите карикатур на Дональда Трампа, потому что журнал считает – и вполне справедливо, – что политические карикатуры устаревают на следующий же день после их публикации. Принцип The New Yorker – отстаивать абсурдный юмор, неустаревающие недоразумения, вечные ситуации, напоминающие афоризмы Чорана. Одним из редких случаев, когда журнал рискнул на это пойти, стало изображение Барака Обамы в мусульманском наряде в Овальном кабинете с портретом Бен Ладена на стене. Ставилась цель высмеять крайне правых, которые обвиняли тогдашнего кандидата от Демократической партии в исламо-гошизме в американском стиле и в террористической направленности. Однако такую шутку никто не понял, и журналу пришлось извиняться как перед четой Обама, так и перед читателями.

The New Yorker также избегает непристойности и порнографии. Это довольно фешенебельный, а может, деликатный, иллюстрированный журнал, в зависимости от вашей точки зрения на необходимость произносить грубости для того, чтобы вызвать комический эффект.

Искусство The New Yorker состоит в том, чтобы смешивать утонченную аполитичность и великодушное пуританство. Это не мешает художникам данного учреждения быть такими же вздорными и злобными, как и любой карикатурист Charlie Hebdo (преимущество состоит в том, чтобы не рисковать своей жизнью каждым росчерком карандаша). Их отчаяние выражается изощренными обходными маневрами, такими как «Мыслитель» Родена, Ноев ковчег, два игрока в гольф в костюмчике с галстуком, кенгуру на распродаже или Христофор Колумб, открывающий Америку. А когда они заговаривают о сексе, выглядит это всегда пессимистично, как та женщина, которая после занятий любовью говорит своему парню: «Для тебя тоже все было так себе?» Особенно мы должны гордиться тем, что среди завоевателей столь труднодоступного места есть трое французов: Жан-Жак Семпе, Жан-Клод Флок и Пьер Ле-Тан рисовали на первых полосах The New Yorker, что эквивалентно получению Нобелевской премии за рисунок. Я мог бы процитировать здесь свои любимые смешные сценки, например про умирающего мужчину, который говорит своему внуку: «Мне надо было покупать побольше всякой ерунды», или про двух посетителей в баре, один из которых говорит другому: «В конце концов, думаю, мне придется принять то, что я не могу изменить». Вау, да это дежурная буддийская фраза… но здесь она звучит не смешно, потому что пересказывать рисунок столь же разочаровывающе, как спойлерить, раскрывая концовку фильма. Рисунок составляет единое целое: подписи под ним недостаточно, нужно видеть парня, который с удрученным видом опирается на стойку, слушая, как разглагольствует другой.

Стоит ли говорить, что мой визит в редакцию The New Yorker был для меня большой честью: дух The New Yorker состоит в том, чтобы степенно, если возможно, в костюме-тройке, выражать жестокие и веселые вещи. Я думаю о толпе безымянных людей, которые мечтали бы оказаться на моем месте и проникнуть в святая святых. Я хотел бы разгадать волшебный рецепт и, наконец, открыть для себя Грааль нью-йоркского юмора: приберегу это для следующего абзаца (таков единственный способ, найденный мной, чтобы держать вас в напряжении). Предварительно я хотел бы напомнить, что для писателя The New Yorker является не только мерилом неординарной смешной истории, но и храмом для публикации художественного рассказа в Соединенных Штатах: Джон Чивер, Дж. Д. Сэлинджер и Трумен Капоте боролись за то, чтобы увидеть свое имя на его страницах. Журнал также публикует особо тщательные расследования, написанные как романы: в 1946 году все страницы журнала были отведены для публикации знаменитого репортажа Джона Херси о Хиросиме, а «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте впервые было опубликовано там в виде романа с продолжением. В этом журнале Ронан Фэрроу, сын Вуди Аллена, выпустил несколько расследований о деле Вайнштейна, за что The New Yorker получил Пулитцеровскую премию за служение обществу. Мое сердце забилось, едва я вошел в вестибюль Всемирного торгового центра, небоскреб журнального издательства Conde Nast: я заходил в единственный журнал, который держит в своих руках судьбу американской литературы и определяет уровень глобального юмора. В этом здании размещаются Vogue, Vanity Fair, GQ… но, будьте добры, простите меня за снобизм, больше всего меня впечатляет The New Yorker. В то утро в книжном магазине Albertine на Пятой авеню я встретил Боба Манкоффа, сначала работавшего художником, с 1977 по 1997 год, а затем ставшего главным карикатуристом The New Yorker, с 1997 по 2017 год. У него длинные седые волосы и очки как у рок-звезды, чем он напоминает Джоуи Рамона. Это один из величайших гениев нонсенса: он разработал пунктирные линии в черно-белом варианте (вдохновленный импрессионистами), к тому же он автор рисунка, которым я так восхищаюсь, где жена, сидя на диване, говорит мужу: «Прости, дорогой, я не слушала. Ты можешь повторишь все то, что рассказывал мне с тех пор, как мы поженились?»

Конечно, The New Yorker часто расценивается как один из лучших иллюстрированных журналов в мире, но он не совершенен. Все его статьи похожи друг на друга, следуя правилу «одно предложение – одна информация», что придает им однообразный стиль мастерской литературного творчества со всегда оптимистичными выводами, такими как хэппи-энды в голливудских фильмах. Словом, мы вправе не расточать журналу чрезмерно восторженные похвалы. Но это не мешает увлеченно читать его, обсуждать и отмечать тот факт, что, в отличие от The New York Times, он не собирается отказываться от своих юмористических рисунков.

Теперь я раскрою производственный секрет самых смешных карикатур в мире. Боб Манкофф определил пять правил: 1. ничего страшного, если это уже было сделано (пусть успокоятся жертвы канала CopyComic: для юмора важно не то, имитируете вы что-то или нет, а то, способны ли вы подарить миру новую вариацию той или иной вечной ситуации); 2. делайте то, что срабатывает (например, парень, который застает свою жену в постели с другим, всегда смешон); 3. если придумаете нечто новое, тоже хорошо; 4. стремитесь к контрасту с контекстом (Жан-Жак Семпе фантастически иллюстрировал этот принцип в течение шестидесяти лет); 5. пятое правило я забыл.

Во время моей встречи во внушительном актовом зале The New Yorker (с огромными панорамными окнами, выходящими на Нью-Йоркскую фондовую биржу, словно все эти люди были трейдерами, страдающими манией величия, в то время как их навязчивая идея состоит в том, чтобы наилучшим способом изобразить разговор двух выброшенных на берег китов), мне удалось задать вопросы Дэвиду Ремнику, главному редактору, и Эмме Аллен, новой покровительнице карикатуристов (заменившей на посту Боба Манкоффа). Каждый из них рассказал мне о своем методе.

В журнале работает около сорока художников-карикатуристов. Каждый из них предлагает по двадцать рисунков в неделю, но принимается только один. А значит, для каждого выпуска The New Yorker Эмма Аллен выбирает один рисунок из восьмисот! Таким образом, секрет состоит в… труде, напряжении сил, терпении и уединении. Я этого ожидал (мы ведь в Америке), но действительно ли это хорошая новость? Юмор The New Yorker основан на бесстыдной эксплуатации тревожных и несчастных бумагомарателей, которые, кроме того, получают вознаграждение только в том случае, когда их рисунок публикуется. Самая ультралиберальная капиталистическая система порождает самый безумный юмор: возможно, этим и объясняется, почему в газете «Правда» карикатуристы были менее клевыми.

Попутно беру на заметку тему для рисунка: на столе представителей светской тусовки, мнящих себя защитниками окружающей среды, стояло множество пластиковых бутылок с минеральной водой. Следовало бы изучить подобный парадокс. Представляете себе ползущего по пустыне человека, который отказывается выпить бутылку Volvic из страха перед эндокринными нарушениями? Чувствую, что я на неправильном пути. Чтобы быть комичной, карикатура не должна преподавать уроки нравственности. В этом большая разница между юмором The New Yorker и France Inter.

«С самого начала в ДНК The New Yorker закладывалась идея не напускать на себя важный вид: наш журнал является анти-The New York Times», – говорит Дэвид Ремник.

Я: Признайтесь, что интеллектуальный журнал со сверхсерьезными текстами, куда вкрапляются дурацкие рисунки – это очень странный принцип.

Дэвид Ремник: Карикатуры в основном служат для того, чтобы заставить принять расследования по войне в Сирии. Мы всегда следим за тем, чтобы рисунки не имели ничего общего с текстами. Иногда они проникают друг в друга, но это никогда не делается сознательно…

Эмма Аллен: Если бы там были только рисунки, люди читали бы быстрее.

Дэвид Ремник: Я подумаю, это упростило бы мне жизнь.

Я спрашиваю ее, изменился ли юмор про семейные пары после движения #MeToo. Она отвечает с самым серьезным лицом:

«Мы привлекли много женщин. Платят им так же, но в женских долларах».

