Один день войны плавно перетекал в другой. Вот в Берлине и наступило 26 апреля – день, приближающий немецкий народ к очищению от нацизма через кровь. Гроза и проливной дождь промыли утренний небосклон. Оранжевые лучи солнца падали на густой слой дыма, – повиснув над городом, он делался то рыжим, то бурым. Все дороги рейха находились под постоянным прицелом советской авиации, месть с небес настигала каждого, кто смел оказать сопротивление. Танки с красными звёздами с грохотом двигались по трамвайным рельсам к центру; за ними шла пехота, втиснутая в узкие для неё улицы и переулки тесно застроенных городских кварталов. То место, откуда производился выстрел из фаустпатрона, беспощадно накрывался огнём тяжёлой артиллерии или залпом «катюш».

Не всё гладко обстояло и с системой водоснабжения. В эти дни для берлинцев, эвакуировать которых никто не собирался, вода стала на вес золота. Гигиена немцев слабела на глазах, в такой сложной ситуации выигрывали те граждане, которые загодя предусмотрительно кипятили чистую воду и сливали её в нержавеющие канистры. По столице в этот четверг распространялись листовки, текст которых был воззванием Геббельса к гражданам: «Браво вам, берлинцы! Берлин останется немецким! Фюрер заявил это миру, и вы, берлинцы, заботьтесь о том, чтобы его слово оставалось истиной: браво, берлинцы! Ваше поведение образцово. Дальше так же мужественно, так же упорно, без пощады и снисхождения боритесь, и тогда разобьются о вас штурмовые волны большевиков. Вы выстоите, берлинцы, подмога уже близко!»

Жестокая боевая реальность, происходящая на улицах, крики перепуганных горожан перечёркивали не понятный для обывателей оптимизм рейхсминистра пропаганды. Немцы перестали узнавать свою столицу. Конец близок – это понимали все. Здание рейхсканцелярии было покрыто толстым слоем дыма, гари, кирпичной пыли. Обитатели бункера, потеряв надежду на вызволение из кольца, превратились в заложников необоримой воли своего фюрера. Они верили, что Третий рейх бессмертен и его бессмертие олицетворяет фюрер, который говорил им, что жестокость цементирует нацию, делает её жизнеспособной перед лицом врага. Пока рядом находился фюрер, они не боялись остаться в живых и старались привнести в его сознание мысль о своей беспримерной верности. Они путали день с ночью, почти всех одолевала бессонница, но они решили держаться вместе, поблизости от своего фюрера.

Часовые получили автоматы и ручные гранаты на случай отражения парашютного десанта. На полу конференц-зала разложили пару матрацев. Секретарши, не раздеваясь, спали по три-четыре часа, остальное время им приходилось бодрствовать. Перед полуоткрытой дверью в креслах прикорнули Кребс, Бургдорф и Борман. Они, как и фюрер, ждали прорыва к Берлину армии Венка, но он не торопился, застрял непонятно где. Зато обстрел рейхсканцелярии стал более интенсивен, чем прежде. Снаряды перепахали всю местность, где располагался бункер, с наступлением нового дня бои приобретали всё более кровопролитный характер, и не в пользу оборонявшихся.

Гитлер был разбужен встряской бункера и не замедлил выйти из своей комнаты. Увидев фюрера, к нему тут же подскочил Кребс:

– Мой фюрер! Близко легло! В целях безопасности вам необходимо возвратиться в свои апартаменты.

– Вот так всегда! – сердито пробурчал Гитлер. – Опять я слышу этот идиотский обстрел! Покой мне только снится!

Тут он заметил Юнге. Подошел к ней, та улыбнулась.

– Дитя моё, – обратился к ней Гитлер, – вам не страшно?

– Мой фюрер! Должно же это когда-нибудь прекратиться!

В перепуганном голосе женщины Гитлер услышал боязливую озабоченность происходящим.

– Конечно, дитя моё! – вынужденно согласился он. Фюрер был большим мастером внушать людям иллюзорное чувство безопасности. – Непременно прекратится, надо только чуточку подождать, и всё образуется. Армия Венка совершит бросок к Берлину, и здесь, как в венском лесу, наступит чарующая тишина. Но это будет потом, а пока придётся бороться, пока можем.

– Мой фюрер! – произнесла Юнге. – Не думаете ли вы, что немецкий народ ждёт, что вы погибнете во главе своих войск в бою?

Услышав такие слова, Гитлер сразу понял, что этот вопрос Юнге неслучаен, как могло представиться: в это утро ей было страшно и одновременно любопытно, что скажет фюрер. Судьба всё дальше и дальше уводила их в лабиринт неизвестности. – Я физически больше не в состоянии бороться! – устало молвил Гитлер. – Мои дрожащие руки вряд ли смогут держать пистолет. Если меня ранят, я не найду никого из моих людей, кто меня застрелит. Я не хочу попасть в руки русских!

– Немецкий народ по-прежнему горячо любит вас, мой фюрер!..

Но для Гитлера это заверение Юнге прозвучало неубедительно.

– Борман! – отвлекаясь от продолжения разговора с охочей до расспросов Юнге, позвал Гитлер.

Задремавший Борман привстал.

– Извините, мой фюрер! По ночам меня донимает бессонница, вот по утрам не всегда получается как следует выспаться.

– Ничего, Мартин! – проявил снисхождение Гитлер. – Я всё понимаю и наше положение тоже. Спите крепко, но владейте ситуацией в бункере. И распорядитесь о том, чтобы почаще выключали приточную вентиляцию. Тут и так дышать нечем, да ещё в нос мне бьёт табачный дым. Прекратите курить, будьте же людьми!

– Мой фюрер! – виновато произнёс Борман. – Я распоряжусь, чтобы не курили в вашем присутствии. Я выполню всё, что вы прикажете. Вот и сегодня я намереваюсь разослать гауляйтерам приказ, где буду призывать их стойко держаться и фанатично сражаться.

– Да, и ещё… – Гитлер по-своему развил мысль секретаря по партии. – Вместе с доктором Геббельсом сделайте упор на возможность нашего соглашения с западными союзниками.

– Я распоряжусь об этом, мой фюрер! – сказал Борман. – В своём приказе я отметил, что мы не сдаёмся и продолжаем бороться, так как надеемся на определённое развитие событий за рубежом.

– Для того чтобы поддержать в немцах дух сопротивления, все средства хороши! – заметил Гитлер. – Кребс, следуйте за мной.

Гитлер и Кребс покинули конференц-зал и вскоре были в кабинете фюрера. Молчание Кребса возбудило в Гитлере недовольство, и он взял инициативу в свои руки.

– Хороших вестей от Венка, генерал, ждать не приходится.

– Мой фюрер! – начал Кребс. – Мы очень надеемся, что на днях это случится, но есть и неплохие известия.

– Выкладывайте! – обернувшись, требовательно произнёс Гитлер.

Спокойствие фюрера вселило в Кребса уверенность в собственных словах.

– Сегодня утром, мой фюрер, с самолётов «Мессершмитт-109» были сброшены несколько сот тюков с припасами. Среди развалин берлинских домов нами была обнаружена лишь пятая часть грузов. Что и говорить, капля в море наших потребностей. В снарядах, по словам генерала Вейдлинга, остро нуждаются танки и артиллерия 56-го танкового корпуса.

– Мне трудно поверить в то, что Венк прорвётся в окружённый Берлин! – выказал свой пессимизм Гитлер. – Кребс! Это хорошо, мне уже сообщили, что Вейдлинг перебрался в военное министерство на Бендлер-Блок. Пошлите Верховному главнокомандованию телеграмму с просьбой направить в Берлин два самолёта с боеприпасами, и пусть они приземлятся на главном проспекте, рядом с Колонной Победы.

– Самолёты обязательно прилетят, вот увидите, мой фюрер! – стал обещать Кребс. – Фонарные столбы и деревья по обе стороны проспекта будут удалены и для посадки будет создана подходящая площадка.

– Будем надеяться, генерал, что оно так и произойдёт!

С этой фразой Гитлер уселся в кресло и погрузился в самосозерцание. Кребсу ничего не оставалось, как выйти из кабинета.

Но Кребс ошибался, если думал, что оставил Гитлера пребывать в одиночестве. Его навестила Ева, привыкшая ко всему, что происходило. Гитлер так углубился в себя, что не заметил, как она вошла и, встав сзади кресла, положила руки на его плечи. Её избранник, считала она, устал от всех, и только Ева могла облегчить горесть переживаний, от которых он с каждым днём старел. С улыбкой он встал с кресла, она приблизилась к нему. Гитлер никогда не скучал, если Ева была рядом, и он был благодарен ей за то время, что говорил о себе, о своих переживаниях. Она не оставит его в беде, она всегда будет рядом с ним. Обыкновенная баварская девушка оказалась тем стимулятором, который вызывал в Гитлере сентиментальное стремление раствориться в её обществе. И вот он стоит рядом с ней, под землёй, в бункере, и она разговаривает с ним, как со старым знакомым.

– Перестань волноваться, дорогой, и улыбнись!

Вместо ответа Гитлер порывисто схватил Еву за руки, притянул к себе. Выждал мгновение и заглянул ей в глаза. В ответ она прижала его ладони к своим щекам, потом отпустила их, не переставая любоваться тем, к кому пришла.

– Продолжающийся по сей день обстрел бункера, грохот взрывов действуют мне на нервы! – пожаловался Гитлер. – Русские одолевают нас, и от меня как фюрера зависит, как будут развиваться события дальше. Ева! Ты не боишься остаться в живых? – неожиданно задал он вопрос. – Ты и Магда можете в любую минуту покинуть меня. Так уж повелось, что женщинам не место рядом со сражающимися мужчинами.

– Ты плохо меня знаешь, дорогой Адольф!

– А я разве это когда-либо отрицал, любимая? В жизни бывает иначе, чем в наших мечтах! Я пришёл в этот мир не для того, чтобы делать людей лучше, а для того, чтобы использовать их слабости.

Лицо Гитлера было усталым, но взгляд по-прежнему оставался живым и бодрым. Сказывались стрессы последних дней. Но таким ответом возлюбленного любопытство Евы не было утолено.

– Почему тебе не сделать это вместе с нами? – произнесла она. – Ты ведь способен влиять на всех силой своего убеждения, они же боготворят тебя! Ты сам говорил, что оставаться в этом капкане опасно, что сюда вот-вот ворвутся русские и возьмут нас в плен.

– Как человек я пошёл бы на это, но как фюрер – не могу.

Еве ничего не оставалось, как улыбнуться и отвести взгляд. В очередной раз сердце её не обмануло: он останется здесь, чтобы в последний момент на боевом посту нажать на курок и добровольно уйти из жизни непокорённым неприятелем человеком. Ева смирилась с тем, что долгими годами пестуемая благосклонность Гитлера к ней отлита из жестокости.

– Мне больно наблюдать, как Магда, укладывая по ночам детей спать, при мне ударялась в слёзы! – в голосе Евы зазвучало сострадание. – Я сама готова была заплакать, когда Хельга умоляла свою мать разрешить ей уехать. Она – взрослый ребёнок. Она догадывается, что её ожидает, если русские подойдут к бункеру слишком близко. Девочка не хочет умирать, как мы. Сделай же что-нибудь, спаси хотя бы детей!

– Третий рейх никогда не погибнет, Ева, если мы будем едины и верны, – сказал Гитлер. Он предпочёл пропустить мимо ушей слезливые просьбы. – Фюрер обязан быть выше людских страданий, только так он может выполнить миссию, возложенную на него самим провидением. Да, бесспорно! Для меня Магда является образцом арийской женщины, а прикасаясь к её детям, я успокаиваюсь. Сколько я ни уговаривал семью Геббельсов покинуть зону боевых действий, она, как и её муж, проигнорировала меня. Побольше бы таких женщин, – и возможно, эта война приобрела бы другой оборот.

– Тоска берёт при одной мысли, что всё скоро закончится! – сказала Ева. – Куда подевался твой хвалёный генерал Венк, где все те, кто должен нас спасти?

– Я понимаю тебя, дорогая! – Гитлер не обиделся на её слова. – Я не раз задавал себе точно такие же вопросы. Ты близка мне, ты мне очень нравишься, когда приходишь ко мне красивой и нарядной, с искусным маникюром на руках. Но позволь мне как фюреру самому решать, где кто находится и как сражается.

– Ты прав, мой фюрер! – покорность в голосе Евы убедила Гитлера. Он давно отвык от возражений. – Решай сам, как оно будет лучше. Жизнь – забавная штука. Вечно нас обманывает.

И оставив фюрера удивляться тому, что сказала, Ева ушла к себе. Проводив её до двери внимательным взглядом, Гитлер улыбнулся. Он знал, что с 1929 года всеми её поступками руководило чувство любви к нему. Для него Ева была просто женщиной, которая не имела на него никакого влияния, и это его устраивало. Женщины не должны совать свой нос в дела мужчин, их место – кухня, дети, церковь. Политика не для них, ею занимаются сильные волей мужчины.

Но горестная реальность за стенами бункера вернула Гитлера к руководству гибнущим рейхом. Он подошёл к столу, где лежали очки и лупа, и медленно уселся в кресло. Взяв в руки лупу, вперил свой прищуренный взгляд в бумагу с увеличенным шрифтом. Покачал головой. Встал. Приблизился к столику с радиоприёмником, дрожащей рукой настроил на лондонскую радиоволну, но его мысли были далеки от того, что пыталась донести до слуха английская речь. Немного постояв, после размышления он возвратился в кресло. Рука потянулась к трубке телефона.

– Рохус! – произнёс фюрер. – Соедините меня с Йодлем.

В бункере работала передвижная радиостанция министерства пропаганды. Телефонная связь с фронтовой реальностью была установлена, и, приложив к уху трубку, Гитлер произнёс:

– Алло, Альфред! Ты меня слышишь?

– Да, мой фюрер!

– Почему окружённые русскими немецкие части движутся не к столице, а на запад? Неужели генерал Буссе обманывает Ставку?

– Мой фюрер! Боевые машины в районе Хальбе с большими трудностями продвигаются по песчаной почве соснового леса. Все дороги бомбардирует советская авиация.

– Слышите меня, Йодль? Атаки 9-й и 12-й армий своей целью имеют не только спасение 9-й армии, но и спасение Берлина. Я как первый солдат рейха по-прежнему остаюсь в Берлине и верю, что командование двух армий исполнит свой воинский долг. Запомните, Йодль! История и германский народ проклянут тех людей, которые в этот тяжёлый час откажутся делать всё, что в их силах, чтобы исправить ситуацию и спасти не только фюрера, но и сам Берлин от красных зверей. Вы должны повернуть фронт наступления с востока на север.

Слушавший на другом конце провода эту речь Йодль понимал, что данное распоряжение фюрера обрекает людей на гибель, но тоном исполнителя отвечал:

– Мы сделаем всё, мой фюрер, чтобы прийти к вам на помощь.

Молодой лейтенант 22-го танкового корпуса Виктор Боев пережил в жизни многое, что преподнесла ему и его боевым товарищам война, но этот день он запомнит навсегда. Такой случай представлялся раз в сто лет. Его горящий дерзостью взгляд остановился на юном бойце, на поясных ремнях которого были две гранаты, а потом с тайным умыслом переместился на стол, где покоился телефон. «А вдруг получится?!» – мелькнула у него смелая и дерзкая мысль. Докурив сигаретку, Виктор направился к столу, снял с эбонита аппарата трубку и, полистав трофейный телефонный справочник, набрал нужный ему номер.

– Алло, фройляйн! – по-немецки заговорил лейтенант. – Я офицер вермахта, еле дозвонился до вас. У меня срочные новости, будьте так любезны соединить меня с рейхсминистерством пропаганды.

– Сейчас, герр, минуточку! – ответила девушка. – Пожалуйста, оставайтесь на линии.

– Я так и сделаю, фройляйн!

Боев терпеливо ждал.

– Алло! – в трубке вновь возник девичий голос. – Чтобы вы не теряли времени, я связалась с министерством пропаганды. Могу вас порадовать, герр офицер. С вами желает говорить представитель министра.

– Да, конечно! – не стал ей возражать лейтенант.

– Кто вы? – спрашивает мужской голос.

– Герр представитель! – отвечает Боев. – Я звоню вам из Сименштадта и хотел бы поговорить с доктором Геббельсом по важному делу.

– Сейчас у доктора Геббельса совещание, но если у вас к нему важное дело, то я сейчас его позову.

– Я буду ждать! – согласился Виктор.

Прошли минуты. В трубке возникли помехи, и Виктор услышал голос Геббельса:

– Да! Я вас слушаю! Чем вызван столь экстренный звонок? С кем я говорю?

– С вами из Сименштадта говорит русский офицер, – сказав, лейтенант посуровел лицом. Он говорил с одним из бонз нацизма, непосредственно виновным в идеологическом обосновании этой войны. – Когда и в каком направлении вы собираетесь бежать из Берлина? Вы должны помнить, что мы найдём вас, даже если бы нам пришлось прочесать всю Землю. И мы приготовили для вас виселицу. Не хотите ли спросить что-либо у меня?

– Нет, – ответил Геббельс и повесил трубку. Взгляд его побродил по комнате, помрачнел, он прислушался к своим ощущениям. Так оно и есть. В душе философа, помимо его воли, поселился страх от только что услышанных слов красноармейца – жестоких, но правдивых. Неизвестный русский разговаривал с ним, как с обвиняемым, так, как будто он находился в русском плену. Ему было жаль не себя, а Магду и детей.

Только что Сталин отпустил Молотова, устало откинулся в кресле и задумался. Вождю советского народа Вячеслав Михайлович сегодня вручил послание от Трумэна, в котором тот извещал его о предложении Гиммлера о капитуляции всех германских вооружённых сил на Западном фронте. Ловкий ход рейхсфюрера СС Сталин не воспринял всерьёз, так как знал, что Гитлер пока являлся единственной фигурой в Германии, кого немцы слушались и исполняли любой его приказ. В этот момент раздумий возникший перед ним секретарь Поскрёбышев сообщил ему о приходе генерала Антонова.

– Пусть войдёт! – вставая из-за стола, сказал Сталин. – Послушаем, как в Берлине воюет наша доблестная Красная Армия.

Генерал Антонов не заставил себя ждать, а с папкой в руке из приёмной вошёл в рабочий кабинет Сталина. Сталин, повернувшись на шаги вошедшего, тепло поприветствовал военачальника и, в неторопливой ходьбе по кабинету раскуривая свою трубку, слушал то, что ему говорил Алексей Иннокентьевич.

– Наши армии, товарищ Сталин, приступили к уничтожению окружённой франкфуртско-губенской группировки немцев. Несмотря на желание немцев осуществить в этом районе сражений прорыв для того, чтобы не попасть в русский плен и капитулировать перед англо-американскими войсками, маршал Конев приказал 28-й и части сил 3-й гвардейской армии перейти к обороне. Другие армии должны были ударить по сходящимся направлениям и уничтожить окружённую группировку. Немцы, скрытно сосредоточив в лесах на узком участке приблизительно пять дивизий, огромное количество артиллерии и танков, с утра нанесли удар в стык 28-й и 3-й армий, прорвав спешно подготовленную нами оборону. Но Конев, надо отдать ему должное, не растерялся, а приказал предпринять контратаку танковыми и стрелковыми соединениями при поддержке авиации. Прорвавшиеся части вермахта были отсечены и ликвидированы. На этот день противник продолжает оказывать упорное сопротивление наступлению Красной Армии. В самом Берлине, где засели главари озверелой банды немецких фашистов, имеется большое количество батальонов фольксштурма, различные спецчасти и остатки разбитых соединений и частей. Все они, опираясь на заранее созданные оборонительные сооружения, подготовив к обороне крупные городские здания, с безрассудством обречённых обороняются, предпринимая многочисленные контратаки. Немецкая авиация вела разведку с попутным бомбометанием до рубежа реки Одер и группами от 6 до 26 самолётов бомбила боевые порядки наших войск в районе Берлина. Огнём зенитной артиллерии сбито 8 самолётов противника. Наши войска, продолжая наступление, вели напряжённые уличные бои в Берлине. Продвигаясь к центру города, они заняли ряд кварталов, а в направлениях Ратенов, Бранденбург, Потсдам обошли Берлин с севера, северо-запада и запада и соединились с войсками 1-го Украинского фронта в районах Кетцин, Потсдам. Тем самым, товарищ Сталин, завершено окружение группировки противника в городе Берлин. В плен взято до двух тысяч солдат и офицеров. Преодолевая сильное огневое сопротивление и отражая контратаки противника, наступающие части ликвидировали вражеский плацдарм на южном берегу канала Гогенцоллерн, овладели городами Финов, Финовфурт и, заканчивая очищение от противника города Эберсвальде, вышли к южной части Нидерфинов, к северной окраине Эберсвальде. Авиация противника в ночь на 26 апреля одиночными самолётами вела разведку, бомбардировала и обстреливала наши войска на дорогах в районе западнее Заган и Форст, транспортировала грузы окружённому гарнизону в Бреслау.

– Вот видите, товарищ Антонов! – констатировал Сталин. Взгляд его обжигал, пронизывал собеседника насквозь. – Противник хотел войну на уничтожение, он её и получает. Всё правильно, что вы мне только что сказали. Всё это так. Я согласен с вами. Но в то же время нельзя не отметить характерное для немцев качество, которое они уже не раз демонстрировали в войнах – упорство, стойкость немецкого солдата. Вы не забывайте о том, что своей пропагандой Геббельс, этот самый верный соратник фюрера, подготовил немцев к войне. Вот они и дерутся с нами до остервенения, надеются, что им улыбнётся военное счастье. История говорит о том, что самый стойкий солдат – это русский; на втором месте по стойкости находятся немцы; на третьем месте – польские солдаты да поляки. Генералы и офицеры Красной Армии мастерски сочетают массированные удары могучей техники с искусным и стремительным маневром. Фашистская Германия должна быть поставлена на колени Красной Армией, признать себя побеждённой и объявить безоговорочную капитуляцию. Только безоговорочная капитуляция немцев, товарищ Антонов! – и с хитрецой в глазах Сталин добавил: – Из рук Гитлера, а не Гиммлера. Любой поступок тирана, а в нашем случае это война, незаконен и несправедлив. Гитлер должен ответить перед нашим народом за всё, чему он явился виной. И Гиммлер, предатель своего фюрера, – не исключение. Нацисты осознают, что их игра окончена, и их охватило преступное безумие. Но списывать это движение со счетов ещё рановато. Время Гитлера не закончилось, этот сумасшедший фанатик продолжает управлять толпами убийц. Немцы должны сдаться на всех фронтах местным командирам на поле боя. Пусть наш солдат измотан в боях, но нам надо благодарить его за то, товарищ Антонов, что его посильными стараниями знамя свастики не взметнулось над всем миром, а скоро упадёт на парапет мавзолея Ленина. Да, это верно! Так оно и будет! Враг на грани поражения, мы скоро обнимем победу за талию, но меня начинает беспокоить послевоенное устройство Европы. Сейчас всем нам не грех обратиться к ленинскому наследию. – Сталин взял со стола томик сочинений Ленина и, открыв его на нужной странице, продолжил: – Сто раз был прав наш мудрый учитель Ленин, когда говорил о том, что «если германские разбойники побили рекорд по зверству своих военных расправ, то английские побили рекорд не только по количеству награбленных колоний, но и по утончённости своего отвратительного лицемерия». Нашей задачей является, товарищ Антонов, избавление грядущих поколений от бедствий войны. Хитрый лис Черчилль будет в этом нам мешать, в своих целях он умело использует разность идеологических устремлений двух стран, но это случится после того, как будет повержен японский дракон. В настоящее время англичане нам не страшны. Спасибо за службу Родине, генерал Антонов! Завтра я жду вас с новыми вестями с фронта.

– До свиданья, товарищ Сталин!

– До свиданья, товарищ Антонов!

Начальник Генштаба ушёл, а Сталин нахмурился, размышляя. Потом он долго ходил по кабинету, сохраняя молчание. Наконец принял решение. Сел за стол, взял в руки ручку и после недолгого раздумья стал писать послание президенту США: «Получил Ваше послание от 26 апреля. Благодарю вас за Ваше сообщение о намерении Гиммлера капитулировать на Западном фронте. Считаю ваш предполагаемый ответ Гиммлеру в духе безоговорочной капитуляции на всех фронтах, в том числе и на Советском фронте, совершенно правильным. Прошу вас действовать в духе Вашего предложения, а мы, русские, обязуемся продолжать свои атаки против немцев. Сообщаю к Вашему сведению, что аналогичный ответ я дал господину Черчиллю, который также обратился ко мне по тому же вопросу.

26 апреля 1945 года».

Дописав эти строки, Сталин отложил в сторону ручку, взял в руки книгу и, про себя поражаясь глубинам ленинской мысли, стал читать дальше.

Ещё на заре карьеры политика Гитлер рассматривал любовь к ближнему как проявление слабости. Она не вписывалась в новую мораль национал-социализма так же, как и библейские заповеди. Католик Гитлер считал, что любой разумный человек, вникший в суть дела, сразу поймёт, что всё церковное вероучение – просто чушь. Свастика есть миссия борьбы за победу арийцев, для фюрера она стала новым символом веры. Он не верил попам, с презрением в словах о них отзывался, хотя в детстве и пел в хоре мальчиков бенедиктинского монастыря. Но такая убеждённость поколебалась в нём от последнего общения с Евой. После её ухода в Гитлере вдруг шевельнулось… сострадание, терзаемое болью о любимой. Фюрер любил Еву, жалел её как любимый мужчина, и, вопреки своим убеждениям, окончательно решил не допустить её гибели в эти страшные дни войны.

– Гюнше!

Адъютант ждал у дверей и, открыв дверь, вытянулся в струнку перед взором фюрера.

– Я слушаю, мой фюрер!

Встав с кресла, задумчивый фюрер шаркающей походкой прошёл до него, пятью пальцами правой руки дотронулся до его френча и сказал:

– Гюнше! Будьте так добры, позовите сюда Бормана!

– Прикажете выполнять, мой фюрер? – уточнил Гюнше.

В ответ Гитлер кивнул и, глазами рассеянного человека проводив до двери удалявшегося адъютанта, стал ждать. Казалось, сам воздух наполнился ожиданием. Всё, за что он боролся, было напрасным усилием; призрачные надежды на спасение улетучились, впереди замаячила капитуляция. Нет. Он не ноябрьский преступник, он не пойдёт на неё, пусть вместо него это сделает кто-то другой. Дверь отворилась, вошли Гюнше и Борман с папкой под мышкой.

– Спасибо, Гюнше! – произнёс Гитлер. – Вы свободны!

В знак согласия, опустив подбородок на грудь, Гюнше покинул фюрера.

– Мартин! – обратился к Борману фюрер. – У меня к вам поручение деликатного свойства!

– Я слушаю, мой фюрер! – Борман весь обратился в слух.

– Вы лучше меня знаете, как сейчас загружен делами наш общий друг Мюллер! – начал Гитлер. – Он верный исполнитель, каких сейчас осталось мало. Поначалу я думал, что не стоило бы его отвлекать от дел в гестапо, но придётся.

– Мой фюрер, – произнёс Борман, – я знаю Мюллера как человека долга. Группенфюрер не подведёт, он надёжный человек. Если у вас возникла в нём необходимость, я могу сегодня пригласить его в бункер. Одного звонка будет достаточно.

– Вот и позвоните ему! – сказал Гитлер. – Вместе с ним вы должны рассмотреть одну мою просьбу.

– Какую просьбу, мой фюрер?

– Жизнь, Мартин, это игра на выживание. Я всегда придерживался этого неписаного правила, чего советую и вам. Так вот, Мартин. Я хочу, чтобы вы с помощью Мюллера нашли Еве двойника.

В ответ Борман нервно подёргал с хрустом суставы пальцев. Фюрер не знал, что так Борман выразил свою злость решением патрона, но прекословить Гитлеру ему было смерти подобно.

– Любое ваше пожелание, мой фюрер, является для нас приказом к немедленному исполнению.

– Я рад это слышать, Борман! – усмехнувшись, сказал Гитлер. – Я гарантирую вам, Мартин, что невозможное всегда удаётся. Самое невероятное – это и есть самое верное.

– Так точно, мой фюрер! – одобрительно закивал Борман. – На лице большевизма запечатлено слово «насилие». Нам надо превзойти реальность, оставить здесь вместо себя двойников, совершить небольшой, но необходимый подлог и спастись.

– Вы всё правильно понимаете, мой верный секретарь! – улыбнулся Гитлер. – Война! По её окончании не будет победителей и побеждённых, а будут живые и мёртвые. Как только вы её обнаружите, доложите мне лично.

– Мы выполним ваше поручение, мой фюрер!

– Идите и не забудьте, как следует подготовить совещание! – напомнил Гитлер. – Каждый новый день чего-нибудь да стоит.

С раннего утра Мюллер сидел за столом, воспалёнными от работы глазами просматривая служебные бумаги, и неторопливыми глотками пил крепко заваренный кофе. Только это подкрепление его и спасало. Он был не прочь принять на грудь и коньяк, но решил с ним повременить. Эту ночь он провёл тревожно. Его донимали вой воздушной тревоги, близкие разрывы авиабомб в соседних кварталах, но для его службы бушевавшая на улицах война не стала помехой. Наоборот. Прибавилось работы, появился простор для проведения карательных акций против мирного населения, где беспредел гестапо плюсовался на преданность нацистской партии.

Всё, что Мюллер думал и делал в эти тягостные для Берлина дни, было осенено тенью фюрера. Начальник гестапо должен был повсюду поспевать, всё замечать и с помощью образцовой в его ведомстве картотеки своевременно пресекать панические настроения ставших неблагонадёжными берлинцев, знать о настроениях среди них и чётко реагировать на сигналы верных стукачей.

Он любил свою работу. Органически сжился с ней и искренне ненавидел тех, кто мешал ему выполнять свои обязанности, старался вплести его в интриги сложного характера. Очень скоро виновники всего этого, несмотря на их ранги и заслуги перед рейхом, чаще всего под надуманными предлогами попадали к его подручным и расплачивались за свою клевету на него своими жизнями. Так им и надо. Клевета, считал Мюллер, есть оружие слабых и месть трусов, он оставался равнодушен к судьбам ничтожеств, которые перед казнью прозрели и с кровавыми слезами на глазах умоляли его о пощаде. Но небо не услышало, не наслало на Мюллера милосердия. С Богом он выстраивал свои отношения.

Мюллер, иногда сам принимая непосредственное участие в истязаниях арестантов, полагал, что только смерть оправдает клеветника в его глазах, он любил быть судьёй после Гитлера, и радовался, когда они, не выдержав нечеловеческих пыток, мучительно умирали. Созерцание чужой гибели доставляло высокое наслаждение Мюллеру. К мёртвым у него не было претензий, своим вечным молчанием они искупали перед ним свою клевету. И так будет со всеми.

Сейчас он нервничал, злился, в его голове царил сумбур после бессонной ночи, пережитых опасений. Казни врагов режима безостановочно следовали одна за другой, но это безумие кончалось, как кончалась и война. Для Мюллера наступала пора подвести предварительные итоги, говорившие о том, что его служба новой Германии будет не нужна. Срок ухода приближался, ему оставалось грамотно завершить свою карьеру.

И вдруг тишина в его кабинете разорвалась от телефонного звонка. Он оторопел, отвлёкся от чтения и выразил лицом недовольство, которое часто побуждало его к работе над собою. Звонок возник в столь неподходящий момент, что он намеревался проигнорировать его, но передумал. Мюллер взял в руку трубку, плечом прижал её к уху и строгим голосом произнес:

– Мюллер слушает!

– У фюрера к вам просьба, дорогой Генрих!

В этом был весь Борман – как передатчик указаний и мыслей фюрера. Без предисловий и вступлений. Серый кардинал. Мюллер напрягся, но спокойным голосом задал вопрос:

– Позвольте узнать, рейхсляйтер, какая просьба?

– Узнаете, Мюллер, как только прибудете в бункер! – Мюллер расценил слова Бормана как приказ и насторожился. – Да! Не забудьте прихватить с собой Оскара Стрелитца. Его друг Гюнше очень хочет с ним увидеться.

Мюллер недовольно хмурился, но терпеливо слушал и не прерывал Бормана.

– Хорошо, рейхсляйтер! – произнёс он. – Когда нам выезжать?

– Прямо сейчас! – уточнил Борман. – Я буду ждать вас у себя. Мой кабинет вам знаком. Мы стоим за фюрера, Мюллер, и погибнем вместе с ним. До встречи!

Мюллер, услышав гудки отбоя, бережно положил трубку на рычаг. Потёр подбородок двумя пальцами. Постучал костяшками пальцев по папке, встал, по старой привычке походил по кабинету. Обратил взгляд на окно. Весеннее небо. Расцвет теплых деньков. Остановился у стола и, сосредоточенно глядя на телефон, попытался разобраться в мыслях: «Ага! Борман звонил в гестапо неспроста. Сам звонить бы не стал, итак всю грязную работу проворачиваю я, на поверку выходит, что этот звонок был инициирован фюрером».

Восхищаясь правильными действиями фюрера, Мюллер вновь взял в руку трубку и отдал постовому краткое распоряжение:

– Стрелитца ко мне! Немедленно!

Помедлив, Мюллер положил трубку на место, присел на стул, пододвинул к себе раскрытую папку, что изучал до звонка, и всем естеством погрузился в сладостный для себя мир расстрелов, пыток, истязаний, перевербовок заключённых в концлагерях. Берлин брали русские, а гестапо рейха выполняло обычную для себя работу – пока они ещё действовали, а в их власти оставались сотни тысяч за колючей проволокой. За этими числами, что были представлены на бумаге, терялся сам облик человека, а к проблемам и страданиям узников он оставался глух. Для Мюллера они были лишь сырьём, принудительно попавшим в его ведомство для перевоспитания, или убийства.

Стук в дверь обратил на себя внимание Мюллера. С недовольной миной на лице закрывая папку, он отодвинул её от себя и с места крикнул:

– Входи, Стрелитц!

– Вызывали, группенфюрер? – явившийся эсэсовец, переминаясь с ноги на ногу, посмотрел на шефа преданными глазами. Мюллер хмыкнул, неторопливо встал из-за стола, прошёлся по кабинету и повернулся к гестаповцу. Глаза Мюллера упёрлись в лицо Стрелитцу, и тому показалось, что за зрачками таится важная новость.

– Вызывал, Оскар! – подтвердил Мюллер. – Выглядишь молодцом, да не тушуйся. Люблю гестаповцев – исполнительных и мало задающих вопросы. Как ты чувствуешь себя на улицах Берлина? Понимаю, что неважно. Кругом стрельба, атаки, кровь. Обстановка, скажу тебе, сложная, но пока небезнадёжная. Я реалист. Это удобно, практически безопасно и позволяет заработать на кусок хлеба. Ты вот что, Оскар, скажи шофёру, чтобы сейчас же заводил машину и ждал нас у здания. Даже если увидит перед собой русский танк, из дула которого вырывается сноп огня, а снаряд влетает во двор гестапо, всё равно он никуда не должен отлучаться. В поездке в бункер меня сопровождать будешь ты.

Увидев на лице подчинённого недоумение, подкреплённое непроизвольным сжиманием подбородка кулаком, Мюллер рассердился, но пояснил:

– Ну, хватит, Оскар, хватит! Мы с тобой как-никак на войне, а не в какой-то тихой деревушке, расположенной на зелёных равнинах с реками, где мирно пасутся коровы, а над головой ласково светит солнышко. И не надо изображать из себя маршала Жукова. Тебе до него далеко. Как по уму, так и по талантам. Это у него выработалась характерная особенность сжимать кулаком подбородок, когда он громит направо и налево наших славных генералов. Ты, Оскар, пока числишься на службе в гестапо, а не в НКВД! Там нам после войны, приходится признать, всем будет не сладко, особенно если учесть, что твои пальчики дядя чекист положит в прибор для вырывания ногтей. Что будет потом, догадаться несложно, пытками вытряхнут из тебя всё, что интересует товарища Берию, а чуть позже, используя словечко Сталина, ликвидируют. – Постращав, Мюллер недобро рассмеялся, наблюдая, как у Стрелитца от страха ослабло в коленях. – Правду говорят, что страх есть сторож человечества, попробуй-ка с этим поспорить. Реальна или надуманна причина, связанная с ней эмоция, дорогой Оскар, всегда реальна. И смотреть на меня такими расширенными глазами не рекомендую. Я говорю то, что знаю. Для каждого из нас русскими отлита пуля, в этом можешь не сомневаться. Опыт у меня по этой части богатый. На войне, Оскар, все одинаково убивают своих врагов, но, как это ни печально, в их глазах мы всегда будем преступниками, а они – всегда «освободителями». Да и судьбе угодно погубить рейх. А пока живём под властью фюрера, мы являемся выразителями его воли, и обязаны ему подчиняться. Он желает, чтобы мы приехали в бункер, что мы и сделаем. Так что, приятель, это не моя прихоть, так бы и не вылезал из этого уютного кабинета, а нашего высокого начальства, которое думает о нас и всегда право. Вот и приходится невольно отрываться от работы и ехать. Иначе нельзя, дружище! Могут неправильно понять. Ступай, я скоро выйду! – Увидев, что тот медлит, Мюллер нетерпеливо произнёс: – Ступай! И не забудь вооружиться, всё-таки прифронтовой город. Русских партизан в Берлине нет, а вот десант может приземлиться в любую минуту, и тогда прощай, родной рейх.

– Есть, группенфюрер!

Стрелитц было позволил себе улыбнуться, но, опомнившись, посерьёзнел, отсалютовал начальнику, развернулся и вышел из кабинета в направлении гаража.

«Странно! – подумала Ева. – Где Герман? Всё время был рядом, а теперь совсем обо мне не беспокоится. Ещё предлагал с ним бежать от Адольфа! Вот и верь после этого мужчинам. Что я напишу Гретель? Она беременна от него, ей нельзя волноваться. Неужели он нас бросил? Я же не знаю, где его носит. Уже два дня я не вижу его. Знала, поговорила бы с ним начистоту. Проклятые сомнения. Что же вы со мной делаете! Он покинул меня? Фюрера? Не может этого быть, нет, а вдруг это правда? Адольф будет нервничать, если узнает, что он без уважительных причин отсутствует. Нагоняй ему гарантирован, но сначала я лично устрою Герману взбучку!»

По инерции Ева намеревалась было пройти к себе и заняться с парикмахером укладкой волос, но увидела, как по коридору бункера неторопливо идет Юнге. Та была занята своими мыслями и оживилась, заметив Еву.

– Добрый день, фрау Юнге!

– Добрый день, фрау Браун!

– Я так рада, что со мной в бункере есть родственная душа. Родной Мюнхен не оставляет наши воспоминания о нём. Как вы себя чувствуете? Выспались?

– Нормально, фрау Браун! – Юнге попыталась было улыбнуться, но у неё это не получилось. Ева, заметив такой упадок настроения, обняла секретаршу за плечи и словесно приободрила:

– Ну не стоит, Труди, так близко к сердцу принимать удары войны. Ты же прекрасный секретарь! Фюрер доверяет тебе, он восхищён твоей решимостью оставаться с ним до конца, наши поступки выгодно отличают нас от остальных, кто ждёт не дождётся, когда сюда ворвутся русские, чтобы поднять руки или смотать удочки. Мы ведь с тобой, Труди, не такие. Мы знаем себе цену. Мы храбрые женщины. На худой конец, обязательно найдётся для всех нас выход. Вот посмотришь.

– Хочу в это поверить, фрау Браун, но не могу! – жалобно произнесла Юнге и лицом уткнулась в её плечо. Справившись с собой, она отпрянула от Евы, но та лишь взглядом выразила ей свою солидарность.

– Я сама на перепутье, Труди! – призналась Ева. На губах заиграла растерянная улыбка. – Не знаешь, что ждёт тебя завтра, но пути назад нет – или победа, или смерть. Мне бы хотелось первое, второе всегда успеет заявить о себе. Умереть с именем фюрера на устах легко, а вот жить, примирившись с поражением, трудно. Да, Труди. Я вот что хотела у тебя спросить. Мне показалось странным, что я не замечаю среди нас Германа. Не видела ли ты его? Может, он был здесь, да я упустила его из виду. Может, он боится попадаться мне на глаза? Как ты считаешь? Мы сейчас все взвинченные, стараемся не замечать близких нам людей, но его отсутствие затянулось слишком, даже очень.

– Нет, фрау Браун! – Юнге отрицательно покачала головой. – Сегодня Фегеляйн в бункер не заходил. Я сама удивилась, обычно он подбадривал, успокаивал, но я теряюсь в догадках насчёт его исчезновения. Я спрашивала о нём офицеров, живущих с ним в одной комнате, но они сказали мне, что ничего о нём не знают.

– Спасибо, Труди, ты – настоящая подруга! – Ева прижала Юнге к своей груди. – Он же офицер! Нам это не понять. СС вечно чем-нибудь да заняты. Такое время. А был таким милым, нежным, но иногда его выходки удивляют меня. Конечно, я заблуждаюсь. Он не из тех, кто предаст фюрера. Я верю, он ещё вернётся к нам, может быть, сегодня, и тогда я устрою для всех настоящие танцы!