(Что, по моему скромному мнению, является шуткой года.) Затем Эмма продолжает: «Мы уделяем особое внимание социальным сетям. Многие из наших карикатур очень хорошо идут в Instagram. Мы получаем пассивно-агрессивные комментарии, я отвечаю в такой же форме, и часто последнее слово остается за мной. В социальных сетях мы выигрываем, когда человек перестает отвечать».

Эмма Аллен фигурировала в списке самых влиятельных женщин Америки, однако она гораздо более самоиронична, чем Марлен Скьяппа.

«Моя работа состоит в том, чтобы отказываться брать рисунки у кучки невротиков, в то же время вызывая у них желание продолжать их предлагать. Это требует много любви и садизма».

Мучительной стороной журналистики является то, что вы встречаетесь с интересными людьми, но в какой-то момент вынуждены покинуть их и вернуться в свою страну. «Жизнь устроена неправильно», – подумал я, когда самолет взлетел, но именно поэтому и существуют карикатуры The New Yorker.

(2019)

На семнадцатом месте стоит замечательное повествование Рисса, который был ранен в плечо 7 января 2015 года в 11:33 на улице Николя Аппер в редакции Charlie Hebdo. Когда я открыл его книгу, первое, о чем я подумал, наверняка какая-то мерзопакость: «Как у него получится не повторять все то, что уже написал Филипп Лансон?» Тем не менее, кроме тщательного, сдержанного и нестерпимого описания массового убийства, «Одна минута сорок девять секунд» не имеет ничего общего с книгой «Лоскут» (специальный приз «Ренодо» 2018 года и 16-е место в нашем рейтинге). Как он пишет на странице 124, «существует столько дней 7 января, сколько было жертв». Многие испытывали потребность поговорить об этом, осознать, что с ними произошло, ясно и неопровержимо описать подобное безумие. Их книги о выживании среди мертвых, похоже, написаны потому, что Кабу, Эльза Каят, Шарб, Оноре, Бернар Марис, Тигно или Волински больше не смогут ничего сказать. С 1992 года Лоран Суриссо, известный как Рисс, был художником-карикатуристом, отличавшимся исключительно черным юмором, наверное, самым «хардкорным» из всех. Он продолжает писать редакционные статьи и каждую неделю рисует для Charlie Hebdo, которым он руководит после кровавой бойни. Однако его литературный стиль диаметрально отличается от его графического стиля.

Когда Рисс рисует, он является учеником Райзера: он становится жестоким, грязным, неудобным, чрезмерным, насколько это возможно. Когда он пишет, он делается чувствительным, человечным, негодующим и меланхоличным. Такая шизофрения восхищает меня, поскольку литература дала ему возможность совершить чудо: раскрыть все, что творится в голове карикатуриста, которому никогда не доводилось так сильно страдать из-за своего искусства, и который уж точно не представлял себе, что окажется в эпицентре подобной бойни, и не осознавал, что отныне его миссией станет отстаивание свободы слова во Франции начала XXI века. Рисс выступает в роли травмированного весельчака, насмешника, отказывающегося от статуса жертвы, выздоравливающего школьника, безгрешного и сердитого. У него немало страниц о том, о чем Лансон отказался писать из-за дендизма (а также потому, что он не является главой издания): об одиночестве в борьбе с религиозным фундаментализмом, о непристойной полемике по поводу денег Charlie, о «бульканье в соцсетях», а также о других раненых, погибших, и обо всех трусливых пособниках террористов в 2006 году, во времена скандала с карикатурами на пророка Мухаммеда. Лансон живет с миром в душе, а Рисс находится в состоянии войны.

В прошлом году я написал роман, выступающий против опасностей смеха, и мне казалось необходимым склонить голову перед самым смелым и израненным юмористом моей страны.

(2018)

Когда на следующий день после кровавой расправы я узнал, что Филипп Лансон 7 января 2015 года присутствовал на редакционной конференции Charlie Hebdo, что он был тяжело ранен, но выжил, я сразу же подумал, что однажды он напишет книгу об этом событии. Начал он с рассказа о периоде своего выздоровления после Charlie, и его летопись отличается беспредельным изяществом. Однако «Лоскут» – не компиляция его статей. Это неоспоримый, абсолютный шедевр, памятник травмированной искренности и кровоточащего ума, который разрывает нас на части. Хотя по-человечески невозможно сбавить тон, говоря о мученике свободы слова, давайте не будем забывать, что существовало немало способов потерпеть неудачу с такой книгой. Излишний лиризм мог стать тошнотворным, излишний гнев мог убить эмоции, излишняя жалость могла все испортить. На каждой странице, которую Филипп Лансон буквально вырывает из своей живой плоти, ему удается найти идеальную дозировку между фактической точностью и стилистической простотой: литература питается болью, но одной боли недостаточно. Нам известна только одна похожая попытка – книга Цруи Шалев, удачно названная «Боль»: любовный роман, опубликованный израильской писательницей, серьезно пострадавшей в результате взрыва автобуса в Иерусалиме в 2004 году.

«Лоскут» черпает свою силу в том, что ничего не облекает в форму романа. Его жесткая композиция включает вечер, предшествующий нападению, далее следует посекундная реконструкция события в замедленном режиме: разговор об Уэльбеке, прерванный автоматами Калашникова, жизнь, спасенная благодаря книге о джазе, затем эвакуация, больница, бесконечные, бессмысленные, повторяющиеся страдания – все это вызывает у читателя безоговорочное сопереживание. Он проходит через те же чувства, что и автор: резкий упадок сил, мятеж, непонимание, разочарование, надежда, стыдливость, возрождение и любовь. Книга подобна поезду-призраку, из которого мы выползаем на коленях, в слезах, но, как ни странно, восстановленными. Чудовищный парадокс состоит в том, что пережитая жестокость предоставила Филиппу Лансону возможность стать большим писателем, чего ему не удалось достичь в своих двух предыдущих романах, причем именно благодаря дендизму, который ранее он сам себе запрещал. Его поддерживало на плаву то, что он называет своей «железной легкостью» – вместе с музыкой Баха. В качестве провокации можно было бы сказать, что «Лоскут» – единственное позитивное последствие теракта 7 января 2015 года. Это прежде всего блестящая победа искусства над дебилизмом.

(1967)

Мертвые публикуют слишком много шедевров. Они составляют нечестную конкуренцию с живыми. Раз выходит неизданный роман Исаака Башевиса Зингера, значит, все остальные книги в магазине гроша ломаного не стоят. Извещаю вас о том, как тяжело мне черным по белому признавать сию печальную реальность. Его французский издатель уточняет, что в период с декабря 1967 года по май 1968 года «Шарлатан» вышел в свет как роман, печатающийся в нью-йоркской ежедневной газете на идише Forverts («Вперед»). Как ни парадоксально, этот легкий, глубокий и забавный роман никогда не переводился во Франции (только в Италии). В нем Исаак Башевис Зингер рассказывает, как евреи, которых не истребили в Европе, научились выживать в Соединенных Штатах.

Как они переезжали на другую квартиру, пытались забыть прошлое, как эти попытки оказались безрезультатными, как они выучили английский, преуспели в сфере недвижимости и изменяли своей жене с женой своего лучшего друга. Порой мы путаем Зингера с Солом Беллоу, но так происходит потому, что они все время делают одно и то же. (Единственная разница между Беллоу и Зингером состоит в том, что первый получил Нобелевскую премию по литературе в 1976 году, а другой – двумя годами позже.)

Давшего название роману шарлатана зовут Герц Минскер, но он мог бы носить имя Мозес Герцог (герой романа «Герцог» Беллоу, написанного в 1964 году). Он неловкий интеллектуал, писатель без произведений, знаток талмудической культуры и сексуально озабоченный человек, попадающий в неприятности, едва он перестает погружаться в чтение Зигмунда Фрейда. Его друг Моррис Калишер разбогател, бросив жену Минну. «Шарлатан» – это «Цикада и муравей» из басни Лафонтена, если вообразить, что цикада и муравей спят с одной и той же осой. Эти персонажи напомнили мне аргентинского деда писателя Сантьяго Амигорена, эмигрировавшего в Буэнос-Айрес из Польши, но так и не сумевшего забыть свою мать, которую ему не удалось спасти от холокоста. Действие водевиля Зингера происходит на Манхэттене в 1940 году: бойня уже началась. У жены Герца двое детей, застрявших в варшавском гетто. Счастье невозможно, несмотря на то что в Америке всегда нужно делать вид, что у тебя все хорошо. Чем хуже идут дела, тем больше приходится улыбаться. «От решеток метро поднимался горячий смрад, как из подземного крематория». Зингер пишет свой роман с невероятной непринужденностью, все идеально сочетается между собой, тоска и радость, комические диалоги и панический страх. То, что Амигорена называет «внутренним гетто», способно испоганить каждую минуту вашей жизни. Однако подобная напряженность страдания создает неповторимый стиль, а своеобразное «давление» трагедии на плечи шарлатана придает веселому и вычурному слогу глубину величайших шедевров Достоевского.