Юнге лишь улыбнулась чудачествам Евы, извинилась, сказав, что ей надо идти, и прошла в ту часть бункера, где обитали Геббельсы. Дети привыкли к тёте Труди и требовали её внимания. Ева улыбнулась ей в спину и только хотела было удалиться к себе, как ей навстречу попался Эрих Кемпке. Молодой, ему исполнился 21 год, начальник всех водителей фюрербункера, увидев Еву, обрадовался встрече, приблизился к ней и уважительно произнёс:

– Моё почтение, фрау Браун! Как поживаете?

– Хотелось бы лучше, Эрих, но пока держимся.

– Вы отважная женщина, фрау Браун! – сказал Кемпке. – Но воевать должны мы, мужчины, вам, женщинам, нельзя здесь находиться. Ваше место у семейного очага.

– Ты ошибаешься, Эрих! – в этих словах Ева проявила своё упрямство, – Ни под каким предлогом я не хочу покидать фюрера. Напротив, если будет нужно, я умру вместе с ним. Он сначала требовал, чтобы я покинула Берлин самолётом. Я ему ответила: «Я не хочу, твоя судьба – это и моя судьба».

– Тогда я с вами согласен, фрау Браун! – поддержал её Эрих. – Ситуация сейчас такова, что у немцев нет выхода, кроме желания сражаться до конца. Желаю вам всего хорошего.

Попрощавшись с ней, Кемпке пошёл дальше, оставив Еву пребывать в расстроенных чувствах.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, Аксман, Н. Белов, адмирал Фосс, Хавель, Лоренц, Монке, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

Для участников совещания повод для беспокойства находился снаружи. Боевые действия приближались к району рейхсканцелярии, несмотря на то что и русские, и немцы несли тяжёлые потери. Фасад самого здания был полуразрушен, но бункер, где укрывался Гитлер, надёжно защищался преданными ему лично людьми. Это было самое засекреченное и опасное место в мире. До слуха его обитателей доносилось эхо взрывов, в него иногда вторгался и скорбный звук рушащихся от прямого попадания зданий. Бездомных было бескрайнее море, их никто не спасал, не эвакуировал, о них никто не вспоминал. Гитлеру они были не нужны, его заботило другое. Земля горела под ногами, превращая город в грандиозный костёр, в место запустения, и массовые убийства людей никого не волновали. Напротив, продлевали агонию рейха, посылая на бойню и стариков, и молодёжь. Редкую тишину нет-нет да и нарушал треск автоматных очередей, поток раненых и убитых не иссякал, а с каждым новым часом увеличивался, обогащая фюрера не победами, а смертью. Все людские резервы были исчерпаны, заканчивалось продовольствие, на исходе были боеприпасы, но фюрер был выше людских страданий, он отвергал капитуляцию и продолжал цепляться за ускользающую от него власть, строить нереальные планы и дальше бессмысленно проливать кровь.

Его долго не было, но вот он появился, опустился в кресло, Геббельс и Борман встали за его спиной. Взоры всех, кто собрался здесь, скрестились на Гитлере.

– Начинайте, Кребс! – сказал Гитлер.

– Мой фюрер! – заговорил Кребс. – Сегодня утром к нам поступили хорошие известия! Прежде всего, надо принять во внимание, что появилась связь с генералом Рейманом, господа. Пусть он пока находится в Потсдаме в окружении, но некоторые отряды Венка остановились у пункта Ферх у озера Швиловзее, что юго-западнее Потсдама.

Делая доклад, Кребс представил фюреру это обстоятельство выпукло, посчитав про себя, что тем самым удачно нейтрализовал пессимистичные сообщения об изнурительных боях в районе Моабита, Герлитца и на южных окраинах Берлина.

– Это правда, генерал Кребс, что Венк прорвался к Буссе? – Фюрер заинтересовался таким поворотом событий.

– Да, мой фюрер! – подтвердил Кребс. – Это вы можете видеть по конфигурациям флажков на карте, которая лежит перед вами.

Склонившись над картой, Гитлер долго рассматривал район Швиловзее, а потом произнёс:

– Кребс! Как вы думаете, как лучше пройти к Потсдаму?

В вопросе Кребс уловил не подвох, а вектор совета. Но прежде чем генерал успел открыть рот, его опередил вездесущий Геббельс:

– Мой фюрер! Ваше гениальное предсказание сбывается. Провидение хранит вас для немецкого народа. Вы, мой фюрер, ждёте, что наши поступки при обороне Берлина затмят всё, что мы делали до сих пор. Мы не хотим обмануть ваших ожиданий. Так же, как мы гордимся фюрером, фюрер гордится нами. Всему миру становятся известными разногласия между командованием Красной Армии и штабами союзников по вопросу разграничения зон оккупации. Тактика большевиков показывает: они понимают, что скоро западные войска будут в Берлине. Эта битва решит нашу судьбу и судьбу всей Европы. Если мы продержимся, в войне произойдёт переворот.

– Это так, вы правы, доктор Геббельс! – не стал возражать Гитлер. – И я придерживаюсь того же мнения. Государство – лишь средство. Его высочайшей целью является забота о достижении тех первобытных расовых элементов, которые создадут красоту и достоинство более высокой цивилизации. Главное – продержаться, и западная цивилизация поймёт, что только я являюсь её спасителем от большевистского варварства.

– Сегодняшний день, мой фюрер, есть день надежд! – высказался генерал Вейдлинг. – Битва за Берлин есть битва за будущее нашего народа.

– Слушайте приказ, генерал Кребс! – Гитлер весь подался вперёд. – Мы должны воспользоваться этим уникальным шансом в своих интересах. На спасение Берлина направляется группа армий «Юг», она сейчас ведёт тяжёлые оборонительные бои в протекторате Богемия и Моравия.

– Будет выполнено, мой фюрер! – сказал Кребс.

– Жду, что Шернер выручит меня в трудный час! – сказал Гитлер. – Ну а теперь доложите, какова военная ситуация на данный момент!

– Мой фюрер! Я буду исходить из реальной обстановки!

– От вас, генерал, никто не требует, чтобы вы преподносили нам приукрашенные донесения. Продолжайте!

– Мой фюрер! – Кребс понизил голос. – Обстановка крайне тяжёлая. Части Красной Армии форсируют Фербиндунгсканал и уже овладели станцией метро «Босельштрассе». Они находятся на подступах к станции метро «Путлитцштрассе» и к театру «Комише опер». Сегодня же они близки к занятию кварталов Гартенштадта, Сименштадта и Герлицкого вокзала. Они форсировали канал, отделяющий косу Фриш Нерунг от моря; Восточный и Западный Одер южнее Штеттина, и с боем взяли этот город. – Сказав всё это, Кребс почувствовал прилив страха, наблюдая, как на лице Гитлера выписалось выражение крайней досады, но нашёл в себе мужество обменяться взглядом с Бургдорфом. Из него он почерпнул молчаливый совет, как надо разбавить краски негативной информации, что услышал фюрер.

– Мы продолжаем защищать то, что пока русским не по зубам. Они чувствуют себя неуютно в тесно застроенных кварталах Берлина, увязли в уличных боях, где непревзойдённую отвагу проявляет молодёжь из гитлерюгенда. В ход идёт всё, что пригодно для боя, просто так мы не позволим врагу топтать немецкую землю. Утром русские заняли район вокруг Андреасплатц, но центр Берлина мужественно защищают подчинённые Монке. Генерал-фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль продолжают выполнять отданные вами, мой фюрер, приказы, и занимаются организацией наступления на Берлин. Во всех предместьях города идут ожесточённые бои. Противник занял Целендорф, Штеглиц продвигается к южной части аэродрома Темпельхоф.

Кребс выждал, пока Гитлер соберётся с мыслями, и заглянул ему в лицо.

– Да, господа! – наконец произнёс Гитлер. – Вы всё прекрасно слышали, что говорил нам генерал. А говорил он о катастрофе, что настигнет всех нас, если наши солдаты не удержат Берлин. Хотим ли мы этого? Нет, не желаем. Вы спросите меня, какой вывод, фюрер, лично для себя вы сделали из доклада генерала Кребса? Вы угадали, господа! Уничтожающий. И мне ничего другого не остаётся, как славить новую расу господ – славян. Они выстояли в этой войне, окрепли в испытаниях и дошли до Берлина, что лишний раз доказало мне, что я до сих пор в наших генералах не обнаруживаю талантов полководцев. Русские превзошли нас в искусстве ведения войны, и я не удивлюсь, если вместо меня в скором времени новым фюрером станет Иосиф Сталин – бывший семинарист, настоящий игрок в мировой политике. Он большой хитрец. Сначала окружил Берлин, а потом в него ворвался, оставив с носом англо-американцев. Демократия – это власть сумасшедших. Поверьте мне, что нет более тупых людей, чем американцы, они никогда не смогут сражаться как герои. Нас всех истребит русский солдат, за это я аплодирую ему; у немцев не хватило силы и воли достойно завершить эту эпохальную битву.

– Но, мой фюрер! – неожиданно заговорил Вейдлинг. – Не всё так трагично! Выход есть. Я предлагаю вам свой план массированного прорыва из Берлина. Его осуществление даст всем нам надежду спасти людей и предотвратить дальнейшие разрушения.

– Я слушаю, Вейдлинг, излагайте!

– Как солдат, – сказал генерал, – я полагаю, что мы должны прорваться через окружение. В битве за Берлин мы потеряли 15–20 тысяч лучших молодых офицеров.

– На то и нужна молодёжь!

Эти слова фюрера обескуражили Вейдлинга, он так и не понял: говорил Гитлер серьёзно или в свои слова он вкладывал определённый цинизм. Он так часто жертвовал людьми ради своей власти. В диалог самовольно вмешался Геббельс:

– Ваше предложение абсурдно и нелепо!

– Подумайте о тысячах раненых! – Вейдлинг безуспешно пытался образумить фюрера. – Находясь здесь, мы не сможем им помочь! Приказ уже готов! Даю вам слово офицера, что…

– Фюрер не может скрыться из истории позорным бегством! – перебивая Вейдлинга, с пафосом громко сказал Геббельс.

– Погодите горячиться, доктор! – остановил его Гитлер. – Пусть генерал выскажется, как он будет нас спасать!

– В основе моего плана, мой фюрер, – продолжил мысль Вейдлинг, – лежит идея создать ударную группу, как бы эскорт фюрера. Далее. В авангарде этой группы идут оставшиеся в строю танки – где-то сорок штук – и большая часть соединений пехоты. Следом за ними пойдет «группа фюрера», куда бы вошли вы и весь штат рейхсканцелярии. Для прикрытия я оставил бы арьергард из дивизии. И всё это я предлагаю осуществить ночью 28 апреля.

– Ваше предложение превосходно, это правда, но зачем всё это? – Гитлер, пребывающий в сомнении, грустно покачал головой. – Даже если прорыв удастся, из одной ловушки я попаду в другую. Мне придётся ночевать под открытым небом, где-нибудь в хлеву и ждать, когда за мною явятся. Я не собираюсь плутать по лесам. У меня нет желания быть пойманным как беженец. Нет, – голос фюрера отвердел. – Я остаюсь здесь и погибну вместе с моими войсками. Вы же продолжайте обороняться. Не забывайте, генерал, о том, что Венк на подходе с 12-й армией. – Он изобразил исторический оптимизм. – Он объединится с 9-й, нанесёт русским сокрушительный удар, и мы будем спасены. Венк – очень достойный человек. Я надеюсь, что и Штайнер не бездействует, а с севера продвигается к Берлину. Такие операции за пределами города облегчат наше положение. Следующие два дня, господа, станут решающими! Нам надо мобилизовать себя для предстоящих действий. Нам нужна выдержка, и только она.

Поднявшись из кресла, Гитлер покинул помещение. Фюрер остро ощущал, как далеки от него эти люди.

– Вот мы и прибыли в бункер, Оскар! – произнёс Мюллер. Он распахнул дверцу машины и вышел. Остановился, задумчиво глядя перед собой. Дорога по пути к бункеру была усеяна трупами, и он предпочёл не лицезреть такого торжества смерти. Оглянулся вокруг себя и лишь досадливо покачал головой. – Каждый раз, как мне представляется случай его навестить, я нахожу в нём то, что оставалось вне моего внимания. Он есть символ власти, а она непереводима ни на один язык, в каждой стране её трактуют по-своему. В бункере остались те, кому есть что терять, остальные предпочли отсюда сбежать. Вот тебе и зубоскальство немецкой истории. Возьмут его русские, и Третий рейх рассыплется, как карточный домик. Будет существовать не тысячу лет, как предрёк фюрер, а ещё неделю. Бункер – единственная защита нашего фюрера. В нём сходятся нити боевой реальности, в которую погрузилась вся страна. Потеряем его – потеряем и Германию.

– Да, группенфюрер! – согласился Стрелитц, идущий вслед Мюллеру. – Пока не слышно близких выстрелов, да и небо над нами мирное, но эта иллюзия вмиг рассеется, когда сюда нагрянут вражеские лётчики. Нам в целях безопасности нужно спуститься вниз. Видите, на здании рейхсканцелярии виднеются следы от прямого попадания снарядов.

– Хвалю за верность наблюдений, Оскар, – сказал Мюллер. – Главное, чтобы эти следы не отпечатались на нас. Верно говорят, что бережёного Бог бережёт. Не так ли? Правда, в Бога веры у меня мало, но мы, скажу по секрету, должны воздать голгофскому страдальцу должное, что по дороге сюда нас по ошибке не ухлопали свои же ополченцы. Иди, потом, разберись.

По ступенькам бункера они спускались безмолвно, благополучно миновали посты охраны, сдали офицерам из СС оружие и прямиком направились к кабинету Бормана. Проходивший мимо лазарета Мюллер остановился как вкопанный. Он увидел, как Кэт старательно перевязывала раненого солдата. Тот тихо постанывал, но терпел, и Кэт словесно успокаивала его. Приказав Стрелитцу подождать его у входа, Мюллер вошёл в палату, чуть в проходе не споткнувшись о задремавшего фолькштурмиста. Чертыхнулся, но совладал с собой.

– Работаете на благо фюрера, дорогая сестра милосердия?! – сострив, завёл разговор Мюллер. Он возник за спиной Кэт, и бывшая на нём форма генерала СС привела больных в крайнее замешательство. Мюллер был доволен, что произвёл такой фурор.

– Ой! Это вы, герр Мюллер?! – поворачиваясь к посетителю, в свой черёд изумлённо всплеснула руками Кэт. Неожиданность встречи сразила фрау Хойзерман наповал. – Я не ожидала встретить вас здесь, в лазарете профессора Хаазе.

– Все вы боитесь пригласить на чашку чая доброго человека по фамилии Мюллер, – посетовал шеф гестапо. – А кому я в этой жизни сделал плохое? Как только меня увидят, сразу думают, что я пришёл арестовывать. Что за существа – люди? Я ничем, кроме должности, не отличаюсь от простых смертных. Ни я, ни вы, не застрахованы от смерти, в самой нашей натуре заложено стремление к жизни, умирать никто не хочет. Да, милая Кэт. Найдите мне хотя бы одного человека, думающего иначе. С болью рождается звезда, с болью рождается человек, с болью на фронте человек и погибает. Не находите, Кэт, что это моё наблюдение продолжает оставаться актуальным и сейчас. Война есть вдохновитель борьбы. Чтобы выжить, наш солдат сражается до последней капли крови, и разве мы должны поступать по-другому?

– Вы правы, герр Мюллер! – с улыбкой на устах произнесла Кэт. – Я и Брук, как только это позволяет нам время, часто вспоминаем вас. Для нас вы сотворили добро, если бы не ваше прямое вмешательство в судьбу моего возлюбленного, его бы не пощадили, а расстреляли.

– Вспоминайте, вспоминайте! – произнёс Мюллер. – Только это нам и остаётся, чтобы окончательно не сойти с ума от всего того, что происходит с нами. В любом хаосе есть песчинка порядка, и, как мне помнится, за вами имеется должок. Догадываетесь, о чём я?

– Разумеется, герр Мюллер! – говоря, Кэт поняла прозрачный намёк, таившийся в словах Мюллера. – Как видите, я провожу здесь сложную и необходимую работу. К нам каждый час поступает новая партия раненых, кого успели затащить через гидравлические люки бункера. Многие из них, к сожалению, обречены на смерть, но и большинство вылечивается и сразу возвращается в строй, чтобы с оружием в руках доказать свою верность фюреру.

– Воевать проще, Кэт, чем лечить! – заметил Мюллер, глядя на пациентов фрау Хойзерман. – Вы делаете полезную работу, а прямой обязанностью ушедших отсюда солдат является всё большее уничтожение живой силы врага.

– Я с вами согласна, герр Мюллер! – внимая словам, Кэт лишь пожала плечами. – Солдаты несут прямую имперскую обязанность. Должны же немецкие рыцари остановить русских вандалов.

– Замечу вам, дорогая Кэт! – проговорил Мюллер. – Имперскую обязанность исполняет только фюрер. Наша обязанность проста – беспрекословно подчиниться приказу фюрера, если в этом возникнет надобность. Это положение не обходит стороной и вас, милая Кэт!

– Я помню каждое слово, которое скажу! Я вас не подведу, герр Мюллер!

– Другой ответ я бы отверг, но не этот. Настоящий зуботехник! Лечите и дальше наших бравых вояк, я больше не стану отвлекать вас от работы. – Перед тем как выйти, Мюллер на миг задержался и сказал: – Покидая вас, я пожелал бы вам остаться в живых, но запомните: любой ваш промах может стоить вам жизни.

После ухода Мюллера на Кэт нахлынул страх, в её душе заполыхало опустошительное пламя, в ней сгорали последние остатки пережитых страданий и волнений за Брука, сомнения и надежды. Она выполнит просьбу Мюллера, пожертвует собственным достоинством, лишь бы гестапо окончательно оставило их в покое.

– Оставайся пока здесь, старина! – подойдя к кабинету, наставительно произнёс Мюллер. Оскар остался стоять рядом с дверью.

Постучал, потом вошёл. За столом он наблюдал Бормана. Тот что-то старательно записывал, но увидев того, кого ждал, он устало поднял голову от бумаг, улыбнулся и с места произнёс:

– Вы здесь, герр Мюллер. Я рад, что вы откликнулись на голос партии и отреагировали на мою просьбу должным образом.

Он сидел на месте и продолжал рассматривать Мюллера.

– Сегодня фюрер вызвал меня к себе. Основная идея нашего разговора с ним имеет прямое отношение к гестапо.

– К гестапо?! – опешил Мюллер. – Я весь внимание, рейхсляйтер.

– В ногах правды нет, Мюллер! – сыронизировал Борман. – Вы не стойте. Проходите и садитесь.

Мюллер бесшумно пересёк кабинет и присел на стул.

– Не мне вам рассказывать, какую роль для фюрера играет Ева! – заговорил Борман. Было заметно, что слова давались ему нелегко, но он выполнял поручение Гитлера. – И вообще! Вы с утра смотрели в настольный календарь? Знаете, какое сегодня число? Время бежит впереди наших замыслов, Мюллер. Обернуть его вспять не представляется осуществимым. Фюрер – реалист, он не любитель надуманных фантазий, ему нужны продуманные идеи, Мюллер. Но ближе к делу. Фюрер поручает вам задание. Не вполне обычное, но выполнив которое, вы можете рассчитывать на его признательность.

– Я благодарю вас за доверие к гестапо! – Мюллер расчувствовался от такого внимания.

– Оскар с вами?

– Да, рейхсляйтер! Он ждёт меня за дверью!

– Это хорошо, Мюллер! От вас потребуется контроль хода поисков «двойника» Евы. Эту операцию фюрер возложил на Стрелитца, вам лишь остаётся в мягкой форме убедить его как можно быстрее отыскать эту женщину. И пусть будет осторожен. В уличных боях, что сейчас разгорелись в Берлине, его ждёт неминуемая смерть. Большее сходство с оригиналом необязательно. Главное, чтобы фигурой она походила на Еву. Все необходимые документы ему предоставите вы, а отправиться на поиски он должен прямо сейчас.

– Гестапо оправдает доверие фюрера!

– Не сомневаюсь, Мюллер! – сказал Борман. – Вы можете быть свободны. Пригласите ко мне Стрелитца! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер, рейхсляйтер! – попрощался Мюллер. Он повернулся и направился к двери.

Выйдя из кабинета, Мюллер по-свойски хлопнул Оскара по плечу и сказал:

– Я вынужден покинуть тебя! Скажу откровенно: растёшь, Стрелитц. Растёшь! Ну, не ухмыляйся, иди. Иди! Как только будешь свободен, возвращайся в гестапо. Там и обсудим с тобой всё, что ты сейчас услышишь из уст рейхсляйтера.

– Слушаюсь, группенфюрер!

Мюллер развернулся и пошёл вдоль коридора к выходу. Переборов в себе страх, Стрелитц стукнул в дверь пару раз и, открыв ее, шагнул в кабинет. С Борманом он говорил недолго, но от него он вышел совсем другим человеком.

В этот день в Берлин из Мюнхена на самолёте прилетели генерал-полковник люфтваффе Риттер фон Грейм и ас высочайшего класса Ханна Райч. Судьба стала для них не случайностью, а предметом выбора, они не стали ждать от неё милости, а отважились завоевать её своим характером. Вылетев вдвоём, им не терпелось продемонстрировать свою преданность фюреру, попавшему в беду, но оба знали, что они были уже не в силах изменить ситуацию к лучшему в небе над Берлином. Мифическое преимущество немецких военно-воздушных сил сгинуло в безвозвратное прошлое, теперь в воздухе было полное превосходство краснозвёздной авиации. Поэтому и путь в бункер Гитлера не обошёлся без препятствий. До Берлина по воздуху добраться было нелегко, и хотя их прикрывали десять истребителей, они были атакованы русскими «яками». Ханне такая обстановка была привычна. За время войны приученная к воздушным схваткам с противником, любимица фюрера стала осуществлять манёвры, виртуозно уклоняться от атак, а при подлёте к столице с высоты высматривать место для посадки. Но испытания на этом не закончились, они получили развитие, когда они оказались над берлинскими кварталами. После пересадки, на другом самолёте пролетая над русскими укреплениями, Райч пришла в ужас, когда внизу кабины от обстрела появилась дыра. Это ещё было полбеды. Вдруг громко охнул Грейм и прямо на её глазах стал вываливаться с кресла пилота. Он был ранен осколком противотанкового снаряда, но нашёл в себе смелость проявить присутствие духа. Лётчица тоже не растерялась, пересадила генерала на своё место, заняла его кресло и мужественной рукой удержала штурвал, сумев аккуратно посадить самолёт на Унтер-ден-Линден. При этом она пренебрегла автоматными очередями, что до посадки ей вслед посылали русские солдаты, и заглушила моторы. Они прибыли туда, куда они хотели. В военной форме и кожаном шлеме Ханна выпрыгнула из кабины самолёта и помогла Грейму покинуть его и выбраться наружу. Они были у цели своего авиапутешествия. Подвернувшийся им грузовой автомобиль подвёз двух лётчиков к фюрербункеру. При выходе из грузовика она подсобила Грейму, и тот, опираясь на плечи двух офицеров, прошёл в подземный госпиталь, где его заботливо перевязала санитарка Эрна Флегель, а потом на носилках его доставили в отдельную палату. Опасность заражения крови миновала, но Грейму необходимо было отдохнуть, набраться сил. Райч решила оставить его и вышла. И очень удивилась. Вот так встреча! К ней выбежала Магда Геббельс, женщина всхлипывала на бегу.

– Дорогая, неужели мы всё-таки встретились! – взволнованно проговорила она. – Какая живая душа смогла пробраться сюда, в этот ад. Я пробралась, к тому же я не одна. Со мной мои лётчики.

– Да?! А где они?

Не увидев рядом никого, Магда недоумённо взглянула на Ханну.

– Они ведут сражение, – стала разъяснять Ханна, – и дали нам возможность вывести наш самолёт из завязавшегося в небе боя. Но я верю, скоро они будут здесь. Ты не видела Эльзу?

Ханна спрашивала о своей сестре. Магда вроде бы растерялась от такого вопроса, но уйти от ответа было неудобно, тем более что с Ханной они были давними подругами.

– Она была в бункере, но с утра, – она пожала плечами, – куда-то ушла. Надо спросить у Йозефа. Возможно, он послал её с поручением.

– Жаль, а я так хотела её увидеть, – погрустнела Ханна. – Кажется, прошла целая вечность, когда мы встречались в последний раз.

– Ты пока обретаешься здесь?

– Да, Магда! – ответила Ханна. – К несчастью, ранен генерал фон Грейм.

– Сочувствую тебе, дорогая Ханна! – сказала Магда. – Ну, ладно! Я загляну к вам попозже. И не одна. Держитесь. Здесь о вас позаботятся, у нас хорошие врачи, и генерал быстро поправится. До встречи, Ханна!

Фрау Геббельс ушла. Возвратившись в палату, Ханна присела на кушетку по соседству с кроватью Грейма. Ей было над чем призадуматься. В коридоре возник шум, по мере приближения кого-то он становился все громче. У их двери остановились, тихими голосами посовещались и не преминули её открыть. Сердце Райч заколотилось. Перед ней появился Гитлер. Он был не один. Его сопровождали Борман, Аксман и Хавель. Дрожащие руки, потухший взгляд и низко склонённая голова стали для Ханны живым свидетельством старения фюрера. На мертвенно-бледном лице Гитлера лежала маска безысходности, а на глазах наворачивались слёзы.

– Отвага и верность ещё живут в этом мире! – проделав по комнате первые шаги и наблюдая манипуляции врачей над раной Грейма, заговорил Гитлер. Он приблизился к кушетке. Фюрер долго жал руку Грейму, потом обратился к Райч: – Я приветствую вас, мой отважный лётчик-испытатель!

Поднявшись с кушетки, Ханна низко опустила голову, не решаясь поднять взгляд на того, кто многие годы оставался её кумиром.

– Кавалер Грейм! Фройляйн Райч! – Гитлер с вялой улыбкой на лице вновь приветствовал их. Он был поражён тем, что они почти без труда приземлились в окружённом со всех сторон городе. Фюрер галантно поцеловал руку Ханне и произнес: – Я очень рад, что вы добрались невредимыми, более менее. Сидите! – проявил он заботу о Ханне. Присел на кушетку рядом с ней и в её глазах прочитал обожание, греющее душу.

– Мой фюрер! – Грейм словесно привлёк к себе внимание. – Ханна – мой добрый ангел. Она с блеском доставила меня по назначению.

Ответной реакцией на эти слова благодарности стала заботливо-сосредоточенная мина фюрера, сидевшего у постели раненого.

– Мы попали под сильный обстрел, но смогли посадить самолёт в Гатове. Все дороги перекрыты, поэтому мы снова сели на самолёт, на этот раз мы выбрали «Физелер-шторьх» и пролетели над русскими позициями. Мы приземлились в нескольких сотнях метрах отсюда. Перед самой посадкой нас накрыла русская артиллерия. Генерал-полковник оказался ранен, но выдержал испытание судьбы. Слава богу, доктор Штумпфеггер позаботился о его ране.

– Я всё ещё надеюсь, милая Ханна, что генерал Венк со своей армией подойдёт с юга. Он должен отогнать русских подальше. Тогда мы овладеем положением.

Сказав это, Гитлер изобразил некое подобие улыбки, встал, но неожиданно покачнулся. Ханна поддержала его за локоть.

– Нет-нет, ничего, спасибо, – опять улыбнулся фюрер. И вдруг он внезапно дал волю своим эмоциям: – Этот ультиматум, наглый ультиматум! Ничего теперь не осталось. Вы только вообразите себе, Грейм, что мне пришлось пережить! Нарушение клятв, сплошное предательство, а теперь ещё Геринг. Он направил мне непочтительную телеграмму. Он готов управлять вместо меня из Берхтесгадена. Всё кончено! Нет такой несправедливости, которая не выпала бы на мою долю.

– Мой фюрер! – горячо произнесла Райч. – Германия заворожена вами до самих глубин души. Мы можем вывезти вас из осаждённого Берлина. Собираясь прилететь сюда за вами, я и представить не могла, что положение здесь столь серьёзно и безнадёжно.

– Милая Ханна! – сказал Гитлер. – Я надеюсь на помощь Венка.

– Тогда я и Ханна остаёмся с вами, мой фюрер! – Грейм в этих словах выразил общее мнение.

– Я тронут, мои друзья, и разрешаю вам остаться! – дал добро фюрер. – История люфтваффе надолго запомнит ваш выбор. – И неожиданно добавил: – Я назначаю вас, генерал, преемником Геринга на посту главнокомандующего люфтваффе. От имени немецкого народа я жму вашу мужественную руку!

Риттер фон Грейм до глубины души был тронут такой честью и согласился с решением фюрера.

– Ваши лётчики также могут прийти сюда! – этим решением Гитлер дал Ханне такое право.

– Я бы хотела, чтобы смогли, – высказала Ханна своё пожелание. Заметив недоумение фюрера, она вынуждена была пояснить: – Чтобы они остались живы после сегодняшней схватки.

– Ваш подвиг, – довольно громко произнёс Гитлер, неожиданно выпрямившись. – Ваш личный подвиг, Ханна, и подвиг ваших пилотов будет золотыми буквами вписан в историю германской авиации. Я верю, эта история не прекратится, какая бы судьба ни постигла нас теперь!

– Хайль Гитлер! – в знак согласия Ханна взмахнула рукой. Но не сдержалась. Против своей воли Ханна ощутила подступающие слёзы. Гитлер поднялся, ибо почувствовал, что Грейм устал от перелёта и потери крови, и, попрощавшись, удалился, оставляя Ханну горевать о крахе человека, который совсем недавно олицетворял для всех немцев Германию.

– А, синеглазая Кассиопея! – Геббельс стоял перед Ханной и смотрел ей в глаза. – Отважная лётчица фюрера! Ты прилетела, чтобы спасти для нации нашего фюрера? По твоим глазам вижу, что это именно так! Тебе покорны даже небеса! Магда говорила о тебе и восхищалась твоим героическим поступком. Он – выше всяких похвал, Ханна!

– Да, доктор Геббельс! – произнесла Райч. Она была облачена в чёрный пуловер и смотрелась в нём довольно эффектно. – Долететь до вас действительно было нелегко, но вот я теперь в бункере и очень рада, что выполнила приказ фюрера. Он, как я убедилась, тоже рад нашей встрече.

– Ты привезла с собой в бункер надежду! – произнёс Геббельс. – В бункере о тебе только и разговоры! Ты бы видела, как обрадовалась Магда, когда увидела тебя здесь. Это не передашь на словах. Побольше бы нам таких вестниц, таких прекрасных валькирий! Да, милая Ханна! Что и говорить! – Геббельс стал вышагивать по комнате и энергично жестикулировать руками. – В эти судьбоносные времена, что мы переживаем сейчас, верность стала большой редкостью. Каждый колеблющийся немец старается встать на путь предательства фюрера, лишь бы остаться в живых. Какая трусость! Какая низость! И это будущая нордическая раса? Видно, время таких людей ещё не пришло. Но нам надо радоваться, что с нами остались самые верные и преданные члены партии. Не исключение и ты. Но вас мало. Измена коснулась не низов, а верхушки люфтваффе. Кто бы из нас месяца два назад мог подумать, что ветеран партии Геринг, «верный» фюреру Герман, переметнётся к врагам рейха. Таких людей лично я не знаю. Теперь Геринг арестован, фюрер исключил его из партии, но сохранил ему жизнь за былые заслуги перед страной. Благодаря рейхсмаршалу в небе Германии бесчинствуют вражеские лётчики. С вашим прилётом сюда фюрер связывает большие надежды. Я не преувеличиваю, Ханна! Фюрер сделал достойный выбор и назначил фон Грейма на место, которое занимал Геринг.

– Я всегда считала вас, доктор Геббельс, верным соратником фюрера, – сказала Ханна – И за это я благодарна вам!

– За что, Ханна?

– В трудные дни вы не бросили фюрера, а всей семьёй решили остаться рядом с ним. Не на словах, а на деле, я думаю, вот так проверяется преданность.

– Это наш выбор, Ханна! – сказал Геббельс. – Он показал фюреру, насколько мы верны ему. Некоторым легко кричать на трибунах «Хайль», но они не имеют в себе мужества пожертвовать собою ради нашей идеи.

В комнату вошла Магда. Прервав беседу, Геббельс подошёл к ней и бережно поддержал жену за локоть, и она с грустной улыбкой на лице подошла к Ханне. Поздороваться. Заглянувший в комнату Борман улыбнулся всем и помахал рукой. Прикрывая плотно дверь, он направился в свой кабинет.

– Фрау Юнге каждый день проявляет заботу о наших детях! – поделилась с Райч Магда. – Играет с ними, купает их – нам будет меньше забот. Не правда ли, Йозеф?

Ханна заметила на лице Магды выражение печали и грусти, но как женщина женщину спросила:

– Не страшно? Я могла бы помочь вывезти вашу семью из Берлина, будь на то ваша воля. Это реально сделать. Магда! Йозеф! Что же вы молчите? Или вы решите оставить всё как есть? Побеспокойтесь о детях. Они же не виноваты, они имеют право выжить.

– Да, дорогая Ханна! – в ответ произнесла Магда. – Так оно и есть! – Она скорбно уставилась на Ханну, отвела глаза. – Но мы родители, и всё давно за них решено. Своими словами ты меня не успокоишь, не уговоришь. Не одна ты это делаешь, но я верю собственному сердцу, только оно чувствует, что скоро всё для нас плохо закончится. Вот и сегодня уже с внешним миром прервалась телефонная и телеграфная связь. Ничего, увы, не изменишь и не исправишь. Поверь, Ханна, это именно то, что я хотела сказать тебе. Есть люди, не способные уничтожить себя! – в этих словах Магда выразила Ханне своё огорчение. – Им придётся жить без чести, как человеческим созданиям без души. Я только что была у фюрера. Он непоколебим в своём решении. Он останется в бункере до конца и не уедет в альпийский редут. Так же поступим и мы.

– А как же дети? – оторопела Ханна.

– Мы губим то, что любим! – дала ответ Магда. – Если Третий рейх не может дальше существовать, я не хочу дать своим детям пережить его. Они принадлежат Третьему рейху и фюреру, и если их обоих не станет, то и для них больше нет места. Но вы должны помочь мне. Я больше всего боюсь, что в последний момент у меня не хватит сил. Я благодарю Бога за то, что жива и могу убить своих детей, чтобы спасти их от зла, которое последует за поражением. Потом умрём и сами. Прости, но по-иному мы поступить не можем. Ступай. Фюрер ждёт тебя.

– Да, Ханна! – Геббельс, этот неистовый наци, поддержал жену. – Он ждёт и приготовил для тебя сюрприз!

– Какой?

– В этом вся и интрига, Ханна! – заговорщически подмигнул ей Геббельс. – Не медли. Иди.

Под взгляды супругов Ханна вышла из комнаты и направилась к кабинету Гитлера. Вот и знакомая дверь. Телохранитель по какой-то причине отсутствовал, чем Ханна и воспользовалась. Она застала фюрера в необычайном волнении. Он то метался от стены к стене, размахивая бумагами, дрожащими, словно листья, то начинал передвигать фишки по столу, воображая себе давно несуществующую армию.

– Добрый вечер, мой фюрер!

– Добрый вечер, фройляйн Райч! – приветствовал Гитлер. – Садитесь в кресло! Вы и так, наверное, устали с дороги! – Он присел напротив неё.

– Вы позвали, мой фюрер, и вот я пришла к вам! – голос Райч напомнил фюреру, что перед ним находится фанатично преданная ему лётчица.

– Я счастлив видеть вас в бункере, Ханна! – тихо сказал фюрер. – И в этот вечер решил отблагодарить вас за личную преданность мне и стране. Я только что присвоил фон Грейму звание генерал-фельдмаршала, а вас награждаю Железным крестом. Я тронут вашей верностью, Ханна, вы принадлежите к тем, кто умрёт со мной. У каждого из нас есть ампула с ядом. Каждый получит капсулу с ядом. Я вручаю вам одну для вас, а вторую – для передачи фон Грейму. Я не желаю, чтобы кто-нибудь из нас попал к русским живым, и я не хочу, чтобы наши тела достались русским. Меня и Еву сожгут.

Услышав из уст Гитлера такие дикие и режущие слух откровения, Ханна в слезах опустилась перед ним на стул. Гитлер поднялся с кресла, этим действом намекая Ханне, что беседа окончена. Ханна знала, что они ещё не раз встретятся, пока она не улетит, но женщина уходила от фюрера с противоречивыми мыслями.

Мюллер возвратился в гестапо из бункера в мрачноватом настроении. Всеми его мыслями и поступками руководило подозрение, так как поведение Бормана озадачило его. Мюллер никак не ожидал, что сегодня рейхсляйтер поведёт себя не так, как ему бы хотелось. Поведение Бормана показалось Мюллеру причудливым, но шеф гестапо для себя посчитал верным не слишком задумываться над его разгадкой. Он не вмешивался, потому что в этом не было необходимости. Поднявшись в свой кабинет, Мюллер снял с себя плащ и повесил на вешалку. Здесь было тихо, но и сюда нет-нет да вторгались грозные отзвуки войны. Война – это жестокая вещь, её попутчиками всегда являются кровь, слёзы, несправедливость и преступления. Он вздохнул, потёр выступивший на висках пот и прошёл к столу. Присел. Собравшись с мыслями, он раскрыл служебную папку, но про себя стал анализировать то, что счёл нужным. Даже он, шеф гестапо, не знал, что мог затеять в обход фюрера Борман, но выяснить ниточки затеваемого было в его силах. Перемены к худшему, происходящие в Берлине от одного дня к другому, на него не действовали. Он всё спланировал заранее. И был спокоен, ибо события пока в целом оставались под его контролем. Пробежав глазами пару строк секретного донесения, Мюллер вздрогнул от внезапно раздавшегося стука в дверь.

– Кто там? – скорее не спросил, а громко пробурчал Мюллер.

За дверью было замешкались, но послышался голос:

– Группенфюрер! Это я!

– Так входи! Чего дверь-то сторожить?! Чудак.

Пришедший эти слова понял правильно, и на пороге раскрывшейся двери Мюллер увидел эсэсовца. Тот был выбрит, на лице хранился отпечаток мудрости зверя, в любую минуту, последуй приказ, он был готов умереть за фюрера и рейх.

– А, Виллибальд! Зачем пожаловал?

– Группенфюрер! У меня важные новости!

С явной неохотой закрывая папку, Мюллер поднялся со стула и приблизился к эсэсовцу.

– И что же такое случилось, Виллибальд, что ты сломя голову, опережая русских, примчался сразу ко мне? Мы отстояли Берлин? Перешли Одер? Или благодаря «премудрости» генералов вермахта и несгибаемости нашего духа отогнали армию Сталина к русским границам?

– Простите, группенфюрер! Я не стал бы беспокоить вас по пустякам, но возникла причина, заставившая меня не медлить, а приехать сюда.

– Ну, что же, Виллибальд! Ты поступил правильно! Всё верно! Начальник должен первым узнавать важные новости и соответствующе на них реагировать. Давай выкладывай.

– В рядах СС завёлся предатель!

Мюллер удивлённо поднял глаза на Охана, а из уст сам собой вырвался вопрос:

– Что ты сказал, Виллибальд? Я не ослышался? Предатель? В СС?

– Да, группенфюрер.

Мюллер снова посмотрел на Охана, явно размышляя, правда ли это.

– И кто же он?

Не отводя глаз от лица начальника, гауптштурмфюрер СС выпалил:

– Герман Фегеляйн!

– Кто? – Мюллер так и замер на месте. – Фегеляйн? Ты в этом уверен? Этого не может быть, Охан! Нет! Герман не предаст фюрера, он же его родственник! До тебя доходит, Виллибальд, кого ты сейчас обвинил в измене? Вижу, что дошло. Так вот. Давай рассуждать беспристрастно. Где доказательства? Пустословия достаточно в стенах рейхстага, а мы с вами, Охан, как ни крути, работаем в гестапо! Тут важна конкретика, а не вздорные теории! Мне нужны веские доказательства, Виллибальд! Веские! Иначе за такие предположения мне придётся поставить тебя к стенке!

– Мои подозрения может подтвердить Эрих Кемпке!

– Начальник гаража фюрера?

– Так точно, группенфюрер. Вчера Фегеляйн попросил у него два автомобиля.

– Для каких целей? Смелей, Охан, отвечай!

– Он сказал Эриху, что ненадолго отлучится в город, чтобы забрать важные документы, – при этом он ссылался на рейхсфюрера СС.

– На Гиммлера?

– Да, группенфюрер!

Заложив руки за спину, Мюллер медленным шагом отошёл от Охана, дошёл до стола, в задумчивости было положил на него ладонь и, обойдя его, в волнении опустился на стул. Такого в реальности не могло быть, но случилось. Измена обнаружилась прямо под его носом. Мюллер не был бы Мюллером, если бы подумал о нечто ином. В нём проснулся азарт охотника. Удача сама шла к нему в руки. Ловцу оставалось лишь умело расставить силки и загнать её в ловушку.

– Кто ещё может подтвердить, что вы не лжесвидетельствуете?

– Адъютант Фегеляйна!

– Штурмбаннфюрер СС Йоханнес Геллер?

– Именно он, группенфюрер. Он ещё сказал мне, что Фегеляйн не собирается возвращаться в бункер, а будет находиться на городской квартире. Он снял форму СС, переоделся в штатское и намерен самостоятельно пробиваться через позиции Красной Армии к Гиммлеру. Вот всё, что случилось.

– Спасибо за сигнал, дружище! – встав с места и подойдя к эсэсовцу, зловеще улыбнулся Мюллер. – Сейчас многие стараются улизнуть из Берлина под крылышко врага, забыв о клятве верности фюреру и мужской чести. Ты можешь и сам, рассудив, убедиться в том, что сама жизнь наглядно показывает тех чудовищ, что копошатся на дне каждого. Боже мой! В какие интересные времена мы живём! И куда это подевалась храбрость СС, граничащая с безрассудством? Где единение с народом в трагические часы его истории? Где личная верность? Если мы с вами, пусть и с грехом пополам, понимаем военное положение, то его понимает и фюрер. Возможно, он считает, что оно ещё хуже. Он требует от нас одного: чтобы мы продолжали исполнять свой долг, пока он видит возможность найти лучший способ завершения войны. Фюреру подчинена вся наша жизнь, не забывай это, Виллибальд. Человеческие заботы и тревоги не имеют над ним власти. Что им задумано, то исполнится. Нашей задачей является поимка этих трусов и отдача их в военный трибунал, где с ними не будут раскланиваться, а уничтожат. Вы истинный патриот рейха! Безукоризненно выполняющий свой служебный долг! Бдительный эсэсовец, разоблачающий козни внутренних врагов, чем не пример для подражания! Ты, Виллибальд, делом заслужил моё доверие, в котором честный национал-социалист видит не просто личное доверие человека, возглавляющего гестапо, а доверие партии, которое лично мне дороже моей жизни. Можете идти. Нет, постой. На прощание я всё же предупрежу тебя, только не делай ничего, о чём я потом пожалею. Ясно?! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

С чувством выполненного долга Виллибальд покинул кабинет. Он был горд, что своим поступком не опорочил свой мундир.

В этот ночной час, с любопытством рассматривая себя в зеркале трельяжа, накрасив глаза и подведя брови, Ева обнаружила, что нравится самой себе. На столике перед ней покоились различные туалетные принадлежности, подчёркивающие окружающим, что она не претендует на властные замашки, а умеет следить за своей внешностью. Она привыкла к украшениям и дня не могла без них выйти позавтракать, пообедать или поужинать. Она ещё так молода, обворожительна и ей надоело каждое утро просыпаться и прислушиваться к шуму битвы. Пусть мужчины дерутся, на то они и мужчины, а она проследит за тем, чтобы в комнатах были порядок и чистота. Жить в грязи и в запахах пота, что источали в коридоре военные, ей претило. Она привыкла к белизне гор Бергхофа, к чистоте тамошнего воздуха, к купаниям в местной речке, и резкая смена обстановки губительно отражалась на её состоянии. Из зеркала на неё глядела хорошенькая женщина, страстно жаждущая любви, нежности и ласки. Неужели он всего этого не замечает? Или держит её от себя на привычной для них дистанции? Как он рисует! Она часами вглядывалась в его картины, что он оставил ей на память, и не могла найти в них ответ на все волнующие её вопросы. И зачем, господи, он полез в эту политику? Сдалась она ему, что из-за неё ему и ей придётся расстаться с самым дорогим на свете, – с жизнью. Адольф вечно занят, управляет битвами по картам, устаёт, но успевает при этом погладить по шерстке овчарку Блонди и её щенят. И он, конечно, любит её, и только её. Счастливая! Как он несчастен здесь, она же не слепая. Власть, изгоняя страх из души Гитлера, впоследствии дала развиться таким чертам, о которых, живи он в другое время, то и думать ужаснулся бы. Когда он из Адольфа опять превращается в фюрера, она видит перед собой совсем иного человека – не такого, каким она знала его прежде. Она подбадривает его, когда они остаются наедине. Но и он, и она знают – её чары не подействуют на ход этой войны. Всё предрешено. Жизнь для них не есть награда побеждённым, а смерть примирит враждующие народы. А что фюрер? Он же зрячий, он всё понимает, что происходит вокруг него. И ничего не предпринимает. Ева искренне не понимала, почему Гитлер упорствует и не желает покинуть Берлин. Адольф ведёт себя так, будто намерен поражение превратить в победу! Неужели он сам верит в эти химеры?! Обстановка в городе накаляется день ото дня, сегодня даже дошло до того, что к его обеденному столу не подали свежих овощей. Когда такое было?! Ева не припоминала. И он это вынужден был стерпеть. Его странное спокойствие ошеломляло её. Если он собирался умереть в бункере, то почему питает иллюзии, что кто-то из военных спасёт его. Он сам говорил, что война проиграна, что он смертельно боится плена, даже в страшном сне он не может предположить, что встретится со Сталиным лицом к лицу. Они давно решили покончить с собой, как наступит безвыходное положение. Если это случится, она как возлюбленная разделит с ним бремя смерти. Что-то отвлекло Еву от тягостных раздумий. Ах, да! Звонят. Закрывая пудреницу, она поставила её перед собой и потянулась к телефону. Спросила:

– Да?

– Ева!

Её сердце дрогнуло. Она услышала голос Фегеляйна, но предпочла удостовериться, что это он:

– Алло!

– Ева! Ты должна бросить фюрера!

– Герман?!

Она не обманулась. Ей звонил муж сестры. Строго посмотрев на застывшую было перед ней горничную Лизль, кто в последнее время повадился без вызова появляться в её комнате, она взмахом руки сделала ей знак удалиться прочь, что та и сделала.

– Не глупи! Это вопрос жизни и смерти!

– Как ты можешь говорить такое?! Герман, где тебя черти носят? Немедленно возвращайся сюда! Фюрер уже спрашивает о тебе, ему надо поговорить с тобой. Иначе он будет считать тебя предателем!

– Я решил, что не собираюсь сдохнуть в Берлине.

– Герман! Моя сестра знает, где ты?

– Я тебе перезвоню…

В ответ Ева ничего не успела сказать, а лишь услышала в трубке короткие гудки. Внутри неё всё оборвалось. «Он не вернётся в бункер, он струсил и сбежал». Она напрасно сидела у аппарата и ждала. Фегеляйн так и не напомнил о себе, не перезвонил. Встав с места, Ева решила не говорить Гитлеру об этом звонке и отправилась спать, беззаботно отстраняясь от страданий других людей.

Мюллер с усмешкой на губах прочитал распечатку диалога Евы и Германа. Отдел прослушивания гестапо оказался на высоте своей задачи, записав его на плёнку, тем самым предоставив в руки Мюллера железный аргумент измены одного из генералов СС, который пока находился в ближайшем окружении фюрера. И кто им стал? Ближайший родственник фюрера! Такое предательство не хотело умещаться в голове Мюллера, но будучи бюрократом до мозга костей, он для надёжности поместил листок с текстом распечатки в особую папку и не забыл похвалить себя за то, что пусть и не персонально, но смог это предвидеть. Он приготовился сообщить об этом вопиющем случае лично Гитлеру. Безусловно, фюрер воспримет эту новость весьма болезненно, но Мюллер жил по принципу: «Всё, что ни делай, делай хорошо». Но его рука, протянувшаяся было к телефону, на полпути к цели остановилась. Стук в дверь овладел его вниманием.

– Да, входите!

Каково же было его изумление, когда распахнулась дверь и на пороге возник Стрелитц. Не один. Рядом с ним появилась женщина в наручниках. Зарёванная и оттого более податливая. Было видно, что Оскар справился с поручением Бормана, но ему надо было выяснить, как это случилось.

– Группенфюрер! – произнёс Оскар. – Сигнал оказался верным. Перед вами стоит не просто женщина, а очень увёртливый преступник, в дни боёв за город, посягавший на жизнь честных немцев.

Желая убедиться в этом, Мюллер шагнул им навстречу, пересёк кабинет в несколько шагов, остановился около Стрелитца, и бросил заинтересованный взгляд на незнакомку. Впечатления преступника, конечно, она не производила, но гестапо понадобился повод для её ареста. И он подвернулся. Вернувшись на своё место, он секунд десять молчал, вертя в пальцах ручку. Потом взглянул на Оскара и спросил:

– Где ты откопал такое сокровище?

– Польская немка, – ответил Стрелитц. – Одна из немногих, кому посчастливилось бежать с востока от большевистских орд. Зовут её Анна. Вдова. Она потеряла мужа в Берлине. Правда, с её слов не ясно, погиб он или сбежал от неё к другой, а она вот коротает время бездомной – то в ночлежках, то в лазаретах. Одним словом, где придётся.

– За что задержали?

– С этого, группенфюрер, всё и завертелось. Её застукали на месте преступления в тот момент, когда она вытащила из кармана брюк убитого бюргера, из-за бомбёжек ставшего бездомным бродягой, продовольственную карточку. Вот сука, а! Она успела стереть с неё кровь, а при задержании без стыда и совести предъявила их нашим детективам как собственные.

Мюллер, осуждающе поцокав языком, стал безмолвно и изучающе разглядывать эту женщину. Ничего особенного в ней не было, обыкновенная баба. Полукровка. Вряд ли еврейских кровей. Она выглядела бледной копией Евы, но выбирать не приходилось, поджимало время. «Пусть над ней теперь поработают гримёры, зубные врачи», – решил Мюллер. Она была нужна ему, он искал «актрису» на эту роль и отпускать такую ценную находку из стен гестапо не собирался. Мюллер повернулся к Оскару и произнёс:

– Определить задержанную. В одиночную камеру. И проследите, чтобы с ней обращались хорошо и без приставаний. Сцен насилия здесь и так предостаточно, а криминальным инспекторам ещё надо выяснить, она ли сама убила бюргера или у неё имелись сообщники. Развязать ей язык им не составит труда, но сильно на неё не давите.

– Господин ошибается! – всхлипнула женщина. Как наблюдал Мюллер, нервы у этой женщины явно были не в порядке, она старательно искала себе оправдание и не находила. – Видит Бог, я ни в чём не виновата. Я просто хотела есть, эта карточка мне так была нужна. Я невиновна. Она случайно валялась около мужчины, я не могла и подумать, что он мёртв. Я взяла и просто подняла её.

– Даже не постаравшись спросить на то разрешения? Или поинтересоваться, не плохо ли её владельцу?

– У кого? – не понимая, вопросом на вопрос ответила женщина.

– У того, кто был вами ограблен! – обвиняющим тоном произнёс Мюллер.

– Но он же был мёртв, мой господин! – воскликнула Анна.

– Я понимаю, что не живой. Но пощупать его пульс вы же могли, громко позвать на помощь. Откуда вы знаете, может, он и подавал признаки жизни? Но нет, вы этого не сделали. Возникает вопрос: почему? Язык отсох? На каком основании? – задался вопросами Мюллер и сам ответил: – Да потому, осмелюсь утверждать, что карточка, какой-то клочок бумаги, убила в вас милосердие и вы бессердечно бросили умирать пострадавшего человека, у которого без кормильца осталась жена и, не дай бог, малолетние дети. Вот видите, моя ревностная католичка, вы сами себя и выдали с головой! – себе под нос усмехнулся Мюллер. – Если я не ослышался, перед этим вы говорили, что не знали, мёртвый он или живой! А я думаю, вам тогда было всё равно, лишь бы заветная карточка оказалась в ваших нечистоплотных руках. Что за суматошный день сегодня выдался? И как обстоятельства могут менять людей не в лучшую сторону! Так и происходит, что люди часто ненавидят друг друга и способны на всё, чтобы приблизиться к богам, но быстро приучаются к скотству. Нет! Этот диагноз означает лишь одно: конец цивилизации! А хочется жить и мыслить так, как будто ты находишься перед лицом вечности.

– Я запуталась! – самой себе призналась женщина, уставившись на Мюллера глазами, где были одна растерянность и испуг. От его изобличающих слов женщине сделалось страшно.

– К нам в гестапо, фрау, просто так не попадают! – сердито заметил Мюллер. – Гестапо понимает ситуацию лучше, чем вы сами себя понимаете. Да, я не придирчив и не спорю, в нашей работе бывают ошибки, от них не застрахован никто, даже тот, кто не работает, но мы быстро устраняем их и они не повторяются. Конечно. Я мог бы списать всё, что рассказал мне задержавший вас офицер, на наветы злых людей, кто в этом мире составляет большинство, но так уж устроены люди, что их недостатки свидетельствуют об их достоинствах. Кинь камень в того, кто без греха. Вследствие этого наблюдения, моя дорогая, я больше верю фактам, чем людям, и в своей работе обхожусь головой и опытом. Вот так-то. А с вами придётся поступить так, как вы того заслуживаете. Оскар! – обратился Мюллер. – Скатай с неё пальчики, разберись как следует и к утру подготовь для трибунала следственные материалы. Ты преуспел в работе, Стрелитц! Поздравляю! Ты поймал убийцу. Замечу, необычную и очаровательную. Впрочем. И воровство карточки, если допустим, что она не убивала, ей с рук не сойдёт. Ради чего! Получит приговор на полную катушку, а там тюрьма, в худшем случае – концлагерь. Уведите!

Стрелитц ринулся было выполнять, больно схватив Анну за локоть, но Мюллер словесно остановил его:

– Не ты, дружище! Не ты! Не торопись, дружок, а то поспешишь!

Мюллер прошёл к столу, снял трубку с телефона и требовательно произнёс:

– Зигфрида ко мне!

Распорядившись, Мюллер положил трубку на рычаг, загадочно улыбнулся женщине, сбитой с толку его речами, но говорить ничего не стал. Шеф гестапо любил создавать новые загадки, мифы, но ключ к их расшифровке всегда находился в его голове. Так было и в этот раз. Никто не имеет права вторгаться на его заветную территорию. Ждать Зигфрида пришлось недолго.

– Хайль Гитлер! – выкрикнул Зигфрид, как только вошёл.

– Хайль, дружище! – отреагировав на это приветствие по старинке, Мюллер встал с места и приблизился к эсэсману. – У меня есть для тебя работа, Зигфрид! Видишь эту красавицу? – задавая вопрос, Мюллер кивнул головой в ту сторону, где стояла Анна. – Ни за что не поверишь, что она – особо опасный преступник. К радости гестапо, поймали с поличным. Против неё имеются серьёзные улики, и я не могу в целях следствия оставить её на свободе – а вдруг она скроется? Я хочу подвергнуть её строгой изоляции от общества, оно не останется перед нами в долгу, а скажет нам спасибо. Поэтому сейчас ты сопроводишь её в камеру, что будет в интересах её же безопасности. Мне очень не хотелось бы, чтобы наши горожане устроили над ней самосуд. Поступим с ней гуманно. За её безопасность отвечаешь головой. Ты будешь рядом с ней потому, что это необходимо. По первому моему требованию лично ты, желательно в письменной форме, будешь докладывать о ней всё, чем она займётся «во время отдыха».

– Слушаюсь, группенфюрер! – исполнительно боднув головой, рявкнул Зигфрид. – Прикажете выполнять?

– Выполняй!

Кулаком легонько подтолкнув арестантку в спину, Зигфрид вместе с ней двинулся к двери. Мюллер и Стрелитц остались одни.

– Ну а теперь вкратце изложи мне, как оно было на самом деле? – поинтересовался Мюллер. – Мы научились создавать красивые версии, позволяющие нам сажать людей в тюрьмы без каких-либо реальных оснований, но зачастую людская глупость тому порука. Ты сначала прочитай, дурашка, что тебе подсовывает хитрый следователь, а потом ставь автограф под показаниями.

– Группенфюрер! – сказал Оскар. – Я сделал так, что детективы незаметно подбросили к её ногам эту карточку, а она возьми, дура, и подними её. С загоревшимися от радости глазами. При задержании она так была напугана зверскими лицами гестаповцев, что не удосужилась отрицать ничего, а покорно кивала головой, что ей ни говорили, и тем самым вынесла себе смертный приговор. Призналась, что подобрала её. Все её показания я аккуратно зафиксировал в протоколе первого допроса, который непременно ляжет в том уголовного дела.

– Вот так к нам и попадают невиновные! – докончил Мюллер за Оскара. – Но для нас она виновна в том, что она нам нужна. Таких людей надо держать при себе. Пусть лучше у нас будет она, жертва состряпанных показаний, чем никого. Я просил бы тебя, Оскар, не производить больше каких-либо действий против нашей подопечной. На сегодня хватит с нас. Как говорится, жив буду – доскажу в другой раз. Иди, Оскар! Отсыпайся! Ты сделал невозможное, спас операцию, но впереди у нас много дел, и все они должны быть решены в установленное время.

В эту пятницу ранним утром, что наступило вслед за событиями, изложенными в последней главе, ураган огня и стали обрушился на сад рейхсканцелярии, где находился и фюрербункер Б-207. Песчаная почва сада буквально вся была перепахана разрывами снарядов, и человеку выходить наружу было смерти подобно.

На всём Берлине лежал отпечаток не столько весны, сколько смерти. Столица рейха превратилась в передовую. Три четверти столицы находились в руках русских – красноармейцы могли наблюдать купол, башенки и колонны рейхстага, но остатки гарнизона оборонялись как могли, используя водные рубежи и оборонительные сооружения.

Что делало в таком случае гражданское население? Оно не дремало, а прослышав о бесчинствах русских солдат над немецким населением, о которых, перемежая правду с ложью, говорил в эфир Геббельс, в свою очередь, тоже помогало вести оборонительные бои. Тяжелейшие сражения шли не за улицы и кварталы, а за отдельные здания и перекрёстки улиц. На улицах и площадях стоял свист пуль. Большие дома со всеми этажами и подвалами превратились в гнёзда упорно отстреливавшихся немцев. Они умирали, сражаясь.

Сегодня начались бои в девятом оборонительном секторе, куда входил и фюрербункер. Жизненное пространство, где сохранялась власть Гитлера, было шириной всего лишь 2,5 км, а с востока на запад протянулось на 16 километров. Но власть, следуя мысли Макиавелли, основанная на страхе народа перед диктатором, – сильная власть, ибо зависит только от самого диктатора. Борьба на улицах города осложнилась.

Отдельные смельчаки, используя развалины зданий, выводили из строя технику, истребляли противника, уже находясь в тылу наступающих частей. Пожары бушевали бесконтрольно, чему в немалой степени способствовало не по-весеннему горячее апрельское солнце. Едкий дым заполонял подвалы, временные укрытия и проходы. Рухнула антенна радиостанции на 100 ватт. Вдобавок к этому недостаток воздуха для обитателей бункера стал невыносим. Частыми симптомами для них стали головная боль, затруднённое дыхание и впадение в апатию. Не работала вентиляция, воздух в комнатах состоял из резкого запаха серы и удушливой вони влажного бетона.

А фюрер, кого не интересовали и не трогали судьбы как военных, так и гражданских лиц, так как на полях Первой мировой войны он узнал жестокость и научился её повседневно применять, в это время находился в приёмной и беседовал с Евой. Ему нравилось, когда его любимая женщина появлялась перед ним в сером костюме и элегантных туфлях. На её руке он замечал красивые, усыпанные бриллиантами дамские наручные часы.

– Дорогая! – пожаловался Гитлер. – Я больше совсем не могу спать; если мне удаётся заснуть, сразу начинается обстрел. Когда я уже, Ева, обрету утраченное спокойствие? И в рейхе с сегодняшнего дня не выходят газеты!

– Отвлекись, дорогой! – произнесла Ева. Её глаза скользнули по лицу Гитлера. Она всё отдала бы за то, чтобы узнать его мысли, понять их и разделить с ним. – Какое сейчас чтение? Оно лишь утомляет глаза. Ландшафт нашей жизни сейчас окутан туманом. Дай бог, чтобы мы остались живы и не попали к русским в плен. Что вижу, то имею. Ты знаешь, дорогой! Пусть будет так. Что нами воспринимается, то и есть. И не надо об этом жалеть. Ты, наверное, запамятовал, но сегодня начальнику твоей охраны Гансу Раттенхуберу исполнилось 60 лет. Счастливый! Он горд тем, что ты его оценил и приблизил. Как я ему завидую! Он дожил, доживём ли мы?

– Конечно, доживём, дорогая! – взяв ответ на себя, обнадёжил Гитлер, чьи блеклые глаза уставились на её лицо, принявшее мученическое выражение. – Только такие, как ты и я, и выживут! И это, дорогая, не пустые слова. Я знаю, что положение безнадёжно: нам нужно сделать всё, чтобы его изменить. Только боевая решимость человека, борющегося за свою жизнь, ведёт к суверенной свободе действий по отношению к жизни других. Ах! Как я жалею, что в 1934 году расправился с СА, а не почистил «авгиевы конюшни» Генерального штаба. Поставил к стенке главарей штурмовиков, а не рейхсвер. В таком случае война могла бы протекать по совершенно иному сценарию, Ева. Политики должны защищать жизненные интересы своего народа, а также заботиться о том, чтобы он ни в чём не нуждался. Те же, кто идёт в политику ради собственных эгоистических целей, должны незамедлительно отстраняться от власти. Наши трудности носят временный характер, не может же Берлин всё время быть блокирован. Венк дошёл до Потсдама. Я верю, он скоро будет в Берлине. Как видишь, дорогая, ситуация решающим образом изменилась в нашу пользу. Прав был наш идеологический противник Ленин, когда говорил, что «тот будет владеть Европой и всем миром, кто обладает Берлином». И Сталин знает об этом и хочет сам стать единственным хозяином города, но он никак не ожидал, что мы так долго будем оказывать ему сопротивление. Американцы, давно стремящиеся подобру-поздорову выбраться из европейской войны, идут на Берлин. Вот оно, близкое изменение хода войны. Поэтому нужно удерживать Берлин до прихода армии Венка, во что бы то ни стало. Наши жертвы не напрасны. Сталин, отказавшийся проводить в этой ужасной стране, на которую мы в 41-м внезапно напали, крае света, прекраснодушную гуманность, и сейчас ведущий хитрую и умелую политику, когда-либо захочет лишнего и тогда-то пробьёт наш час. В принципе Черчилль против большевиков. Если ему представится возможность выйти из игры и снова поставить на ноги британскую мировую империю, то он эту возможность использует. Мы же не упустим случая, чтобы её создать. Это достигается и военным, и политическим путём. Я знал это, Ева! Национал-социалистическая революция в 1933 году опрокинула государство национальной измены и восстановила на его месте рейх чести, верности и достоинства. В героической битве за Берлин, что ведётся в эти апрельские дни, всему миру ещё раз было продемонстрировано, как нужно сражаться за жизнь против большевизма. Я горжусь этим! Пока столица защищала себя, как никогда прежде не защищалась ни одна столица в истории, войска на реке Эльба резко изменили ситуацию в нашу пользу и дали передышку защитникам Берлина. Как сообщил мне генерал Кребс, дивизии на западе отбросили врага на широком фронте, и дошли до Ферха. – Гитлер протянул руку и коснулся её плеча. Ева на себе ощутила излучение его энергии, которая просто парализовала её волю.

– Человек достигает своей предельной величины только тогда, Ева, когда соединяет быстроту и утончённость ума с известной суровостью и прирождёнными жестокими инстинктами. Ничего на этой земле не достаётся человеку просто так. За всё ему приходится тяжело бороться. И нам надо не столько говорить о своих правах, сколько о своих обязанностях. Вся организация общества должна представлять собой воплощённое стремление поставить личность над массой, иными словами, подчинить массу личности. Я считаю себя хорошим немцем, всегда стремившимся ко всему самому лучшему для немецкой нации. Можешь поверить мне, Ева: за всю свою жизнь я никогда не беспокоился о своей судьбе. Тот, кто остаётся верным своему народу, никогда не будет забыт. Всемирная история, дорогая Ева, уже давно отклонилась от нормального, естественного курса, а наш мир всё больше напоминает огромный сумасшедший дом. Мы хотим покончить с подобным ходом дел. Мои слова и действия принадлежат истории. Эта война вызрела в сердце самой нации. Для войны нужен был тот, кто бы её начал, кто бы ни остановился перед пролитием моря крови, не дрогнул. Им в силу неотвратимости судьбы оказался я. Если мне суждено погибнуть в неравной борьбе, я хотел бы, чтобы люди знали, какую гигантскую ношу я взвалил на свои плечи. Нашей задачей являлась организация в грандиозном масштабе всего мира; каждая страна должна производить то, что ей больше всего подходит, а белая раса, северная раса, возьмёт на себя организацию этого гигантского плана. Верь мне, Ева, весь национал-социализм, самый прожорливый хищник мировой истории, не стоил бы ломаного гроша, если бы он ограничился одной Германией и не увековечил, по меньшей мере, на две-три тысячи лет господство высшей расы над всем миром.

– Ты – фюрер! – сказала Ева. – Человек, который возвращается, несмотря на крушение всех надежд добропорядочных немцев. Никто не знает тебя так, как я. Ты привлёк меня, и я забыла о своём существовании. Ты пробуждаешь человеческие души, обладаешь силой мессии. Только ты можешь спасти Германию от порабощения. Ты же в самом деле хотел как лучше. И ты хотел нищету немцев устранить немецким оружием. Каждому из нас в эти тревожные времена нужно хоть немножко любви.

– Я нахожусь в несчастном Берлине, Ева, разделяю его судьбу и лично руковожу обороной, – ответил Гитлер. – Я несу ответственность абсолютно за всё, что происходит в нашем движении, и никто не ставит мне условий, пока лично я несу всю ответственность. Я шофёр машины, которая движется вперёд. Что будет потом, известно провидению. Единственно, чего бы мне хотелось, чтобы грядущие поколения могли подтвердить: я честно и самоотверженно работал над реализацией своей программы. Нельзя вымаливать свои права. За них, Ева, нужно бороться. Море крови германских и вражеских солдат сделало замирение между противниками невозможным. Но если мы спасём Германию, то свершим величайший в мире подвиг. А пока навести Ганса и от моего имени поздравь его с днём рождения. Я буду не против, если за здоровье именинника ты промочишь горло шнапсом!

– Я последую твоему совету, дорогой! – ответила Ева. – Думаю, его глаза от счастья увлажнятся мужскими слезами.

Отпустив Еву на именины, Гитлер вышел из приёмной в коридор. Она его умиротворила, окружила его страстной и преданной нежностью, не оставила прозябать в одиночестве в мире своих мыслей и чувств. Нет, кто с ним посмеет поспорить о том, что такая женщина, каждый день награждавшая его утешительным взором и несгибаемостью духа, не должна умирать или попадать в плен – она обязана последовать за ним туда, куда он позовёт. Сейчас его поступками руководили серьёзные чувства к Еве, ведь она возвратила ему силу жить. И он поклялся себе отблагодарить её. Перед отбытием им предстояло сыграть свадьбу и, среди развалин Третьего рейха узаконив свои долголетние взаимоотношения, стать мужем и женой и вместе ковать новую ленту судьбы. Повернувшись от двери, фюрер встретился взглядом с весьма интересным персонажем. Навстречу Гитлеру шёл Николаус Белов, и тот, предвидя его расспросы, захотел завести с ним разговор. Человек, считал Гитлер, должен уметь использовать все случаи своей жизни и он как непризнанный венский художник должен уметь извлечь из них материал для лучшего жизненного употребления. Судьбу нужно завоёвывать, используя ложь, похожую на правду. Обман Гитлером был хорошо рассчитан. Именно в последние дни перед крахом, когда под грохот русских орудий наступит момент роковой, его слова обязательно предадут огласке, о них будут знать враги, всегда недооценивавшие немецкую основательность, что его вполне устраивало. Адольф наперёд знал, что ему и Еве не суждено было встретить старость в Берлине, но шанс выжить им был предоставлен.

– Добрый день, фон Белов!

– Добрый день, мой фюрер!

– Как видите, обстановка в городе усложняется, – сказал Гитлер. – Один болван из охраны СС, прознав о рейде советских танков к рейхсканцелярии, посеял в бункере панику, но всё обошлось. Русские танки частично были уничтожены в ближнем бою.

– Русских надо контратаковать всеми доступными средствами, мой фюрер! – преданно глядя в глаза Гитлеру, где он прочитал странную опустошённость, убеждённо произнёс Белов. Он говорил то, что хотел от него услышать фюрер.

– Я с вами полностью согласен! – Гитлер поддержал инициативу офицера люфтваффе. – Каковы ваши планы на будущее? Ни для кого не секрет, это правда, все мы знаем, что в скором времени всё будет кончено. Силы слишком не равны. Мы скоро увидим то, что произойдёт. Любая мощная бомба пробьёт стены, в бункер хлынут грунтовые воды, и мы утонем.

– Я не боюсь смерти, мой фюрер! – сказал Белов. – О своей семье я побеспокоился заранее, и в данное время моя жена и дети находятся в безопасности. Строить планы для меня несерьёзно.

– Я очень хочу, фон Белов, чтобы вы как офицер люфтваффе не попали живым к русским, – с этими словами Гитлер протянул ему капсулу с ядом. – Примите это в крайнем случае, когда не будет выхода. Я решил дать приказ коменданту Берлинской крепости прорываться. Сам я останусь здесь, чтобы умереть там, где провёл столько лет жизни за работой. Но мой штаб должен попытаться уйти. Для меня важнее всего, чтобы Геббельс и Борман могли уйти целыми и невредимыми.

– Но, мой фюрер! – попытался было засомневаться Белов. – Верите ли вы, что попытка прорыва имеет шансы на успех?

– Я верю, что ситуация изменилась, – стал рассуждать Гитлер. – Западные союзники не будут долго требовать безоговорочной капитуляции, которой требовали в Касабланке. Из чтения сообщений международной прессы за последние недели становится совершенно ясно, что Ялтинская конференция разочаровала Соединённые Штаты и Великобританию. Сталин выдвинул требования, которые западные державы приняли сдержанно, из страха, что Сталин будет действовать в одиночку. Мне показалось, что в Ялте большая тройка рассталась друг с другом не лучшими друзьями. Теперь Рузвельт умер, а Черчилль никогда не любил русских. Он не намерен дать русским проникнуть слишком глубоко в Германию. Поэтому, господин Белов, я попрошу вас отправиться к Дёницу и Кейтелю.

На настольных часах было около десяти утра. Деревья за окнами, тянувшиеся к небу, в листьях, навевали через раскрытую форточку прохладу, а он всё не просыпался. Беспокойный сон постояльца, находившегося в этой комнате под именем своего друга и бережно укрытого простынёй, стерегла светомаскировка на окнах, которая приглушала шум боёв, что шли здесь с переменным успехом, а сидевшая на стуле с прямой спинкой Шарлотта ничуть не догадывалась о том, что происходило в душе Германа. Внешность её любовника казалась ей далёкой от эталона немецкой аккуратности, но она знала, что приближающийся конец этой войны уравнял их взаимным предательством. Мечты Шарлотты и Германа сплелись в этот день так, как в протекшую ночь в сладострастном экстазе сплетались их разгорячённые любовными ласками тела. Какие чувства она могла испытывать к Фегеляйну? Да, собственно, никаких. Чисто деловые. В целях английской разведки, завербовавшей её в одном из будапештских кафе, она использовала слабые места противника. И действовала так ловко, что вскоре сделала этого отъявленного развратника своим любовником и, добившись своего, могла праздновать над ним победу: в каждое любовное свидание, что он назначал ей на этой квартире в Шарлоттенбурге, напиваясь, как последняя свинья, любвеобильный эсэсовец в постели раскрывал ей все секреты, которыми владел. Все они, она в этом не сомневалась, давно осели в стальных сейфах МИ-6 и обеспечили успех союзников на Западном фронте. Фунты стерлингов сыпались на её счёт в банке золотым дождём. Ей было отрадно осознавать, что она вносит свою долю в общее дело разгрома нацизма, и использовала падкого на женский пол свояка любовницы самого Гитлера в своекорыстных целях. «И как он воевал на Восточном фронте? Вот так, как сейчас? Спал? – всматриваясь в черты лица спящего Фегеляйна, недоумевала Шарлотта, продолжая пилочкой отполировывать свои ногти. – Не удивительно, что русские победили, если их военачальники нежатся в своих кроватях. Случай с Гиммлером – тому пример. Не способны составить вразумительного плана боевых действий и выполнить его». Но, увидев уголком глаза, какой был у Фегеляйна неряшливый вид, как у закоренелого алкоголика, Шарлотта вдруг почувствовала весь трагикомизм положения и громко расхохоталась. И тут же испуганно замолчала. Фегеляйн ничего не слышал, не отозвался просто на смех, и ей это было в диковинку. «Вот будет потеха, если русские арестуют генерала СС и английскую шпионку! Вместе! Превосходное сочетание! Представляю выражение лица Сталина, когда он узнает о том, кто из первых рук поставлял англичанам ценную разведывательную информацию. И откуда? Из Берлина! Передаст ли он тебя твоим хозяевам из МИ-6? Сомневаюсь. Придётся использовать Фегеляйна. Что я и попыталась вчера сделать. Едва я в шутку намекнула Герману на возможность побега из Берлина, он сразу так загорелся этой идеей, взглядом выказал мне такое безрассудство, что я осеклась и решила не спешить, а затаить в себе задуманное: сделай я один опрометчивый шаг, и мой побег может сорваться. Дурак! Взял да и позвонил в бункер. Надо же быть таким идиотом! Зачем он это сделал? И кому? Еве. И раскрыл не только себя, но и меня. Жить, что ли, ему надоело? Скоро сюда нагрянет гестапо, в их лапы попадать я бы не хотела. Но что мне делать? Как быть? Тебе нельзя здесь оставаться, но всё-таки придётся ждать, пока он протрезвеет, и доходчиво объяснить ему, что пора скрываться. Поймёт ли? Надеюсь, что да. И какой, между прочим, от него вред? Он ведь побеждён собственной слабостью». Чем для неё опасен Фегеляйн? С ним, она это давно заметила, она совершенно спокойна, владеет не только собой, но и им, они ведь нужны друг другу. «Ради ночи со мной он не явился на совещание, где присутствовал и Гитлер. И всё время говорил только о себе, жалел себя, что попал в такую передрягу, пьяным языком обманывал себя пустыми надеждами. Я знаю. Он приехал за мной, он уверен, что я работаю на англичан, и ждёт, когда я выгорожу его перед ними в обмен на его гарантии моей безопасности. Он хочет спастись, организовать мой и свой отъезд из Берлина и ждёт какого-то важного звонка! Позвонят ли? Сомнительно!» Шарлотта с интересом во взоре взглянула на Фегеляйна. Генерал ровно спал, но его лицо говорило ей о борьбе, что он вёл с собой, даже пребывая в садах сна. Умирать за рейх и фюрера Герман не желал. В пьяном виде ублажая её в постели, он ближе к рассвету ненароком проболтался, что прибыл в Берлин на самолёте. С миссией. От Гиммлера. С какой? Он так ничего ей толком не сказал, а заснул на её груди мертвецким сном. При этом он весь был в слезах суть лицемерие, голова поникла, лицо выдавала бледность, а губы шептали что-то нечленораздельное, чего она так и не смогла понять, но она ждала этот вопль души Германа. Затем наступило затишье. Фегеляйн провалился в беспробудный сон. Шарлотта, вспоминая вчерашнюю ночь, разочарованно покачала головой, но бросать Германа не решилась. На днях он ей ёщё мог пригодиться.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, Аксман, фон Белов, адмирал Фосс, Хавель, Лоренц, Монке, Раттенхубер, Г. Больдт, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

В этот полдень оно происходило в рабочем кабинете фюрера. Как обычно, доклад стал делать Кребс, и всех присутствующих удивило то, что фюрера не взволновали печальные донесения генерала с мест боевых действий. Казалось, он ни к чему не проявлял интереса, был само бесстрастие, а его опустошённые глаза не могли сказать окружающим ровным счётом ничего. Гитлер, как многие делали свои выводы из наблюдений, кто находился в бункере, всё более тяготел к уходу от реальности.

– Мой фюрер! – говорил Кребс. – В Берлине идут ожесточённые бои на внутреннем обводном кольце обороны. После того как они провели ожесточённую артиллерийскую подготовку, русские, которых поддерживала и авиация, стали наступать по обеим сторонам Гогенцоллерндамм. В воздухе Берлина стоит кирпичная и каменная пыль. Сегодня утром русские атаковали наши позиции в районе Тельтов-канала. Нами полностью утрачен контроль над районами Райникендорф и Тегель. На улицах Берлина везде наблюдаются воронки и куски кирпичей, наши солдаты перебежками добираются до метро, чтобы укрыться от огневого налёта русских миномётов. На Франкфуртерштрассе подбито много неприятельских танков, но Беренфенгер просит о подводе новых сил и о новых боеприпасах. Для обороны широко используются подземные сооружения, метро, бомбоубежища, коллекторы, водосточные каналы. Мой фюрер! Все опорные пункты обороны связываются между собой подземными ходами, при выходе из них защитники столицы устанавливают железобетонные колпаки. Десятки таких колпаков, к сожалению, стали переходить к русским. По подземным переходам наши солдаты, верные присяге и фюреру, уходили во вражеский тыл, а затем целыми отрядами появлялись на улицах и в переулках и вновь они завязывали бой за дома, которые уже попали в руки к русским. Автоматчики, снайперы, гранатомётчики и фаустники превращаются в диверсионные группы, и устраивают противнику засады. Они ведут огонь по автомашинам, танкам, пушкам, обрывают провода связи – проявляют героизм и выдержку перед лицом врага. Но увы! Такие меры, мой фюрер, оказались не очень эффективны.

– Поясните нам, генерал, почему? – Гитлер подозрительно покосился в сторону Кребса.

– Мой фюрер! У русских наступательные действия продуманы самым тщательным образом. К примеру, артиллерия сопровождения находилась в боевых порядках штурмовых групп и прямой наводкой уничтожала все препятствия, помогая продвижению пехоты.

– Вы правы, генерал! – простодушно сознался Гитлер, от себя добавив: – Нам сейчас как никогда нужна поддержка извне!

– Должны же наконец англо-американцы понять, чем им в первую очередь грозит оккупация русскими рейха! – от себя сделал словесный укор доктор Геббельс. – Пока Берлин наш, этот символ решающей борьбы всей нации, мы войны не проиграли.

– Мой фюрер! – далее продолжал доклад Кребс. – Американцы могут быстро преодолеть те девяносто километров, которые отделяют их от Берлина. В этом случае всё изменилось бы в лучшую сторону.

– Не предавайтесь опасным иллюзиям, генерал! Да! Эта война скоро закончится, но где гарантия, что не начнётся новая бойня, ещё более кровавая, нежели эта! Этим сраным заокеанским демократам теперь сто лет придётся самим сокрушать славянскую тушу, поскольку у них не хватило ума помочь, но даже терпения дождаться, когда мы доберёмся до сердца этой туши – Москвы – и разделаем его.

Вперёд выдвинулся Монке, сказав:

– Мой фюрер! Я приказал целой роте моряков, чей десант высадился вчера в парке Тиргартен, занять оборону в парке, чтобы не допустить появления русских у здания МИДа на Вильгельмштрассе. Перед ними мной была поставлена задача нести оборону массивного здания, которым по праву считается рейхстаг. Он укреплён множеством стоявших на площади пушек. У самого здания сторожевую вахту несут танки, зенитные батареи.

– Правда, генерал, на месте не наблюдается его председателя, Германа Геринга! – язвительно заметил Геббельс. – Наш жирный боров заблаговременно, как у нас говорят в народе, сделал ноги, оставив на произвол судьбы как рейхстаг, так и самого фюрера. И мы уже не слышим его реплик, обнаруживающих нам полную неосведомлённость в военных делах. И этот предатель и коррупционер захотел заменить нашего фюрера? Скажу вам, господа! У нас только один фюрер – Адольф Гитлер! Человек должен признавать авторитет. Фюрер, воплощающий авторитет, неприкасаем. Всё, что говорит фюрер, всегда верно. Что сделал фюрер, когда установил в Германии образцовую диктатуру? Мой фюрер! – Геббельс обратился к Гитлеру. – Если вы не возражаете, я напомню почтенной публике, что необходимо диктатуре. Для диктатуры, господа, требуются три вещи: человек, идея и последователь, готовый жить ради человека и идеи и, если необходимо, отдать за них жизнь. При отсутствии такого человека диктатура безнадёжна; при отсутствии идеи – невозможна; если же отсутствует последователь, то такая диктатура – просто неудачная шутка. Всегда будет править меньшинство, оставляя толпе только один выбор: жить под властью диктатуры смелых или вырождаться при демократии трусов. Большевики говорят, что их войска приходят в страны Европы как освободители; но везде, где они оказываются, воцаряются бедность и страдания, разорение, хаос и разруха, безработица, голод и болезни, и провозглашённая свобода оборачивается жалким прозябанием, подобным жизни отсталых племён в глубинах Африки, где не знают, что такое жизнь, достойная человека.