(2018)

Ни для кого не секрет: мне не понравилась работа издателя. Я думал, надо будет читать рукописи, а потом идти обедать с критиком Анжело Ринальди с отчетом о представительских расходах. В реальности же оказалось, что надо проводить много времени на маркетинговых совещаниях, а в остальное время ругаться с неудовлетворенными авторами, либо из-за того, что мы отказались их публиковать, либо из-за того, что согласились, но они не отыскали свою книгу в магазине Relay на вокзале в Перпиньяне. Несмотря на мое экзистенциальное разочарование, мой краткий опыт в издательском деле принес мне некоторые радости: открытие одних писателей (Лола Лафон, Симон Либерати, Бенедикт Мартен, Пьер Меро), импортирование других (Гийом Дюстан, Катрин Милле, Фернандо Аррабаль, Петр Краль), организация нескольких вечеринок, спасение одного журнала (L’Atelier du Roman), создание другого (Bordel) и… разгуливание по Люксембургскому саду с Эриком Ольдером. Я не помню все детали наших разговоров, но помню понимающие улыбки под сенью деревьев, молчаливые паузы среди статуй, между фонтанами, под крики детей, восхищенные возгласы английских студенток, сидящих на зеленых стульях. Эрик Ольдер умер в 2019 году. Мне повезло встретиться с ним, это помогло мне понять, почему некоторые люди пожертвовали своей жизнью ради того, чтобы издавать других. Тут не обошлось без прихода ангела, который бросил несколько перьев на таких издателей, как Поль Отчаковски-Лоренс и Бернар де Фаллуа.

Последний прижизненный роман Эрика Ольдера – дань уважения скромным библиофилам, отшельникам, всецело погруженным в литературу, которые прячутся в лесной глуши. Его герой Антуан владеет магазином подержанных книг в Медоке, куда никто никогда не заходит… кроме одной клиентки Лоррен, страдающей бессонницей. Еще одна невероятная встреча. Во всех книгах Ольдера обрисовываются силуэты потрясающих девушек: «Видно было, как ее кровь циркулирует под кожей, когда какому-то идиоту удавалось ее взволновать» (стр. 17). Он, несомненно, наш лучший акварелист женских персонажей, начиная от «Прекрасной садовницы» (премия «Ноябрь» 1994 года) до «Мадемуазель Шамбон (1996 год) и «Корреспондентки» (2000 год). Его воображение населено дивно загадочными женщинами, которые встряхивают жизнь хрупких рассказчиков: Эрик Ольдер – это анти-Вайнштейн. Всегда находится некая странная дама, способная нарушить его одиночество и помешать ему спать. Его полуостров напоминает округ Йокнапатофа (родной сердцу Фолкнера): между морем и рекой мы позволяем себе плыть на виноградной лозе, как в старых романах, наполненных ароматом столиков для гриля из акации. У Антуана крадут книгу «Даймлер уходит» Фредерика Берте, потому что у некоторых клептоманов несомненно хороший вкус. Книготорговец-отшельник, заворачивающий свои книги в кальку, и есть сам Ольдер, умеющий наводить на слова такой блеск, словно каждая его страница была рождественским подарком.

(1948)

Редко случается, чтобы я так страстно влюблялся в книгу. И чтобы любовь оказалась настолько глубока, что я уже понимаю, что стану перечитывать «Автоморибундию» не только через пять, десять и пятнадцать лет, но и через пять, десять и пятнадцать минут, и не перестану просматривать ее до самой своей смерти. «Автоумирающим» является не только Рамон Гомес де ла Серна, но также вы и я, таково человеческое предназначение: мы ходячие умирающие, и лучше признать это с радостью, чем гнить всю жизнь, стремясь избежать нашей смертности. Я настолько люблю этого человека, что он вызвал у меня желание выучить испанский, чтобы читать его на языке оригинала.

Рамон – Сервантес XX века, а его «Автоморибундия» – гениальное нагромождение, распространитель мастерства, книга-монстр, подобная «Опытам» Монтеня: тысяча страниц жизнеописаний, воспоминаний, протеста, поэзии, нищеты и гордыни. Трудно поверить, что пришлось ждать семьдесят два года, чтобы перевести во Франции столь же важное произведение, как «Книга непокоя» Фернандо Пессоа. И что оно до сих пор не переведено ни в Германии, ни в Англии, ни в Италии! Позор! В тот миг, когда вы откроете этот шедевр, ваша жизнь изменится. Заверяю вас, что я не набиваю ему цену. Из огромной автобиографической книги можно почерпнуть все что угодно.

Рамон Гомес де ла Серна (1888–1963) – необыкновенно одаренный сумасброд, испанский распутник, прославившийся сто лет назад изобретением грегерий, своего рода метафорических афоризмов, которые Валери Ларбо переводил как «выкрики». (Пример: «Боль в шее повешенного неизлечима». Или «Континенты – это каменные облака». Или «Можно сказать, что L пинает ногой букву, которая следует за ней».) Свою первую книгу он опубликовал в шестнадцать лет, читал лекции, сидя на цирковой трапеции или забравшись на слона, писал только красными чернилами. Однажды вечером он украл газовый фонарь и принес его домой, чтобы испытать ощущение, будто он всегда находится на улице. В 1910-х и 1920-х годах он каждую субботу с десяти вечера до пяти утра царил в мадридском авангардном кафе Pombo. Оказавшись в изгнании в Буэнос-Айресе с 1936 года до самой смерти, он превратился в автора, который вернулся к своим выдумкам. Он понимает, что его «мемуары умирающего» – книга последнего шанса. Он написал ее в 1948 году, в возрасте шестидесяти лет, когда ему уже было нечего терять, кроме всего. Ни на одной странице книги нет ни единой банальности. Публикация такого «кирпича» в октябре 2020 года превратилась в унижение для всех французских писателей, уже сломленных закрытием баров. Это целый поток разума, печали, ясности и вдохновения. Когда человек открывает свою душу, он сам становится книгой.

Пока я с жадностью перелистывал страницы его невероятной жизни, я по почте получил новую книгу Мануэля Виласа «Алегрия». И принялся бегло просматривать их поочередно: немного Рамона на завтрак, немного Мануэля на полдник, и вскоре оба испанца меня околдовали. Я был им бесконечно признателен за их свободу. Не хотелось бы делать поспешных обобщений… но все же мне кажется, что испанские писатели в большей мере обладают свободой и способностью выдергивать себя из классической повествовательной структуры, чем мы, французские писатели. Они ведут свое происхождение от Сервантеса, безалаберного изобретателя современного романа: нарушение порядка их совершенно не напрягает, скорее наоборот. У Гомеса де ла Серна и Виласа есть нечто общее: они ничего не придумывают, но, рассказывая о своей жизни через отступления, окольные пути, искренние заблуждения и мифоманские воспоминания, они воссоздают жизнь во всем ее богатстве. Необъятный, удивительный, злосчастный путь, усеянный кознями, непониманием, одиночеством и тщеславием. Бурный поток переживаний. Я им завидую, поскольку упорствую в кропотливом выстраивании планов, в том числе и для данного рейтинга.

(1795)

Это шедевр самоизоляции, жемчужина стиля, удивительная похвала затворничеству. «Путешествие вокруг моей комнаты» Ксавье де Местр написал в возрасте двадцати семи лет. Он тогда находился под арестом в крепости Турина из-за участия в дуэли с пьемонтским офицером по имени Патоно де Мейран и решил изучить каждый закоулок своей золотой тюрьмы. Этот текст опубликовал в 1795 году его гораздо менее фривольный старший брат философ Жозеф де Местр. В течение сорока двух дней, породивших сорок две главы, Ксавье де Местр стремился наглядно объяснить нам то, что знают все монахи трапписты: вынужденная неподвижность освобождает душу. Следует отметить, что его комната оказывается куда роскошнее одиночной камеры в тюрьме Санте. Он вглядывается в каждую деталь портрета мадам де Хоткастль на стене, наслаждается комфортом своей мягкой постели, разваливается в кресле, поддерживает огонь в камине, ведет диалог со своим лакеем Джоаннетти и гладит свою собаку Розину.

Но, главное, у него есть библиотека, которая позволяет ему улететь дальше, чем на воздушном шаре (десятью годами ранее, в своей родной Савойе Местр стал одним из первых навигаторов на шаре братьев Монгольфьер). Мечтания одинокого затворника превращаются в наслаждение скромным гедонизмом: ночи он проводит, выбираясь из изоляции посредством сновидений, а дни – присматриваясь к своему лицу в зеркале и к своей душе на потолке. Господин де Местр разрабатывает юмор заточения и клаустрофилию памяти. Чем меньше мы двигаемся, тем лучше вспоминаем. Утонченный аристократ и импровизированный метафизик великолепным языком пишет трактат о человеческой гордыне, о превосходстве ума над скукой. Некоторым современным авторам, ведущим дневники самоизоляции, следовало бы черпать вдохновение в такой классике, а не в «Смешных жеманницах» Мольера.