– Благодарю вас, доктор, за верность и точность наблюдений! – сказал Гитлер. – Эта жирная свинья – Геринг! У бесчестного властолюбца не хватило мужества умереть вместе с нами!.. Продолжайте, Кребс!

Кребс продолжил сообщение о положении на фронтах, но у участников совещания его неудовлетворительные объяснения вызывали лишь молчание.

– Мой фюрер! – сказал Кребс. – Я должен сообщить, что противник часто преодолевает нашу оборону и заходит в тыл нашим войскам, используя для этих целей туннели городского метро. Русские уже достигли станции метро «Лейпцигштрассе». Она соединяется со станцией на Унтер-ден-Линден и представляет непосредственную угрозу Имперской канцелярии.

– Я отдаю приказ открыть шлюзы на Шпрее и затопить все туннели к югу от рейхсканцелярии.

Все участники, понимая бесчеловечность приказа, от ужаса замерли на месте.

– Мой фюрер! – пытался что-то объяснить Кребс. – Но там же берлинцы!

От этих слов лицо Гитлера приняло жёсткое выражение, ни один мускул на нём не дрогнул, оно сделалось рубленым, как на многочисленных бюстах в его честь:

– Открыть шлюзы!

– Будет исполнено, мой фюрер! – безропотно согласился Кребс.

– Вот так-то лучше, генерал! – молвил Гитлер. – Вы обязаны научиться ненавидеть, все вы. Вы чересчур сентиментальны, так нам не удастся выжить. Запомните это, господа. Мы должны задержать русских, дорога каждая минута. Я верю в храбрость и стойкость наших солдат и я выражаю признательность господам Аксману и Монке, чьи солдаты защищают от красных ближние подступы к рейхсканцелярии.

– Мой фюрер! – сделав шаг вперёд и глядя на Гитлера глазами преданного фанатика, сказал Аксман. – Молодёжь, что сражается на улицах Берлина, предана вам как никогда! Ты приказываешь, наш фюрер, – мы повинуемся. Юность не признаёт властей, только вождей. Ничего для себя, всё для Германии. Шесть русских танков было уничтожено, осуществив они только внезапный для нас прорыв к рейхсканцелярии! Как вы правильно вчера заметили, мой фюрер, мы будем стоять насмерть до того момента, пока большевики и англосаксы зубами не вцепятся друг другу в глотки. Все члены гитлерюгенда, мой фюрер, готовы погибнуть, но спасти вас.

Улыбнувшись Аксману, Гитлер обеспокоенно посмотрел на Бормана. Привыкший с одного взгляда понимать своего фюрера, Борман заметил:

– Ваши мальчики своими жизнями доказали преданность фюреру, Аксман. Но их священный долг перед немецкой нацией состоит в том, чтобы они победили, оставшись живыми, – пусть погибнут наши враги, но не они.

– Да, пока я не забыл, генерал! – обратился к Кребсу Гитлер. – Где сейчас находятся войска генерала Буссе?

– Мой фюрер! – ответил Кребс. – Вы прозорливо опередили мои слова! Войска генерала Буссе в количестве двухсот тысяч человек, что были окружены в лесах юго-восточнее Берлина, частично прорвали кольцо, двинулись в район Барута и пошли на соединение с войсками генерала Венка. – Кребс, говоря это фюреру, умолчал о том, что было прорвавшаяся, но вновь окружённая русскими группировка Буссе двигалась на запад, а не к Берлину. И реальной помощи от неё генерал Кребс не ожидал.

– Я так давно ждал этого известия! – в Гитлере всеми замечался приступ оживления. – Венк – самый одарённый из моих генералов. А как держится «Юг»?

– У них оборона построена прекрасно! – ответил на этот вопрос Кребс.

– Это хорошо! – удовлетворённо произнёс Гитлер – Я знаю! Шёрнер является единственным человеком, показавшим себя истинным военачальником на всём Восточном фронте. А что вы скажете нам, генерал, о боевых успехах Штайнера?

– Мой фюрер! – неуверенным голосом произнёс Кребс, глядя в устремлённые на него глаза. – Наступление, предпринятое 3-й армией Штайнера, окончательно провалилось.

От этой новости Гитлер оцепенел на месте.

– Это что же получается, генерал?! – гневно произнёс Борман. – Гиммлер и Йодль, вы хотите нам сказать, сознательно задерживают дивизии, марширующие нам на выручку? Так следует всем нам понимать это ваше сообщение? – Рейхсляйтера трясло так, как будто он был болен.

– Мой фюрер! – сказал Кребс. – Но туда же направился группенфюрер Фегеляйн!

– Вызовите Фегеляйна! – приказал Гитлер.

Кребс не нашелся что ответить, на выручку ему пришёл Линге:

– Мой фюрер! Мы не знаем, где он.

– Но он адъютант Гиммлера! Он должен быть здесь!

– Мы уже несколько дней его не видели! – сказал камердинер.

– Он нужен мне немедленно! – по лицу Гитлера пробежала нервная дрожь. Отсутствие Фегеляйна Гитлер воспринял как сигнал к измене. Рассвирепев, Гитлер воскликнул: – С полным отчётом!

Линге и Гюнше, лучше других понимавшие, чем это грозит Фегеляйну, вытянув руки по швам и воскликнув «Яволь, мой фюрер!», удалились из кабинета выполнять новое распоряжение.

– Благодарю вас, генерал, за доклад! – вставая с места, сказал Гитлер. – Совещание окончено!

Все разошлись. Гитлер было собрался выйти, как дверь в кабинет снова открылась и на пороге показались Гюнше и мальчик.

– Мой фюрер! – сказал Гюнше. – Мы доставили этого мальчика в бункер затем, чтобы доказать вам, как верны вам малолетние солдаты. Этот паренёк только что на Потсдамерплатц подбил русский танк.

– Храбрец! – произнёс Гитлер. На его лице появилась любезная улыбка. – А таких ожидает награда!

Взяв из рук Гюнше Железный крест, фюрер собственноручно прикрепил его к большому, не по росту, пальто юнца. Мальчишка, вне себя от восторга, без слов тихо повернулся и вышел в коридор, где свалился на пол и моментально заснул.

«Писать историю войны надо, но только через пятьдесят лет. Тогда страсти улягутся, это сейчас они будут кипеть после окончания войны с Гитлером, и можно будет спокойно и взвешенно взглянуть на события тех лет, что я и страна прожили, прилагая неимоверные усилия для нашей победы. Я не вечен. Я смертный человек. Из Гори, что означает «холм». Город, сжатый платановой бурей, тополя, как зелёное пламя, здесь и ветер звучит, как пандури, тонкозвонный – рождён ледниками. Велик и могуч русский язык! Его я знаю отлично и люблю употреблять образные литературные сравнения, примеры, метафоры. Я считаю себя русским человеком и знатоком русской литературы и музыки. Поймут ли это люди следующих поколений? В истории всегда найдётся масса примеров, когда после смерти творца истории восторженное отношение к нему меняется, а его самого будут обвинять во всяческих бедах. Я знаю, что, когда меня не будет, не один ушат будет вылит на мою голову. На мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет её. Жизнь покажет моему народу, что в конечном счете победит историческая правда».

Сталин медленно поднялся, обошёл стол, в размышлениях прошёлся по кремлёвскому кабинету и возвратился на своё рабочее место, осенённое портретом Ленина. Время промелькнуло неуловимо быстро. Кровью советских солдат возвращены было потерянные территории, Красная Армия достойно выполняла великую освободительную миссию в Европе. Как они сладостны, берущие за душу эти мгновения предстоящей победы! Таких впечатляющих военных успехов в русской истории, кроме него, не добивался ни один из правителей этой страны. Вождь мог быть доволен текущими событиями, что имели место в Берлине, и не сомневался, что Берлин, этот центр мирового катаклизма, покорится ему. За четыре года этой мясорубки советский народ, поднявшийся на борьбу с иноземными захватчиками, это заслужил, а сам он являлся лидером державы, что защитила мир в который раз. Возглавляемый им народ не скатился в болото, не унизился, а оказался на высоте своих великих задач. Нас должны бояться и уважать, иначе откат в рабство для советского народа неизбежен. Ждать начальника Генштаба долго не привелось, так как генерал Антонов сам явился в точно обговоренное по телефону время.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Здравствуйте, товарищ Антонов!

Поднявшись с кресла, Сталин подошёл к генералу, несколько раз задумчиво пыхнул трубкой и строго посмотрел на Алексея Иннокентиевича.

– Как скоро падёт Берлин, товарищ Антонов? – с подчёркнутым спокойствием спросил Сталин, где генерал уловил неброскую корректность.

– Всё зависит от нашего солдата, товарищ Сталин!

– Правильно говорите, товарищ Антонов! – сказав, Сталин одобрительно кивнул – Красная Армия есть величайший аппарат, товарищ Антонов, соединяющий партию с рабочими и беднейшим крестьянством. Успехи нашей армии в пока что не взятом Берлине я объясняю, прежде всего, сознательностью и дисциплиной.

– Полностью с вами согласен, товарищ Сталин!

– Это замечательно, что мы думаем и говорим на одном языке, товарищ Антонов! – продолжал говорить Сталин. – Теперь же мне хотелось бы услышать от вас оперативную обстановку, что на данный день вырисовывается в Берлине! Скоро Первомай, а он ещё в руках Гитлера. Что я, генерал Антонов, в своё оправдание буду говорить советскому народу?

– Товарищ Сталин! – приступил к докладу Антонов. – В районе Берлина мы расчленили войска вермахта на две изолированные части: большую, окружённую в Берлине, и меньшую, окружённую в районе острова Ванзее и Потсдама. К сожалению, действия нашей авиации, а это свыше 8 тысяч самолётов, затруднены из-за многочисленных пожаров, облаком дыма которых окутан весь Берлин. Как нам показывает опыт боёв за Берлин, товарищ Сталин, крупные населённые пункты обладают значительной оперативной ёмкостью. Как для их обороны, так и для штурма потребовалось большое количество войск и боевой техники. Мы обеспечили себе решающее превосходство наших сил над силами противника. В штурме Берлина участвуют свыше 13 тысяч артиллерийских стволов, которым противостояло порядка 3 тысяч стволов берлинского гарнизона. С самого начала Берлинской операции мы применили правильные методы боевого использования войск в виде усиленных стрелковых подразделений, предназначавшихся для атаки отдельных объектов. Мы отказались от метода наступления со сплошным «прочёсыванием» фронта наступления. Наступление нами предусматривалось по отдельным направлениям. Наступавшие подразделения при этом стремились как можно быстрее и глубже врезаться в расположение противника, чтобы затем осуществлять маневр охвата или окружения целых кварталов или их групп. Что касается боёв, то они ведутся за город Потсдам правым флангом 1-го Белорусского фронта. К этому часу центр города наш – дворцы Сан-Суси, Цицилиенхоф, гарнизонная крепость. Гарнизон крепости частью был уничтожен, но продолжает обороняться. Я думаю, что к исходу сегодняшнего дня они или сдадутся в плен, или сбегут на юг, где их ждут не дождутся танкисты Лелюшенко. В Берлинской операции, товарищ Сталин, участвуют 6300 танков и самоходных установок. Как показал опыт боёв в Берлине, для прорыва современной заблаговременно подготовленной глубоко эшелонированной обороны требуется большая насыщенность танками боевых порядков наступающей пехоты. В среднем до 50–60 танков и самоходных установок на один километр фронта. Берлинская операция показала нам, что использовать танки в боях в самом Берлине нецелесообразно. Мы ввели танки в город только потому, что Берлин являлся основной стратегической целью операции, завершавшей войну. Приняв участие в боевых действиях в Берлине, танковые армии на продолжительное время лишаются возможности участвовать в осуществлении оперативного манёвра. Танковые армии, получая самостоятельные полосы для наступления во вражеской столице, не имеют достаточного количества пехоты, чтобы сформировать необходимое число подразделений для штурма объектов. Я считаю, товарищ Сталин, что для усиления же танками подразделений, выделяемых для штурма объектов стрелковыми частями, наиболее целесообразно использовать отдельные танковые батальоны, полки и бригады. И сегодня, товарищ Сталин, я распорядился о том, чтобы все танковые и механизированные корпуса были переподчинены командующим армиями, за исключением 8-го гвардейского танкового корпуса, составлявшего фронтовой резерв. В течение прошедшей ночи и с утра этого дня дивизии 79-го стрелкового корпуса, накануне потерпевшего неудачу в форсировании реки Шпрее, очистили от противника кварталы юго-восточнее Сименштадта. До рейхстага, товарищ Сталин, осталось всего две тысячи двести пятьдесят метров. Задачей корпуса Бабаджаняна является овладение юго-западной частью парка Тиргартен.

– Если я вас правильно понял, товарищ Антонов, – сказал Сталин, улыбнувшись генералу мягкой улыбкой, – корпус Амазаспа Бабаджаняна должен пройти мимо рейхсканцелярии и выйти к рейхстагу?

– Так точно, товарищ Сталин! – подтвердил Антонов. – Гвардейцам Катукова поставлена задача овладения железнодорожным узлом южнее Ангальтского и Потсдамского вокзалов, а затем танковым корпусом форсировать канал западнее Потсдамского вокзала и нанести удар по рейхстагу.

– Можете идти, генерал. – Сталин, нахмурившись, видимо, что-то старался припомнить, словесно позволил Антонову покинуть кабинет. – И запомните: наша задача и наш долг – добить врага, принудить его сложить оружие и безоговорочно капитулировать. Я верю. Эту задачу перед нашим народом и перед всеми свободолюбивыми народами Красная Армия выполнит до конца. И доставьте мне Гитлера живым!..

Постучав в дверь, Гюнше, впервые почувствовав себя в роли мальчика для битья, твёрдым шагом вошёл в кабинет Гитлера. Миссия по поиску Фегеляйна с треском провалилась, и Гюнше возложил на себя неблагодарную задачу довести это до сведения, стоявшего перед ним фюрера. Отвлекаясь от чтения страницы книги, кажется, это был «Государь» Макиавелли, фюрер молчаливо и пристально просозерцав адъютанта, проявляя неловкость в движениях, сел в кресло, тем самым предоставляя Гюнше возможность изложить причину своего прихода. Гюнше медлил, собираясь с духом.

– Мой фюрер! – от этих слов лицо Гюнше посерьёзнело. – Мы не можем найти группенфюрера Фегеляйна! В бункере его нет!

Гюнше ошибался, когда думал, что строго смотрящий на него Гитлер из его слов поймёт всю тщетность поисков и отступится. Не тут-то было. С Гитлером эти фокусы не проходили. Шеф ещё раз показал ему, как непредсказуемо его поведение.

– Как это «не можете найти»? – недоумевая, Гитлер сопроводил свой вопрос лёгким пожатием плеч. – Значит, ищите лучше! Он нужен мне немедленно! – Гитлер говорил, и лицо его становилось всё жёстче. – Если он сбежал, – здесь фюрер движением левой руки изобразил перед собой волну, – он дезертир, предатель!

Все более распаляясь от своих слов, Гитлер встал с места, сильно сжал ладонь в кулак и стал им жестикулировать, будто забивал гвоздь.

– Приведите мне Фегеляйна! – сорвался он на истерический крик. – Фегеляйна!.. Фегеляйна!.. Фегеляйна!..

Измучив себя раскатами такого гнева, Гитлер упал в кресло, массируя рукой горло. Гнев Гитлера имел достаточно веские основания, являлся источником не только его жестокости, но и порывом кратковременного безумия. Гюнше, боясь повторения данной сцены, поспешил удалиться.

Во второй половине дня Мюллер долго вышагивал по кабинету, а потом, смотря на Стрелитца, перевёл мысли в слова:

– Ну, Оскар! Что скажешь? Как тебе звонок Бормана?

Действительно, несколько минут назад звонил рейхсляйтер, сообщивший Мюллеру о гневе Гитлера на Фегеляйна, «который, по всей видимости, дезертировал, и до сих пор не появился в бункере. Фюрер в великом негодовании, он неистовствует. Германа нет там, Мюллер, где он должен быть».

– Партайгеноссе Борман озвучивает волю фюрера, а это недвусмысленно означает, группенфюрер, что гестапо пора действовать и изловить беглеца.

– Молодец! – сказал Мюллер и хищно улыбнулся. – Фюрер сотворил себе радость из гнева. Выслушай то, что я хочу сказать, Оскар. Я ждал только сигнала действовать. Всему наступает пора в этом несовершенном мире. Ты, верно, знаешь, но я всё же решусь и скажу тебе, что многие решения принимаю самостоятельно, без оглядки на начальство. За это мне бы давно голову свернули, если бы не моя многолетняя, подчеркну, личная, дружба с фюрером. Одно время у меня и у фюрера был общий шофёр – Вилли Дойчер. Скажешь, везёт же некоторым? Но не всегда я иду на рискованные поступки. В нашем прискорбном случае чин дезертира ставит меня в тупик. Равный с моим! Без личной санкции фюрера я не имею права его арестовать. Могу тебе сказать, что не сижу сложа руки. Я уже поднял на ноги все ещё подотчётные районные отделения гестапо, они должны стать Фегеляйну поперёк дороги на Запад. Не сбежит же он, право, в Советский Союз? Имя Сталина для всех нас прозвучит набатом, а человек, служивший в СС, если выживет и умудрится попасть в плен, познает все прелести лагерей на необозримых просторах этой непостижимой для нас, немцев, страны. В ходе кампании на Востоке Фегеляйн показал себя во всей красе, да так, что верёвка с перекладиной давно приготовлена для его шеи. Хотел бы я посмотреть, как всё это будет происходить. Зрелище не для слабонервных. Так или иначе, Оскар, я хочу, чтобы всё разъяснилось – я должен видеть фюрера и Бормана! От них я должен получить ясное представление о том, что делать дальше. Остальное – дело карательно-репрессивной машины. Не пройдёт и суток, и строптивый жеребец, судя по всему, будет насильно приведён в бункер. Без погон, как клятвопреступник, невезучий «джентльмен ипподрома», подлежащий зачислению в штрафную роту. И пусть мерзавец на передовой, с утра до полуночи, слышит звук боёв, повоюет лицом к лицу с врагом, а там, чего доброго, глядишь, большевички его и пришлёпнут. Но будем благоразумны и до вечера отставим все эти дурно пахнущие рассуждения. Я только понял, что фюрер хочет видеть меня у себя. Поиски Фегеляйна пробуксовывают. Придётся к нему прокатиться, а заодно разведать обстановку. Поедешь со мной или будешь тратить время на допрос Анны? Можешь на этот вопрос не отвечать, но тебе придётся оставить её в покое дня на два, с ней и так скучно работать, и следовать за мной. Чем раньше мы тронемся в путь и зарядимся кислородом, тем лучше.

… – Едем в бункер, – сказал Мюллер шофёру. – И пожалуйста, не слишком гони, приятель, по асфальтовому полотну, особенно на поворотах. Включи мозги и внимательно следи за движением, что будет на дороге, и при выезде на неё невзначай постарайся никого не задавить. Да, совсем забыл. Заметишь передвижение русских танков – не дрейфь, а если нам после этого повезёт остаться в живых, то дай знать.

Мюллер и Стрелитц уселись на задних сиденьях.

Не прошло и получаса, как они были в дороге, а Мюллер, крепко держа в руках служебный портфель, уже успел засыпать Стрелитца вопросами:

– Вот ответь мне, Оскар! Почему Фегеляйн повёл себя так? Гроза югославских партизан, инициатор спецкоманд СС на украинских просторах, правду говорят, что именно он в декабре 1942 года взял в плен целый советский штаб. Как могло такое случиться? Чем он руководствовался, решившись на подобный шаг?

– Как вам сказать, группенфюрер! – почувствовав себя неуютно под взглядом шефа, остром, как заточенный нож, попытался ответить Оскар. – На этот вопрос ответить сложно, но возьму на себя смелость, раз вы позволили, предположить, что во власти Фегеляйн искал способ выжить, найти в ней оправдание поступкам, по своей сути безнравственным, но просчитался. Жить неясно, ради чего. Увидев, что для немцев в Берлине всё скоро может закончиться, струсил и запаниковал. Жизнь доказывает, как легко можно обмануться в своих ожиданиях.

– Верно рассуждаешь, Оскар! – Мюллер одобрительно кивнул. – Обласканный властью, наделённый высоким доверием самого фюрера! Уютная жизнь в семье с достатком. Без пяти минут, считай, самого фюрера. Чего ещё желать офицеру его ранга! И в конце концов, обретя всё это, скатиться на путь низкого предательства. Где логика такого вероломного поступка?! В сохранении собственной жизни ценой смерти других. Отсюда возникают другие вопросы: «Куда бежим? Чего бежим? Зачем? От кого?» От фюрера сбежать – невеликая проблема, но от самого себя не убежишь. Не так ли, Оскар? Этим деянием, что он совершил, жизнь себе не купишь, не продлишь. Людям иногда всякое в голову взбредает – мало кто с этим поспорит. Я понимаю, все мы люди со своими причудами и каждому из нас свойствен страх. Человек слаб, жизненные обстоятельства у каждого из нас складываются по-разному, и неожиданности могут быть. Не исключение и тот год, в котором мы живём. На войне юнец способен очертя голову удрать с передовой, не выдержав нервного напряжения; или старик от страха из ума выжил, получив контузию на поле боя. Но Фегеляйн? Его не отнесёшь к этим типам, он элита. А та, как известно, состоит из избранных людей, преданных лично фюреру и рейхсфюреру. Гиммлер знал, кого подбирал на службу адъютанта СС в бункере. Он нравится и Еве, а к её словам фюрер всегда прислушивается. Я не сразу пришёл к этой мысли, но, видно, в эти дни всеобщего отчаяния, потеряв мудрую осторожность, Фегеляйн всё это «внезапно «забыл. Опрометчиво посчитав, что великая жизнь фюрера подходит к концу, он сам унизил и довёл себя до паники и, самовольно оставив бункер, определил свою судьбу. И вот отвратительный финал карьеры. В ней последнюю точку поставит гестапо, у нас существуют строгие понятия о чести. Мы точно знаем, кто предатель, а кто – патриот. В этом можешь не сомневаться.

Автомобиль снизил скорость и выехал в узкий проезд сада, где находился бункер. Прибыв к месту назначения, шофёр остановил машину и обернулся к пассажирам со словами: «Мы на месте, группенфюрер!» В ответ он так и не услышал слов благодарности, приличествующих данному случаю, и вынужден был довольствоваться ролью стороннего наблюдателя. Впрочем, его так и воспринимали. Мюллер и Стрелитц, выйдя из машины и храня обоюдное молчание, пошли пешком по узкой дорожке из сада в бункер. В воздухе остро ощущался запах гари. Фронт невидимой чертой пролегал невдалеке от Имперской канцелярии. Им ничто не грозило, они чувствовали себя в безопасности. Их беспрепятственно пропустили. Оставив позади себя стремительный спуск по лестнице, Мюллер и Стрелитц, оказавшись во внутренних помещениях, обнаружили перед собой ряд комнат, где сидели или спали вооружённые эсэсовцы, – вместо схватки с врагом эти рослые и крепко сбитые парни предпочли растянуться прямо на голом бетонном полу. Они сделали вид, что не заметили генерала СС. Мюллер хотел было устроить им форменный разнос, но, поразмыслив, не стал останавливать себя из-за пустяков, а с Оскаром двинулся дальше. К Гюнше. Того он застал одного у входа в комнату, где находился фюрер, и, остановившись, вопросительно посмотрел на адъютанта. Оскару было интересно наблюдать за двоими. Мюллер заметил, как изменилось лицо Гюнше, когда тот встретил его взгляд. Но, справившись с охватившим было его страхом, он оживился и произнёс:

– Добрый день, герр Мюллер!

– Если он добрый, то здравствуй, Отто! – в свой черёд произнёс Мюллер. – Как продвигаются поиски Фегеляйна?

– Из рук вон плохо, группенфюрер! – ответил Гюнше. – От ярости фюрер не находит себе места битых два часа, он только что отчитал Раттенхубера за то, что тот проглядел бегство Фегеляйна.

– Что собираетесь предпринять? – поинтересовался Мюллер, придав лицу сердитую мину. – Время-то уходит, Отто. Русским, пусть и с боем, но Берлин сдаётся квартал за кварталом. Он может ускользнуть, пользуясь вашей нерадивостью, нерасторопностью. Предатели всегда этим и пользовались. Вы хотите, чтобы не мы, а русские допрашивали Германа?

Гюнше не нашёлся, что и сказать, но Мюллер, подобрев и по дружески похлопав штурмбаннфюрера по плечу, категорично сказал:

– Гестапо надо как следует организовать его поиски. Власть на то она и власть, чтобы контролировать действия других людей. Мы пленники наших обязательств. Этим займусь и допрашивать его буду лично я! Поэтому я, Отто, здесь! Потрудитесь доложить фюреру, что пришёл герр Мюллер.

– Я так и сделаю, герр Мюллер! – обрадованно произнёс Гюнше. – Вы, герр Мюллер, один из немногих, кто остался с фюрером до конца!

Оставив Мюллера и Стрелитца ожидать на месте, Гюнше стремительно исчез за бронированной дверью. Мюллер и Стрелитц обменялись понимающими взглядами. Гестапо имело вес и в стенах бункера. Через минуту Отто объявился, с улыбкой на устах сказав:

– Герр Мюллер! Фюрер ждёт вас!

– Спасибо за приглашение, Отто! Кто как не гестапо в эту трудную минуту придёт на зов фюрера. Чины СС уже бегут к нашим врагам, а мы как были, так и остаёмся преданными фюреру. Разве мы не орлы, Отто? У нас славится лишь тот, кто словом и делом выражает интересы фюрера. Не прощаемся. После беседы с фюрером мне надо с тобой поговорить.

И скрылся за звуконепроницаемой дверью, оставляя Стрелитца для разговора тет-а-тет с Гюнше. Им было о чём поговорить, посплетничать. Вошедший в комнату Мюллер застал фюрера в весьма возбуждённом состоянии.

– Это возмутительно, Мюллер! – увидев посетителя и задыхаясь от гнева, со злостью в голосе прокричал Гитлер. Он стоял за столом, а на стене у него за спиной висела картина Лукаса Краниха. – Эти ротозеи никак не приведут ко мне дезертира Фегеляйна. Подлец сбежал, бросив на произвол судьбы не только службу, но даже собственную семью. – Сказал фюрер, принимаясь расхаживать вокруг стола. – Я хочу, чтобы он живым предстал передо мной и рассказал всё, что за время отсутствия в бункере успел натворить. – Приняв такое решение, Гитлер отошёл от стола и возвратился к креслу. Сел. – Эту задачу я поручаю вам, Мюллер! – Он опять вскочил с кресла и заметался по комнате. – Да, да! Так оно и есть! Одна надежда на вас, Мюллер! Гестапо меня никогда не подводило.

– Не подведёт и на этот раз, пока возглавляю его я, мой фюрер! – присовокупил Мюллер. – Всё образуется, мой фюрер! Мы найдём его и приведём его сюда, как вы того желаете. Фегеляйн, мой фюрер, есть бабник, беззастенчивый карьерист, одним словом – свинья.

– Это я и хотел от вас услышать, Мюллер! – сказал фюрер. Припадок гнева, как замечал Мюллер, больше не владел фюрером. Затем Гитлер подошёл близко к Мюллеру и, доверительно глядя тому в глаза, продолжил свою мысль: – Он не должен уйти от наказания! Об этом позабочусь лично я! Вы меня, Мюллер, очень хорошо знаете! Я всегда доверял вам, и вы находили выход из тупиковых ситуаций, Мюллер. Даже Гиммлер с его СС не шли ни в какое сравнение со службой сыска, верной моей власти.

– СС, мой фюрер, возникли в недрах партии, но в последнее время аппарат СС превратился в скучный следственный орган, своим содержанием выхолостив ту первоначальную программу, что в них вами была заложена. Вы, мой фюрер, оберстфюрер СС. По рангу в эсэсовской иерархии вы стоите выше Гиммлера, – вперив в Гитлера задумчивый взгляд, сказал Мюллер. – Партийная канцелярия тоже трещит по швам, в большинстве случаев ваши приказы, мой фюрер, не исполняются, а плавно тормозятся на местах гауляйтерами. Я не могу дать никаких гарантий, что Мартин Борман не поступит с вами точно так же, как это уже сделал Герман Геринг. И тот, и другой стремятся использовать власть помимо вас. Правда, Борман пока держится молодцом, но с первым же приближением русского танка к фюрербункеру я не берусь объяснить, как он поведёт себя, хотя, мой фюрер, догадаться нетрудно.

– Договаривайте, Мюллер, договаривайте. – Гитлер желал фактов, подтверждающих данное подозрение. – Не секрет, что господин Мюллер везде пытается искать измену. В своё время, как я помню, лично вы пытались внедрить агентуру гестапо в структуру абвера, но только адмирал Канарис, кто недавно погиб от рук ваших мясников, воспротивился этому и в вашем лице он нажил смертельного врага. Вы молодец, Мюллер! Я всегда отдавал должное вашим способностям организатора. Именно вы, Мюллер, явились вдохновителем и создателем Имперской службы безопасности. Её костяк составили ваши сотрудники из баварской криминальной полиции, они, хвалю их за это, добросовестно исполняют свой служебный долг, оберегая меня от посягательств как Гиммлера, так и остальных.

– Я не боюсь говорить правду, мой фюрер, в чём вы неоднократно убеждались, – сказал Мюллер. – Я долго размышлял над тем, что собой представляет ваш ближайший сподвижник по партии, подверг анализу его кошачьи повадки, и выводы у меня, мой фюрер, сложились удручающие.

– Я знаю, Мюллер, что Борман груб, но к чему бы он ни притрагивался, он всё доводил до конца. Честно говоря, я могу абсолютно положиться на то, что Борман немедленно выполнит любые мои приказы, невзирая на все препоны.

– Я был очень рад от вас, мой фюрер, это услышать, – сказал Мюллер – Но вот о Гиммлере следует поговорить особо. Мой фюрер! На одной из встреч с вами, что происходила в стенах Имперской канцелярии, рейхсфюрер СС прихватил с собой довольно объёмистую папку.

– И что с того, Мюллер? – Гитлер уставился на группенфюрера глазами, полными подозрения. – Он имел на это полное право.

– Я не буду спорить, мой фюрер! – продолжал Мюллер. – Но в тот день он принёс с собой весьма чувствительный микрофон с записывающим устройством.

– Вот как? – удивился Гитлер.

– Да, мой фюрер! – устало подтвердил Мюллер. – Эту бестактность по отношению к вам он допустил в угоду своим интересам и намеренно утаил от вас этот досадный случай. К сожалению, не в компетенции гестапо было показать фюреру истинное лицо «верного Генриха», но лично мне доподлинно известно, что ещё в 1943 году, когда ещё можно было выправить в нашу пользу критическую ситуацию на Восточном фронте, он впервые положил в свой личный сейф досье на Адольфа Гитлера.

– И вы об этом, Генрих, знали и ничего мне не сказали?! – вопрос повис в воздухе.

– Я не люблю интриг, мой фюрер! – ответил Мюллер. – И всегда старался быть от них на расстоянии. Я – человек работы и не вижу смысла в подковёрной борьбе, что ведут сейчас деятели рейха. Нельзя понять за другого человека, мой фюрер, это можно сделать самому. Тем более вы по сегодняшний день всецело доверяете рейхсфюреру СС. Даже такой маленький человек, как я, не имел права поставить вас в известность о том, что было мне известно. Тайна – это не то, что нельзя вам знать, мой фюрер, а то, что нужно прожить.

– В таком случае, Мюллер, где доказательства того, что Гиммлер способен в чём-то не соглашаться со мной?! – подбежав к Мюллеру, чуть ли не в ухо тому закричал Гитлер. В голосе фюрера чувствовалось сомнение. – Я требую, чтобы вы мне сейчас же предъявили доказательства измены Гиммлера!

– По-моему, мой фюрер, вы в этом убедились, когда исчез Фегеляйн! Но если на то будет ваша воля, пожалуй, я их вам предъявлю.

– Уж будьте так любезны!

Из папки Мюллер достал звукозаписывающее устройство и включил его. Гитлер стал прислушиваться к тому, что там было зафиксировано.

– «…со временем пламя войны может охватить слишком большие территории», – фюрер слышал свой голос десятилетней давности. Гиммлер безмолвствовал, не решаясь прервать речь фюрера. Он явно не понимал, куда клонит Гитлер.

– «Меня очень интересуют труднодоступные места, расположенные на достаточном удалении от будущего театра военных действий». – Плёнка выдавала чёткое произношение фюрера.

– Бавария! – подкинул подсказку рейхсфюрер СС. – Это наши горы и там достаточно труднодоступных мест.

– Для тайников – да! – кивнул Гитлер. – Но я думаю о создании сверхсекретных баз, а не о тайных хранилищах сокровищ. Необходимо найти такие места, где наши учёные смогут заниматься разработкой новых образцов вооружений.

– Мы немедленно приступим к проработке этого вопроса, – заверил Гиммлер. – Проблема будет решена.

– Не сомневаюсь, – Гитлер вялым жестом вскинул руку в нацистском приветствии. – Не теряйте драгоценного времени зря, Генрих!

Прослушав плёнку, Гитлер неожиданно сказал:

– Да, я помню! Этот разговор с ним имел место в ноябре 1935 года. Я не мог и подумать, что наши голоса из прошлого оживут таким образом. Генрих! – в голосе фюрера созрела ненависть. – Я должен принять меры и наказать Фегеляйна. В этом и состоит моя задача. Вы слышите меня? Вы должны немедленно действовать, молниеносно реализовать это моё решение, пока не поздно. Арестуйте Фегеляйна и приведите его сюда! Я хочу видеть, что измена прячется в его глазах. Он обязан рассказать мне о том, чем сейчас занят Гиммлер. А этот пройдоха с дипломом агронома никогда не будет фюрером и рейхсканцлером Фатерланда!

Мюллер молчал, тактично выжидая, что насторожило Гитлера:

– У вас есть ещё что-нибудь?

– Да, мой фюрер! – Мюллер опять нажал на клавишу.

«… – Мой фюрер! – из устройства полилась подобострастная речь Гиммлера – Военными моряками адмирала Редера в районе Земли Королевы Мод в Антарктиде обнаружены весьма обширные области. И что интересно, мой фюрер, они совершенно свободны ото льда!

– У нас есть опыт строительства во льдах, – немедленно отреагировал на эти слова Гитлер. – Во время Первой мировой в Альпах вели успешные боевые действия в тоннелях подо льдом. Земля Королевы Мод? Это очень интересно. Значительно интереснее, чем базы в южноамериканских Андах!»

Мюллер прервал воспроизведение.

– Убедились, мой фюрер?

В ответ Гитлер махнул рукой и на минуту присел, откинувшись на спинку кресла. Потом встал и промолвил:

– Я всегда страдал от своих соратников, Мюллер. Только Геббельс и Борман сохраняют видимость преданности, а сами исподтишка думают, я это не замечаю, ведут неизвестную мне игру. Я никогда не говорил Геббельсу о том, что замышлял. Говоря ему об Арктике, я думал об Антарктиде. И не сожалею о том, что оставляю позади. Мюллер! И всё же я колеблюсь, испытываю угрызения совести. Реально ли эвакуировать семью Геббельсов? – спросил Гитлер, однако Мюллер понял: фюрер задал этот вопрос только потому, что чувствовал себя неловко. – Пусть улетают на самолёте Райч. Вы думаете, они послушались меня? Как бы не так! Вот упрямая семейка! Им слышится полёт валькирий! Они поверили в то, что я совершу самоубийство, и отказываются уезжать спасать свою жизнь.

– Нет, мой фюрер! – категорично возразил Мюллер. – Вам придётся пожертвовать своим идеологом и его семьёй. Для фанатиков связь между идеей и свободой утрачена. Они не в силах изменить собственные взгляды, для их доказательства они удваивают усилия, чтобы отстоять их, но теряют цель. Мешать этим пленникам обстоятельств мы не будем. Коллективное самоубийство Геббельсов станет дымовой завесой нашей операции прикрытия. Вы не виноваты в том, что они, став заложниками чувства мистической самонадеянности, избрали для себя участь смертников. Жизнь оказалась для них лишней, они никогда не смирятся с позором, что их ждёт в послевоенной Германии. Русские следователи, получив в качестве военного трофея труп, где благодаря кадрам кинохроники обнаружат легко узнаваемые черты лица оратора, умеющего изображать подобострастие, скорее поверят в ту грандиозную ложь с привкусом правды, что Геббельс, жена и дети, в подражание вам, покончили с собой, последовав вашему примеру. Умозаключать способны все, судить – немногие. Увы, мой фюрер, но иногда жестокость не нуждается в мотивации; ей необходим повод, и он находится. Нам лишь остаётся не препятствовать этой фатальной ошибке, которую нельзя исправить.

– Жестокость поучительна, Мюллер! – смирившись с тем, через что предстояло пройти этой семье, сказал Гитлер. – Жестокость есть видоизменённая и сделавшаяся духовной чувствительность. Сама по себе она станет последним прибежищем моей власти, что рушится на глазах у всех сражающихся немцев. Я не могу, как фюрер, простить ему оскорбительных слов, что он произнёс в мой адрес после покушения сорок четвёртого года: «Понадобилась бомба у Гитлера под задницей, чтобы он уловил суть». Так говорит враг, а не соратник по борьбе. Геббельс создал миф, в который поверил сам.

– И это ещё не всё, мой фюрер! Вот послушайте! Запись сделана секретно в Гамбурге 12 апреля 1938 года.

«… – Я, капитан Ритшер, выполнил миссию, возложенную на меня маршалом Герингом. Впервые германские самолёты пролетели над антарктическим континентом. Каждые 25 километров наши самолёты сбрасывали вымпелы. Мы покрыли зону приблизительно в 600 тысяч квадратных километров. Из них 350 тысяч были сфотографированы, и в результате у нас есть достаточно детальная карта этого района под названием «Новая Швабия»…

Установилась не то пауза, не то плёнка закончилась.

– Вот так у нас охраняются высшие секреты рейха! – трагическим голосом произнёс Гитлер. – И наше счастье, если об этом не знает Сталин. Пусть данное опасение крепко засядет в голове у каждого из нас. Антарктида – это бывшая Атлантида! Она с юных лет будоражит моё воображение. В результате смещения полюсов она оказалась подо льдом. Мхи, лишайники и водоросли. Пингвины и птицы. По сведениям одной из германских научных экспедиций, что была послана мной в конце 1930-х годов, в центральных районах материка стоит тихая, безветренная и солнечная погода, а на побережье властвуют сильные ветры и метели. Такой погодный контраст является результатом разницы в давлении между сушей и океаном. Даже в трудное для нас время я направлял к берегам Антарктиды субмарины. Они перевезли туда горнопроходческое оборудование, рельсовые дороги и огромные фрезы для прокладки туннелей. В тамошних подземных сооружениях находятся секретные техно-магические производства рейха, а также инженеры, учёные и высококвалифицированные рабочие. Представители НСДАП и государства. Долгие годы немецкий народ по вине своих продажных буржуазных политиков не имел возможности осваивать новые земли и восстанавливать историческую справедливость. Эта земля ариев нам нужна для контроля над южными морями, к тому же она богата полезными ископаемыми, в том числе и ураном – там сосредоточено 90 % всех запасов пресной воды на Земле. И, как вы догадываетесь, она – идеальное убежище для руководства рейха. Вы лишь представьте себе, Мюллер! Под километровым слоем льда существуют огромные озёра с температурой воды +18 градусов. Над поверхностью воды находятся куполообразные своды, заполненные тёплым воздухом. Из этих озёр, постоянно подогреваемых снизу, в океан вытекают настоящие реки тёплой воды. За тысячи лет они вполне пригодны для устройства тайных баз. Со стороны океана, поднырнув под прибрежными льдами, туда может зайти любая подводная лодка. То, что мне и нужно. Без штормов и полярных холодов, вполне пригодная для немцев база № 211, – мечта её руководителя Рудольфа Гесса. Абсолютно скрытая от постороннего глаза, вне досягаемости для любого противника. Эта оккультная одиссея разве не может вас заворожить, Мюллер? Или вы, Мюллер, ещё чем-либо «обрадуете» своего фюрера?

– Вы прямо попали в точку, мой фюрер! – произнёс Мюллер. – Я люблю тайные знания древних! Особенно те из них, имеющие прямое отношение к нашим проектам. Настоящий Гесс, а не тот двойник, что с миссией мира полетел в Англию, сохранит национал-социализму колонию – поселение, откуда, возможно, возродится Четвёртый рейх. Будущее служит условием настоящего, а последнее создаётся нашими руками. У меня тоже имеется слабость к загадкам старины. В свободное от работы время я изучал множество старинных морских карт, в том числе карту турецкого адмирала Рейса, но у меня нет догадок, каким образом береговая линия Антарктиды была нанесена неизвестным картографом до того, как была покрыта льдом. Лёд на всей территории имеет толщину полтора километра. Некоторые горы, было считавшиеся частью единого массива, оказались островами. Вот и поспорь с той истиной, что воображение важнее знания. А карта Оронтия Финея 1531 года издания! Когда она попала ко мне, я не поверил собственным глазам, увидев на ней Антарктиду континентом, лишённым ледяного панциря, где имеются реки, фьорды и горы. Но как такое может быть? Стало быть, эти карты являются копиями более древних. Прошу вас, мой фюрер, слушайте дальше.

Звукозаписывающее устройство извлекло из плёнки живые звуки.

«Германский подводный флот гордится тем, что создал для фюрера на другом конце света Шангри Ла – неприступную крепость…»

Мюллер остановил прокрутку плёнки:

– Запись, мой фюрер, сделана в 1943 году. Как вы догадались, голос принадлежит гросс-адмиралу Дёницу.

– Всё верно, Мюллер! – Гитлеру лишь оставалось согласно кивнуть головой. – И Геринг, и Фегеляйн оказались предателями, кто следующий?

– Не всё так плохо, мой фюрер! – словесно обнадёжил Мюллер. – Увы, этому научила меня жизнь, далеко не все наши мечты сбываются, но я начинаю задумываться над тем, что надвигающееся на рейх военное поражение ещё в наших силах обернуть победой. Поражение в этой войне – не самая худшая из неудач. Вам, мой фюрер, надо до конца сыграть роль игрока, который блефует. Вся ваша внешняя политика проходила под знаком одурачивания противника. Отступать от этой линии поведения мы не будем. Воля и точный расчёт – вот знаменатель наших незримых действий.

– Ты прав, Мюллер! – сказал раздумчиво Гитлер, поворачиваясь к нему. – А у меня разве есть иной выбор? Вы думаете, мне легко на виду у всех притворяться полутрупом? Новый Берлин Южного полюса будет неприступен для врагов, но он является всего лишь одним из вариантов моего возможного прибытия из Европы, охваченной пламенем навязанной мне войны. У меня, когда я размышляю над смыслом вещей, всё время готов сорваться вопрос: «Что есть мир, Мюллер?» Мир есть моё представление и моя воля. Для меня мир есть ряд предметов, которые используются мной или отбрасываются за ненадобностью. Вся действительность, Мюллер, существует только для рассудка, через рассудок, в рассудке. Являясь субъектом познавательного акта, человек всё познаёт и никем не познаётся. Я смотрю на мир как гений, поднятый силой духа. И постигаю его в живом развитии.

– И с точки зрения пользы, мой фюрер! – от себя внёс добавление Мюллер. – Вы правы, мой фюрер! Человеческий дух шире интеллекта, в этом я согласен с вашим любимым философом – Артуром Шопенгауэром! А сущность материи состоит в соединении пространства и времени.

– Вот именно, Мюллер! – Гитлер был рад, что нашёл в Мюллере понимающего собеседника. – Потому что дух человека включает в себя и способность интуиции. Истину не открывают, Мюллер, в ней просто живут. Я жестоко подавлял внутреннюю оппозицию и сопротивление других народов! Только так можно с ними справиться, только так. Всегда надо учиться у врагов, Мюллер! Днём и ночью! Круглые сутки! Ленин научил меня, как надо усиливать и использовать революционный импульс; Эберт и Шейдеман показали мне, как быстро этот импульс можно утратить. С самого начала основания нашего движения я мыслил категориями массовой партии. Она и строилась на основе моих представлений.

– Провидение благосклонно к вам, мой фюрер, а ваша интуиция спасёт вам жизнь. Сыграйте, мой фюрер, свою роль мученика так, чтобы вашему окружению оставалось лишь поверить, что слова фюрера о предстоящем самоубийстве сказаны им искренне, без тени фальши. Вы должны, мой фюрер, тем самым оставить в их жалком сознании след смерти, к которой вы, в отличие от них, будете непричастны.

– Можете в этом не сомневаться, Мюллер! – ответил Гитлер. – Фатализм входит в наши правила игры, Генрих. Пришла пора подводить итоги своей жизни за 12 лет! Были взлёты и падения, но, как видите, я остаюсь верен себе и в дни катастрофы. Я не спорю! Можно уничтожить в человеке личность, сломить его, но характер изменить нельзя. Люди гибнут не из-за проигранных войн, Мюллер, а из-за потери той сопротивляемости, которая присуща только чистой крови. Я на исходе своей карьеры избрал другой путь. Жизнь – не круг страданий, а борьба.

– Мой фюрер! – Мюллер решил высказать своё предположение. – В сотнях метрах от бункера один за другим, как я видел, взлетают в небо большие и пустые «юнкерсы».

– Это отвлекающий манёвр, Генрих! – Гитлер загадочно улыбнулся. – На вашем месте другой наблюдатель был бы немедленно схвачен и расстрелян на месте, но вас эта мера не коснётся. Нам нужна перестраховка. Баура и Беетца оставим в бункере преднамеренно, чтобы в дальнейшем они стали важными свидетелями. А пока пусть наши лётчики проверяют возможности советских зенитчиков.

– На сегодня, мой фюрер, пожалуй, хватит! – сказал Мюллер, аккуратно спрятав записывающее устройство в кожаную папку. Группенфюрер не видел необходимости затягивать визит. – Прикажете идти?!

– Да, Генрих, ступайте.

Гитлер, отпустив Мюллера для проведения оперативно-розыскных мероприятий, связанных с возможностью ареста Фегеляйна, тем не менее не удержался от искушения и нахмуренным взглядом проследил путь подчинённого до двери.

Мюллер, почувствовавший на себе силу воли фюрера, вышел из его комнаты в боевом и приподнятом настроении. События в бункере сплетались в желаемый для него узор.

– Ну, друзья мои неподсудные, – подходя к своим помощникам, мрачно пошутил Мюллер, – каковы проводили время без меня? Вижу, оно пошло вам на пользу. И я вернулся к вам не с пустыми руками. Не верите? Напрасно. Только что я получил от фюрера санкцию, позволяющую мне оказывать содействие в поимке Германа. Я сделаю то, чего ждёт от меня фюрер. Дезертирство Фегеляйна шокирует истинного национал-социалиста, но послужит всем нам наглядным и незабываемым уроком. Остальные, видите ли, проливают кровь, сражаются, как львы в пустыне, а наш изменник улетучился, полагая, что для гестапо он недосягаем. Как бы не так! Мы не допустим, чтобы его недостойному примеру последовали другие, кто ещё не верит в нашу окончательную победу над русскими.

– Мы в этом не сомневаемся, группенфюрер! – ответил Гюнше.

– Кто бы мог сомневаться в нашей правоте, Отто! Кто бы мог, когда к этому делу подключилось гестапо! – было усмехнувшийся Мюллер сделал серьёзное лицо, не предвещавшее ничего доброго. – Гестапо докажет себя в деле, но для начала надо его поймать! Предъявить обвинение! Без наличия подсудимого нет места и правосудию. В противном случае это было бы похоже на попытку осудить нож, не замечая руки. Так не годится. В сыске надо учитывать любую мелочь, любой штришок – и успех вам будет гарантирован. Вы вот что скажите мне, Отто! В дни, предшествующие неслыханному бегству из бункера Фегеляйна, он вёл себя как обычно, или в его поведении вы заметили нечто подозрительное? Не мне вам говорить, Отто, что прямо сейчас нарядам и патрулям гестапо прочесать районы боевых действий невероятно трудно, но реально, но у меня нет зацепок, используя которые я смог бы насильно, под конвоем, привести Фегеляйна в бункер. Представляешь! С ума сойти! Я, начальник гестапо, не знаю, где его искать, в какой норе он затаился. Удачное для своего бегства выбрал время, мерзавец. Правда, не всё так плохо, как оно может показаться. Вчера отдел прослушивания, есть такой в моём ведомстве, зафиксировал его звонок в бункер. Герман набрался наглости и позвонил Еве. Откуда? Мы так и не выяснили, не успели засечь, но может его сослуживцы, что не исключено, знают этот злосчастный номер.

– Ну, конечно, герр Мюллер! – хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул прозревший Гюнше. – Вот что значит быть настоящим сыщиком, как вы! Совсем память отшибло, но я вспомнил, герр Мюллер!

– Как, Отто? – Мюллеру в свой черёд пришлось удивиться. – Ты знаешь номер Фегеляйна? И молчишь?

– Да, герр Мюллер! – кивнул Гюнше. – Всему виной проклятая забывчивость. Он оставлял мне свой номер. Как сейчас помнится, он выразился: «Для использования только в экстренных ситуациях».

– Для него одна из них только что возникла, Отто! – сказал Мюллер и полез в портфель. За ручкой и блокнотом, – не всё ведь удержишь в памяти. – Продиктуй мне его номерочек!

Записав в блокнот искомый номер телефона Фегеляйна и упрятав его в портфель, Мюллер обратился к Гюнше:

– А теперь, Отто, иди к связисту Рохусу. Пусть он определит адрес, откуда был звонок. И вызови сюда же Петера Хёгля. Мой представитель в бункере, он мне нужен.

Гюнше отсутствовал недолго, а Мюллер всё это время использовал, проглядывая служебные бумаги, что он прихватил с собой, когда собирался ехать сюда. Оскар пристроился рядом с ним, но предпочёл хранить молчание. Возвратившегося адъютанта сопровождали Раттенхубер и Рохус.

– Группенфюрер! – произнёс Гюнше. – Петер Хёгль, к сожалению, отсутствует, но я привёл к вам Раттенхубера.

– Хорошо, что вы пришли, Ганс! С днём рождения! – тепло пожав тому руку, поздравил Мюллер. – Жаль, что ваш день ангела совпал с таким грустным мероприятием, но, увы, Ганс, оно не терпит отлагательств. Извините, но поймите правильно. Это не рядовой случай, а из ряда вон выходящий. Воля фюрера необорима и должна быть исполнена ближе к полуночи.

– Я полностью с вами согласен, группенфюрер! – произнёс Раттенхубер и к своим словам добавил: – Связист Миш скажет вам адрес, где укрывается Фегеляйн. Говори, Рохус!

– Блейбтройштрассе, четыре! – пробормотал основательно испугавшийся Миш.

– Спасибо, что быстро выявили! – сказал Мюллер. – Эта информация существенно упростит гестапо задачу поимки дезертира. Я верю, он скоро будет в наших руках, а пока нам не помешало бы сделать Герману контрольный звоночек! Как вы считаете? Это образумит его? Парень обделён вниманием гестапо, а он так его в последнее время пытается добиться, что ударился в бега, – куда это годится? Нам надо его уважить. Верно? Рохус! Будьте любезны препроводить всех нас к своему рабочему месту. Пошли, ребята!

Очутившись на телефонном коммутаторе, Мюллер первым делом взял трубку и, набрав номер, протянул её начальнику охраны Гитлера, при этом вслух заметив:

– Интересно, возьмёт трубку, ответит на подозрительный звонок или нет?

К удивлению всех, связь с Фегеляйном установилась мгновенно.

– Алло? Чёрт бы вас побрал! Кто звонит?

– Это я, Ганс! – сказал Раттенхубер.

– Раттенхубер?..

– Он самый. Герман! Ты должен немедленно прибыть в Имперскую канцелярию.

– Ганс! Я сейчас пьян и небрит. Я не могу предстать перед фюрером в таком неподобающем виде. Дай мне время привести себя в порядок. Через два часа я буду в бункере. И я больше не могу мириться с тем, что мы делаем.

– Герман! Мне от фюрера за тебя уже влетело. Не дури! Ты должен немедленно приготовиться. Я готов прислать за тобой машину, если у тебя нет своей.

– Даю слово немецкого офицера, Ганс: я буду в бункере через два часа.

В трубке явственно послышались гудки отбоя. На линии наступила тишина. Раттенхубер в сердцах, но с досадой в голосе произнёс:

– Вот сволочь, а? Тем не менее, герр Мюллер, он напуган тем, что мы его раскрыли и вычислили, где он есть.

– Мне вот что в голову приходит, дружище! – сказал Мюллер. Сцена уговаривания дезертира ему явно пришлась не по вкусу. На лице у него была тревога. – Сложившаяся ситуация лично у меня вызывает гнетущее беспокойство. Немедленно по этому адресу вышлите офицера СС, пусть им будет Хельмут Фрик, в помощь ему выделите четырёх солдат. Они обязаны, под мою личную ответственность, разыскать и арестовать ослушника. Не хочет возвращаться по-хорошему – будем действовать по-плохому. Он не должен добиться желаемого. Время стремительно уходит прочь, ведёт неумолимый отсчёт. Нам отпущены часы, чтобы завоевать победу, и гестапо, оперативно среагировав, схватит её за крылья. Надо смело и решительно исключить утечку ценной информации к нашим врагам. Алкоголь – надёжное средство, убавляющее ум. Поэтому накачавшегося им Фегеляйна нужно брать тёпленьким, Ганс, пока он не протрезвел, не очухался и не дал стрекача из Берлина. Иначе в городских развалинах упрятавшегося проныру Германа невозможно будет найти. Затеряться там будет проще простого. Я же не стану обследовать каждый кирпич на предмет обнаружения Фегеляйна. Моим служивым людям потребуются поисковые собаки, да и просто упустим шанс его обезвредить. Фюрер не простит нам этой оплошности. Наверняка у него есть сообщники. Мне так не терпится с ними побеседовать. С глазу на глаз. Арестуйте их, если поймаете.

Оскар дождался, когда Мюллер двинется вперёд первым, и только тогда последовал за ним.

В кабинет Гитлера без стука вошли старые его приятели, с кем свела и повязала судьба: Геббельс с женой и Ханна Райч. Перед тем как войти к фюреру, Геббельс сказал:

– То, что мы здесь пережили, Ханна, это величайшая драма в истории. Такой не бывало ни в этом столетии, ни в предыдущих, со времён Голгофы!

Гитлер улыбнулся вошедшим, поднялся с кресла, проковылял к ним, галантно поцеловал дамам ручки и жестом правой руки пригласил их присесть на софу, что они и сделали. Евы, как замечали посетители, с фюрером не было. Она и Траудль, пока не было стрельбы, выгуливали в саду Блонди. Овчарке свежий воздух был необходим, да и весенняя погода поднимала настроение. Женщины всё говорили и не могли наговориться – обо всём и ни о чём.

– Я рад, друзья, что вы пришли! – проговорил Гитлер, вновь усаживаясь в кресло. Устроившись поудобнее, посетители наблюдали на столе большую бронзовую лампу, письменный прибор; здесь же были телефон, атлас мира и лупа. Откинувшись назад, Гитлер сложил руки на груди и обвёл взглядом своих гостей. Игра в молчанку длилась недолго.

– Мой фюрер! – Магда заговорила первой, небрежно скрестив ноги. Необъяснимое спокойствие фюрера, когда мир рушился буквально на глазах, раздирало её душу. – Я и Йозеф считаем, что вы должны покинуть Берлин на самолёте Грейма. Ханна у нас искусный пилот, она сможет свободно перемещаться в небе, даже над головами противников, и найдёт в себе силы вывезти вас отсюда.

Когда говорила Магда, Геббельс молчал, в его глазах затаилось выражение невыносимой боли. Фюрер всё это прекрасно видел и в такой просьбе супружеской четы слышал созвучие воль. Он не шевельнулся, его лицо оставалось непроницаемым.

– Я счастлив слышать, дорогая Магда, что вы так беспокоитесь о моей судьбе! – сказал Гитлер. На его губах наблюдалась обезоруживающая дружеская улыбка. – Кто, как не близкие друзья, могут быть рядом со мной. Нам есть что вспомнить, Магда, но мы, увы, да ты и сама это знаешь лучше, чем я, не вернёмся к той жизни, у нас её украли годы, враги и предатели. Благодарить надо живых, мёртвым внимание не обязательно. Я всё помню, дорогая Магда, я ничего не забыл.

И тут произошло невероятное. Гитлер встал с места, шаркающей походкой подошел к Магде. Та от удивления медленно приподнялась и оказалась перед его глазами. У Магды перехватило дыхание. Она замерла. Гитлер снял со своего френча золотой нацистский значок, собственными дрожащими руками прикрепил его к груди застывшей Магды, протяжно охнувшей от такого необычного поступка фюрера, и с глубоким чувством уважения к ней произнёс:

– Вы самая отважная мать во всём рейхе!

– Мой фюрер! – ещё не придя в себя от пережитого волнения, отчего её сердце радостно вздрогнуло, благоговейно произнесла Магда. Из-за избытка чувств она была близка к обморочному состоянию. – Вы сделали меня самой счастливейшей из немок!

– Я рад, Магда, что этот жест доброй воли этим доставил вам удовольствие! – сказал Гитлер. – И всё равно вы не слушаете своего фюрера. Я устал каждый день уговаривать тебя и Йозефа покинуть Берлин. Теперь, как я вижу, наши роли поменялись, и это же сделать ты просишь меня.

– Вера в фюрера, готовность повиноваться ему и следовать за ним даёт нам необъятные силы, – подал с места голос Геббельс. – Для изменников и врагов это до сих пор остаётся загадкой, мой фюрер, а для нас – естественным и понятным фактом. Нельзя даже представить себе, что когда-нибудь будет иначе. Вы личность, гордая в своём одиночестве и страдающая за нас.

– Вы великий пропагандист и верный друг, доктор Геббельс! – сказал Гитлер. Он по натуре сам являлся демагогом экстра-класса, всегда считал пропаганду искусством лжи, позволяющим чаще обманывать своих сторонников, чем врагов. – Я всегда восхищался вашим мужеством и мужеством вашей семьи. Вы остались со мной до конца, каков бы он ни был. Спасибо, что вы не предали меня!

И вдруг Гитлер, вернувшийся в своё кресло, переключился с этой семейной пары на Ханну Райч.

– Вы и Грейм должны были сегодня покинуть Берлин! – сердито произнёс Гитлер. – Почему вы ещё находитесь здесь, где скоро будет жарко от боёв?!

– Мой фюрер! – стала оправдываться Ханна. Она никак не ожидала, что этой беседе фюрер придаст такой оборот. – Мы сегодня предприняли попытку взлететь, но из-за сильного огня, что вёл противник, она провалилась. Взлететь оказалось труднее, чем сесть. Все самолёты, которые ещё ночью должны были прилететь за нами, сбиваются врагом. Мы не в силах покинуть бункер.

– Вот как?! – удивился Гитлер. – Мне не докладывали об этом. Вышла неувязочка. Простите меня, Ханна! Я явно погорячился, несправедливо упрекнув вас в нарушении моего приказа.

– Мой фюрер! – сказала Ханна. – Я удивлена, что вас не поставили в известность о наших затруднениях. Несмотря на вашу просьбу, так как она пока невыполнима, мы решили остаться вместе с вами. Я и Грейм, мой фюрер, решили принять яд только в том случае, если русские прорвутся к бункеру. В последнюю секунду мы поклялись друг другу вырвать чеку у ручных гранат. Взрыв, я в этом уверена, разметает наши тела.

– Благодарю вас за преданность, милая Ханна! – Гитлер был тронут таким самопожертвованием. – Но я хотел бы, чтобы и вы, и Грейм, и Геббельсы, пока не поздно, оставили Берлин и остались живы.

– Нет, мой фюрер! – возражение последовало со стороны Магды. – Мы покинем столицу тогда, когда это сделаете вы. – Но ее слова не принесли Гитлеру облегчения.

Потом они говорили долго, но эта беседа, как ни хотелось его участникам, не привела к желаемым результатам. Гитлер оставался в Берлине. И этим решением фюрера было сказано всё.

Врач Хельмут Кунц был весьма удивлён, когда, собираясь спуститься вниз, при входе в бункер он нечаянно повстречал Магду Геббельс. У неё за спиной наизготовку стояли два эсэсовца с автоматами в руках. Заскучавшие часовые несли караульную службу, охраняя бункер. Он не мог знать, что она была у фюрера, и воспринял её выход наружу как вечернюю прогулку на свежем воздухе, перед тем как улечься спать. Но это не соответствовало действительности, уверенную в себе Магду терзало другое. Переубедить Гитлера и сломить его мужское упрямство женщине не удалось, и от сознания неизбежного ей пришлось с этим примириться, она вынуждена была склонить голову, но первая дама рейха искренне гордилась тем, что сегодня он отличил её.

– Добрый вечер, доктор!

– Добрый вечер, фрау Геббельс!

– Хельмут! – заметно волнуясь, произнесла Магда, с надеждой смотря на него. Материнские чувства давили на неё, не давали принять окончательного решения. Кажущееся благородным и героическим, оно было способно привести к непоправимой глупости. Её не покидали сомнения, она не хотела избавлять своих детей от жизни, но фанатизм и безысходность взяли над ней верх. Ради веры в Гитлера она пошла на такую жертву. – Я хотела бы переговорить с тобой по очень важному делу. Ситуация здесь, в Берлине, достигла такого момента, что мне, вероятно, придётся умереть.

– Что вы такое говорите, Магда! – изумлённо произнёс Хельмут. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Мужчина, переменившись в лице, отказывался поверить её диким словам о преднамеренном убийстве, что предстояло впереди, и становиться соучастником такого преступления ему претили религиозные чувства. Его испугали не столько слова, сколько горящие глаза, устремлённые на него. В его врачебной практике таких помешанных на суициде пациенток не встречалось.

– Со мной говорить бесполезно, Хельмут! То же самое я сказала и фюреру, который до сих пор хочет помочь мне с детьми уехать из города. Может, это и покажется безумием, но я и Йозеф решили умереть. Я прошу тебя помочь мне умертвить детей. Они слишком хороши для этого мерзкого мира.

В ответ он кивнул, что приободрило женщину.

– Пойдём! – пригласила Магда. – Я покажу тебе место, где это должно произойти.

Потенциальные убийцы вошли в бункер; и Магда, чуть ли не за руку провела доктора Хельмута в спальную. В этот вечер шестеро детей собирались укладываться спать. Они мило ему улыбались, девочки сонно зевали, но в ответ врач не проронил ни слова. Он был шокирован тем, что в отношении собственных детей собиралась предпринять фрау Геббельс.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, Аксман, Грейм, Н. Белов, адмирал Фосс, Хавель, Монке, Раттенхубер, лётчица Ханна Райч, Г. Больдт, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

Ввиду сложной боевой обстановки фюрер решил провести поздно вечером ещё одно совещание. Перед его началом приближённые Гитлера, обсуждая в частных беседах способы самоубийства и уничтожения трупов, поклялись покончить с собой все как один.

– Мой фюрер! – докладывал генерал Кребс – В северной части Берлина советские войска овладели станцией метро «Веддинг», в западной части – «Кайзердамм» и продвинулись почти до станции «Рейн»; в южной части захвачена станция «Геллешертор», а на востоке – «Александерплатц». Уличные бои идут с нарастающим напряжением. Мы упорно сопротивляемся. В Берлине организовано два кольца обороны – внутреннее и внешнее, включающее заблаговременно оборудованные огневые точки, систему заграждений, склады вооружения, боеприпасов и продовольствия. По мере того как кольцо окружения сжимается, сокращается длина фронта, и советскому командованию всё труднее реализовать преимущество в живой силе и технике. Поэтому оно шире вводит в бой артиллерию и авиацию. Мы потеряли берлинскую радиостанцию, здание Рейхсбанка. Русскими взяты города Ратенов, Шпандау, Потсдам в окрестностях Берлина. Англичанам сдан Бремен. Заняты районы Нойкёльн и Темпельхоф. Потерян квартал Николаи, где находится могила Хорста Весселя. Захвачены аэродромы Темпельхоф и Гатов.

– Одни потери, генерал, достижений и успехов – никаких! – крепко сжав ладонями кресло, с укором произнёс фюрер. – Докладывайте дальше, генерал Кребс!

– Сегодня мы потеряли площадь Белле-Аллиансе и мощный опорный пункт в здании, где размещалось имперское патентное управление. К исходу дня противник вышел к станции метро «Валльштрассе» и завязал бои в центре Берлина.

– А если быть точным, то в районе рейхсканцелярии! Вы это хотели нам сказать, генерал? – со злостью в голосе бросил Гитлер в глаза Кребсу. – Тем не менее я, как видите, приостановил действие своего приказа открыть шлюзы. Скажите спасибо не мне, а нашим «храбрым» генералам. Всегда потом жалеешь, что был таким добрым. А как обстоят дела, Кребс, на Александерплатц?

– Мой фюрер! Наша пехота, поддерживаемая двумя «тиграми» и самоходкой, перешла в атаку. Фольксштурм, мой фюрер, показывает чудеса героизма, но боеприпасы на исходе. Русские совершили глубокий прорыв в направлении Нойстрелитц. Командующий группой армий «Висла» Хайнриц объяснил мне, что русские быстро продвигаются из-за упадка боевого духа его подчинённых. Третья танковая армия Хольсте блокирована русскими, несёт большие потери. Командование «Вислы» не видит возможностей для продвижения наступления.

– Поумерьте свой пессимизм, генерал Кребс! Если мы ничего не предпримем незамедлительно, будет уже поздно! – резюмировал Гитлер. – Противник реагирует на происходящее быстрее нас. 9-я армия была лучшей из того, чем мы ещё располагаем. Одиннадцать дивизий! Если бы её командующий перенёс основную тяжесть своих действий на северо-запад, он мог бы нанести контрудар. На всём фронте у нас сейчас только один реальный полководец – Шёрнер. Учитесь у него! Ему удалось выдержать мощнейшие удары противника и удержать фронт. Он привёл в порядок доставшееся ему хозяйство. На всех постах, которые ему доверялись, он справлялся блестяще. Шёрнер и Венк – вот наилучшая упряжка, которую я себе только могу представить. Надо установить связь с 9-й армией. Наша радиосвязь работает каких-то полчаса в день. А вот Тито поддерживает непрерывную связь со своими партизанами на Балканах с помощью коротковолновых радиостанций.

И тут случилась непредвиденная заминка. Неожиданно в зал совещаний открылась дверь и на обозрение публики появился Хайнц Лоренц – начальник отдела прессы министерства пропаганды. Тихо войдя, он передал Геббельсу, Борману и Хавелю по одному экземпляру срочного сообщения, не став беспокоить фюрера, потерявшего дар речи от такой бесцеремонности; он достал из папки ещё один листок и вручил его Хайнцу Линге, который быстрыми шагами направился к Гитлеру и отдал ему папку. И, стараясь не шуметь, вышел.

– Мой фюрер! – Геббельс взял на себя смелость нарушить непривычную тишину. – Мой заместитель, доктор Науман, сообщает, что Гиммлер в Любеке вступил в переговоры с западными союзниками через посредничество графа Бернадотта. Об этом, со ссылкой на агентство Рейтер, сообщило британское радио. Англо-американцы его предложение о капитуляции западным войскам отклонили.

Для подтверждения этих слов пробежав текст глазами – «Гиммлер установил связь с руководством Шведского общества Красного Креста графом Фольке Бернадоттом для переговоров с западными державами о сепаратном мире. Гиммлер информировал графа Бернадотта, что фюрер блокирован в Берлине и к тому же страдает от нарушений мозговой деятельности», – потрясённый фюрер долго смотрел на Геббельса. Предсказать, какая последует за этим известием реакция фюрера, собравшимся было несложно. Каждый из них понимал, что в эту минуту для Гитлера наступил момент оценки Гиммлера как изменника.

– Гиммлер! – со злостью в голосе произнёс Гитлер. Ненависть к рейхсфюреру СС затопила его. – Из них всех именно Гиммлер! Вернейший из верных! Подлейший из предателей! – Гитлер потрясал воздух кулаком. Глаза у него вылезали из орбит, на лоб свисала потная прядь чёлки, он захлёбывался от крика. В этот момент лицо Гитлера выражало всю полноту испытываемых чувств. Фюрер никак не мог свыкнуться с мыслью обо всей глубине предательства Гиммлера, жертвой которого стал. – Геринг? Да! Он всегда был продажной дрянью. Шпеер? Да! Идеалист, творческая натура. Все остальные – да, да, да, да! Но только не Гиммлер! Он что, сошёл с ума? Он просил власти! Он говорил, что я болен и, возможно, мёртв! Геббельс! – обращаясь к министру пропаганды, Гитлер весь дымился от злости на СС. – Я выжгу эту чёрную чуму калёным железом!

– На верность Гиммлера, мой фюрер, вы полагались безгранично, – позлорадствовал Геббельс. – Геринг хоть спросил разрешения, прежде чем стать предателем, а этот сделал всё втайне.

– Никто меня не щадит, – посетовал фюрер. – Меня предают один за другим. Мне пришлось испытать все – разочарование, предательство. А теперь ещё и он. Всё кончено. Нет такой несправедливости, какую бы мне не причинили.

– Чёрный ворон есть перст судьбы, мой фюрер! – напомнил о клятвах в СС доктор Геббельс. – Твоя честь – верность. Взгляды человека, ещё вчера клявшегося вам в верности, в настоящий день определяют его действия. Самый мужественный ариец оказался самым обыкновенным предателем.

– Пожалуйста! – обратился Гитлер к участникам совещания. – Оставьте меня наедине с фон Греймом и фройляйн Райч.

Вместе со всеми собирался уходить и Геббельс, но фюрер словесно пресёк эту попытку:

– Останьтесь, Доктор!

Подчинившись, Геббельс присел на стул, предвкушая падение ещё одного конкурента за власть в рейхе. Что и говорить, палач от идеологии.

– Вам с Греймом необходимо уехать! – обратился Гитлер к лётчице. – Отправляйтесь к Дёницу! Пусть сделает всё, что в его силах, чтобы Гиммлера настигло возмездие. Меня предали люди, которым я доверял.

– Мой фюрер! – Райч была удивлена предложением. – Мы приняли решение умереть вместе с вами!

– Благодарю вас за преданность! Но умереть должен Гиммлер! Он предал меня! Я правильно сделал, что не посвятил его в свои планы.

– Мой фюрер? – не понимая, к чему клонит Гитлер, говоря так, обратился за растолкованиями Грейм.

– Вы думаете, – выпрямляясь, заговорил Гитлер, – что я буду стоять и смотреть, как еврейские свиньи готовят мне западню? Всё это – часть моего плана! Я позволил врагу проникнуть в сердце рейха, теперь они ослеплены своей победой, но вы увидите, Грейм, их ждёт безрадостное пробуждение. Дёниц собирает войска на севере. Кессельринг – на юге. Мы зажмём противника в тиски. У меня есть три армии под Прагой. Они ударят с тыла.

– Я не подозревал, что у нас осталось столько много войск! – сказал Грейм, косвенно ставя под сомнение правдивость слов фюрера.

– Я устроил так, что в самом скором времени у вас будут тысячи реактивных самолётов. – Гитлер умел вселять в сердца людей обманчивые иллюзии. – И вы сможете вернуть люфтваффе былую мощь.

– Я преклоняю колени перед вашим гением и готова принести себя на алтарь нашей Родине.

Такими словами, произнесёнными Райч в патриотическом порыве, это вечернее совещание и закончилось.

Полугусеничный бронетранспортёр остановился напротив здания, где укрывался Фегеляйн. Сама улица, по иронии судьбы называвшаяся «Оставшийся верным», находилась далеко, на севере Курфюрстендам. На ней давно была ночь. Из него по очереди выскочили семь человек. Патруль, которым руководил штандартенфюрер СС и личный представитель Мюллера в бункере, Петер Хёгль, действовал в рамках личного приказа фюрера. Для ареста Фегеляйна он решил использовать фактор внезапности.

– Живей, ребята, поторапливайтесь! – перезаряжая автомат, скомандовал Хёгль. – Его надо брать сразу, без всяких церемоний. Они не к месту. Вспомните, чему вас научил папаша Мюллер.

Патруль беспрепятственно вошёл в подъезд. Ни одной живой души. По лестничным пролётам, на нужный этаж наверх, послышался топот солдатских сапог. Хёгль знал где искать. Взмахом руки, призывая слишком ретивых подчинённых соблюдать тишину, Хёгль остановился на лестничной площадке прямо перед квартирой № 4.

– Приказываю всем держаться наготове! – призвал к дисциплине Хёгль. – Действовать только по моей команде.

Солдаты притихли. Приблизившись к двери, Хёгль громко постучал, заранее приготовившись действовать агрессивно.

– Кто там выискался такой смелый? – громко и с крайним раздражением задал вопрос мужской голос. Хёгль облегчённо вздохнул. Он принадлежал Фегеляйну. Ошибки быть не могло.

С той стороны двери происходило следующее. Направившийся было к ней Фегеляйн был остановлен пугливым шёпотом Шарлотты:

– Не открывай, прошу тебя! Они начнут бить и пытать тебя прямо здесь. Ты же знаешь, как они умеют это делать. Лучше спрячь меня, не выдавай им!

– Пусть только посмеют! Выбью зубы всякому, кто прикоснётся к тебе! – огласив угрозой квартиру, Фегеляйн громко произнёс: – Кто там?! Третий раз спрашивать не буду, а выйду за порог и накостыляю по шее.

– Группенфюрер! – Хёглю не нравилось играть в кошки-мышки. – Вы арестованы! За дезертирство! Отпираться бесполезно. Откройте дверь, одевайтесь и следуйте за нами!

– Так я тебя и послушал! – крикнул Фегеляйн. – Штандартенфюрер! Вам напомнить, с кем вы разговариваете! Со старшим по званию!

– Я разговариваю как положено, группенфюрер! – Хёгль и не пытался соглашаться с доводами Фегеляйна. – Не зарывайтесь! У меня на руках имеется приказ. Поэтому пришёл к тебе я. Я не могу долго стоять перед закрытой дверью, которую мне добровольно не собираются открывать. Герман! Мы же старые товарищи! Давай проведём дружескую беседу.

– Да пошли вы к ядреной матери, Петер! – ругнулся Фегеляйн.

– Потом не говорите, группенфюрер, что я не предупреждал вас!

Хёгль перевёл дыхание и с озабоченным лицом обернулся к двум здоровенным верзилам, готовым своими крепкими руками поломать любого, и приказал:

– А ну-ка, ребята, навались!

Их руки с тяжёлыми кулаками угрожающе напряглись, и через пару минут громилы с треском выломали дверь. Патруль без приглашения проник в квартиру. Хёгль застал Фегеляйна трезвым, выбритым и в форме как раз в тот момент, когда он и рыжеволосая молодая женщина закрывали чемодан.

– Замок в дверях и вправду оказался ненадёжным. Тем лучше. Мы, стало быть, не вовремя навестили вас? – строго глядя на опешившего Фегеляйна, произнёс Хёгль. – Вам, группенфюрер, придётся изменить маршрут следования. Собирайтесь и вместе с нами немедленно возвращаетесь в канцелярию! Ваша очаровательная подружка не станет ожидать вас здесь, а с двумя солдатами отправится на собеседование – в гестапо!

– Чёрта с два, штандартенфюрер! – зло проворчал шурин Гитлера. Он смотрел на Хёгля с полной уверенностью в себе. Хёгль не сводил с него глаз, однако Фегеляйну было ясно, что он растерян, но, если нужно, без колебаний двинется на него и силой возьмёт под арест. – Ты задерживаешь офицера СС, а не паршивого еврея. Ты слишком дерзок, сопляк, чтобы я поехал с тобой. Ты грубо ворвался в моё жилище, где ведёшь себя, как в вонючем польском гетто! Вдобавок привёл с собой головорезов! По какому праву, Хёгль? Я терпеливо жду, чтобы ты отсюда убрался. Такое обращение со мной дорого тебе обойдётся! У тебя нет полномочий вести со мной переговоры. Фюрер и рейхсфюрер – высшая инстанция! Они во всём разберутся и накажут тебя!

– Группенфюрер! – в ответ Хёгль послал ему кривую улыбку. – Ваши угрозы на меня не действуют. Я буду только рад, если вы лично докажете фюреру свою правоту. Мне вот только неизвестно, с кого фюрер спросит больше – с вас или с патрульных. Выпить не хотите, Петер? – предложил Фегеляйн, прямо на глазах патруля сбавивший свою барскую спесь, что само по себе было в новинку. – За бокалом коньяка обсудим и возникшие между нами проблемы.

– Пожалуй, я налью вам, господа! – сказала Шарлотта, срываясь с места. – Вы нас, пожалуйста, извините! Гостей мы не ждали, штандартенфюрер, а на столе, как вы видите, стоят грязные стаканы. Позвольте единственной в этой комнате женщине помыть их!

Хёгль, не найдя в её словах ничего плохого, позволил ей со стаканами в руках исчезнуть на кухне. Он услышал, как в раковину кухни потекла вода, и после тяжёлого дня предвкушая кратковременное забвение в коньяке, поинтересовался у Фегеляйна:

– Слухи, что циркулируют про тебя в бункере, подтвердились. Ловелас! Времени зря не теряешь! Сладострастие, как известно, есть изъян души. Давно закадрил эту пышнотелую красотку? Гретль и Ева знают об этом?

– Это, штандартенфюрер, касается только её и меня! Не суйте свой нос куда не следует!

Пропустив мимо ушей столь грубый ответ Фегеляйна, Хёгль предпочёл не обострять ситуацию, так как распущенность нрава Германа его не удивила. Он поднялся с места и, тая во взоре жгучее любопытство, не торопясь направился на кухню посмотреть, чем так долго занимается любовница задержанного. И обмер, увидев, что опростоволосился. Пустота на кухне и настежь открытое окно, послужили ясным ответом на его возникшие, но явно запоздалые подозрения. Под покровом ночи Шарлотта, бросив Фегеляйна на произвол судьбы, таинственным образом исчезла. Самолёт в плохую погоду за ними не прибыл, но он должен был прилететь завтра, то есть 28 апреля. Она не стала испытывать судьбу, а, пожертвовав любовником, сбежала к своим хозяевам из туманного Альбиона.

С чувством досады возвратившись в задымлённую сигаретами комнату, где Фегеляйна караулил патруль, он подошёл к нему, без слов достал из пояса на боку наручники, с мрачным видом на лице ловко надел их на его запястья и проорал так, что напугал конвоиров, повскакавших со стульев:

– Встать, арестованный! Пошёл вперёд!

В течение получаса Фегеляйн под конвоем был доставлен в бункер. На него смотрели, как на изменника, его перестали уважать и заискивать перед ним, многие так называемые друзья старались не попадаться ему на глаза, делая вид, что не знают его. Совсем недавно все они лебезили перед ним, считали его сильной от природы личностью. Вот после этого и не верь в ту аксиому жизни, что «лучше избавьте меня от друзей, а с врагами я сам справлюсь». Лицо дезертира, наблюдавшего такую резкую перемену отношения к себе, приняло бледно-зелёный цвет, оно и не пыталось выражать какие-либо эмоции. Он знал, на что он шёл. И вот для него наступила расплата. Его привели в комнату, где он с беспомощным взглядом обводил лица с нездоровым интересом глядевших на него Бормана, Геббельса, Раттенхубера и Гюнше. Они смотрели на него скорее с любопытством, чем со злобой. Он вздрогнул, обратив внимание, что здесь присутствует и Мюллер – шеф грозного гестапо. Он тоже смотрел на него, но жёстко и пристально. Сложившаяся для Фегеляйна ситуация не располагала к улыбкам и приветствиям. Он панически боялся и ненавидел Мюллера. Тот это знал, но не показывал свою осведомлённость об этом. Солдаты приволокли сюда и чемодан. Убийственная улика! Хёгль собственноручно поставил его на стол. И всё это, на удивление, происходило в абсолютной тишине.

– С возвращением, герр предатель! – с издёвкой в голосе молвил Мюллер. – Ты не рад, что находишься среди нас? С каких это пор наше общество перестало радовать тебя? Принуждает нервничать? Успокойся! Лучше побереги свои нервы! Тебе комедию ломать здесь не вариант! Скоро я избавлю тебя от мучений видеть нас. Пока. До оглашения приговора. – При этих словах сохраняя на лице гримасу отвращения, Мюллер повернулся к солдату и приказал: – Отведите его в комнату, где живёт Монке! Посадить под арест!

– Вы за это ответите! – тихо произнёс Фегеляйн. Он наконец уразумел, где он и в каком положении находится. События для него принимали серьёзный оборот. В ехидных глазках Мюллера обозначился намёк на то, что прощение ему не светит. Из гестапо обвиняемый в тяжких преступлениях редко когда выходил на свободу. Фюрер отвернулся от него. Но не Ева! Нет! Она не может так поступить, бросить его в беде! Она всегда, танцуя с ним на вечеринках, находила его милым и забавным.

– Отвечу?.. – усмехнулся Мюллер. – Я?.. Перед кем? Перед изменником фюрера? – Он ненадолго задумался. – Заблуждаешься, Герман! Отвечать на вопросы Военного совета будешь ты, а не я! Разные у нас с тобой положения! Не находишь? Не ты, а я сумел внедрить своих агентов в окружение твоего шефа, для откровений со мной у него слишком ранимое сердце, и контролировать ход тайных переговоров с противником. То, что Шелленберг установил информационный контакт с врагом в обход меня, а ты его покрывал – это полбеды. Я человек необидчивый. Эти «миротворческие» попытки вы оба собирались скрыть от фюрера, но ему ваши потуги спасти самих себя ценой предательства были хорошо известны. Отпираться бесполезно. Нам всё через своих людей известно. Советую на допросах в гестапо быть предельно честным. К несчастью для себя, ты к этому часу не владеешь той новой информацией, какой владеем мы, здесь присутствующие. СС, этот союз немцев нордического типа, отобранных по особым критериям, уже не в милости у фюрера! Будущее – не за СС! Вот такой вираж судьбы, дружище! По правде говоря, вы мне так опротивели, Герман, что плеваться хочется. Уведите его!