«Путешествие вокруг моей комнаты» было одной из любимых книг Пруста, который сам был большим любителем писать в комнате, полностью изолированной от мира, со стенами, обитыми пробкой. Местр инициировал литературное направление, главенствующее сегодня в современном романе: отвлеченное самонаблюдение, внутренний монолог, аутопсихоанализ. Он ловко смешивает Стерна и Констана, Дидро и Монтеня. Удовольствие от чтения «Путешествия по моей комнате» десятикратно усиливается во время глобального карантина: в тот момент, когда я писал этот текст, на Земле было три миллиарда Ксавье де Местров. После выхода на свободу дуэлянт-затворник всю жизнь сожалел о периоде самоизоляции, благодаря которому он смаковал каждую минуту, словно зернышко черной икры. Вполне вероятно, что нас тоже охватит ностальгия по карантину через несколько месяцев после нашего освобождения, когда мы снова заживем в неистовом ритме ликующих эмиттеров углекислого газа.

(1864)

А вот и продолжение нашей серии, посвященной классикам самоизоляции в литературе: на одиннадцатом месте – клаустрофобный шедевр Достоевского.

«Комната моя дрянная, скверная, на краю города». Абсолютно радикальный монолог, разглагольствование «непривлекательного» человека, живущего в подполье и ненавидящего весь мир.

Вовлекитесь в чтение «Записок из подполья», чтобы полюбоваться безумной досадой отставного коллежского асессора, который отказывается покидать свой подвал. Какое радостное утешение дарит нам мэтр русского романа! Я прочел его с наслаждением, умноженным гротескностью моего положения – человека, чье второе место жительства определено государственным патернализмом и принудительным страхом, разрушающим планетарную экономику. Чтобы лучше распробовать каждую фразу неудержимого речевого потока, рекомендую вам прочесть это, запершись в шкафу. Свое рассуждение на моральные темы автор «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» опубликовал в 1864 году, то есть примерно через столетие после «Путешествия вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра. Знал ли он о нем? Вполне возможно. Однако тон его антигероя, живущего в уединении, абсолютно противоположен аристократическому легкомыслию Ксавье де Местра. Он ближе роману «Обломов» его приятеля Ивана Гончарова, опубликованному шестью годами ранее в том же Санкт-Петербурге. Подобно конченому бездельнику Обломову, «человек подполья» разочарован и гордится этим. В отместку за любовные унижения и обиды он находит убежище в агорафобии. Внешняя действительность не предоставила ему ничего, кроме огорчений и посредственности. Достоевский обнадеживает всех тех, кто ходит кругами по своим комнатам: по его мнению, отказ выходить из дома является доказательством величия. «Конец концов, господа: лучше ничего не делать! Лучше сознательная инерция! Итак, да здравствует подполье!» Наш замкнутый служащий ничем не сумел сделаться, «ни героем, ни насекомым», он – сноб и неудачник, озлобленный и ленивый. Он порицает деятельных людей, считая, что активность является свидетельством их глупости. «Человек же с характером, деятель, – существо по преимуществу ограниченное. […] Но, может быть, нормальный человек и должен быть глуп». У него болит печень, но он не лечится и никогда не лечился. С учетом всего, что мы едим и пьем в своих домах, нам несложно отождествить себя с этим печеночным мизантропом. Высшая ирония заключалась бы в том, чтобы победить коронавирус и сразу же после этого умереть от несварения желудка. Спасибо Федору Достоевскому за то, что нашу жалкую самоизоляцию он трансформировал в лекцию по развитию интеллекта. Наконец, последний аргумент, чтобы вас убедить: это, безусловно, самая короткая его книга!

(1947–1981)

Включение Филипа Киндреда Дика в коллекцию Quarto издательства Gallimard явилось признанием того, что научная фантастика является литературой как таковой. Всю свою жизнь Дик старался публиковать классические романы, которые издатели не принимали. И были правы: Дик становится более литературным, когда сам этого не осознает. Рассказы калифорнийского безумца легли в основу лучших фильмов этого жанра: «Вспомнить все» в 1990 году, «Шоу Трумана» в 1998 году, «Особое мнение» в 2002 году, «Укрытие» в 2011 году. («Бегущий по лезвию» стал экранизацией не его рассказа, а одного из его романов «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», опубликованного в 1966 году). Дело тут не только в фильмах. Этот человеконенавистник, ставший параноиком из-за амфетаминов, предугадал XXI век как никакой другой писатель. По сравнению с ним Оруэлл является милым утопистом, а самый знаменитый французский астролог мадам Солей нуждается в средстве для загара. Дик увидел во сне интернет, виртуальную реальность, генетические мутации, портативные системы наблюдения, аватары и голограммы, войну как видеоигру, интеллектуальные машины, нейронные имплантаты, социальные сети и цифровую полицию. Он специалист по антиутопии и ухронии. Он был королем альтернативных фактов задолго до Дональда Трампа. Его реальность множественна. Он придумал нечто большее, чем фейковые новости: фейковую жизнь. Все творчество Дика посвящено тому, что он называет «ортогональной реальностью» и «параллельными мирами».

Во что превратилось наше существование? В виртуальную жизнь. Теперь мы все персонажи какого-нибудь рассказа Филипа К. Дика. Запертые в своих квартирах из-за глобальной пандемии, мы становимся шизофрениками, прикованными к сенсорным экранам, которые наблюдают за нами так же, как и мы за ними. В 2020 году достаточно было выглянуть из окон наших тюрем, чтобы удостовериться в том, что Дик не ошибся: улицы были пусты, книжные магазины закрыты, собрания запрещены; гудящие беспилотники отдавали нам приказ оставаться дома.

Если бы Дик был жив, ему было бы девяносто два года и он бы целыми днями повторял: «А ведь я вам это говорил». Даже Гонкуровская премия в 2020 году была присуждена роману, написанному абсолютно в духе Дика: «Аномалия» Эрве Ле Теллье, где персонажи раздваиваются. Шедеврами Дика являются его романы: «Человек в высоком замке» (1962), «Убик» (1969) и «Вещество смерти» (1977). Но если у вас нет времени или желания читать длинные хаотичные тексты, его 120 рассказов откроют вам доступ к его вселенной. Они более простые, понятные, всегда неожиданные, с эффектными концовками. Мораль: теория заговора – это политический кретинизм, но когда речь заходит о писателе, то паранойя оказывается достоинством, которое следует всячески поощрять.

(1887–1897)

Если «Библиотека Плеяды» – это старый, но сверкающий Bentley, то Quarto – это роскошный внедорожник. Более воздушная, емкая и менее дорогая коллекция, предложенная в мае 2019 года издательством Gallimard, подводит итог романтической прозе великого Оскара Уайльда. Произведения неравноценны (не все «сказки» на одном уровне), однако общий результат ошеломляющий. Сегодня литературная пресса переоценивает некоторых писателей только за то, что они гомосексуалисты, она так поступает бессознательно, в знак компенсации за гнусную несправедливость, совершенную по отношению к автору «Портрета Дориана Грея». Редко кто из писателей подвергался подобному смешиванию с грязью, освистыванию, унижению, заключению в тюрьму, мучениям, оскорблениям и презрению со стороны современников, несмотря на то что гениальность проявляется на каждой странице его произведений.

«Женщины созданы для того, чтобы их любили, а не для того, чтобы их понимали» («Сфинкс без секрета», 1887). «Этот цветок настолько красив, что я уверен – у него бесконечно длинное латинское название» («Счастливый принц и другие сказки», 1888). «Как ни странно это звучит, на самом деле он не так уж уродлив, если, конечно, закрыть глаза и на него не смотреть» («Гранатовый домик», 1891). «Грех – это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни» («Портрет Дориана Грея, 1891). «Мы с моими обоями сражаемся насмерть. Кто-то из нас должен уйти» (эти слова он сказал писательнице Клэр де Пратц 29 октября 1900 года, за месяц до своей смерти в отеле д’Альзас, на улице Искусств, 6-й округ Парижа).

Как мог один и тот же человек быть самым большим шутником в Англии и написать самое печальное любовное письмо в истории британской литературы De profundis («Тюремная исповедь», 1897)? Судьба Уайльда явно подобна христовой, и он это понимал. Все его вымышленные произведения предвещали его человеческое жертвоприношение. В ходе своего неправедного суда он отважился произнести фразу, которая способна спасти нас и сегодня: «Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо». Когда кто-то хочет превратить свою жизнь в произведение искусства, вершиной эстетики становится подражание Иисусу. Человеческое общество всегда распинает тех, кто выходит за пределы его понимания, а потом падает ниц и просит прощения. Не лучше ли однажды простить гениев еще при жизни? Для больших писателей нормально и естественно считать себя Богом. Во всяком случае, Оскар Уайльд выиграл свое пари. Как и Дориан Грей, он навечно остался молодым человеком, умершим в возрасте сорока шести лет. Никогда не забывайте эту реальность: давние гении гораздо моложе нас. И чем больше проходит времени, тем больше они молодеют.