– Сейчас фюрера предают почти все, кому не лень, – вставил мрачно Геббельс. – Даже Гиммлер, живший душа в душу с фюрером, и тот решился на подобный шаг. Столько лет показной верности в те памятные для нас дни, когда фюрер вёл немцев от победы к победе, а в итоге обнаружилась язва предательства. – Осуждающе покачав головой, Геббельс, проследив за уводившими предателя солдатами, покинул комнату. Мюллер, с пониманием глядевший в спину уходящему рейхсминистру, тем не менее позволил исполнившему свой долг патрулю разойтись, но заставил задержаться Хёгля.

– Вы привели женщину? – спросил Мюллер.

– Нет, группенфюрер! – Хёгль виновато покрутил головой.

– Отлично, Петер! – поджав губы, Мюллер скрыл своё недовольство. – Просто отлично, Хёгль! Мне интересно знать, штандартенфюрер! Знаете ли вы, кем на самом деле была женщина, которую вы прозевали?

– Нет!

– Она опознана службой СД как британский агент! Вы не поверите, но она доставляла англичанам сверхсекретную информацию.

– Хёгль, идиот тупоголовый! – терпение Бормана подошло к нулю, и он взорвался от ярости: – Женщина, женщина! Почему вы не схватили её вместо этого проклятого чемодана? Фегеляйн – предатель. Эта женщина – британский агент. Фегеляйн спал с ней и всё выбалтывал.

– Надо отправить на ту квартиру два патруля! И всё тщательно проверить! Я не верю, что после себя она не оставила компрометирующих улик! – предложил Мюллер, наблюдавший на левом виске у Бормана большую родинку и заметный шрам над левой бровью.

– Так действуйте, группенфюрер! – раздосадованный, Борман развернулся и вышел.

– Вы всё слышали, Хёгль? – сказал Мюллер. Он помолчал, вспоминая крепкие, но обоснованные ругательства рейхсляйтера. – Несмотря на то, что вы блестяще справились с моим поручением и арестовали беглеца, я вынужден вынести вам строгий выговор. Очень жаль, что вы упустили её!

– Виноват! – не стал отрицать Хегль. – В спешке, группенфюрер, я забыл выставить часовых у входа в то здание.

– Исправляйтесь, Хёгль! – смягчился Мюллер. – Повторной ошибки впредь не допускайте. Идите, и попытайтесь напасть на простывший след английской подружки предателя.

Весть об аресте и принудительной доставке Фегеляйна в бункер достигла и слуха Евы. Она по-настоящему испугалась за судьбу мужа Гретль и решилась в столь поздний час навестить Гитлера.

– Прошу тебя! Не убивай Германа! – неслышно вошедшая Ева кинулась на колени перед Гитлером. Две слезы сбежали по её заалевшим щекам.

– Он хотел сбежать! – отрорвавшись от чтения газеты, Гитлер повернулся к ней, с любопытством взглянул, слегка сбитый с толку её тоном. – Это несомненно!

– Ну и что! – не унималась Ева. – Так или иначе, всё кончено! Подумай о моей бедной сестре! Она ждёт от него ребёнка! Пожалей её!

– Он был заодно с Гиммлером! – пожал плечами Гитлер. Слёзы не тронули его. Фюрер заподозрил в поведении Евы жалость, а жизнь всегда учила его отвергать это чувство как позорное. – Он предатель! – И прикоснувшись ладонью к её щеке, фюрер с мстительной ненавистью нравоучительно сказал: – Предатели не заслуживают жалости! Предатели не заслуживают пощады! Он пойдёт под трибунал и будет расстрелян!

Закончив говорить, Гитлер убрал свою ладонь с её щеки и в изнеможении от пережитых за сегодняшний день событий откинулся на спинку кресла. Сейчас фюрер был грозен и убедителен. Жестокие слова его привели Еву в замешательство, её взгляд, ищущий понимания, заволокли слёзы, она буквально онемела на коленях, но всё же нашла в себе смелость спросить:

– Какая в этом польза?

Фюрер, расправив плечи и придав своей осанке положение, созвучное настроению, заметил на лице Евы дорожки от слёз, но с беспощадной решимостью произнёс:

– Я так хочу!

В ответ Ева встала с колен, вытерла слёзы и покорно согласилась с этим решением:

– Ты – фюрер!

Ссора – наихудший из аргументов – посетила и это самое засекреченное место на Земле. Во всех помещениях и переходах бункера было душно и царил смрад – отключилась вентиляционная система. Железобетонное покрытие подземного коридора в нескольких местах было пробито разрывами снарядов и мин, с грохотом на пол падали огромные глыбы бетона, что в свою очередь у обитателей, сидевших в полумраке аварийного освещения, создавало ощущение подземных толчков. Бургдорф, с багровым от каждодневного употребления алкоголя лицом, умудрившись вновь накачаться до беспамятства спиртным, в столь ранний час кричал на Бормана:

– Девять месяцев назад я приступил к выполнению поставленной мне задачи со всей своей энергией и идеализмом. Я многократно пытался наладить взаимоотношения между партией и армией. Я зашёл так далеко, что на меня стали подозрительно смотреть, даже мои товарищи по армии презирали меня. Я сделал невозможное, пытаясь уничтожить недоверие Гитлера и вождей партии к вооружённым силам. В конце концов, я был назван предателем, изменившим чести офицера. Теперь я должен признаться. Подобное обвинение было вполне оправданным. Мои усилия не только оказались тщетными, а мой идеализм ошибочным, но и выглядят абсолютно наивными и глупыми.

Бургдорф замолчал, при этом он тяжело дышал, словно рыба, выброшенная на берег приливной волной. Брань на Бормана не действовала. Похоже, скорее подбадривала рейхсляйтера. К тому же он знал, что пехотный генерал говорит правду. Присутствовавший при этой горячей сцене Кребс попытался успокоить его, взглядом убеждая быть очень осторожным с Борманом, но тому было всё равно, что о нём могут думать.

– Оставь меня в покое, Ганс! – попросил шеф-адъютант вермахта, плеснув в стакан спирт. – Всё это я высказал ему в лицо именно сейчас, так как через сорок восемь часов будет слишком поздно. – И неприязненно взглянув на Бормана, продолжил: – Наши молодые офицеры сражались с небывалой в истории человечества верой и идеализмом. Сотни тысяч, они шли на смерть с гордой улыбкой. Но за что? За свою любимую Родину – Германию, за наше величие и будущее? За благополучную и чистую Германию? Нет. Они погибли за вас, за вашу роскошную жизнь, за вашу жажду власти. С верой в правое дело восемьдесят миллионов молодых людей пролили свою кровь на полях сражений в Европе. Миллионы людей были принесены в жертву, пока вы, вожди партии, обогащались за счёт собственности нации. Вы пировали, сколотили огромные состояния, награбили имущества, купались в богатстве, обманывали и угнетали людей. Наши идеалы, наши моральные устои, наша вера, наши души были втоптаны вами в грязь. Человек для вас был ничем иным как инструментом вашей ненасытной жажды власти. Вы истребили германскую нацию. Это ваша вина!

Наступила тишина, лишь тяжёлое дыхание Бургдорфа нарушало её.

– Мой дорогой друг, вы не должны обобщать. – Борман заговорил в любимой мягкой манере. – Даже если другие и обогатились, то не следует обвинять в этом меня. Я клянусь всем, чем угодно, что я остался в стороне от этого. Ваше здоровье, мой друг! – Борман, сохраняя улыбку на лице, провозгласил тост. Последовал звон бокалов. Он лгал. В Мекленбурге и в Верхней Баварии у него имелись обширные поместья, а на озере Кимзее он построил роскошную виллу.

Бледность на лице и выпученные от страха глаза – вот было первое впечатление о Фегеляйне, что вынес для себя Гитлер, вместе с Евой посетив комнату Монке. Герман с ужасом на лице наблюдал за человеком, от власти которого путём бегства к врагу хотел избавиться. Не получилось. Представ перед фюрером, Фегеляйн низко опустил голову, не решаясь поднять взгляд на того, кто возвысил его до себя. Он чувствовал, как злость на него подступает к горлу Гитлера, а его лицо приняло ожесточённо-раздражённое выражение. Смелости ему не прибавило и то, что вслед им в комнату вошли Мюллер и конвой гестаповцев.

– В отличие от некоторых, я счастлив быть сегодня вместе с вами, мой фюрер! – сказал Мюллер. – Время не идёт, оно уже бежит, как этот незадачливый дезертир. А я теперь только и думаю, что об этом.

Говоря это, Мюллер повернулся к Фегеляйну, как будто ожидая его одобрения, и тому не оставалось ничего другого, кроме как придать выражение отчаяния своему лицу.

– В наше время, когда храбрецы умирают в бою, нечего щадить дезертира, – сказал Гитлер, глядя на него сердито и подозрительно. Волна ненависти к СС снова охватила фюрера. – Я всегда думал, что он был напрасно награждён Рыцарским крестом с мечами и дубовыми листьями. То, чего не ждёшь, иногда наступает внезапно. Понять истинное величие можно только тогда, когда тебя самого растаптывали. Но такое понимание тебе никогда не придёт в голову. Я не удивлюсь, если найдутся документы, а из них станет известно, что Гиммлер готовил против меня заговор с целью выдать меня живым врагам рейха. Мне интересно знать, Герман, какую роль во всём этом приготовил для тебя твой шеф?

– Храбрец не бросит фюрера, когда вокруг него одни враги, – заметил Мюллер. Слушая это, Фегеляйн понял, что Мюллер пришёл сюда не за тем, чтобы поглазеть на него. Он пришёл за чем-то другим. – Он опозорил не только СС, но и вас, мой фюрер!

– Согласен с вами, Мюллер! – сказал Гитлер и кивнул в сторону Фегеляйна. – Он изменник, как, впрочем, и Гиммлер. По отношению к таким мы должны быть безжалостны. Вспомни, – обратился он к Еве, – как Чиано предал Муссолини.

– Ты фюрер, – заключила Ева, – и должен быть выше родственных связей. Но, может, мы проявим великодушие? Простите его, мой фюрер, он ещё так молод, а его жена ждёт ребёнка.

– Ладно, – махнул рукой Гитлер, – чёрт с ним, пусть живёт. Мюллер!

– Да, мой фюрер!

– Лишите Фегеляйна всех званий и наград и держите его под домашним арестом, но для начала тщательно допросите в подвалах гестапо. Желательно сегодня.

– Слушаюсь, мой фюрер!

– Пусть живёт, но с позором! – добавила от себя Ева.

В ответ Фегеляйн послал ей взгляд благодарности, но она, презрительно взглянув на него, сделала знак конвою увести генерала. Гестаповец взял Фегеляйна за руки, завёл их за спину и надел наручники. Ухватив изменника под локти, они вывели его в коридор. Учтиво поцеловав руку Еве, чьё поведение впечатлило фюрера, Мюллер вслед им тоже поспешил удалиться.

– Наш фюрер, – с грустной нежностью суммировала Ева, когда за ними закрылась дверь, – истинный страдалец. Все ему изменили, все покинули. Пусть лучше погибнут десятки тысяч немцев, но бесценная жизнь Гитлера должна быть сохранена.

– Кто знает, дорогая Ева! – загадочно ответил Гитлер. Голос фюрера был наполнен уверенностью и спокойствием. Она заметила, что Гитлер говорит совсем не то, что думает, и им на данный момент владеет какая-то посторонняя мысль. – Только ближайшее время будет способно доказать твою правоту. Мне как фюреру легче проложить тропу в умы простых немцев. Каждый политик должен уметь говорить и ничего не сказать. Таково наше профессиональное призвание. Иди к себе в будуар, наведи на себя красоту и подготовься к самому прекрасному событию своей жизни, а мне в данный час надобно заняться делами государственной важности.

– Может, я прогуляюсь на свежем воздухе? – В словах Евы фюрер уловил просьбу. – И Блонди тоже пора выгуливать.

– Если люди не берегут себя, то это свидетельствует об их глупости, а не мужестве. Ты для меня незаменима, Ева, и обязана спускаться в бункер, а не подвергать в парке свою жизнь смертельной опасности. Глупо воображать, что, подвергая себя опасности погибнуть от бомбы, ты доказываешь свою храбрость.

– Тогда, мой фюрер, я поиграю с детишками Геббельсов!

– Согласен! – Гитлер мягко улыбнулся. – И угости их всех шоколадными плитками!

Секретарши пребывали с шестью детьми Геббельсов, иногда вызывающими улыбку фюрера, и собаками в комнате Евы. Магда отсутствовала. У неё не было сил даже разговаривать со своим потомством. Женщинам казалось почти невероятным, но очевидным, что они могли есть и пить, спать и говорить.

– Какая милая собачка! – обретаясь в мягком кресле, с лаской проговорила Кристиан, гладя по шёрстке Блонди. Смирные дети сидели рядом и слушали, что говорят взрослые тёти. Овчарка, принимая теплоту женских рук, благодарными глазами посмотрела в лицо Герды и положила голову на её колени.

– Хотите, я расскажу вам, как о ней отзывается фюрер? – предложила Юнге.

– Ой, как любопытно и интересно! Давай! – со всех сторон послышались голоса.

– Фюрер говорил мне, что Блонди самая умная собака из всех, которых он знал, – стала рассказывать Труди. – В кабинете он играл с ней в мяч. Иногда мяч закатывался под шкаф, и фюреру приходилось идти к камину, брать кочергу и доставать его. Блонди была с ним в кабинете, фюрер сидел за письменным столом, а она беспокойно бегала туда-сюда. Наконец она села у камина и скулила до тех пор, пока фюрер не поднялся. Потом побежала к шкафу, затем снова к камину и так до тех пор, пока фюрер не взял кочергу и не вынул её мяч. Он уже давно позабыл про эту игру, а овчарка помнила, как фюрер ей тогда помогал. Сейчас он просто боится, что она сломает ногу на скользком паркете, и не играет с ней теперь.

Дверь в комнату открылась, и на пороге объявилась Ева.

– Я только что от фюрера! – произнесла она. – Боже мой, девочки! Мне было нестерпимо страшно, фрау Юнге! Если бы вы видели его глаза, когда он смотрел на Фегеляйна! Глаза фюрера, готового ринуться в битву. В них я обнаружила осуждение и в то же время прощение. Представляете? Я бы на месте Фегеляйна от стыда сквозь землю провалилась, и наше появление, не поверите, вселило в него страх.

– Эсэсовцам непривычен страх! – Кристиан высказала своё суждение на этот счёт. – Поэтому он и вёл себя так, боясь, что поведи себя он по-другому, фюрер лишил бы его жизни.

– Возможно, ты и права, милая Герда! – кивнула Ева. – Но фюрер оказался милостив! Он простил его! Честное слово, девочки! Я и сама не ожидала, что всё это пахнувшее расстрелом дело обойдётся для Германа не казнью, а разжалованием в штрафную роту.

– Мы рады, что балагура Германа фюрер оставил в живых! – в один голос произнесли секретарши. – Фюрер проявил великодушие, даровав ему жизнь.

– Согласна с вами, Труди и Герда! – сказала Ева – Я счастлива, что могу быть так близко к нему. Он страдает, что его предают! Как так можно с ним поступать, когда он им всецело доверял! И так обмануться! При таких обстоятельствах фюрер не может поступить иначе. Теперь о главном. Спорим, что сегодня вечером вы будете плакать.

– Уже пора? – испуганно посмотрев на Еву, спросила Юнге.

– Нет, другое, но волнующее для меня событие, – успокоила Ева и сказала значительно: – Вы будете тронуты, но я не могу пока выдать тайну. Пойду лучше примерю новое платье.

И она ушла.

– Счастливая! – глядя ей вслед, произнесла Юнге. – Её элегантность отражает не богатство, а хороший вкус. Она использует много косметики, но её макияж умел и усиливает её прелесть. Сколько лет вместе, и всё пока напрасно! Любимая женщина, и больше ничего! Где мужская справедливость? Однажды я спросила фюрера: «Мой фюрер, почему вы не женились?» И знаете, что он мне ответил? Его ответ поразил меня: «Из меня получился бы плохой отец семейства, и я считаю безответственным создавать семью, если не смогу в должной мере посвятить себя своей жене. Кроме того, я не хотел бы иметь собственных детей. Считаю, что потомкам гения трудно приходится в жизни. От них ожидают такого же уровня, как от их известных предков, и не прощают средних способностей. Тем более что обычно из них вырастают кретины. Гораздо разумнее иметь возлюбленную. Никаких тягот, и всё воспринимается как подарок. Разумеется, это относится только к великим людям». Фюрер шутил, что место женщины – возле прялки, а её главным оружием является столовая ложка. Фюрер никогда не понимал, почему мы, женщины, постоянно меняем свои наряды. Если ему нравилось какое-то платье, то он хотел постоянно видеть в нём владелицу. Еве следовало заказывать все платья из такого же материала и такого же фасона. И фюрер часто ворчал, я сама слышала это, говоря слова о том, что как только он привыкал к красивой вещи, что носила на себе Ева, не успев вдоволь насмотреться на неё, видел что-то новое. Стоило Еве один раз подкрасить волосы и один раз зачесать их наверх, как Гитлер бросил ей отчаянный упрёк: «Ты выглядишь совсем чужой, такой изменившейся. Ты другая женщина». «Когда я познакомился с тобой, – говорил он ей, – ты была такой пухленькой, а сейчас просто худая. Женщины всегда говорят, что хотят быть красивыми ради мужчин, а делают всё против их вкуса. Они утверждают, что готовы на любые жертвы, лишь бы понравиться мужчинам, а на самом деле следуют исключительно моде. Вот самая сильная и единственная власть. А авторитетом для них являются лишь представители того же пола. Все женщины хотят вызвать зависть своих подруг». И Ева покорялась его вкусам. Сейчас она старается быть прежней, но жизнь зачастую меняет нас не в лучшую сторону.

«Мой дорогой Харальд!

Мы сидим, окружённые в бомбоубежище фюрера в Имперской канцелярии, и боремся за нашу жизнь и нашу честь. Каков будет исход этой борьбы, знает лишь один Бог. Но я уверен, что, живыми или мёртвыми, мы выйдем из неё с честью и славой. Мне почти не верится, что мы снова когда-нибудь увидимся. Так что это, вероятно, последние строки, которые ты получишь от меня. Я надеюсь, что ты, если переживёшь эту войну, будешь достоин своей матери и меня. Для воздействия на будущее нашего народа вовсе не нужно, чтобы мы остались живы. При известных условиях ты будешь единственным, кто продолжит традицию нашей семьи. Делай это всегда так, чтобы нам не пришлось стыдиться. Германия переживёт эту войну, но только в том случае, если у нашего народа перед глазами будут примеры, на которые он сможет равняться. Такой пример хотим дать мы. Ты можешь гордиться, что имеешь такую мать. Вчера вечером фюрер подарил ей золотой партийный значок, который он многие годы носил на своём пиджаке, и она это заслужила. Перед тобой в будущем стоит только одна задача – показать себя достойным той тяжелейшей жертвы, которую мы собираемся и исполнены решимости принести. Я знаю, что ты это сделаешь. Не допусти, чтобы тебя сбил с толку шум, который поднимется во всём мире. Ложь в один прекрасный день рухнет, и над ней снова восторжествует правда. Это будет час, когда мы будем стоять над всем чистыми и незапятнанными, такими, какими всегда были наша вера и наши стремления.

Прощай, мой дорогой Харальд! Увидимся ли мы когда-нибудь снова – Бог знает. Если мы не встретимся, то гордись всем тем, что принадлежишь к семье, которая и в несчастье до последнего момента осталась верной фюреру и его чистому, святому делу. Всего хорошего, шлю самые сердечные приветы.

Твой отец».

Дописав эти строки, доктор Геббельс, этот энергичный человек с честным взглядом, кто вылил в бронзу неколебимый для немцев миф о Гитлере, вернулся в реальность, аккуратно запечатал два письма в один конверт, подписал его и невольно втянулся в тягостные для себя размышления: «Вот и наступает финал твоей блестящей карьеры, доктор Геббельс! Все твои труды пошли прахом. Россия не разгромлена. Этот колосс не рухнул, вопреки всем твоим оптимистичным прогнозам, нам не привелось создать там несколько марионеточных государств, вследствие чего немцы не запаслись землёй на востоке на сто лет вперёд. Виноват ли в этом я? Нет. Что ж вы хотите от меня, немцы, если Сталин оказался сильнее вас? Жалуйтесь теперь в кирхах своему богу. Ты прав. Национал-социалистом надо родиться. Я давно знал, что вечных истин нет. Есть вечные законы. Законы природы. Основной её целью является создание и совершенствование более высоких форм жизни. Им должна быть подчинена и деятельность человека. Развитие славянских рас, вы, немцы, не пресекли, а волю к власти вы превратили в путь к пирогу. Сильный победит, только если уничтожит слабого. По всем правилам жестокости выходит, они вас уничтожат. Это же так естественно. Инстинкты всех живых существ подсказывают нам необходимость не только побеждать своих врагов, но и уничтожать их. Так поступят и с вами. Немцев будут ставить к стенке и убивать выстрелом в затылок, а уцелевших выселят подальше; тех же, кто останется, выкосят голод и притеснения. Всё будет плохо для побеждённых немцев, гораздо хуже, чем могут себе представить те, кто решил рискнуть, чтобы остаться и всё это увидеть. Что можно говорить о нации, мужчины которой не желают сражаться, даже видя, что их жён тащат в постель. Германский народ побеждён! Мы как вожди рейха первые на роль кандидатов на уничтожение. Победить или умереть. Я не допускаю мысли о возможности сдаться в плен советскому командованию. Враги называют меня не иначе как «Карлик Лужёная Глотка». Я был имперским министром пропаганды и вёл в отношении Советского Союза самую ожесточённую пропагандистскую деятельность, за что советское командование меня никогда не простит. Я знаю. В дни грядущей победы русские через меня переступят и пойдут дальше. Одним трупом больше на поле битвы веков. Незавидной мне представляется судьба и западных держав. Совсем скоро германские дивизии на Востоке перестанут существовать, и двести разъярённых дивизий русских столкнутся лицом к лицу с англо-американскими войсками. Кремль, в этом у меня нет сомнений, вспомнит свою прежнюю цель – большевизацию Европы как этапа на пути к большевизации всего мира, и вот тогда Сталин бросит к ногам господ Черчилля и Трумэна клочки договора, заключённого с ними! Сталин чрезвычайно хитрый, своевольный и лукавый крестьянин, который действует по принципу: цель оправдывает средства. Но, боже мой, как ничтожен в сравнении с ним дуче – наш нерадивый союзник! Он вечно стоит между церковью и королевским домом, пока последний его не арестовал, а нам потом пришлось вытаскивать его из передряги. Муссолини – не революционер, как фюрер или Сталин. Издали многие из обитателей бункера думают, что фюрер – это измученный человек, согбенный под грузом забот, под тяжестью легшей ему на плечи и угрожающей сломить его ответственности, на самом деле это активный и готовый к решениям человек, в котором нельзя заметить следов депрессии или душевного потрясения. На днях прогуливаясь по кабинету фюрера в бункере, мы перебирали старые воспоминания, радовались совместной нашей борьбе и были счастливы, что, в сущности, мы ничуть не изменились. Гитлер есть величайший исторический гений, живущий в наше трагическое время. Вникнув в суть социализма, он научил себя и нас основам построения национал-социалистского движения. С годами он слабеет, но остаётся прежним».

После этого внутреннего монолога придя в невесёлое расположение духа и взяв в руки конверт, покоившийся на письменном столе, всё предусмотревший Геббельс встал и направился к выходу. Комната, где находилась Райч, была смежной с кабинетом Геббельса.

– Войдите! – раздался голос Райч в ответ на стук в дверь.

Геббельс с улыбкой на лице вошёл в комнату. Слова приветствия слетели с его уст:

– Здравствуй, милая Кассиопея!

– Доброе утро, доктор Геббельс!

– Извините, что так рано побеспокоил вас! – произнёс Геббельс. – Я слышал, что не сегодня, так завтра вы и Грейм покинете нас. Не могли бы вы вывезти с собой и этот конверт?

– Письмо, как я догадываюсь, адресовано Харальду? – беря его из рук близко подошедшего к ней рейхсминистра, предположила Ханна.

– Вы правы, Ханна! – не стал отрицать Геббельс. – Как бы то ни было, неизвестность переносить ужаснее, чем внезапный конец. Я и Магда давно махнули рукой на свою судьбу, но его судьба для нас небезразлична. В нём, точнее, в его воспоминаниях, мы всегда будем жить. Бедный юноша! Он ещё не оправился от раны в бедро, но условия в американском плену более или менее сносные. Ему очень повезло, что он не попал в плен к русским, находясь у них, он бы не выдержал скотского обращения с собой. Я надеюсь, что этот конверт, в котором изложены наши пожелания ему, дойдёт до него. И вы к этому приложите руку.

– Обещаю вам, доктор Геббельс, что оно так и будет!

– Вот и замечательно!.. Моя нога причиняет мне много страданий. Я бесконечно думаю о ней, и это отравляет мою радость, Ханна, когда я среди людей. Но лишь Магда понимает меня и сочувствует. Вместе мы прожили много лет, вместе и умрём. Смерть избавит нас от боли, причиняемой жизнью.

– Но у вас двоих есть ещё время подумать, прежде чем решиться на подобный шаг! – в голосе Райч слышался безнадёжный призыв к разуму.

– Для нас всё кончено, – трагическим голосом утверждал Геббельс. – Жизнь так жестока и ужасна. С рейхом кончено – окончательно и бесповоротно. Мы не станем продлевать ход часов страха и надежды, а совершим самоубийство. Умрёт фюрер, умрём и мы. Одно без другого, как нам видится, немыслимо. Спасибо, что ты принимаешь близко к сердцу наши намерения. Встретишь Харальда, обязательно обними его за нас и передай на словах ему наш последний привет.

Культ смерти был орудием его пропаганды. И уверив Райч в том своём мнении, что они умрут, Геббельс театрально развернулся и проковылял к двери, которая после его ухода осталась открытой, как и сам вопрос о его участи в стенах бункера.

В комнате Гитлер постоял с минуту, глубоко убеждённый в правильности проводимых мер, а потом уселся на стул с прямой полуцилиндрической спинкой, погружаясь в собственные грёзы, что прогнозировало ему ближайшее будущее: «Как известно, сильное воображение порождает событие. Мы живём в опасные времена. В этом деле, особенно мне, требуется соблюдать предельную осторожность. Разгул пьянства в бункере станет хорошим подспорьем нашим планам. Нет, как меня ни убеждайте, но этот смельчак из Кёльна должен взлететь с площадки здесь в ночь с 30 апреля на 1 мая и осуществить безопасную посадку многоцелевого самолёта «Физелер Шторх» в Гамбурге. Как этот вариант спасения напоминает мне спасение нами дуче в 1943-м! Другой способ выбраться отсюда опасен и неразумен. Сама сверхсекретная операция, по моему замыслу, должна будет пройти ряд этапов, а именно: приём и погрузка грузов и пассажиров, выход из порта приписки, аккуратное движение по направлению к пункту назначения, выгрузка перевозимых контейнеров и высадка «инкогнито путешествующих лиц». Рейс обещает быть долгим и сложным, я не могу сказать, признаться себе, чем он закончится, но пойти на авантюру тебя толкает жизненная необходимость. Она избавит меня от трудностей выбора. Наша идея скончалась и не оживёт больше никогда. Тебе пора прощаться с ролью фюрера. Человек должен принять судьбу или пасть под её ударами. Я не позволю врагам из моего пленения поставить спектакль под еврейской режиссурой. Из этого порта на большой межокеанской подводной лодке ты выплывешь в море, держа курс к норвежским фьордам. Этот район пока остаётся в наших руках. Огибая Британские острова, твоя подлодка, одна из «конвоя фюрера», окажется в необозримых просторах океана. Атлантика на два месяца, пока не уляжется шумиха вокруг твоего исчезновения из Берлина, если русские заподозрят в трупе, что найдут не тебя, а Клауса, станет твоим убежищем. Обшарить его дно в поисках тебя не решится ни одно государство. Могу себе представить, что поиск моего тела превратится для подозрительного Сталина в болезненную манию, но ты уже будешь вне пределов досягаемости. Выставить тебя экспонатом в Московском зоопарке у него не получится. Такой возможности я хитрого грузина лишу. Надежда получить меня в свои руки живым для Сталина окажется неосуществлённой. Предположительно, 23 или 24 июля 1945 года ты окажешься на другом конце света, подлодка всплывёт на поверхность, откроется люк и ты выйдешь на борт, поднесёшь к отвыкшим от солнечного света глазам бинокль и взглядом исследователя пройдёшься по очертаниям берегов страны, тайно предоставившей тебе убежище. Ты, Ева плюс 50 мужчин – вот и весь экипаж второй из трёх межокеанских субмарин, что всплывут в середине этого лета в заливе Попугаев. В целях конспирации две из них необходимо будет затопить, а третья, для отвода глаз, со всем экипажем сдастся в плен местным властям. На раму песчаного берега, где обретается поместье, сядет гидросамолёт, на котором тебя привезут после высадки на сушу, и ты временно скроешься от любопытных взоров, канешь в безвестность. Патагония! Место тихое и неприметное, с гористым берегом. Находится, что немаловажно, в стороне от большой политики. О ней мне много рассказывал недавно казнённый адмирал Канарис! Он, каналья, разведчиком ходил этими тропами! С высоты птичьего полёта, – мне вспоминаются его слова, – эта земля кажется земным раем. Взгляда сверху достаточно, также уверял меня и Рудель, – мой пилот, – чтобы думающий человек понял, почему эти места приглянулись нам, немцам. Изменник из абвера лично указал мне на карте места, где можно спрятаться без риска быть найденным. Природа вокруг местечка Иналько, где предстоит тебе начать новую жизнь, точь-в-точь такая же, как в Баварских Альпах. Территория с большим поместьем, как уверяют меня в своих письмах супруги Эйхгорн, – главные субподрядчики моего бегства, – окружена колючей проволокой. Ни один вражеский лазутчик, появись он в том месте, не проникнет через неё. Как мне помнится, строить её начали в 1943 году, когда я, руководствуясь в своих поступках не только чувством солидарности, но и опасением выхода Италии из войны, попытался помочь Муссолини, отвёл войска с Курской дуги и перебросил их на выручку дуче. Я всегда старался обращаться с ним, как равный с равным. Законы жизни, увы, продемонстрировали мне, что это была ошибка – обращаться как равный с тем, кто на самом-то деле равным не являлся. Голос разума предписывал мне водить с дуче жестокую дружбу, но я не прислушался к нему, о чём теперь очень сожалею. Это послужило началом конца. Войну я проиграл. Но плох тот полководец, кто не подготовил пути к отступлению. Я это скрытно, но осуществил. Эйхгорны писали мне, что там одна пустошь. Ни домов, ни дорог. В те места, остудившие моё недоверие к ним, каждый мешок цемента специально доставлялся на гидросамолёте. И вот этот дом, крытый красной черепицей, построен и ждёт, когда ты в нём вернёшься к призванию художника. Неограниченная для тебя возможность созерцать действительное под знаком вечности! И жить без сожалений! Я стану изображать красками разрушения войны и понемногу отходить от живой памяти о ней. Пусть она навечно останется на холсте, как кошмар, а я лучше займусь там светской жизнью. Фасадом он стоит на юг. В том полушарии это означает, что в моём доме будет мало света. Я ведь с раннего детства не выношу яркого света. Есть и другое поместье. Сан-Рамон. Там есть своя железнодорожная станция, свой кусок федеральной трассы и свой полицейский КПП. И всё это находится на частной территории, вход на неё запрещён, что меня вполне устраивает. Как и два паспорта – британский и итальянский. Шесть аргентинских чиновника из иммиграционной службы за крупное вознаграждение помогут тебе обзавестись паспортом и гражданством этой страны. С какой стороны ни смотри, выходит, что для Аргентины будет большой удачей присутствие на её земле немцев. Мы вложили огромные деньги в её экономику, построили фабрики и заводы, поместили в их банки миллиарды золотом. Весьма выгодное для такой бедной страны приобретение! В обмен на твою жизнь и гарантии твоей безопасности. Подводники дали клятву хранить тайну твоего спасения и прибытия в Аргентину, они не сделали ничего неправильного и, будучи верными лично, выполняли приказы, сражаясь за нашу любимую Германию. За выживание фюрера. С помощью гестапо я наведу русских на ложный след. Мюллер всегда воплощал в плоть и кровь мои невысказанные пожелания. Все же будут считать, ну и пусть, что ты погиб в Берлине, в бункере, и никто не усомнится в этом, не проведёт тщательного расследования обстоятельств, повлекших за собой твою мнимую смерть, не станет искать тебя в этом медвежьем углу!»

Усилием воли размечтавшийся Гитлер возвратил свои мысли к действительности. Интуиция прошептала очнувшемуся от перспективных грёз фюреру взглянуть на дверь. Он не ошибся. К нему неслышно, но вошли. Так оно и есть. Он не постучал в дверь. Адмирал Фосс.

– Мой фюрер? – предварив своё появление этим вопросом, Фосс остановился в дверях. Он прислушался к своим ощущениям, вспомнив слова гросс-адмирала Дёница: «Я сознательно как можно реже посещал Ставку фюрера, так как чувствовал, что мне достаточно пробыть всего пару дней в обществе Гитлера, чтобы его энергия подавила мою силу воли». И не почувствовал ничего, что говорило бы в пользу этого замечания.

– Входите, Ганс! – вежливо пригласил фюрер. С его лица, вдруг ставшего серьёзным, исчезла задумчивость. Молчаливый Гитлер, сидя за прямоугольным канцелярским столом, смотрел на него с сомнением, не зная что и сказать.

– Извините за вторжение, мой фюрер, но я больше так жить не могу! – оказавшись рядом, произнёс Фосс.

– Я согласен с вами, адмирал! – кивнул Гитлер. Доверительная нотка в голосе фюрера привлекала внимание. – Дела неважные, вражеские снаряды рвутся всё ближе и ближе, но кто за нас окончит эту какофонию войны? Никто.

– Как долго мы продержимся, мой фюрер? – немного подавшись вперёд, спросил Фосс.

– Не больше трёх дней, адмирал! – дал свой прогноз Гитлер. Фюрер понимал, что от этого вопроса уйти нельзя, но он сам хотел бы знать, когда это свершится. – Это – катастрофа! Все пути к спасению отрезаны, а мы оказались в огромном котле. Капитуляцию я не позволю, ноябрь 1918 года не повторится, всем нам остаётся только пустить себе пулю в лоб, как в такой ситуации поступают настоящие солдаты. Налицо и промедление с помощью нам. Сегодня в восемь утра Борман отправил телеграмму Дёницу в Плён. Я надеюсь, что морской волк не подведёт Отважного волка. Хотите с ней ознакомиться, Ганс?

– С вашего позволения, мой фюрер!

Фосс подошёл к фюреру, и тот дрожащими руками протянул тому один из листков, что наблюдался адмиралом на столе. В присутствии фюрера он углубился в чтение про себя: «Вместо того чтобы немедленно направить войска для нашего спасения, человек, облечённый властью, хранит молчание. Предательство, кажется, заменило преданных. Канцелярия уже в руинах. Борман».

– Ознакомились?

– Да, мой фюрер! – смутившись, ответил Фосс. – Гросс-адмирал является самым преданным фюреру человеком и офицером чести. Он подводник, мой фюрер. И этим сказано всё, чтобы успокоить ваши подозрения на его счёт. Связь стала ужасной, но даже если допустить, что она в норме, то главком кригсмарине, вероятно, не ответил потому, мой фюрер, что обдумывает его. Он не оставит вас в беде, мой фюрер. Он обязательно, но предпримет действенные меры для спасения вас от красных.

Вместо слов приподнявшийся с кресла Гитлер протянул Фоссу вторую телеграмму:

– Читайте, Фосс, и вы всё поймёте.

– «Шёрнер, Венк и прочие должны доказать свою преданность фюреру и прийти ему на помощь как можно скорее. Борман», – прочёл вслух Фосс.

– Что на это скажете, адмирал? – Гитлер заинтересованно уставился на Фосса. – Голос Бормана пока остаётся гласом вопиющего в пустыне равнодушия к нам. До сих пор ответа на эти кричащие о поддержке телеграммы нет.

– Дёниц не оставит Берлин на расправу русским! – зная, что говорит неправду, Фосс словесно вынужден был солгать, продолжая успокаивать: – Это лишь вопрос этого дня, мой фюрер, и помощь придет.

– Ваши слова я нахожу слишком обнадёживающими, Фосс, чтобы быть правдой! – Гитлер заговорил медленно и веско. – Но она слишком запоздала. Слишком, Фосс! Никому не дано предрешить будущее. Если оно плохо, в этом надо винить только самих себя. Обороняться нам долго не придётся, нет боеприпасов, русские ворвутся в бункер – и нам всем придёт конец. Понимаете, Фосс? Конец! Теперь я вижу, насколько сильна Россия, и знаю, что Германия будет побеждена. Конечно, можно было бы пойти на какое-либо перемирие с русскими, но я со своим именем это сделать не могу, я не пойду на это, ибо это будет для меня унизительно. Геринг и Гиммлер, предав меня, уже пытались выйти на переговоры, но противник отверг их предложения о мире.

– Но в таком случае что же нам делать, мой фюрер? – Гитлер услышал от Фосса не вопрос и даже не удивление, а растерянность. Такие мрачные события в Берлине казались Фоссу самым жутким опытом его жизни.

– Невероятно критическая ситуация сложилась здесь благодаря недальновидности наших военных! – Гитлер стал обвинять вермахт. – Венк, и тот медлит помочь нам. Он был последней надеждой, и теперь лично мне положиться не на кого. Остаётся лишь уповать на чудо, но в нашем положении это весьма несерьёзное занятие. Но Борман и Кребс не унывают. Желаете почитать их телеграмму Венку?

– Да, мой фюрер!

Гитлер любезно протянул листок бумаги адмиралу.

– «Дорогой Венк! Как видно из прилагаемых сообщений, рейхсфюрер СС Гиммлер сделал англо-американцам предложение, которое безоговорочно передаёт наш народ плутократам. Поворот может быть произведён лично фюрером и только им. Предварительным условием этого является немедленное установление связи армии Венка с нами, чтобы таким образом предоставить фюреру внутри– и внешнеполитическую свободу для ведения переговоров. Хайль Гитлер! Ваш Кребс, нач. генштаба. Ваш М. Борман».

– Благодарю, мой фюрер, что потратили на меня своё драгоценное время! – сказал Фосс – Поразительно! Как на глазах меняются люди, в искренность которых верила вся нация! Геринг и Гиммлер – предатели! С ума сойти! В моей памяти ещё не стёрлись сцены с их участием в партийных митингах, съездах и парадах, устраиваемых немцами в честь ваших побед.

– Как говорил партайгеноссе Борман, верность надо иметь не только на пряжке поясного ремня, но также и в сердце. Рано или поздно, Фосс, но возмездие настигнет предателей. Бесславие и бесчестие я им обеспечу.

– Всего наилучшего, мой фюрер! – получив моральное удовлетворение от общения с Гитлером, адмирал попрощался с ним.

Не успели в коридоре затихнуть шаги Фосса, как в комнату к Гитлеру пожаловал Гельмут Вейдлинг. С навязчивой идеей прорыва на Запад. Он также сообщил фюреру о прорыве русскими внутреннего кольца обороны Берлина и принялся навязывать ему свою точку зрения.

– Опять?! – вся сила досады прорвалась в этом вопросе фюрера. Его уже стала порядком раздражать настойчивость генерала говорить об одном и том же.

– Так точно, мой фюрер! – уверовав в то, что такими наскоками добьётся от фюрера своего, подтвердил Вейдлинг. Он никак не хотел покориться колдовской силе устного слова Гитлера.

– Вам так и хочется, чтобы я не погиб у стен рейхсканцелярии, а живым попал в руки врага! – выразил в словах злую иронию Гитлер. – Сколько нужно повторять одно и то же! Меня бесконечно поражает то положение, что ваш прорыв не обходится без фюрера!

– Моя задача, мой фюрер, – обеспечить нации сохранность её лидера. Я не стану от вас скрывать, мой фюрер, что плохо укомплектованные защитники Берлина практически разгромлены.

– И это говорит комендант Берлина! Опять вы, генерал, за свое! Ладно, генерал, валяйте!

– У нас ещё, а если быть точнее, в оборонительном районе есть 40 годных танков и штурмовых орудий.

– Я уже это слышал, ближе к теме! – перебил Гитлер.

– Прорыв мы осуществляем тремя эшелонами по обе стороны Хеерштрассе, – не обращая внимания на реплику фюрера, продолжал говорить Вейдлинг. – Почему там? Потому что мосты через Хафель южнее Шпандау ещё находятся в наших руках. В первом эшелоне справа действует две трети 9-й авиадесантной дивизии, которой подчинена группа «Эдер» (участок «Ф»). Слева, южнее Хеерштрассе, идёт 18-я танково-гренадёрская дивизия. Именно первому эшелону будет придана основная часть танков и штурмовых орудий. Боевая группа Монке в составе двух полков СС и морской сводной части составит второй эшелон прорыва. Она будет находиться в вашем непосредственном подчинении, мой фюрер. Монке возьмёт на себя охрану фюрера и всех членов правительства, находящихся в Берлине. Костяк третьего эшелона прорыва, по моему замыслу, составят танки дивизии «Мюнхеберг», боевая группа «Беренфенгер», остатки дивизии «Нордланд» и треть 9-й авиадесантной дивизии. Я прошу вас, мой фюрер, утвердить этот план прорыва и спасти себя для немцев.

– Моё решение пересмотру не подлежит! – спокойствие фюрера в этих словах сразила генерала наповал. – Вы на этот счёт не заблуждайтесь! Меня, как бы вам это ни хотелось, не выманите из бункера! И вообще, лично для меня это нецелесообразно. Несколько часов назад, Вейдлинг, я передал по радио телеграмму генерал-фельдмаршалу. Я ещё уверен, что борьба на Восточном фронте может быть успешной, мировой враг, может быть, будет разбит, но я не могу положиться ни на одного человека. Кейтель, и тот терзает меня своей нерешительностью. Сказывается прусская выправка, но нам она не поможет. Эта телеграмма послужит страховкой для моих сомнений в лояльности генералитета, в ней я изложил всё, что накипело на душе: «Я ожидаю освобождения Берлина. Что делает армия Хайнрица? Где Венк? Что с 9-й армией? Когда Венк соединится с 9-й армией?» Проявите терпение, генерал, обстановка должна измениться к лучшему.

Бургдорф, Борман и Кребс развалились в удобных креслах, накрывшись пледами и подушками. Сон для них явился лекарством от бодрствующих бед, хорошо выражавших испытанную ими горечь во время ночной попойки и горячих полемик. Остальные события прошли мимо их сознания.

Пришедший для доклада молодой офицер в нескольких шагах от них увидел за столом беседующих Гитлера и Геббельса. На скамье у стены слева пристроилась Ева. Увидев офицера, фюрер отвлёкся от разговора и поднялся:

– Вы ко мне, Больдт?

– Да, мой фюрер!

– Прошу в мой кабинет.

Гитлер был вынужден прокладывать себе путь, перешагивая через их вытянутые ноги, чтобы взять доклад и в более спокойной обстановке прочитать его. Геббельс тоже постарался не мешать спящим, но сделать это из-за покалеченной ноги ему было совсем не просто. Наблюдавшая за его забавными движениями, Ева не смогла удержаться от улыбки, но предпочла остаться на месте.

– Мой фюрер! – как только он уселся на стул, заговорил Больдт. – Противник продолжает свой путь к центру Берлина. Не ошибусь, если скажу вам, что некоторые части русских заняли несколько корпусов рейхсканцелярии.

Опираясь на подлокотник кресла и повернувшись к офицеру, Гитлер спросил:

– Как, по-вашему, из орудий какого калибра они стреляют? Могут эти снаряды пробить перекрытия до самого нижнего уровня? Ведь вы были на фронте, воевали и должны, собственно говоря, знать.

– Русские используют осадные пушки самого крупного калибра! – ответил Больдт. – И вы, мой фюрер, можете быть спокойны, их мощности недостаточно, чтобы разрушить нижний уровень бункера.

Гитлер был удовлетворён таким ответом, дав возможность Больдту завершить доклад.

– А что Венк? – напоследок спросил Гитлер.

– От него нет никаких вестей, мой фюрер! Другие подразделения не смогли прорваться через кольцо окружения и спасти город.

– Спасибо за доклад, вы можете быть свободны! – сказал Гитлер, подумав: «48 часов, а потом – конец. Здесь будут русские. Развязка приближается!»

– Протрезвели, дружище?! – мрачно поинтересовался Мюллер, кидая взор на Фегеляйна, доставленного к нему на допрос. Фегеляйна привели прикованным наручником к руке надзирателя и освободили лишь у двери кабинета. Конвоир, насильно посадив арестанта на стул напротив окна и отдав честь шефу гестапо, поспешил оставить кабинет. – Весьма печально, Фегеляйн, когда человек, занимающий ваше положение, попадает в гестапо. Особенно в такой незабываемый день, когда мне стукнуло сорок пять лет. Но я давно лишен маленьких радостей, что иногда могут себе позволить простые люди. Какого чёрта, Герман, ты впутался в эту историю? Как такое могло случиться?

Голос Мюллера звучал ровно и невозмутимо. Тем не менее в глазах Фегеляйна потемнело от страха.

– Жалко! Мне всех жалко! – вздохнул Мюллер, начиная допрашивать Фегеляйна. За окнами гестапо глухие удары авиабомб мешались с хлёсткими разрывами артиллерийских снарядов. Русские начали полномасштабный штурм комплекса гестапо. Бывавший в таких боевых условиях пленник знал, о чём ведёт речь Мюллер, но сделал вид, что не догадывается. – Моё доброе сердце разрывается от любви к тебе, но пожелание фюрера – для меня закон. Мне кажется, пройдёт целая вечность, прежде чем я начну успокаиваться, отложив на задворки своей памяти заведённое на тебя в этих стенах агентурно-розыскное дело. И сделай так, Герман, чтобы я проникся к тебе жалостью. Ты должен понимать, что при сложившихся неблагоприятных для тебя обстоятельствах я не могу, как это было раньше, говорить тебе «ты». Теперь я – следователь, а ты – обвиняемый. Неравноправные позиции для участников данного допроса. У тебя есть что добавить к моим словам?

– Нет, группенфюрер! – ответил Фегеляйн. – Я благодарю вас за то, что меня не били.

– А могли бы это сделать, Герман, могли! – как аксиому, произнёс Мюллер. – Я не позволил, чтобы они перед началом допроса своими натренированными на заключённых кулаками разукрасили до неузнаваемости твою генеральскую физиономию. Бить тебя в гестапо не станут, да и такая мера устрашения ни к чему. Выбивать из тебя показания – пустая трата времени. Мы и так выяснили всё, что нам было нужно. Без твоего, замечу, желания сотрудничать со следствием. Согласен? Тогда давайте приступим к допросу по всем правилам, господин Фегеляйн, и обойдёмся без протокола. Рассматриваемое дело доброго слова не стоит. Всё ясно, как в Библии. Там даже автор умудрился создать растения и травы раньше воды. Бог, получается, тоже ошибается! Скажу откровенно, Герман! Я попытался протащить вас через лазейку собственных сомнений, но она оказалась слишком узка, чтобы отыскать оправдание твоим проступкам. С вами получается прямо-таки детективная история! Я впервые обратил на неё внимание, когда в гестапо от фюрера поступила тревожная информация. Фюрер проявил беспокойство по поводу постоянной утечки информации из стен бункера. Явных улик чьей-то измены не было, но что интересно, Герман, так это то, что никто и не подумал, что косвенным виновником были вы. Хотя проверку на благонадёжность прошли многие. Какие только версии не рождались в огромном аппарате РСХА! Всего не перечесть. И фюрер изобрёл маленькую, но безотказную хитрость. Он специально придержал список лиц для очередного присвоения воинских званий. Не послал он его ни в ОКВ, ни в ОКХ. Однако парадокс, не правда ли, что через 48 часов список этот был опубликован британским радио?

– Какое отношение это имеет ко мне? – пытаясь выглядеть в глазах Мюллера лучше, чем на самом деле, спросил Фегеляйн.

– Здесь вы лишены права задавать вопросы! – грубо заметил Мюллер. – Их задаю я, уж поверьте, а вы обязаны давать на них недвусмысленные ответы. В связи с этим мой вопрос прозвучит так, Герман: вам никогда не приходило в голову, кто в последнее время находился рядом с вами?

Герман безмолвствовал. В своё оправдание ему сказать было нечего. Мюллер с любопытством разглядывал Фегеляйна. Глаза Мюллера замечали каждую подробность того, что происходило с допрашиваемым офицером.

– К сожалению, мой вопрос так и остался без права на ответ! – сделал для себя вывод Мюллер. – Ладно. Отвечу на него сам, но чуть позже, а пока кое-что расскажу. Извольте выслушать. На часах было пять вечера, я имею в виду 27-е число, а вы, Герман, еще не приехали в бункер, как того хотел фюрер или в силу выясненных нами причин не собирались это делать. Из рапорта на моё имя, что представил Хельмут Фрик в ту незабываемую для нас ночь, явствует, что с вашим переводом на «тёпленькое» место службы у него возникли трудности. Вокруг гремят бои, несчастные берлинцы гибнут в горящих развалинах, и ему потребовалось сделать большой крюк для того, чтобы не угодить под русский снаряд. Три раза его патруль был обстрелян, а его самого ранили. Вот видите, Фегеляйн, к чему привело ваше обманное обещание приехать в бункер самому. Являясь всего лишь капитаном, он в силу служебного положения не мог подвергнуть вас аресту. Кроме прочего, он истекал кровью. Он прибыл на адрес, где вы скрывались, и если верить его донесению, а я ему верю, как самому себе, он попытался провести с вами дружескую беседу. В отличие от Хёгля, он не стал приводить в исполнение приказ, тем более вы сами открыли ему дверь. Без угрозы взлома. Он обнаружил вас в гражданской одежде. Вы были сильно выпивши и небриты. На столе стояли три коньячные бутылки – неплохо, замечу, СС воюет с русскими! Каково же было ваше поведение? Дерзким и вызывающим. Как этот бедняга не уговаривал генерала СС поехать с ним к фюреру, он по доброй воле не захотел явиться в бункер, не поддавался ни на какие уговоры и продолжал упорствовать, создавая для отчаявшегося капитана неприятную ситуацию. У Фегеляйна, видимо, совесть отправилась в долгий круиз. Фрик вынужден был плюнуть на всё это и возвратился назад. С пустыми руками. На обратной дороге его машину задело осколком, и бедный Фрик прибыл в бункер с двумя лопнувшими колёсами и одним раненым офицером. Все эти происшествия на вашей совести, Герман! Я не стану рассказывать, как вас задержали, но вот ваше дальнейшее эпатажное поведение на первом допросе достойно упоминания. По приказу фюрера генерал Монке и два офицера должны были допросить вас и предъявить обвинение в измене фюреру и рейху. И что было дальше? Вы остались верны себе, даже приказ фюрера не изменил ваших привычек. Обнаружив в комнате у генерала вино, вы напились и завалились спать! Когда за вами пришли, вы, едва придя в себя, ни на какие вопросы не желали отвечать, а развязным тоном, как пьяный матрос, потребовали свидания с женой, с Гиммлером или с Гитлером. Фюрер оказался ниже рейхсфюрера в ранге ваших предпочтений. Рановато вы сбросили фюрера со счетов. Генерал Монке, как всем известно, человек чести! Он любит строгое соблюдение процедур и понадеялся на то, что Фегеляйн будет благоразумным человеком и как офицер СС попытается защититься и оправдать себя. И что же произошло потом? Даже я, группенфюрер, был в смущении, когда одним из первых прочитал протокол вашего допроса. На Военном совете вам было предъявлено обвинение в дезертирстве. Дети, женщины, рискуя жизнью, остались в бункере, а генерал СС сбежал. Возможно ли такое? Как выяснилось, да! Причудливый замутили вы, Герман, калейдоскоп. Вот что пишет в рапорте Монке, я процитирую без лишних комментариев: «Он был пьян, дико вращал глазами. Прежде всего, Фегеляйн поставил под сомнение компетентность суда. Он заявил, что отвечает перед Гиммлером, и только перед ним одним, а не перед Гитлером. Фегеляйн имел право на адвоката, но он отказался от него. Он отказался также защищаться сам. У него был жалкий вид, он кричал, стонал, его рвало, он дрожал, как лист. Достал свой член и стал мочиться на пол. Он был совершенно пьян, он не разыгрывал комедии…» Монке вам терпеливо уточнил, что это не Гитлер разжаловал генерала СС в простые солдаты, фюрер не срывал с вас погон и наград. Как повёл себя герр Фегеляйн? Назвав Военный трибунал сборищем немецких задниц, он сам сорвал с себя погоны и швырнул их на пол. Какой пример для подражания вы подаёте мальчикам из гитлерюгенда? Не пойму только, Герман, к чему вами была проявлена такая демонстрация высокомерного неповиновения! Вспомнили былые, но невозвратные деньки? Поздно. Слава ушла, остался один нескрываемый позор, одна хулиганская выходка. Вы, мой друг, обвиняетесь не только в дезертирстве, пошлом позёрстве, но и в предательстве! Скажу прямо – серьёзное обвинение! Оно пахнет хуже, чем заключение в концлагерь! Данное обвинение находится в компетенции гестапо, которому вас и вверили. Отмахнуться от него вам будет тяжело. Практически нереально. Мои крючкотворы умеют разбираться в таких тонкостях. Так гестапо и работает! Невзирая на лица и ранги. Теперь я возвращаюсь к ответу на вопрос, что задал в начале допроса, но так и не дождался ответа. Юная рыжеволосая дама, что ушла прямо под носом конвоя, на самом деле оказалась не просто вашей новой подружкой, а агентом вражеской разведки. Вот она – трещина в системе безопасности! Отрицать это бесполезно, да и бессмысленно. Мои обвинения против вас, дорогой Герман, основываются на фактах, а они на поверку оказались убийственными. Всё это вместе взятое свидетельствует о том, что британский агент развязала язык генералу СС Фегеляйну!

– Я не знал, что она работает на англичан! – пробормотал Фегеляйн умоляющим голосом.

– Но догадывались, Герман! – Мюллер укоризненно покачал головой. – И продолжали в постели с ней разбалтывать государственные секреты. Вы, однако, как я проанализировал, себе противоречите. Причём очень часто, если не постоянно. Когда я сопоставляю ваши утверждения, что вы говорили в прошлом, с нынешними фактами, то обнаруживаю ложь, а не истину. Я имею на этот счёт очень определённое убеждение. Не отрицайте того, Герман, что и так стало очевидным! Откройтесь, будьте так любезны, поделитесь со мной, как такое предательство стало возможно? Ваши услуги врагу сложно переоценить, но он по ту сторону линии фронта, а вы – в гестапо! Мы сейчас в разном положении. Мы стоим друг у друга на пути, и оба пути верны. Вы умрёте, Герман! – хладнокровно произнёс приговор Мюллер. – Наверное, так и было вам судьбой предначертано. По моему мнению, Герман, вы знаете достаточно, чтобы представлять опасность для рейха. Как быстро вы забыли свой долг перед фюрером, одним своим появлением срывавшим восторги толпы. Вы не вынесли той чести, которую на протяжении двух лет оказывал вам фюрер. Вы предали фюрера, утаив от него факты, обладающие особой важностью. Ваша теперешняя ситуация заслуживает сожаления.

Фегеляйн был поражён в сердце меткостью этих слов, он приподнялся и опять сел. Мюллер тем временем невозмутимо продолжил:

– Изобличающих вас улик более чем достаточно. – Он резко нацелился пальцем в грудь Фегеляйна. Тот молчал, так как понимал, что оправданий его поступкам быть не могло. Он знал к чему всё шло. – Сознайтесь честно, Фегеляйн! Вы открыто говорили, что самое главное для вас – карьера и хорошая жизнь. Вы добились своего, с этим доводом трудно поспорить, но очень многим обязаны изменнику Гиммлеру. Для вас он стал путеводной звездой и гарантом вашего благополучия, и в обмен на эти знаки покровительства вы поклялись себе исполнять многие его поручения, в том числе и тайные. Но рано или поздно, как известно, тайна становится явью. Его двойная игра, что он вёл совместно с Шелленбергом, выплыла на поверхность и с нескрываемой радостью была предана огласке нашими врагами. Сближение с западными союзниками на почве антикоммунизма не состоялось. Фюрер не прощает измен лично ему, я уже не говорю о государстве. Именно изменник Гиммлер, иначе его назвать нельзя, спас вас от трибунала, когда гестапо настиг нескончаемый ливень донесений о том, что впоследствии и раскрылось. Именно вы и кавалерийский полк в Варшаве присвоили себе деньги и ценные вещи, а потом на автомобиле вывезли в Мюнхен! Подскажу вашей памяти любопытный эпизод из вашей офицерской жизни. Такое не забывается, тем более нами. В Кракове вы вступили в половую связь с полькой, которая забеременела, а её вы угрозами заставили сделать аборт. Ещё тогда, Герман, за аморальность поведения вас следовало отдать в руки моих ребят. И тот же Гиммлер, какая трогательная забота, повторно спас вас от трибунала. Теперь мне становится понятна истинная подоплёка ваших отношений с изменником рейха. И это ещё далеко не всё! Нет! Узнаёте? – Мюллер предъявил чемоданчик. До этого козырного хода тот мирно покоился под столом. Фегеляйн похолодел.

– Только не говорите, что он вам незнаком! – продолжал Мюллер. Ему нравилось, когда словесная пытка в ходе допроса подкреплялась компроматом, где обязательно была своя интрига. – А теперь потрудимся открыть его! – В глазах у Фегеляйна зарябило. В раскрытом чемоданчике он увидел украшения и валюту.

– Позвольте полюбопытствовать, Герман: откуда всё это у вас? Многолетние накопления средств, полученных честным трудом на производстве? Откладывали на чёрный день? Или взяли взаймы у богатых родственников? Бриллианты, рубины, аметисты, опалы, жемчужное колье, бриллиантовая брошь. Трое золотых часов. Один из этого комплекта, как докопался въедливый следователь гестапо, дала вам для починки Ева. Наивная и обманутая доверчивость… Её весьма эмоциональные показания приобщены к вашему делу. А деньги?.. Собирались на них безбедно существовать в благополучной и сытой Швейцарии? 105 725 рейхсмарок, 3186 швейцарских франков, карты, два паспорта с фотографией одной и той же женщины и шпионки в одном лице, но под разными именами. Бог с тем, что вы вор и мошенник. Не вы один такой. Никто, как выясняется, не ворует в нашем подлунном мире нарочно. Все граждане, попавшиеся на этом преступлении, заявляют, что совершают его нечаянно, в порыве неутолимой и неизвестно как возникшей в душе страсти к богатству. Хватай, что плохо лежит, – таков их лозунг на свой век. Человек неисправим, является хищным добытчиком денег и вещей, я в этом не раз убеждался и светлой веры в его честность у меня не осталось. И гестапо, прямо скажу, приходится жёсткими мерами ограничивать его необузданные желания преступным путём присвоить чужое добро – через концлагеря, тюрьмы или расстрел. Ужасный акт милосердия нашего рейха. Но вы не только криминальный элемент. В вашем деле выявляется и другой поворот. И вот теперь о том, Герман, что мало кто в рейхе знает! Узнаёте? – доставая очередной сюрприз, спросил Мюллер. На столе лежал портфель, где Фегеляйн хранил документы о переговорах Гиммлера с графом Бернадоттом.

– Да, группенфюрер! – еле вымолвил Фегеляйн. Беглец был подавлен тяжестью неоспоримых улик. – Я признаю, что знал о переговорах Гиммлера.

– Что ж вы не избавились от него? Первый же обыск, с санкции фюрера произведённый в вашей комнате в бункере, – и такая находка! И как вы умудрились доверить его Кемпке, сказав шофёру, что «если я вовремя не вернусь из своей командировки, а русские подойдут близко, то ты, Эрих, должен уничтожить этот портфель». Он это не сделал, оставил на месте, где он и был обнаружен, не забрал к себе, – чем он при этом руководствовался, лично мне неизвестно, – но при предъявлении ему сразу же указал на него, как на тот, что доверен ему на сохранность группенфюрером Фегеляйном. Осечка, Герман? Или у вас полная неразбериха не только в голове, но и в людях? Вы сами себе подписали смертный приговор, Фегеляйн! И это слишком запоздалое признание я слышу от человека, клятвенно заверявшего нацию, что фюрер для него тот, кто стоит непосредственно перед Господом. Слова, и ничего больше. Но пока мне так и не удалось выяснить, Герман, как вы могли предать человека, который полностью вам доверял. Какой позор! И где крылась измена? Вдуматься только: в руководстве СС! Но я не рассчитываю на то, Герман, что, раскрыв всё, что я о вас думаю, переубедил вас! Вещественных доказательств достаточно, чтобы в сию же минуту официально предъявить вам обвинение в государственной измене и отдать под трибунал.

Мюллер закончил допрос, про себя подумав: «Дурак! Он и есть! Лучшее, на что ты можешь рассчитывать, так это на пулю в грудь. Стремление избежать ошибки привело тебя к промаху. Одно то, что тебе не удалось бежать, а твой шеф так умно тебя подставил, достойно искреннего презрения. Впрочем, не он один. Если вы все, обитатели бункера, считаете Гитлера выжившим из ума стариком, то вы ошибаетесь. Гитлер – очень замкнутый человек. Он не способен ни к дружбе, ни к любви. Вам, отъявленным простакам, и в голову не приходит внимательно присмотреться к своему фюреру, к его действительным побуждениям. Нужно всего лишь иметь особый взгляд на вещи. А его у вас нет! Когда мы разговариваем с человеком, то у нас откладываются впечатления о нём. Впечатлительность, как учит нас жизнь, является способностью человека иметь представления, различные по яркости и по связи с внешним миром, с различной степенью выраженности в них чувств. Неужели вы так слепы, как котята? Вы не видите того откровенного надувательства, присутствия в вашей среде элемента игры, что вижу я. То, к чему способно человеческое тело, никто ещё не определил. Скажите мне на милость, дорогие вы мои, как больной человек может каждое утро самостоятельно бриться бритвой, не доверяя это занятие никому, одеваться и шнуровать ботинки, не прибегая к чьей-либо помощи? Ответ один. Фюрер – здоровый и полный сил мужчина. Болен не он, а вы, причём на всю голову. Наш народ не способен рассуждать здраво. Пусть в таком случае продолжает и дальше барахтаться в своих бедах. А этого предателя мне не жалко! Он получил то, что заслужил. На основании данных, изобличающих твою измену, у тебя, Фегеляйн, теперь только один выход, одна жестокая карательная мера – расстрел».

После своих размышлений Мюллер тяжело и неприязненно посмотрел на Фегеляйна. Он и опомниться не успел, как его обвинитель громко позвал:

– Эсэсман! Куда ты там пропал, чёрт тебя возьми?

Конвоир в один момент предстал перед Мюллером с испуганными глазами и с побледневшим от страха лицом.

– Отведи арестованного в бункер, под личную ответственность Хёгля!

– Слушаюсь, группенфюрер!

Фегеляйн повиновался и сам, позволив конвоиру надеть на себя наручники, без принуждения с его стороны, вышел из кабинета. Дождавшись, пока они ушли, Мюллер взял трубку телефона и строгим голосом произнёс:

– Агента 00013 ко мне!

Закурив сигарету, он стал ждать. При этом лицо Мюллера сложилось в гримасу, в которой не было и намёка на улыбку. Время текло медленно, пока в кабинет не ввалился подвыпивший и небрежный с виду человек в чёрном мундире. Про таких люди говорят, что их держат на привязи и только внешне обращаются как с равными себе. Дни их дружбы давно миновали, но Мюллер не забывал ту простую и практичную истину, что там, где нет дружбы, верность можно купить за деньги.

– Я так и знал, что ты явишься ко мне в нетрезвом виде! – пожурил Мюллер, недружелюбно взглянул на него и стряхнул пепел в пепельницу. – А давно не стираный пиджак ты бы потрудился оставить в приёмной. Находишься в учреждении, как-никак, а не у себя дома. Я рад, что ты пришёл, но людям нашей профессии надо всегда быть в форме. Как ты, страшно смотреть, опустился! Обмельчал! Где внешний лоск? Где выправка, говорящая о том, что я разговариваю с детективом? Остались один перегар, пропитое лицо, да и только. Пьёте вражеское виски на глазах у всех и имеете при этом наглость, потеряв всякое приличие, в таком состоянии являться сюда?

– Группенфюрер! – в своё оправдание произнёс агент. – Вы давно, ещё со времён Мюнхена 20-х годов, помните, когда мы вместе разгоняли сборища нацистов, коммунистов и социал-демократов, знали, что ваш закадычный друг Гюнтер предпочитает виски остальному пойлу. И, делая карьеру, не особо старались обращать внимание на такие мелочи. Судьбоносные были времена! Как порой наша жизнь меняет людей! Теперь и я вижу, как вы постарели, становитесь брюзгой. Или высокое положение обязывает быть невыносимым по характеру? Пусть это для начальства, в первую очередь для вас, выглядит непатриотично, но я никак не могу избавить себя от столь пагубной привычки.

– Или привычка не может избавиться от тебя! Это, дружище, ближе к истине! – сострив, подобревший Мюллер засмеялся, при этом загасив в пепельнице окурок. – Смешивать можно не всё, что хорошо по отдельности. Ты мне это давай прекращай! А то смотри, ненароком папаша Мюллер не устоит перед соблазном, возьмёт да и отправит перевоспитывать и облагораживать тебя в трудовой лагерь. В отдельный барак.

– Я давно отвык от страха, этим приёмом не возьмёшь меня, Генрих! Я такой, какой я есть! – агент вывел из своих слов собственное умозаключение. – Немногие тебе могут в этом признаться, до тех пор пока их рты не раскроют твои молодчики. Я человек скромный, путаться под ногами не стану. Если я тебя не устраиваю, можешь по старой дружбе физически не устранять меня, а обратиться к услугам иного лица.

– Дьявол тебе в кишку! – Мюллеру ничего не оставалось, как ругнуться и смириться. – Тебя и не переспоришь! Живи, как умеешь, делай всё, что угодно, но не зарывайся! Пусть ты и внештатный сотрудник гестапо, но знай меру. Я вызвал тебя не для дискуссий на тему выпивки, а для мужской работы. Её у нас через край, Гюнтер. И многие стараются выполнять её крайне неохотно. Словами разбрасываться могут все, а вот работать приспособлены немногие. – Лицо Мюллера стало будничным. – У меня всего один вопрос, приятель: ты подготовлен к той операции, что была изложена в моей инструкции? Ничего не запамятовал? Ты понимаешь, о чём я?

– Обижаешь, Генрих! – от такой несправедливости в задаваемых вопросах агент чуть покраснел. Не от угрызений совести, конечно, а от воздействия спиртного.

– Итак, к делу, алкоголик и провокатор в одном лице! – миролюбиво произнёс Мюллер. – Я жду, когда ты ознакомишь меня с тем, что тебе предстоит осуществить.

– Как скоро?

– Послезавтра, дружище!

– Тридцатого апреля?

– Да! – подтвердил Мюллер. – Прекрати, будь так добр, нести ахинею, лучше сконцентрируйся и повтори всё то, что от тебя в этот день потребуется.

– Да, конечно, группенфюрер! – соглашаясь, агент наморщил лоб. – До того как произойдёт вынос тел, я должен войти в спальню и сделать то, о чём мы с вами говорили относительно недавно. С собой я возьму ёмкость с красной жидкостью, что будет кровезаменителем. Потом я останавливаюсь и жду дальнейших инструкций от камердинера Линге. Он должен заглянуть ко мне и сделать знак рукой. С притворным усилием я открою притёртую пробку на ёмкости и поднимусь на ноги. Оставшись один, я должен немного красной жидкости выплеснуть на кровать. На пороге двери, как вы рассчитали, я тоже должен оставить красную лужу.

– А что ты станешь делать с трупом, что обнаружится в комнате? – поинтересовался Мюллер.

– Покойный мужчина должен сидеть на диване. Я войду в кабинет, подойду к нему и нарисую на виске красное пятно. Затем пролью немного «крови» на ручку дивана и на пол. После чего скроюсь в спальне.

– Хоть и пьяный, но рассуждаешь как трезвый! Молодец! – Мюллер не поскупился на похвалу – А что предпримешь потом?

– После того как тела вынесут из бункера, а коридор и лестница опустеют, я выйду из спальни и окроплю красными каплями весь маршрут следования похоронной процессии от кабинета до тамбура выхода в сад.

– А что ты станешь делать, когда очутишься в комнате женщины?

– Во-первых, положу на туалетный столик маленький дамский револьвер, но до этого надену перчатки, а затем аккуратно извлеку его из трельяжа, где женщина его и хранила. Во-вторых, возле кресла, точнее, на полу, оставлю жёлтую металлическую ампулу без яда. Она будет напоминать пустой футляр от губной помады. И в-третьих, неприметным образом удалюсь из комнаты.

– Ты понял всё правильно! Сделай всё, как замыслил, и не оставляй следов. Смотри у меня! – погрозил пальцем Мюллер. – Я сам пущу тебе пулю в лоб, если обнаружу под кроватью пустую бутылку виски. Ступай и до 30 апреля будь в норме.

– Постараюсь, группенфюрер!

– Если ты не послушаешься гестапо, то оно постарается исправить твои промахи тем способом, о котором я говорил тебе.

В это время из оперативного бункера в фюрербункер вызвали профессора Хаазе. После того как Гиммлер встал на путь измены, Гитлер не доверял врачам. И скорее подозревал, чем боялся, что яд в ампулах, суть «подарок» рейхсфюрера, в нужный момент не подействует на организм, и он, если по не зависящим от него причинам не удастся ускользнуть из рук врага, живым попадёт в плен. Было и другое, что осталось секретной задумкой фюрера. Хаазе как врач был надёжной страховкой. Попади в плен, он должен был стать одним из тех, кто затуманит мозги вражескому следствию. Под страхом смерти ложь, дьявольски задуманную фюрером, он назовёт правдой, даже если русские будут угрожать смертью.

Но профессор пришёл не один. Вместе с ним прибыли профессор Шенк и санитарка Эрна. Много очевидцев, больше становится шансов, что им поверят.

– Подождите секундочку! – обходительный Гюнше оставил их дожидаться, а сам скрылся за дверью кабинета Гитлера. Прошло десять минут. Фюрер всё не появлялся. Из-за двери, что находилась за спинами гостей, неслись громкие пьяные голоса, хором распевающие боевые песни. Наконец терпение было вознаграждено. Сначала вышел Гюнше, за ним – Гитлер. Гости дружно вскинули руки, отдав фюреру нацистский салют.

– Извините, что оторвал от важной работы! – пожав руку каждому, Гитлер изобразил на лице улыбку мученика.

– Мой фюрер! – бывшие на пределе нервы Эрны сдали, и от отчаяния она принялась плакать. – Вдохните в нас победу! Ведите нас! Мы последуем за вами повсюду!

Что ей в ответ мог предложить Гитлер? Очередную порцию каждодневной лжи? Ничего, кроме неловкого молчания. Возникла щекотливая ситуация.

– Пойдёмте! – предложил Шенк, поспешив на выручку фюреру, и, вместе с Гюнше взяв за локоть рыдающую Эрну, увёл её с глаз долой.

Перестав плакать, Эрна немного пришла в себя и в другой комнате увидела компанию, беззаботно распивающую спиртные напитки. Сверху доносился адский грохот орудий, тысячами погибали люди, рушился весь уклад жизни немецкого обывателя, а здесь шла дружеская попойка.

– Выпейте с нами! – предложил фельдфебель Торнов. Он разливал друзьям спиртное.

– Да! – поддержал Хавель. – Выпейте с нами! Нам ничего не осталось, как только пить.

– Не было бы пива, не было бы национал-социализма! – шутливо произнёс Бургдорф.

– Наше положение безнадёжно! – взяв рюмку и с серьёзным видом провозгласив тост, Торнов не удержался и сорвался на истерический смех. В его смехе слышалось отчаяние, которое поддержали остальные.

Вошла Ева, что явилось для многих неожиданностью. Сопровождающая её Юнге мило улыбнулась, но всё же предпочла покинуть столь шумное сборище.

– Можно к вам? – спросила Ева. Она ничуть не обиделась на демонстративный уход секретарши.

– Большая честь для нас, фройляйн! – вскочив с места, подвыпивший Кребс запутался в словах. – Фройляйн, фрау…

– Можете звать меня «фрау Гитлер»!

– Теперь это скоро станет легальным! – тихо пояснил Гюнше на ухо Шенку.

– Жаль, мы не можем выйти наружу! – присаживаясь на широкую скамейку рядом с Бургдорфом и закуривая сигарету, сокрушалась Ева.

– Только если ищем геройской смерти! – пьяный Торнов заржал от своих слов.

– Фриц! – одёрнул его строгий Кребс. – Держите себя в руках!

– Слушаюсь! – Торнов приставил к виску кулак. – Есть держать себя в руках!

Далее раздался неконтролируемый, безудержный смех, но на такое поведение уже никто не обращал внимания. Их мысли были заняты другим.

…Оставив Еву, секретарша фюрера нечаянно увидела, как Гитлер разговаривает с профессором Хаазе, при этом доктор дал ему одну из ампул с ядом и направился с ним на маленькую площадку перед туалетами, где размещалась овчарка и её щенки. Юнге успела услышать часть диалога профессора и диктатора.

– Если рука дрогнет, пуля может повредить лишь зрительный нерв! – объяснял Хаазе. – Поэтому рекомендуется принять яд для верности. Спустите курок в тот момент, когда раскусите ампулу.

– У меня хватит времени? – спрашивает сидящий на стуле фюрер с подёргивающейся левой рукой.

– Яд подействует через одну-две секунды! – гарантировал результат Хаазе.

В углу лежала присмиревшая овчарка и слушала этот разговор. Юнге не стала задерживаться, а прошла в свою комнату. Работать. Куда-то вышел и фюрер. Всё только начиналось. Вернулся он уже не один. За его сгорбившейся спиной Хаазе увидел Гюнше и Торнова.

– Я не хочу, профессор, чтобы собака попала к русским, – произнёс Гитлер. – Даже сама мысль об этом может привести меня к болезни. Я хочу убедиться, что действие яда сохраняется!

Сказав это, фюрер понурил голову и вышел из комнаты. Доктор Хаазе понял, что от них требуется. Гюнше и Торнов открыли овчарке пасть и собаковод щипцами раздавил одну из ампул с синильной кислотой. Взвыв, овчарка погибла мгновенно. На себе яд испытывать фюрер не собирался. Говорить о самоубийстве – ещё не означало совершить его. Лёгкая волна запаха горького миндаля распространилась по комнате. Такая же участь постигла и щенков. Гитлер, видимо, слышал, что произошло. Поэтому сразу вернулся в комнату и грустно сказал:

– Она так привыкла ко мне, что почти ни шагу не делала без меня. Спала рядом с моей кроватью. Она была более предана мне, чем люди. Теперь я остался один. Со мной разве что Ева!

Более не сказав ни слова, Гитлер оставил отравителей, а сам заперся в своей комнате. В одиночестве он выздоравливал мгновенно.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, Аксман, Белов, Фосс, Хавель, Монке, Раттенхубер, Больдт, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

В этот вечер оно происходило, как и вчера, в рабочем кабинете Гитлера. Перед началом его участники поклялись в том, что как только враг войдёт на территорию рейхсканцелярии, начнётся массовое самоубийство.

– Мой фюрер! – заговорил Кребс. – Героическая оборона Берлина ещё раз показала всему миру, как германский народ ведёт судьбоносную борьбу против большевизма. В то время, когда столица защищается в грандиозном кольце, единственном в новой истории, наши войска на Эльбе повернулись спиной к американцам, чтобы снаружи оказать помощь защитникам Берлина. Во внутреннем кольце обороны враг прорвался с севера в Шарлоттенбург и с юга через Темпельхоферфельд. На Халешентор, у Силезского вокзала и на Александерплатц начались бои за центр города. Ось «Восток – Запад» подвергается сплошному обстрелу.

– В руинах домов осталось население, которому нечего больше терять! – беспардонно перебив докладчика, цинично заметил Геббельс. И стал возмущаться вероломством Геринга: – Мы не исключение. Возьмите, к примеру, борова, носившего звание рейхсмаршала. Геринг никогда не был национал-социалистом. Он грелся в лучах славы фюрера, но никогда не вёл идеалистический и национал-социалистический образ жизни. Он виноват в несостоятельности люфтваффе, ему мы обязаны тем, что сидим здесь и война проиграна.

– Всё, что вы докладываете, генерал, верно! – не отреагировав на то, как воспламенился рейхсминистр, Гитлер дал положительную оценку Кребсу. От приятной неожиданности генерал смешался. – В дни потрясений государство слепнет и глохнет. Что говорить о сражениях, если мы дожили до того, что штабные офицеры по телефонной книге обзванивают городские квартиры и спрашивают, прошли уже русские танки или нет? Как фюрер я до сего часа ничего не знаю о действиях 9-й и 12-й армий. Несмотря на подозрительное молчание Кейтеля, я продолжаю возлагать на Буссе и Венка большие надежды и, находясь на грани терпения, ожидаю, что они всё же ещё на один шаг приблизятся к нам и деблокируют Берлин. Солдаты Красной Армии – это уже не люди, это изверги из азиатских степей, и борьба, которую я против них веду, есть борьба за достоинство европейского человека. Победа – любой ценой! Мы должны быть жёсткими и бороться всеми имеющимися у нас средствами.

– Я покоряюсь силе ваших слов, мой фюрер! – произнёс Кребс. – Несмотря на ожесточённый характер боёв, русским удалось ворваться в «Цитадель». Севернее рейхстага, на куполе которого мы выставили пулемётные позиции, они вышли на Кенигсплатц, переправились через Ландверканал и появились на Потсдамерплатц, Халлешентор и Белль-Аллиансе-платц. Однако наличие широко разветвлённой сети подземных путей сообщений позволяет защитникам Берлина маневрировать частными резервами, перебрасывать их из одного района в другой по подземным сооружениям. В южной части Берлина русские заняли районы Груневальд, Рулебен и Фриденау. Русские танки, двигаясь от Галлешестора, приблизились к Вильгельмштрассе. Мой фюрер! Нас отделяет от неприятеля не более километра. Даже отборные части корпуса СС «Адольф Гитлер» не в силах сдержать напор превосходящих сил противника. Когда обстрел на короткое время затихает, русские поднимаются в атаку снова и снова. На других участках обороны столицы обстановка катастрофически ухудшается, но защитники не жалеют сил, мой фюрер, чтобы принести себя в жертву вам и рейху. Основой обороны центра города на сегодня остаются зенитные батареи в Гумбольдхайне, Фридрихсхайне и в Зоологическом саду, а также зенитные пулемёты на здании нефтяной компании «Шелл». В районах этих очагов сопротивления русские не добились успехов, но в других местах они быстро и в значительных количествах беспрепятственно проникают в центральные кварталы города. Мой фюрер! – сделав паузу, Кребс посмотрел на Гитлера. Тот не обратил внимания. Кребс вынужден был продолжить, обращаясь к карте на столе: – Назревает угроза расчленения обороны Берлина. Русские с севера и востока готовы соединиться в окрестностях Тиргартена. Если это произойдёт, то в самом худшем случае оборона рассекается на восточный (к северу от Франкфуртер-аллее – Александерплатц – Геллешестор – Ландверканал, включающий центр города, а также частично округа Фридрихсхайн и Принцлауерберг) и западный анклавы (вокруг района Вильмерсдорф с узким коридором к участку возле мостов через Хавель и имперского спортивного стадиона), который защищают отряды гитлерюгенд.

– Но этот героизм призрачен и крайне бессмыслен! – бросив взор на флажки, что были расставлены на карте, вдруг произнёс Гитлер. – Оборона города, если не изменяет мне зрение, простирается между Шпрее и каналами. Бои идут уже не только в районе рейхстага, но и на Ландвер-канале, а это всего лишь 400 метров от Имперской канцелярии! Племя генералов неспособно защитить нас.

– Не совсем так, мой фюрер! – Кребс рискнул заступиться за генералитет. – Мы лишены манёвра на улицах и площадях, провести его нам не позволяет русская артиллерия. Она прямой наводкой подавляет огневые точки нашей обороны, что имело печальные последствия для слабых нервами юнцов, не имеющих выдержки взрослых бойцов. Они стали стреляться. Мы также продолжаем отбиваться от русских у моста Мольтке. Полуразрушенный и забаррикадированный, он находится под многослойным перекрёстным огнём пулемётов и орудий, установленных в посольстве Швейцарии, и с нескольких этажей здания МВД. Задача же всех войск, действующих в районе между Эльбой и Одером, по-прежнему состоит в том, чтобы, используя все имеющиеся силы и средства, не теряя времени, перейти со всех сторон в наступление на Берлин с целью деблокирования города и успешно завершить его. Перед этой решающей задачей отходит на задний план также борьба с русскими, устремившимися в провинцию Мекленбург. Подступы к рейхстагу прикрыты рекой Шпрее. Оконные и дверные проёмы защитники заделали кирпичом, они оставили отверстия лишь для бойниц и амбразур. В нескольких метрах от здания находятся железобетонные «ежи», а в двухстах метрах проходят траншеи с пулемётными площадками и ходами сообщения, соединяющие траншеи с подвалом здания.

– Мой фюрер! – слово взял Геббельс. – Прервана регулярная связь с внешним миром. Разрывом снаряда повреждена антенна.