Позабавимся, наблюдая, как Жан-Пьер Лефевр извивается на полу своего рабочего кабинета, подобно тому, как это делал Грегор Замза в «Превращении». Задача его была непростой: ослушаться Александра Виалатта, при этом уважая его работу первопроходца. Ощущается предательская благодарность ученика, у которого не было выбора. Свою неприятную работу Иуды ему пришлось довести до конца. Результат оказался превосходным, такая переработка текста была необходима. Разумеется, открыл Франца Кафку французам мрачный Виалатт, но он принимал за чистую монету купюры Макса Брода в «Процессе» и «Замке». Стремясь сделать эти посмертные романы более доступными, друг Кафки позволил себе некоторые вольности с незаконченными рукописями, которые он отказался сжечь… Сегодня перед нами предварительно окончательное издание произведений, опубликованных Кафкой при его жизни (их меньшинство) и произведения, спасенные Максом Бродом (их большинство). Это невероятный шок, урок безумия.

После смерти Бога новеллы Кафки рисуют довольно четкую картину нашего положения: «болезни человека» уничтожают все на своем пути. Столетие спустя после века мелкого работника страховой компании, страдавшего туберкулезом, дела обстоят еще хуже. Каждый сам за себя, кругом царит паника, больше ничего не имеет никакого смысла, люди хором кончают жизнь самоубийством на фоне глобального загрязнения. Представьте, как этот тщедушный человечек в тесном костюме из своей пражской комнаты совершает революцию в литературе, фантазируя о нашем трагикомическом апокалипсисе. Что такое литература? Шутка, показавшаяся серьезной, мрачный субъект, выдумывающий подавленных персонажей, кошмарный сон, записанный чешским евреем на немецком языке.

Франц Кафка, родившийся в 1883 году и умерший в 1924 году (в возрасте сорока лет), не увидит истребления своих младших сестер в 1942–1943 годах в Хелмно и Освенциме. Но он почувствовал восхождение самого хладнокровного массового убийства в истории. Вечный молодой человек разглядел приближение ненависти к своему кварталу. Когда он писал свои зловещие истории, он кашлял с кровью: роман «должен быть топором, разбивающим замерзшее море, которое находится внутри нас», хорошая книга заставляет харкать жидкостью красного цвета. У нас во Франции не было эквивалента в силу того, что мы слишком рациональный, слишком картезианский народ. Читать Кафку – значит пройти курс лечения черной поэзией и нырнуть в глубины человеческой души. Каждая его фраза абсолютно оригинальна. Новое издание полного собрания сочинений Кафки в «Библиотеке Плеяды» является и победой, и поражением. Победой, потому что оно назначает нам новую встречу с этим трепетным гением. Поражением, потому что, несмотря на его поразительные мольбы, мы не сумели вовремя к нему прислушаться. А теперь уже слишком поздно; наш мир стал кафкианским.

Бовуар не рождаются, ею становятся. Симона де Бовуар (1908–1986) родилась и умерла рядом с богемным рестораном La Rotonde, на Монпарнасе, она завоевала себе свободу, рассказывая о своем пути избалованного ребенка: жила-была девочка из хорошей семьи, которая стала символом антибуржуазного бунта. Из-за ее (позднего) включения в «Библиотеку Плеяды» издательство Gallimard осознанно предпочло опустить ее романы и историко-философское исследование «Второй пол» (хотя это бестселлер), оставив только мемуары и автобиографические рассказы. И это мудрое решение. Чтение двух томов воспоминаний, а также великолепного фотоальбома, прокомментированного ее приемной дочерью Сильви Ле Бон-де Бовуар, пробудило во мне некрофильские наклонности. Когда Симона де Бовуар была молодой брюнеткой с яркими голубыми глазами, она была похожа на Леа Сейду, с такими же широко расставленными резцами – зубами счастья. Ее чрезвычайная красота не менее поразительна, чем ее внимательный ум и спокойная ясность. Я не всегда был нежен по отношению к пифии Сен-Жермен-де-Пре, наклеив на нее ярлык синего чулка в тюрбане. Теперь же для автора «Воспоминаний необразумившегося молодого человека» наступило время признать свой долг.

Стиль Симоны де Бовуар часто высмеивают как слишком книжный, но на самом деле он совершенно противоположен: шутливый, чувственный, простой до категоричности. Симона де Бовуар – парадокс в юбке: представительница буржуазии, плюющая на свое окружение, великая феминистка, любящая мужчин (Сартр, Олгрен, Бост, Ланцман), к тому же еще и лесбиянка. Ее шедевр («Воспоминания благовоспитанной девицы») описывает послушную девочку, которая избавляется от сдержанности благодаря подруге из фешенебельной школы «Кур Дезир» (Cours Desir) на улице Жакоб: своенравной и непоседливой Элизабет Лакойн, известной как «Заза». Освобождение Бовуар могло стать результатом этого трагического непреодолимого влечения из ее детства (Заза умерла в двадцать один год). Прежде чем стать экзистенциалисткой, Симона стала зазаисткой. Она любила джаз, кино, не говоря уже о страсти к виски! Она его выпила больше, чем Саган. Захватывающая книга «Сила обстоятельств» повествует о войне, увиденной из кафе Le D me и Caf de Flore. «Очень легкая смерть» (1964) – это декларация непоправимой ненависти к конечности жизни. Наконец, она дает категоричный ответ недоучкам, упрекающим французских писателей в их эгоцентризме: «Если человек раскрывает себя со всей искренностью, то втянуты оказываются так или иначе все». Я заявляю во всеуслышание: после Симоны Вейль нам следует внести в Пантеон другую Симону. Но для этого ее надо было бы выкопать с кладбища Монпарнас и отделить Бобра от печатающей Гиены… чего не удалось сделать никому, даже смерти. (Симона де Бовуар по прозвищу «Бобер» и Жан-Поль Сартр по прозвищу «печатающая Гиена» похоронены под одним надгробием. – Примеч. пер.)

(1876–1891)

Мы помним, что Франсуа, главный герой книги «Покорность» Уэльбека, работал над изданием произведений Гюисманса в «Библиотеке Плеяды», прежде чем принял ислам, чтобы иметь возможность практиковать полигамию. Но вот Гюисманс входит в «Библиотеку Плеяды», и мы обнаруживаем, что Франсуа на самом деле зовут… Пьер Журд! Бьемся об заклад, что автор «Абсолютного маршала» не покорится так же быстро, как его предшественник из художественной литературы.

Теперь давайте перейдем к нашему любимому хобби: критике предпочтений «Библиотеки Плеяды»; это доказательство любви. В сборник романов и рассказов Гюисманса забыли включить такие произведения, как «Собор» (1898) и «Геенна огненная» (1903), которые, тем не менее, составляют 3-й и 4-й тома тетралогии про Дюрталя. Немного похоже на то, как «Александрийский квартет» (серия из четырех романов британского писателя Лоуренса Даррелла. – Примеч. пер.) вдруг стал бы «Александрийским диптихом». Слава богу, уже нет Поля Валери, который «бесконечно восхищался» романом «Собор» как «потрясающим кладезем знаний». Не будем жаловаться: вошли почти все художественные произведения мастера декадентства, от «Марты» (1876), истории о проститутке, до «На пути» (1895), где Дюрталь приходит в монастырь, а также «В семье» (1881), «По течению» (1882), «Наоборот» (1884), «В заливе» (1887) и «Бездна» (1891), Гюисмансу нравились короткие названия. Предисловие Андре Гюйо и Пьера Журда напоминает нам о том, что все романы Гюисманса повествуют об исканиях холостяка: он великий писатель одиночества.

Фолантен из романа «По течению» ищет хороший ресторан, Андре Жаян из «В семье» не находит подходящую жену, дез Эссент из «Наоборот» составляет каталог своих неврозов, а Дюрталь из «Бездны» – каталог своих разочарований. Гюисманс твердил то же самое, что и Модиано: последовательность не является недостатком. Литературное приключение Гюисманса, первоначально поклонника Эмиля Золя, заключалось в совершении эволюции от натурализма к мистицизму с проходом через декаданс. Грешник, который перед смертью стремится к святости: Жорис-Карл скопировал свою судьбу с судьбы Достоевского. Когда есть сомнения, Бог – это инвестиция, вполне способная окупаться вечно. Уйти из борделя в монастырь траппистов вполне логично, при условии, что ты заранее признаешься в ошибках. Мы не удивимся, если Эмма Беккер вскоре запишется в цистерцианский орден Строгого Послушания. Декадент Гюисманс придумал героя романа XX века: покинутый эгоист, который падает ниц. Его влияние на XXI век только начинается.

Остановимся на самом известном романе Гюисманса «Наоборот». Тридцатилетний герцог Жан Флорессас дез Эссент решил покинуть парижское высшее общество и запереться в своем загородном доме в Фонтене-о-Роз. Он стал самым утонченным отшельником в истории литературы, настолько, что даже оказал влияние на Оскара Уайльда, который воздал ему должное в «Портрете Дориана Грея». Этот своенравный одиночка объедается ужинами на черной скатерти, напивается коктейлями, которые смешиваются с помощью «губной гармоники» и их вкус можно сравнить со звуком музыкальных инструментов, поглаживает латинские и греческие колдовские книги из своей библиотеки, окружает себя мрачными картинами и драгоценными безделушками, словом, наслаждается человеконенавистнической утонченностью, как эстет-ипохондрик, находящийся на грани безумия: по своей оранжево-голубой гостиной он заставляет ползать черепаху с панцирем, инкрустированным рубинами (бедняжка в конце концов издыхает от этого), он выращивает сад из плотоядных растений и фантазирует о проститутке-чревовещательнице. Дез Эссент, наверное, возненавидел бы коронавирус, демократизировавший изоляцию. Его затворничество на самом деле является проявлением снобизма: он запирается, потому что презирает остальное человечество, вульгарность людской массы, буржуазное уродство и «непрекращающийся поток человеческой глупости». Если ему подражают две трети планеты, то он становится банальным: какое унижение! Знаменитая фраза Барбе д’Оревильи о «Наоборот» указывает путь, по которому впоследствии пойдет Гюисманс: «После такой книги автору ничего не остается, кроме выбора между пистолетом и подножьем Креста». Для излечения от отчаяния Гюисманс выбрал монастырь. Куда пошел бы дез Эссент в 2021 году? Возврат к гиперпотреблению был бы продолжением коллективного самоубийства, но в обители траппистов не хватит келий, чтобы вместить всех неодекадентов. В результате промежуточным убежищем становится сельское уединение. Уехать из отвратительных агломераций в буколические жилища отшельников – такова, пожалуй, утопия наследников Гюисманса (здесь, как вы догадываетесь, я говорю со знанием дела). Загородный отдых представляется идеальным компромиссом для спасения души в XXI веке, при условии, что там всегда можно почитать Бодлера, Верлена и «Саламбо» Флобера, в шелковом халате, с бокалом приворотного зелья в руке. Таким образом, денди будущего – это гибрид хипстера, разводящего овец в Ларзаке, и Большого Лебовски, предающегося лени в калифорнийских серферских шлепанцах. Давайте совмещать пороки: нам не нужно выбирать между сюрвивалистским подпольем Дж. Д. Сэлинджера и самодостаточным представителем светской тусовки, заделавшимся «неосельским» жителем, который выращивает свою клубнику. Конечно, тут мы весьма далеки от скандального позерства замечательного декадентского затворника 1884 года. Но времена изменились, апокалипсис тоже.

(1934)

Меланхолический шедевр про историю пары, разрушенной алкоголем и депрессией, вполне логично потерпел коммерческий провал при своей публикации в 1934 году. Автор, тридцативосьмилетний нью-йоркский прожигатель жизни, который провел 1920-е годы, напиваясь вместе с женой в Париже и в отеле Belles Rives в Жуан-ле-Пене, пытается преобразовать свою жизнь в художественную литературу. Но за это время кризис 1929 года вывел из моды гуляк. В 1930-е годы тоже проводилось четкое различие между миром до и миром после. Американский психиатр Дик Дайвер женат на своей бывшей пациентке по имени Николь. На Лазурном берегу в него влюбляется восемнадцатилетняя актриса Розмари Хойт. Николь, со своей стороны, спит с военным Томом Барбаном. В конце концов всем это надоедает. Изображение тонких любовных перипетий роскошно и зловеще; в подобном ремейке «Госпожи Бовари» или «Анны Карениной» персонажи страдают в легких платьях, на фоне сиреневых закатов, на берегу Средиземного моря. «Ночь нежна» искусно выстроена вокруг возвращения к прошлому, что придает иронию названию, вдохновленному Джоном Китсом. В этой трагедии нет ничего нежного: распад брака представляется непоправимым, как проклятие. Психиатру никогда не удастся вылечить свою жену от шизофрении – Фицджеральду тоже.

Немного чокнутый автор является своего рода американским Дриё ля Рошелем, им обоим свойственно непреодолимое влечение к богатым женщинам. Только лимузины не приносят счастья, а выход из отчаяния состоит не в том, чтобы просто пить джин в роскошных отелях. Есть два типа фанатиков Фицджеральда: гэтсбисты и дайверисты.

Те, кто предпочитает Гэтсби, отдают приоритет гламуру, утонченной печали и американскому восточному побережью. Те, кто выбирает супругов Дайвер, предпочитают Ривьеру и понимают, что любви в настоящем не бывает: есть только желание (будущая любовь) и ностальгия (прошлая любовь). В черной сказке для грустных детей, предположительно вдохновленной жизнью Джеральда и Сары Мерфи (которым посвящен роман), на самом деле закрепилась трагическая судьба Фицджеральда, умершего в сорок четыре года, и его жены Зельды, умершей в сорок восемь, а значит, книга в полной мере автобиографична. Фицджеральд здесь излил самую прекрасную музыку в мире: пессимизм легкомыслия. Такая падшая благодать делает «Ночь нежна» последним всецело романтическим романом XX века.

(1924)

Когда мы перечитываем «Волшебную гору» в 2021 году, самую большую озабоченность вызывает то, что заточение Ганса Касторпа в санатории Бергхоф в Давосе предшествовало Первой мировой войне. Следует ли нам из этого сделать вывод, что после вакцинации против Covid-19 нас ожидает еще более трагический катаклизм? Молодой герой Томаса Манна приезжает навестить своего двоюродного брата Иоахима «на высоте тысяча шестьсот метров над уровнем моря»: он должен был пробыть там три недели, но останется на семь лет, до войны 1914 года. В романе, опубликованном в 1924 году, используется очень эффективный прием: описывается прошедшее действие вместе со всем, что писатель знает о будущем. Следовательно, писатель наслаждается странной формой преимущества перед своими персонажами, потому что он знает то, о чем они не догадываются: о подстерегающем их несчастье.

Манн подчеркивает это во вступлении: данная история «намного старше его по возрасту». Сегодняшний читатель, столетие спустя после публикации книги, всеведущ вдвойне: ему больше, чем писателю, известно о том, что произойдет дальше. Мы читаем «Волшебную гору» так, словно рассматриваем пожелтевшие фотографии будущих трупов в смокингах. Жители санатория спасаются от пневмонии, ведя светские, политические или интеллектуальные разговоры. Там холодно; они много кашляют и часто умирают. Что не мешает Гансу влюбиться в красивую русскую женщину Клавдию. Внешний мир продолжает вращаться, но его вибрации кажутся смягченными. Разумеется, роскошь швейцарского лечебного учреждения (там пьют вино Gruaud Larose) не имеет ничего общего с технологической нагрузкой на современные реанимационные службы. Однако его приглушенная атмосфера внушает странное чувство, которое нам хорошо знакомо с марта 2020 года: самоизоляция порождает отчаяние, неизвестность, глубину, истину. В навязанном уединении каждый сталкивается с самим собой. Кто я, черт возьми, перед лицом небытия? Каково мое будущее в эту непостижимую эпоху? Что делать, если даже моя булочница носит маску? Что станет с Европой, если все дискоклубы Ибицы останутся закрытыми? Молодой человек из Давоса быстро постареет и в конце концов выйдет из своего затворничества на чистый воздух. Каждый из нас – Ганс Касторп, находящийся в стороне от зараженного мира, неспособный остановить разыгрывающиеся там катастрофы, временно защищенный от неминуемой смерти.

Кто мы, трусы, укрывшиеся в горах, или обреченные, сами того не ведая? Как говорит Иоахим: «Время тут и летит, и тянется, как посмотреть […]. В сущности, оно стоит на месте, это же не время и это не жизнь. […] Я тут должен протухать, как застоявшаяся вода в яме». Отличное резюме 2020 года.

(1673)

Мольер бы сильно расхохотался при виде того, что врачи 2020 года захватили власть во Франции, как при Людовике XIV. «Мнимый больной» – последняя пьеса Мольера. Он умер, исполняя роль Аргана, человека, которому нравится, чтобы его лечили весь день напролет. Мольер так хорошо сыграл ипохондрика, что заболел по-настоящему. Скончался он не от коронавируса, но от чего-то подобного: в то время говорили «воспаление груди». В одной из смешных сценок пьесы Туанетта приписывает все болезни Аргана легким, что превращает «Мнимого больного» в реалистичный репортаж, а саму комедию – в автобиографию. Сегодня Мольер, несомненно, помер бы со смеху, просматривая новостные каналы в непрерывном режиме. На протяжении всей карьеры его любимым занятием было издеваться над докторами. Он посвятил им пять пьес: «Летающий доктор», «Любовь-целительница», «Лекарь поневоле», «Господин де Пурсоньяк» и «Мнимый больной». Мольер считал врачей лгунами, жуликами, фантазерами, говорящими на непонятном языке, которые наживаются благодаря страху смерти.

К счастью, многое изменилось. В этой благородной профессии больше нет некомпетентных и претенциозных людей. Совершенно очевидно, что доктор Нок из пьесы Жюля Ромена сегодня не появился бы на телевидении: у нас уже нет слепого доверия к шарлатанам. На смену клизмам пришли интубации: неоспоримый прогресс. Через триста пятьдесят лет после своего создания «Мнимый больной» не имеет ничего общего с пятью миллиардами жителей земли, сидящих на карантине из страха перед китайским вирусом. Тем более нет никакого сходства ни с трепетным повиновением всех политиков мира тирании Диафуарисов из разных университетов, ни, конечно, с глобальным психозом людей, столкнувшихся с неприемлемой для них мыслью о своей конечности.

К счастью, такие фразы, как: «Я предпочел бы умереть от его лекарств, чем выздороветь от лекарств другого врача» (в пьесе «Господин де Пурсоньяк»), теперь устарели. Никогда крупный деятель национального комитета медицины не произнес бы такие глупости, как Сганарель в пьесе «Лекарь поневоле»: «Так вот, эти газы, о которых я говорил, переходят из левого бока, где помещается печень, в правый, где находится сердце, и бывают случаи, что легкое, armyan по-латыни, сообщающееся с мозгом, который по-гречески зовется nasmus, посредством полой жилы, по-древнееврейски cubile, встречает на своем пути вышеупомянутые газы, скопляющиеся в брюшной полости предплечья…», и не будет колебаться, как Диафуарис в «Мнимом больном».

Мир продвигается вперед, генетика обнадеживает, биохимия продолжает развиваться, и любая критика науки является позорной, мы осуждаем ее в данном литературном эссе, которое будет детальнейшим образом просмотрено, по крайней мере мы на это надеемся, в приемных серьезных профессионалов.

(1995)

Я решил здесь остановиться на «Неспешности» (1995) по двум причинам: во-первых, потому что это первый роман Кундеры, написанный непосредственно на французском языке, а во-вторых, потому что он один из самых коротких. Ведь я француз и лентяй. Все мои любимые романы короткие: «Великий Гэтсби», «Здравствуй, грусть», «Адольф», «Над пропастью во ржи»… максимум сто пятьдесят страниц. «Неспешность» составляет сто шестьдесят страниц с большим количеством пробелов. Сам автор утверждает, что это его самый легкий роман: одного этого достаточно, чтобы сгорать от желания и нетерпения его прочесть. Держу пари, что Кундера не назвал его «Легкость» только потому, что он уже использовал такое слово в названии своего самого известного романа. Должен признаться в своем отвращении к тяжелым романам, как в прямом смысле этого слова (на мой взгляд, вес книги никогда не должен превышать ста граммов, и я очень горжусь тем, что данный текст насчитывает всего 199 страниц), так и в переносном смысле (я остерегаюсь как чумы романов, о которых люди говорят, нахмурив брови).

«Неспешность» начинается с замечания об опасной скорости водителей автомобилей на дорогах, затем цитируется новелла «Никакого завтра» Вивана Денона со знаменитой сценой в карете, где сладострастие между мужчиной и женщиной десятикратно усиливается из-за неспешности езды: «Покачиваясь в такт движению кареты, их тела стали соприкасаться, сперва безотчетно, потом намеренно, а там начала завязываться их история». Чувствуется, что эту фразу написал не француз. Ни один современный французский писатель не написал бы «намеренно»! Тем не менее, все грамматически безупречно и блестяще придумано: «сперва безотчетно, потом намеренно», в такой фразе почти физически ощущается тряска конной повозки на дороге, ведущей из Парижа к замку госпожи де Т., слышится, как лошади едут рысью, ощущается пот желания, выделяемый в сексуальной игре между безотчетным и намеренным! Я увлекся своими свистящими аллитерациями, заимствованными у Расина, но подобная семантическая странность нередко встречается в стиле лучшего франко-чешского писателя.

Другой пример. На одной из страниц: «стоит лунная ночь», выражение повторяется через две страницы: «Я вижу, как она ведет своего кавалера в лунной ночи», и, наконец, еще через тридцать: «Я, стоя перед открытым окном, смотрю на парочку, которая лунной ночью прогуливается в замковом парке». Лунная ночь? Какой устаревший и все же сверхсексуальный термин. «Лунная» воскрешает в представлении другие слова, гораздо более непристойные… влюбленные только что поцеловались и направились в сторону паркового павильона… и та же самая луна оказывается пределом порнографии! Далее Кундера напрямую затрагивает вопрос о дырке в заду, которую Гийом Аполлинер называл «девятыми вратами плоти», и с уморительным бесстрашием разворачивает свою метафору анальной луны: «дырка в небесном заду». Он отважился трижды произнести это редкое выражение, такое мог себе позволить только мигрант. Иностранец приехал во Францию, чтобы обозвать нас облуненными и напомнить нам, что порнография неотделима от утонченности, и что антиэротична лишь слащавость. Проще говоря, тупость куда постыднее пятой точки.

Размышления Кундеры о новелле «Никакого завтра» позволяют ему дать высокую оценку неспешности в любви. Неспешность придает плотским наслаждениям бессмертие. «Есть таинственная связь между медлительностью и памятью, между спешкой и забвением». Медлительность сразу же описывается как признак ума и гедонизма, утраченного умения получать удовольствие. Замедление помогает оказать сопротивление амнезии. Далее следует глава о XVIII веке, где речь идет об «Опасных связях» Шодерло де Лакло (позже он также упомянет «Философию в будуаре» де Сада). «Неспешность» представляет собой признание в любви к французской литературе XVIII века, а также к свободе либертинов-вольнодумцев. Когда Кундера написал этот роман, ему было шестьдесят пять лет: он сменил язык гораздо позже, чем Набоков, Ионеско или Чоран. Каким мужеством надо было обладать, чтобы написать столь чувственный любовный роман на неродном языке!

Я прочитал не все книги Кундеры, но больше всего мне нравится начало его романов, это относится и к «Невыносимой легкости бытия». Кундера умеет запускать историю с непревзойденной живостью. Затем он старается не надоесть читателю, поскольку и сам не готов умереть от скуки. Главы у него короткие, он переключается между персонажами и мини-очерками обо всем, что приходит ему на ум (исторические воспоминания, личные занятные подробности, прочитанные книги, комические сцены, диалоги о соблазнении и т. д.). И мы вместе с ним продвигаем ту новую форму, которую он разработал, вдохновившись свободой Дидро в «Жаке-фаталисте» (тот, в свою очередь, испытал влияние «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна).

Прочесть роман Кундеры – значит оказать ему доверие в том, что он проведет нас из пункта А в пункт Б и при этом поделится с нами своей культурой, своим юмором, своей критикой современного мира, смачным анекдотом об одной дуре, влюбленной в Киссинджера, несколькими абзацами о тюрьме знаменитостей, разговорами ученых за мрачным ужином, упоминанием о чешском диссиденте, которого принимают за поляка или венгра… Особенно радует в «Неспешности» то, насколько наплевательски Кундера относится к «построению» своего романа, уподобляясь хорошему мастеру-краснодеревщику, изготавливающему свой стол, и то, что, издеваясь над романом, он тем самым его спасает, создавая напряжение, захватывая наше внимание разбросанными повсюду флюгерами. Выходные, проведенные рассказчиком с женой Верой в загородном замке, где проходила конференция энтомологов, оказываются лишь поводом для того, чтобы побудить нас отправиться в путешествие во времени и пространстве… в литературное приключение.

Интересно, может ли считаться Кундера (сам того не подозревая, поскольку он начал писать еще до такого изобретения) первым писателем виртуальной эры, интернета и Википедии. Ведь ради вас он занимается сразу многими делами! Романы Кундеры основаны на современном быстром просмотре. Он почувствовал, что нынешние читатели – шизофреники, и поэтому стал поставлять им изменчивые произведения, полуроманы, полу-эссе. При всей своей нескромности, вынужден признаться – если бы я не прочел «Неспешность», то никогда бы не сочинил такие романы, как «Любовь живет три года» и «99 франков», которые заимствовали подобный вкус к отступлениям и бессвязной болтовне. Меня нередко критиковали за то, что я пишу памфлеты, замаскированные под романы, а я никогда не осмеливался ответить: «Это виноват Кундера!» Так что прошу простить меня. Я не сравниваю себя с Мастером: я просто признаю долг. Он открыл романтическое повествование для всякого рода философских, социологических, раздражающих или развлекающих умствований, которые всегда обогащают интригу и никогда ее не утяжеляют. Прочесть Кундеру – все равно что провести ночь в квартире эрудированного и страстного приятеля, который трещит без умолку: «Ах, я должен рассказать тебе о той сумасшедшей, с которой я встретился прошлой ночью, но прежде, скажи, ты читал эту книжку, она напоминает мне одно музыкальное произведение, ты знал, что этимология данного слова происходит от этого, ну как его, так вот, баба была на тачке, мы ехали по узкой дороге, и вдруг… ты знаешь, что на моем родном языке опрокинутый аксан сирконфлекс над буквой „c“ позволяет произнести „ч“, тогда как вам приходится употреблять три буквы „tch"?..» И добавляет: «Теперь вам понятно, почему мы, чехи, так гордимся этими крохотными значками. Мы готовы предать все на свете. Но за эти закорючки будем биться до последней капли крови». Это беспечный, но жестокий друг, готовый умереть за то, чтобы отстоять легкость.

Ночная беседа с образованным, энергичным и веселым товарищем – возможно, в этом кроется определение самой амбициозной литературы? Чтение Милана Кундеры – волшебство, которое осчастливливает вас, кружит вам голову, смазывает ваши нейроны, обеспечивая высшую пользу любого успешного романа: делать вас умнее, восприимчивее к эмоциям. Кундера пишет для нетерпеливых читателей, уставших от шаблонных историй, его романы никогда не бывают «хорошо обустроенными», он стремится к развилкам и окольным путям. Есть нечто общее между его сочинениями и некоторыми фильмами Вуди Аллена (например, «Энни Холл» с репликами в сторону зрителя, прерывистыми скетчами и неожиданными гостями, такими как Маршалл Маклюэн, появившийся в очереди в кинотеатр). Именно по этой причине я безмерно благодарен Кундере: он не пишет, а играет. Он не «профессиональный» беллетрист, а элегантный импровизатор.

Кундера признался переводчику своих произведений Массимо Риццанте, что писал «Неспешность» на полной скорости. Книга читается столь же быстро, сколь была написана; это самая торопливая медлительность, которая мне известна. Супруги устраиваются в отеле и смотрят по телевизору про голод в Сомали. На моей памяти это один из первых случаев, когда роман высмеивает благотворительность как бизнес. В то время этот отрывок многих шокировал… Два левых интеллектуала (писатель и депутат) состязаются в сострадании, один к африканцам, другой к больным СПИДом: «Неспешность» инициирует концепцию «морального дзюдо», сегодня называемую «конкуренция жертв», которая займет начало следующего века и из которой мы пока не вышли. Художник должен не только страдать и выставлять напоказ свои сетования, но и страдать больше своего ближнего. Далее он насмехается над гордостью чешского ученого, который чувствует свое превосходство оттого, что его выгнали с работы из-за коммунистов. Затем рассказчик (это сам Милан, он уточняет это в тексте) определяет свой замысел: написать «роман, где не будет ни единого серьезного слова». Первейшая обязанность ироника – высмеивание самого себя. Но не быть серьезным – это как раз самое серьезное! На мой взгляд, прекраснее всего в «Неспешности» как раз то, что не иронично. Например, когда Венсан обольщает Юлию в саду, как делали когда-то персонажи из «Никакого завтра». Именно здесь Кундера задевает за живое, сам напрашивается в свою книгу и берет слово, как в одном из моих любимых абзацев в мире:

«Они выходят в парк, гуляют, останавливаются и целуются снова. Потом находят скамейку и усаживаются на ней. Издалека к ним доносится плеск реки. Они охвачены восторгом, сами не зная почему; а вот я знаю: они слышали реку мадам де Т., реку ее любовных ночей; из кладезя времен век наслаждений посылал Венсану сдержанный привет».

Сегодня, когда мы разучились желать друг друга, когда все происходит слишком быстро и банально, когда представитель одного пола испытывает страх перед представителем противоположного пола и больше не понимает, как его любить, необходимо перечитать «Неспешность», дабы услышать «сдержанный привет» от «века наслаждений». Сия либертинская притча является восхвалением прелюдии. Не хочу раскрывать ни развязку, ни то, что случится с несчастным Венсаном, поскольку Кундера любит удивлять нас до последнего момента, как Виван Денон, чья новелла заканчивается такими словами: «Я пытался отыскать смысл всего этого приключения, но… мне не удалось его найти». «Неспешность» напоминает нам, что любовь не имеет ничего общего с нравственностью и что в прошлом наслаждение было высшим искусством, сложной игрой, рукотворным эстетическим бредом, созданным вдохновенными французами эротоманами. Бред этих дивных маньяков получил название «культура», и без нее нам никак не обрести счастье.

(1932)

На четвертом месте данного рейтинга мы вдохнули глоток свежего воздуха на вершине «Волшебной горы» Томаса Манна. В конце немецкого шедевра красивая русская женщина Клавдия Шоша допускает весьма провокационное высказывание: «Мы считаем, что нравственность не в добродетели, но скорее в обратном […] когда мы грешим, когда отдаемся опасности, тому, что нам вредно, что пожирает нас».

Эта хлесткая декларация датируется 1924 годом. Подобный отказ от популярных ныне гигиенических и моральных стандартов вызвал у меня желание вновь погрузиться в лучшую книгу Колетт (так она считала: «Возможно, когда-нибудь все заметят, что это моя лучшая книга») «Чистое и порочное», эта коллекция декадентских портретов была опубликована в мае 1932 года в нескольких выпусках журнала Gringoire. Текст вызвал тогда такой скандал, что под давлением шокированных читателей журнал прекратил публикацию после четырех выпусков. Уже ставшая знаменитой 59-летняя Колетт, перемещавшаяся между своей квартирой в отеле Claridge на Елисейских полях и своим домом в Сен-Тропе, воздала должное тем порочным людям, с которыми она общалась в молодости. В «книге своего бабьего лета» она рассказывает о лесбиянках и шлюхах, трансвеститах и наркоманах. Воспоминания возвращают ее в курильню опиума, где собираются развратники. Из «блуждающей памяти ночей» высвобождается чистая красота, ведь мы знаем еще со времен Бодлера, что «красота всегда причудлива». Колетт нравятся женщины, которые симулируют наслаждение так же сильно, как и ревность, которая его стимулирует. Она растрогана разговорами с соблазнителями-женоненавистниками, но обнаруживает, что гомосексуалы понимают ее лучше, чем гетеросексуалы. Сегодня, когда правители принуждают нас соблюдать дистанцию и носить маски, давайте вспомним, что величайшая феминистка всех времен восхваляла запретные наслаждения и сладостно предавалась грязному разврату и похоти. До сексуального освобождения люди были намного свободнее, чем после. Духоподъемным наставникам 2020-х годов Колетт направляет тот компас, по которому можем ориентироваться даже мы в условиях отсутствия будущего: «Смотри!», так ей говорила ее мать. Роль литературы состоит не в том, чтобы отличать чистое от порочного, а в том, чтобы СМОТРЕТЬ на все с благодарностью, стремиться скорее к истине, чем к здоровью, скорее к свободе, чем к нравственности, и благодарить природу за ее красоту, даже – и, возможно, прежде всего – тогда, когда она причиняет нам вред. Погоня за чистотой неосуществима. Общечеловеческим свойством является только порочность: «Можно ли жить с равнодушием? Так же, как с пороком, причем последний ничего от этого не теряет. […] Слово „чистое" не раскрыло мне своего доступного пониманию смысла. Мне остается утолять зрительную жажду чистоты прозрачными явлениями, напоминающими о ней: воздушными шарами, жесткой водой и воображаемыми пейзажами, надежно скрытыми в глубине массивных кристаллов».

Автор благодарит Жана-Рене Ван дер Плэтсена, Николя Унгемута и Жана-Кристофа Бюиссона из журнала Le Figaro Magazine, а также Лакиса Прогидиса из литературного обозрения L’Atelier du roman («Мастерская романа»), Максима Далле из художественного вестника Raskar Kapac, Айтора Марина из журнала Icon El Pais и Николя Эспиталье из журнала Sud Ouest Mag за публикацию первых версий некоторых из этих текстов.

На 2021 год. – Примеч. автора.

Виржини – дочь политика, социолога и философа Робера Линхарта, автора уникальной автобиографической книги «Верстак», повествующей о том, как после событий мая 1968 года он устроился на автомобильный завод Ситроена. Провал поставленной им перед собой задачи по организации рабочего движения привел к его публичному молчанию. – Примеч. автора-альтер-глобалиста.

Ева Бабиц скончалась в Калифорнии 17 декабря 2021 года на 79-м году жизни. – Примеч. пер.

Нет. Она ушла оттуда по собственному желанию в январе 2020 года. Она по-прежнему осталась панком. – Примеч. автора.

Простите меня за подобную рекламу семейства Бегбедеров, но в ней есть смысл: Колетт – региональная поэтесса, а Франсис Жамм был завсегдатаем отеля Villa Navarre в городе По. – Примеч. автора, от правившегося в Беарн.