– Используйте для связи радиостанции армейских частей! – глядя в пространство, Гитлер с отсутствующим видом добавил: – Нам, как воздух, нужна связь! Организуйте её должным образом. В окончание этого совещания, откровенно, но скажу вам, господа: на всём фронте выделяется только один настоящий полководец – Шёрнер. Как никакой другой генерал он стал символом стойкости и несокрушимости немецкой обороны на востоке. Именно Шёрнера наши солдаты боятся больше, чем русских.

Закончив говорить, Гитлер поднялся со своего места.

– Совещание окончено! – провозгласил Борман. – Все свободны, господа!

После того как все разошлись, Гитлер внезапно сказал:

– Геббельс и Борман, останьтесь!

Соратники переглянулись, но изъявили покорность перед волей фюрера и остались.

– То, что вы сейчас услышите, очень важно! – сказал Гитлер. – Я хочу поговорить с вами о кандидатуре моего преемника. Я так же, как и прежде, хочу, чтобы война продолжалась и после того как сгорит моя телесная оболочка. Я понимаю, что вооружённые силы рейха не станут сражаться под руководством партийных, считай, гражданских функционеров.

Здесь фюрер сделал паузу и улыбнулся неестественной улыбкой. Гитлер хорошо владел приёмами искусства перевоплощения, так как знал, что говорить о самоубийстве ещё не означает, что он совершит его. В голосе фюрера была такая настойчивость, что Геббельс и Борман недоумённо обменялись взглядами и в один голос спросили:

– Считает ли наш фюрер, что ни Геббельс, ни Борман не устроят вермахт?

– Да, господа! Я так считаю! – непреклонная твёрдость Гитлера в избранном решении поразила двух нацистских бонз. – Этому есть свои причины. К сожалению, только Борман имеет звание группенфюрера СС. Вы же, Геббельс, талантливый пропагандист, но воина из вас не вышло. Очень жаль. Поэтому я полагаю, что только офицер высшего ранга – заметьте, Борман, не СС! – мог бы взять на себя руководство вооружёнными силами. Увы, во главе люфтваффе и СС все эти 12 лет стояли предатели – Геринг и Гиммлер. К высшим офицерам вермахта после событий 20 июля я испытываю одно лишь презрение. И только небольшой военно-морской флот вместе со своим главнокомандующим доказали свою эффективность и безграничную преданность. Лишь Дёниц не плёл интриг, а верой и правдой служил мне. Только гросс-адмирал есть человек, на которого я могу положиться в любое время и в любой ситуации. И ещё, господа. Все мы находимся в западне, а Дёниц пребывает сейчас на территории, где пока есть свобода перемещения. В качестве рейхспрезидента рейха я вижу только Карла Дёница и передаю ему бразды правления. Гросс-адмирал будет достойно нести бремя продолжения этой войны или поведёт с противником переговоры о заключении мира. Никто его не осудит, так как его действия во время военных операций были аналогичны действиям противника. – Помолчав, Гитлер внимательно посмотрел на Геббельса и добавил: – Но и вы оба займёте высокие посты в его правительстве!

Позволив им уйти, Гитлер выразил в улыбке свою коварную сущность. Дёниц, такой вот был человек, обязательно арестует Геббельса и Бормана, если они покинут Берлин и доберутся до деревушки Плён. В этот день Гитлер твёрдо для себя решил окончательно от них избавиться.

После того как Гитлер, назвав имя нового рейхспрезидента, решил отпустить их от себя, Борман возвратился в свой кабинет в мрачном раздумье: «Гитлер поступил правильно. Выбор у него невелик. Геббельс и дальше должен верить в то, что не сегодня, так завтра фюрер совершит самоубийство. Отходя от жизни политика, он хочет сделать так, чтобы во главе рейха стал человек, малоопытный как во внешней, так и во внутренней политике. Да, и что там скрывать. Мы дискредитировали себя в глазах народа, и ему сейчас нужен другой лидер. Я вряд ли смог бы заменить фюрера в бункере, который вот-вот захватят русские. Да и планы у меня другие. Надо спасаться! Именно сейчас тебе надо подумать о прорыве из него. Ты обязан прибыть в ставку гросс-адмирала. Воздушным путём это исключено. В такой ситуации Карлу Дёницу в первое время понадобится разбирающийся в делах государства человек, и этим человеком буду я, Мартин Борман. Если мои услуги будут им отвергнуты, то я присоединюсь к свите фюрера в буколической деревне Ла-Фальда, а позже, когда всё уладится, воспользовавшись крысиными тропами, заберу в Южную Америку и свою семью. Фюрер так любит моих детишек! А если он посчитает, что я необходим для него, то буду, как и прежде, направлять действия преемника фюрера в нужное партии русло, а сама она переродится и в новом рейхе станет проводить обновлённую политику. Без участия фюрера. Страна должна привыкнуть к его “смерти”, к кабальным условиям победителей. Какая, в принципе, разница? Вчера был фюрер, но он устал от дел и пожелал отойти от руководства страной, завтра – Дёниц. При любом раскладе реальная власть будет в моих руках, а если Дёниц не выдержит бремени власти, в этот ответственный для побеждённой страны момент струхнёт и откажется проводить энергичную политику, то я вместе с ним отчалю в направлении юга Атлантики. Всё это я недавно обговорил с фюрером. Ясно одно. Пока ещё рано оповещать Дёница о предписанной ему Адольфом роли. Первым, от кого должен будет узнать он о своём назначении, буду я. Новый министр партии. Геббельс есть фигура временная. И обречённая на заклание. Дёницу он будет не нужен в качестве рейхсканцлера. Как и я в своём новом качестве. Но сейчас я преподам ему урок упрёка. Пошлю радиограмму на его имя со словами: Вместо того чтобы направить войска для нашего освобождения, ответственные лица бездействуют. Предательство занимает место лояльности! Мы остаёмся на месте. Имперская канцелярия уже превращена в руины».

«Я вижу вещи так, как они есть. В июне 1941 года немцы рассчитывали не на то, что в итоге получили. На другое. Вермахт вёл наступление на всём Восточном фронте. Солдаты бесноватого фюрера, что в то знойное лето радостно маршировали по нашим пыльным дорогам и, как показали дальнейшие драматически разворачивающиеся события, претворяли в чудовищную реальность его жестокую расовую идеологию. Хорошо вооружённые, знающие чего хотят, они мечтали о быстрой и красивой победе. Они искренне радовались, как легко им даётся война в стране «русских варваров»! За семь дней боёв пал Минск, а через три месяца – Киев. За ними была вся Европа, работающая на них. Одни чешские заводы «Шкода» чего стоят! Благодаря мужеству и героизму советского народа гитлеровский блицкриг не удался. Ни под Москвой, ни под Ленинградом. Русские болота оказались непроходимы для танковых колонн немцев, да и рано начавшиеся заморозки окончательно сломили их боевой дух. Летом 1942 года их наступательные операции уменьшились, и в основном вектор наступления агрессора был направлен на юг СССР, то есть Сталинград и Кавказ. И опять фюрера постигла военная неудача. 6-я армия была окружена и сдалась в плен. В 1943 году немцы потерпели ощутимое поражение под Курском, а с лета 1944 года немцы оборонялись, но не наступали. И в 1945 году нацистский волк хитроумно был загнан в своё берлинское логово. Ты к этому стремился, Адольф? К сожалению, опыт игры в дипломатию с Гитлером в 1939–1941 годах научил товарища Сталина одной простой истине – никого и никогда нельзя ставить в безвыходное положение. Нужно всегда оставлять хоть одну лазейку, чтобы противник мог выйти из безвыходной ситуации, надеясь при этом, как говорится, сохранить лицо. Только таким образом можно избежать безрассудных и самоубийственных действий обречённого врага. Врагу трудно подкрасться к товарищу Сталину, при этом оставаясь незамеченным, за врагом всегда наблюдают, о враге всегда помнят твои спецслужбы. Лучшими союзниками могут быть только враги. Нужно только распознать их намерения и уметь их использовать. Использовать так, чтобы один враг товарища Сталина уничтожал другого. А потом бы я вступил в войну в качестве «смеющегося третьего». Чем больше врагов, тем лучше. Врага знаешь в лицо, а убивают тебя, как учит мировая история, чьё колесо крутит кровь, лучшие друзья, родственники или соратники. Им не надо красться, они уже рядом. Враги же являются отличным стимулирующим средством, своей злобой против меня Гитлер смыл мою, а не свою грязь. Значимостью деяний Гитлера можно измерить длину тени любого человека. В каждом из нас «сидит» свой Гитлер – так создана человеческая природа, разрушительная в своей основе. По крайней мере, необходимо создавать видимость такой лазейки для противника. Одной-единственной, но на самом деле именно на этом направлении надо готовить удар сокрушающей силы, который будет способен прихлопнуть любого противника. Гитлер, например, как и все немецкие генералы, знал, что Германия, ведя войну на два фронта, всегда проигрывает. Этот закон сформулирован ещё «железным канцлером» Бисмарком, о нём с детства знают все немцы. Его нельзя безнаказанно для себя взять и опровергнуть! Товарищ Сталин думал, что Гитлер это тоже знает и никогда не станет воевать на два фронта. Это была самая большая глупость и непростительная ошибка товарища Сталина! Почему? Да потому, что товарищ Сталин не учёл только одного, но, как выяснилось, главного обстоятельства. В 1940 году, когда была разгромлена Франция и всю Европу покрыл коричневый налёт, помимо законов Бисмарка Гитлер знал и другое правило. У него, у Гитлера, нет времени! Ход истории, не мной придумано, немыслим без военных действий. Если англичане, американцы и русские через полгода-год договорятся между собой, они с двух сторон сами его уничтожат. В начале 1941 года у Гитлера не оставалось выбора. Ему надо было или сдаваться сразу одной из сторон, будь это капиталисты или коммунисты, или пойти на авантюру и рискнуть до конца, путём войны пытаясь уничтожить угрозу рейху хотя бы с одной стороны. Как показал на допросе пленный фельдмаршал Паулюс, план «Барбаросса» был авантюрой, которую тщательно просчитали в немецком Генштабе. Если бы авантюра Гитлера и могла сбыться, то мой народ ожидала бы мрачная перспектива. Германские армии, разгромив силы русских, остановились бы на Урале. После окончания войны оккупанты построили бы в России первоклассные дороги, чтобы иметь возможность быстро перебрасывать войска по главным направлениям. Вдоль дорог они бы выстроили совершенно новые города и посёлки, где проживало бы исключительно немецкое население. Здесь же, на полях Страны Советов они планировали выращивать сельскохозяйственную продукцию, которой хватило бы, чтобы накормить Германию. Прочие пространства, где останутся деревни русских, фюрер мечтал засеять крапивой, которая даёт превосходное прочное волокно, лучшее, чем у хлопка. Но военная авантюра фюрера не сбылась! Поход против России не стал для него тактической игрой на ящике с песком. Германские генералы хотя и понимали, что Гитлер ведёт Германию к катастрофе, но во всём германском Генеральном штабе не нашлось ни одного мужчины, который бы смог остановить милитаристские устремления Гитлера. А сам Гитлер оказался стопроцентным сумасшедшим или человеком, выполнившим программу мировой закулисы, что тайно спонсировала его приход к власти. Надо сказать, он честно отработал их, развязав эту страшную войну. Для укрепления собственного авторитета, Гитлер требовал от немецкого народа всё новых и новых жертв. Он сам честно признавался миру в том, что основной немецкой валютой являются концентрационные лагеря. Для их существования требовался человеческий материал. В чудовищных количествах. Вот почему он рискнул напасть на СССР! И, разумеется, проиграл. Фюреру было глупо вообще спорить, даже с Бисмарком. По законам истории этот спор решился не в пользу немцев. Авантюризм Гитлера стоил нашему народу десятков миллионов человеческих жизней. Впрочем, да и самим немцам, потерявшим, по приблизительным подсчётам, более десяти миллионов человек. Гитлер до конца ведёт себя, как самоубийца! Волк убивает, чтобы выжить. Вооружённый бомбой, который бросается на безоружных и невинных людей, преодолевая свой страх смерти».

Вождь потряс головой и перевёл свои мысли на более приземлённое, что заботило его сейчас. Сталин, сопоставляя обрывки воспоминаний со своими мучительными размышлениями, всё более заставлял себя поверить в то, что Гитлер был не способен решиться на подобный шаг. И его очень удивил внезапный приход в его кабинет генерала Антонова.

– Вы чем-то взволнованы, генерал? – обратился Сталин к Антонову.

– Сегодня наша разведка захватила в плен эсэсовца!

– И только? – удивился Сталин. – Ваше волнение заставляет меня предположить: случайно, не Гиммлера?

– Нет, товарищ Сталин! – генералу было не до шуток. – Этот фашистский мясник пока вне пределов досягаемости, но и его ожидает наказание. Это «язык» из так называемой группы Монке, что обороняет в Берлине правительственный квартал.

– Я люблю точные сведения, генерал! – сказал Сталин. Он встал с места, в раздумьях прошёлся по ковру, что был застелен здесь, внимательно посмотрел на генерала и задал вопрос: – И что же такого ценного сообщил разведке пленный, что вас заставило срочно приехать ко мне?

– Товарищ Сталин! – переборов волнение, генерал не контролировал своего голоса. Сейчас он был громким и возбуждённым. – Информация добыта по горячим следам, она достойна, чтобы донести её до вашего сведения!

– Вот как, Алексей Иннокентиевич! – Сталин пришёл в ещё большее изумление. – В таком случае маршал ждёт!

– Пленный сообщил, что Адольф Гитлер скрывается не в рейхстаге, как мы ошибочно считали, а в подземном убежище рейхсканцелярии. В бункере!

– В бункере? – Сталин, расхаживавший перед генералом, замедлил шаг, таким манером переваривая полученную информацию, а потом прошёл за рабочий стол и уселся в кресло.

– Да, товарищ Сталин!

– Это хорошо, что мы знаем, где его можно арестовать, – усмехнулся Сталин. – В таком уходе под землю я усматриваю повадки волка, прячущегося от факта своих поражений! Гитлер, так оно и есть, оправдывает своё прозвище. Волк в человеческом обличье. Активизируйте наступательные действия в этом районе. Заодно я сегодня отдам распоряжение Берии и Абакумову подключить к работе поисковые команды НКВД и Смерш. Не хочу повторяться, но придётся: – Гитлера брать живым!

– Советские солдаты выполнят ваш приказ, товарищ Сталин! – генерал Антонов верил в то, что говорил. – Как только фюрер будет в наших руках, мы спецрейсом переправим его в Москву!

– Бог с ним, с Гитлером! – махнув рукой, сказал Сталин. – Его поимка и арест не за горами. Свои же приближённые, как это часто бывает, и сдадут нам тёпленьким обанкротившегося тирана. – А как у нас обстоят дела на фронте?

– Центр Берлина, товарищ Сталин, приготовились штурмовать 464 тысячи солдат. Они вооружены 12 700 орудий, 21 тысячей «катюш», полутора тысячами танков и самоходных орудий. В небе Берлина господствуют две советские воздушные армии. От передовой линии до рейхстага и до бункера, где, как сегодня мы выяснили, скрывается Гитлер, расстояние составляет меньше семи километров. Наши войска овладели Потсдамом! – бодро отрапортовал генерал. – С выходом Красной Армии на реку Хавель и занятием Потсдама ликвидирована последняя возможность прорыва окружённой группировки немцев из Берлина на Запад. Мы овладели Виттенбергом, захватили 5 самолётостроительных заводов с 700 готовыми самолётами в разобранном виде. Сегодня из Моабитской тюрьмы наши солдаты освободили около семи тысяч военнопленных англо-американских армий. Бывшие узники просили дать им оружие, чтобы сражаться с немцами на стороне Красной Армии. Войска 1-го Белорусского фронта овладели частью района Шарлоттенбург вплоть до улицы Бисмаркштрассе, частью районов Моабит и Шенеберг. Нашим солдатам сориентироваться, где фронт, а где тыл, становится всё сложнее, так как передовой линии не было, в Берлине враг вполне мог владеть домом в тылу атакующих групп. Первым условием входа в незнакомое помещение является брошенная туда ручная граната. Наши солдаты буквально пробивают себе путь сквозь стены домов. Продвигаться по открытым улицам просто невозможно. Они, товарищ Сталин, завалены не только всякой всячиной, но и находятся под плотным огнём. Наблюдается много потерь в живой силе не от оружия немца, а от рухнувших этажей, от опасных развалин. Маршал Жуков применяет в Берлине простую и эффективную тактику. Сначала артиллерия наносит огонь по заранее обозначенным целям, затем «катюши» своим огнём загоняют всё живое в убежище, потом вперёд двигаются танки, крушащие баррикады, разносящие вдребезги дома, откуда раздаются орудийные или миномётные выстрелы противника. Действует, товарищ Сталин! Части 1-го Украинского фронта заняли районы Фриденау, Грюневальд и в Сименсштадте соединились с войсками 1-го Белорусского фронта. Как сообщил сегодня его главнокомандующий Конев, что юго-восточнее Цоссен захвачен район, где с начала 1941 года по март 1945 года размещался Генеральный штаб сухопутных войск германской армии. В районе Белитц, 40 километров юго-западнее Берлина, захвачен трансокеанский приёмный радиоцентр Германии, при помощи которого Германия поддерживала радио и бильдсвязь с Токио, Шанхаем и другими удалёнными точками мира. Приняты меры к охране захваченных объектов и дальнейшему их изучению. За этот день в плен к нам попало 18 тысяч, из них 14 тысяч – из группировки, окружённой юго-восточнее Берлина. Другая новость касается Италии. В окрестностях Милана захвачены в плен Муссолини и его любовница. На этот раз ему никакой диверсант Скорцени не поможет. Военный комендант Берлина, Герой Советского Союза, генерал-полковник Берзарин опубликовал приказ № 1 о переходе всей полноты власти в Берлине в руки советской военной комендатуры. Населению Берлина было объявлено, что НСДАП и её организации распускаются и деятельность их запрещается. Этим приказом устанавливается порядок поведения местного населения и определяются основные положения, необходимые для нормализации жизни в городе. На это время это вся информация, товарищ Сталин!

– Спасибо за обстоятельный доклад, генерал! – поблагодарил Сталин. – Я не буду вас задерживать! Вы свободны!

«Мне не верится, что мы когда-нибудь увидимся, Ханна. Я хочу, чтобы ты осталась в живых. При известных условиях ты будешь единственной, кто добрым словом вспомнит о нас. Оставайся в живых, дорогая. Жизнь так прекрасна. Обо мне не беспокойся – я всё решила за себя и детей. Я сама создала нашу жизнь, сама её уничтожу».

Эти слова Магды, произнесённые сегодня за чашкой чая, всплыли в сознании Райч, когда она погрузилась в сон. Сон её был беспокойной дремотой. Лётчица лежала на диване в апартаментах Магды. Недолго. Кто-то, сквозь сон она это почувствовала, тормошил её за плечо.

– Тебя вызывает фюрер, – сказал роттенфюрер СС, охранник Менгерсхаузен, когда она открыла глаза.

– Долго меня будили? – поднявшись одним рывком, спросила Ханна.

– Не совсем, фройляйн Райч! – ответил Гарри. – Я подожду вас в коридоре.

– Хорошо! – утвердительно кивнула Ханна. Умывшись и приведя причёску в порядок, Ханна, невольно задев взглядом кольцо на пальце, что подарила ей Магда, в сопровождении двухметрового адъютанта направилась в комнату, где был Грейм. Там она увидела фюрера. По его глазам она поняла, что Гитлер только что пришёл сюда для разговора, при котором её присутствие было желательно.

– Как чувствует себя мой генерал-фельдмаршал? – с подбадривающей улыбкой поинтересовался Гитлер.

– Дела пошли на поправку, мой фюрер! – ответила Райч.

– Вот и отлично! – обрадовался Гитлер. – Увы, мои дорогие, положение в Берлине становится всё хуже и хуже. Я твёрдо верил, что Берлин будет спасён на берегах Одера. Мы послали всё, что имели, чтобы удержать эту позицию. Поверьте, что, когда наши наибольшие усилия не привели ни к чему, я был больше всех поражён ужасом. Единственная наша надежда – это Венк. А для того чтобы он смог прорваться, нам для его прикрытия нужны все имеющиеся самолёты. Грейм! Обстановка требует незамедлительных действий. Я приказываю вам лететь в аэропорт Рехлин и собрать все имеющиеся в наличии самолёты. Это первая причина, по которой вы должны уехать из Берлина. Вторая причина – вы должны остановить Гиммлера. Предатель не должен стать моим преемником в качестве фюрера. Сделайте так, чтобы этого не случилось.

Гитлер, развернувшийся было после сказанных слов, хотел выйти из комнаты, но дальнейший путь ему преградила Ханна:

– Неужели фюрер умрёт, не оставив нации шанс достойно выйти из этой войны? Вместо спасения вы выберете смерть? – После этих прямых вопросов молчаливый фюрер покинул комнату, но в коридоре бесстрашная лётчица догнала его. Ханна не сдавалась, отмалчиваться было бесполезно. И Гитлер не стал отпираться и сдался. С женщинами, между прочим, он не воевал.

– Науке неизвестно, Ханна, откуда берёт своё начало человек. Возможно, он является высшей стадией эволюции какого-либо млекопитающего, прошедшего путь развития от пресмыкающегося к млекопитающему, может быть, через обезьяну к человеку. Мы всего лишь этап творения и дети природы, и для нас актуальны те же законы, что и для всех живых существ. В природе с самого начала царит закон борьбы. Всё нежизнеспособное и слабое подлежит искоренению. Лишь человек, и прежде всего церковь, поставили целью искусственно сохранять жизнь слабым, нежизнеспособным и неполноценным. Чувства Бога колеблются с событиями в мирах, над которыми он главенствует, но он предоставил человеку свободу выбора. И часто он делает его неверно. Верующий не может указывать Богу, как ему действовать. Бог всегда принимает сторону сильных людей. Да и есть ли он, – большой вопрос. Чем ближе человек к церкви, тем дальше от него Бог, но всякий, кто не верит в будущую жизнь, мёртв и для этой. Догмат силы – вот моя основная заповедь. Вы сами видите. Напряжение последних дней спало, фройляйн Райч! Внутри меня – только гигантская пустота. Прежде чем мы завершим этот разговор, Ханна, я в свою очередь хочу вам кое в чём признаться, – после недолгого колебания Гитлер вполголоса произнёс: – Самоубийство отменяется! У меня в запасе есть самолёт и искусный пилот.

Гитлер сразу же пожалел о сказанном, но было поздно. Открыв Ханне эту тайну, фюрер мог не опасаться и быть спокоен. Гитлер читал в её глазах намёк на то, что Райч была из категории неболтливых людей и не побежит рассказывать первому встречному о том, в чём он ей только что признался – в запасном варианте побега из города по воздуху. Но из Берлина фюрера вывезет не она, а другой пилот. Кто он? – Ханне было неизвестно. Послав Райч улыбку хитреца, – она, как фюрер видел, правильно понимала сказанное, – Гитлер побрёл прочь. Пройдёт не одно десятилетие после этого дня, но Райч сохранит спокойствие и верность своему кумиру и на публике не станет говорить лишнее.

– Я ознакомился с твоим письмом, Фегеляйн! – сказал Гитлер. – Эта безжалостная война, что пожаловала в центр Берлина, обесценила глупость твоих предложений, содержащихся в нём. Ты предлагаешь мне, фюреру рейха, спасти жизни тысяч солдат и офицеров. Посредством чего? Посредством безоговорочной капитуляции. Ты ошибся в одном, Фегеляйн. Роль твоя в бункере сыграна, СС вчера утратила в моих глазах авторитет, а предложений изменника я даже не сподоблюсь рассматривать. Будь мужествен и приготовься к смерти! Да, кстати. Вот, Фегеляйн, – заявил фюрер, глядя на него, – трибунал рассмотрел твоё дело об измене и приговорил тебя к смертной казни.

– Нет! – истерически закричал Фегеляйн. Свой приговор он воспринял весьма болезненно. Жить-то хотелось.

– Ты напуган, Фегеляйн? Напрасно! Смерть, Герман, является вдохновляющей музой философии жизни! Я люблю соблюдать формальности! Их придумал не я, а война. Как ты считаешь, Ева, – обратился фюрер к спутнице, – ты его золовка? Мне подписать этот приговор? А может быть, отправить его на фронт?

– Нет! – покачав головой, Ева взглянула на Гитлера. Взор фюрера потеплел. – Этот человек предал мою сестру Гретль, в тайне от нас состоял в любовной связи с английской шпионкой и выполнял все указания предавшего тебя Гиммлера. Этот человек обокрал меня, собирался сдать нас нашим врагам, и я не желаю считаться ни с какими родственными связями.

– Пусть будет по-твоему! – кивнув в знак согласия, фюрер взял со стола ручку и поставил свою подпись под смертным приговором. Обернувшись к Петеру Хёглю, он отдал роковые распоряжения: – Приведите приговор в исполнение! Прямо сейчас!

Взяв под руку Еву, равнодушный к происходящему, Гитлер вместе с ней удалился из комнаты.

Эсэсовцы проворно взяли Фегеляйна под локти и поволокли его в полуобморочном состоянии из бункера в парк рейхсканцелярии. Стояла глубокая ночь, нарушаемая шумом окрестных боёв. На смертника с высоты бесстрастно взирала бронзовая статуя женщины с колосом в руке. Её не трогали чужие эмоции, она привыкла созерцать смерть. Двое рослых эсэсовцев поставили Фегеляйна лицом к разбитой во многих местах стене. Он понял, что сейчас произойдёт. В подтверждение своей догадке Фегеляйн услышал лязг затвора автомата. И обмер. Так и есть! Смерть не могла долго оставаться вдали от него. Внутри себя он утратил все смыслы. И Герман, как это ни выглядело странным в его положении, в последние минуты жизни решил продемонстрировать, как он предан фюреру. Повернувшись к палачам и застегнув на пуговицы униформу, Фегеляйн вскинул руку, успев прокричать:

– Хайль Гитлер!

Солдат выпустил ему короткую очередь в грудь. Из груди Фегеляйна вырвались клочки эсэсовского мундира. Кровь пролилась. Чувствуя, как жизнь покидает тело, Фегеляйн рухнул ничком на весеннюю землю и затих. Навсегда. В свой предсмертный час он так и не понял, что произошло. Смертный приговор был приведён в исполнение, и расстрельная команда вернулась в громадное каменное здание со множеством колонн. Воцарился покой, даже шум боёв казался далёким, приглушённым. Осталось лишь сжечь его тело.

– Теперь я точно не стану зятем предателя! – в словах Гитлера Ева улавливала полное удовлетворение тем, что случилось. – Нам можно спокойно сыграть нашу свадьбу!

Неожиданно появился Борман. Он был чем-то взволнован.

– Мой фюрер! – произнес он. – Мне доставили радиограмму. Бенито Муссолини и его подругу Клару Петаччи партизаны расстреляли и повесили вниз головой у бензоколонки на площади Лорето в Милане. Их смерть возбуждала дикие настроения. Кричащая толпа оплёвывала их мёртвые тела, осыпала ударами и забрасывала камнями.

– Какая жестокость! – медленно проговорил Гитлер. – Разъярённая, а не ликующая толпа – величайшая опасность для всякого общества. При личных встречах я всегда напоминал дуче, что люди – это человеческое стадо, которое должно подчиняться сверхчеловеку. И чтобы заставить массы поверить в правду своих идей, надо использовать гениальную ложь. Никто, кроме нас самих, не защитится от гнева толпы. Дуче не сумел увлечь толпу, умереть с солнцем на лице у него тоже не получилось. Жизнь не прощает слабости. У дуче её было более чем предостаточно.

– Мой фюрер! – сказал Борман. – Есть возможность прорваться из Берлина. План генерала Вейдлинга не так плох, он может, подпиши вы его, спасти всем нам жизнь! У меня готов танковый отряд.

Он говорил серьёзно, и легковерная Ева приняла эту игру Бормана за правду.

– Нет! – отмахнулся Гитлер. – Оставьте нас! Нам с Евой надо приготовиться к брачной церемонии.

Юнге, заснув на час, проснулась в походной кровати около полуночи. Снаружи в коридоре и комнатах фюрера она спросонья наблюдала деловое оживление: взад и вперёд ходили слуги и ординарцы. «Уже пора пить чай с фюрером», – мелькнула в голове мысль. Умывшись и переодевшись, она торопливыми шагами прошла к двери в кабинет Гитлера. Фюрер вышел ей навстречу, подал руку, осведомляясь:

– Немного отдохнули, деточка?

Юнге с удивлением кивнула. Она ожидала выговора за опоздание.

– После я хотел бы вам кое-что продиктовать, – продолжил Гитлер.

Взгляд Юнге скользнул мимо Гитлера и задержался на празднично накрытом столе. На восемь персон. Стояли бокалы для шампанского. Юнге поразилась, только сейчас заметив гостей: Магда и Йозеф Геббельсы, Аксман, фрау Кристиан, фройляйн Манциарли, генералы Бургдорф и Кребс.

«Любопытно, по какому поводу их всех позвали?» – мысленно задала себе Труди вопрос. Подсказка отсутствовала.

– Впрочем, мы могли бы прямо сейчас записать, пойдёмте, – Гитлер вышел из комнаты. Юнге покорно последовала за ним. В конференц-зал. Здесь Юнге намеревалась открыть пишущую машинку, но Гитлер сказал:

– Возьмите блок для стенографии.

Юнге в одиночестве села за большой стол и замерла. Гитлер, стоя на своём обычном месте в торце стола, опёрся на обе руки и глядел на поверхность стола, на которой не было ни карт, ни планов.

– Моё политическое завещание, – неожиданно произнёс фюрер.

У Юнге одно мгновение дрогнула рука, но она заставила себя сосредоточиться. Когда Гитлер закончил диктовку, Юнге была потрясена. Фюрер, как она только что убедилась, обладал феноменальной памятью! Он без запинки, не заглядывая в заранее приготовленные бумажки, продиктовал ей политическое завещание, касавшееся многих аспектов. Оно содержало перечень членов нового правительства. Это было так не похоже на человека, страдающего расстройством памяти, каким считали фюрера. С последней фразой Юнге вздрогнула и взглянула на Гитлера. Фюрер поймал взгляд секретарши и грустно покачал головой.

– Размножьте его, дитя моё!

– Желает ли мой фюрер перечитать то, что надиктовано? – спросила Юнге.

– Перечитывать не стоит, я полностью доверяю вашему профессионализму, – сказал Гитлер. – Перепечатайте немедленно в трёх экземплярах и принесите мне.

Гитлер оторвался от стола, и в его глазах секретарша заметила утомлённое, затравленное выражение. Опасаясь, что слёзы хлынут из глаз сами собой, Юнге встала и отправилась в соседнюю комнату – приёмную перед комнатой Геббельса – перепечатывать на машинке судьбоносные документы. По мере того как она перепечатывала текст, у неё в голове сами собой стали возникать запретные на слух мысли: «Теперь я вообще ничего не понимаю. Если всё потеряно, Германия уничтожена, национал-социализм умер навсегда, а сам фюрер видит единственный выход в самоубийстве, что ещё должны делать люди, которых он назначает министрами нового правительства? Разве Гитлер намерен продолжать борьбу? Он что, не решил для себя – жить или умереть, а диктует «перед своей смертью», «уйти в подполье», «дабы продолжать борьбу». Кто так говорит о смерти, обычно рассчитывает жить долго. Теперь я знаю, что имела в виду Ева! Фюрер женится на ней, прежде чем смерть соединит их. Фюрер распределяет своё имущество, но вдруг говорит, что после его смерти уже не будет существовать государства. Прямо какой-то театр абсурда!» Юнге была озадачена, но ей предстояла работа, и она отставила в сторону лезшие в голову мысли.

В конференц-зал привели чиновника магистрата. Им оказался Вальтер Вагнер. Его встретил Геббельс.

– Наверху был сильный обстрел! – сказал Вагнер.

– Ничего. Присядьте! – сказал Геббельс, указывая на стул. – Мы обратились к вам, так как пастор церкви Святого Николая безвестно отсутствует, а время не терпит. Подождите немного. Церемония с вашим участием скоро начнётся.

Пока чиновник обдумывал эти фразы, рейхсминистр ушёл.

В комнату вошли мужчина и женщина. Эту пару сопровождали Йозеф Геббельс и Мартин Борман. Чиновник загса Вальтер Вагнер внутренне напрягся. На стулья перед ним сели Адольф Гитлер и Ева Браун. Жених выглядел согбенным и хрупким человеком с дрожащими руками. Седина в его волосах подчёркивала первое впечатление. Вагнеру даже показалось, что голос фюрера, когда он советовался с Геббельсом по поводу этого мероприятия, потерял былую силу. Рука об руку с ним, обворожительно улыбаясь, сидела невеста в элегантном тёмно-синем платье. Оно было расшито блёстками, на ногах красовались чёрные замшевые туфли от Феррагамо. Процедура гражданского бракосочетания началась в тесной комнате с картами.

– Мой фюрер! – обратился к мужчине чиновник. Он был в коричневой форме с нарукавной повязкой фольксштурмиста. – Расовые законы обязывают меня спросить: являетесь ли вы чистокровным арийцем по происхождению?

– Да! – ответил Гитлер.

– Можно попросить ваши документы?

Этот вопрос-просьба Вагнера прозвучал столь неожиданно, что Геббельс, опешивший от подобной бестактности, вынужден был одёрнуть его, сказав:

– Вы говорите с фюрером!

– Прошу прощения! – извинился чиновник. – А вы, фройляйн Браун, являетесь ли вы чистокровной арийкой?

– Да! – подтвердила Ева.

– В таком случае не вижу законных препятствий! – объявил чиновник. – В присутствии Вальтера Вагнера, члена городского совета, исполняющего обязанности регистратора для проведения процедуры бракосочетания:

1. Адольф Гитлер, родившийся 20 апреля 1889 года в Браунау, проживающий в Берлине, рейхсканцелярия.

2. Ева Браун, родившаяся 6 февраля 1912 года в Мюнхене, фактический адрес: Вассербургерштрассе, дом 8, проживающая по адресу Вассербургерштрассе, дом 12.

3. Свидетель: рейхсминистр доктор Йозеф Геббельс. Родился 26 октября 1897 года в Рейдте, проживающий в Берлине по адресу: улица Германа Геринга, дом 20.

4. Свидетель: рейхсляйтер Мартин Борман. Родился 17 июня 1900 года в Хальберштадте, проживающий в Оберзальцберге.

Лица, означенные под пунктами 1 и 2, утверждают, что являются чистокровными арийцами и не имеют наследственных заболеваний, препятствующих вступлению в брак. С учётом военного положения и чрезвычайных обстоятельств, они подают прошение о заключении брака по особому законодательству военного времени. Они также просят оповестить о предстоящем браке устно и обойтись без сопутствующих формальностей.

Признано действительным и соответствующим закону. Теперь, – волнение Вагнера выдал нетвёрдый голос, – я перехожу к церемонии бракосочетания. В присутствии свидетелей, означенных под пунктами 3 и 4, я спрашиваю вас, мой фюрер: Адольф Гитлер, согласны ли вы взять в жёны фройляйн Еву Браун? Если согласны, отвечайте «да».

– Да! – ответил Гитлер.

– Теперь я спрашиваю вас, фройляйн Ева Браун: согласны ли вы взять в мужья нашего фюрера, Адольфа Гитлера? Если согласны, отвечайте «да».

– Да! – отвечает Браун.

– После подтверждения новобрачными своих намерений я объявляю брак зарегистрированным! – торжественно объявил Вагнер.

Гитлер и Ева прочитали и подписали брачный документ. Ева начала писать фамилию с буквы «Б», затем зачеркнула и подписалась «Ева Гитлер, урождённая Браун». В качестве свидетелей расписались Геббельс и Борман. Подписал и Вагнер. От волнения чиновник сделал ошибку в собственной фамилии в качестве регистратора.

Молодожёны вышли в центральный коридор, где их поздравили генералы и свита. Ева была вне себя от счастья. Самая сокровенная её мечта наконец-то осуществилась. Она стала женой Гитлера. Через много лет он признал её достоинства и преданность. На своей свадебной вечеринке она была в чёрном платье, с кружевным белым воротничком под самое горло, и она с умилением глядела на то, как к потолку взлетали пробки шампанского, а многие к ней обращались не иначе как «фрау Гитлер».

Была пародия веселья. На патефоне крутилась пластинка «Красные розы». Сутулый жених в серой униформе натянуто улыбался гостям, отовсюду сыпались устные поздравления, и фюрер, уставший от переживаний дня, пригубливает бокал токайского вина. Гитлер сидел за столом рядом с ней. Их плечи слегка касались друг друга, но фюрер не сделал попытки увеличить дистанцию. Еве приятно было сидеть вот так, совсем близко от Гитлера. Пусть все видят её триумф! Она сумела завоевать любовь Адольфа.

Но любовь Гитлера и Евы была всего лишь краткой минутой между текущими боями в Берлине и предстоящей смертью в одной из комнат бункера. За них немцы воевали и умирали, и она выполнит своё обещание покончить с собой одновременно с мужем. Так и так им ничего доброго от будущего ждать не приходилось. Свадьба, и это повергло Еву в лёгкое разочарование, не могла продолжаться слишком долго. Фюреру нужно было отдавать последние распоряжения за письменным столом, ждать сводок с мест боёв, но он перестал рассчитывать на перелом хода сражения. Приказав гостям покинуть комнату, тем не менее Гитлер попросил остаться в ней пятерых свидетелей для того, чтобы они ознакомились с историческими документами, содержание которых он даст им сейчас прочитать и попросит их завизировать своими подписями. Они начинались так:

«Адольф Гитлер. Моё личное завещание.

В связи с тем, что я не мог нести бремя супружества в годы борьбы, я решил теперь, перед концом моей земной карьеры, жениться на той, кто после долгих лет верной дружбы приехала в этот осаждённый город, чтобы разделить мою судьбу. По её собственной просьбе она умрёт вместе со мной как моя жена. Смерть вознаградит нас за то, чего мы были лишены тогда, когда я нёс службу на благо моего народа.

Всё, что является моей собственностью, если представляет какую-либо ценность, принадлежит Партии; или, если она перестанет существовать, Государству. Если же и Государство будет разрушено, то дальнейшее распоряжение с моей стороны представляется необязательным.

Произведения искусства, купленные мною, никогда не приобретались для личных целей; они покупались исключительно ради создания галереи в моём родном городе Линце на Дунае. Моё задушевнейшее желание, чтобы этот пункт моего завещания был полностью исполнен.

Своим душеприказчиком я назначаю моего самого верного партийного товарища – Мартина Бормана. Ему даётся полное право принимать все решения. Ему разрешается выдать моим братьям и сёстрам всё то, что представляет какую-либо ценность как персональная память или, если необходимо, помочь им в поддержании скромного уровня жизни; то же надлежит сделать и в отношении матери моей жены и моих секретарей (мужчин и женщин), фрау Винтер и всех других, кто на протяжении многих лет поддерживал меня своими трудами.

Моя жена и я предпочитаем умереть, чтобы избежать позора капитуляции. Наше желание, чтобы наши тела были сожжены немедленно здесь, где я выполнял основную часть своей ежедневной работы в течение тех двенадцати лет, когда я служил своему народу.

Составлено в Берлине, 29 апреля 1945 года. 4.00 утра.

Подпись: Адольф Гитлер.

Свидетели: Мартин Борман, д-р Йозеф Геббельс, Николаус фон Белов».

«Адольф Гитлер. Моё политическое завещание.

Прошло более тридцати лет с тех пор, как я внёс скромный вклад в 1914 году как доброволец в Первую мировую войну – войну, которая была навязана Рейху.

В течение этих трёх десятилетий все мои мысли, все мои дела и все прочие аспекты моей жизни мотивировались исключительно любовью к моему народу и моей преданностью ему. Эти чувства дали мне силу принимать наиболее трудные решения, которые когда-либо выпадали на долю смертного. В течение этих трёх декад я истощил моё время, мои творческие силы и моё здоровье.

Неправда, что я или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году. Она была желаема и спровоцирована теми международными государственными деятелями, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в еврейских интересах. Я сделал слишком много предложений по ограничению и контролю над вооружением, они не могут быть проигнорированы последующими поколениями, – чтобы на меня возлагали ответственность за возникновение этой войны. Более того, я никогда не хотел, чтобы после ужасной Первой мировой войны последовала вторая, против Англии с Америкой. Пройдут столетия, но и тогда из руин наших городов и монументов возродится ненависть к тем, кого мы должны благодарить за всё случившееся: международное еврейство и его пособников!

Всего за три дня до начала германо-польской войны я предлагал английскому послу в Берлине решение германо-польской проблемы – решение, аналогичное тому, что было применено к Саарской области, когда её поставили под международный контроль. Невозможно предать забвению это предложение. Оно было отвергнуто лишь потому, что в руководящих кругах Англии хотели войны. Дело в том, что эти круги подпали под влияние пропаганды, распространяемой международным еврейством, и предвкушали усиление деловой активности.

Я также не сомневаюсь в том, что если к народам Европы ещё раз отнесутся как к обычным биржевым акциям, являющимся предметом купли и продажи для финансовых заговорщиков, то ответственность падёт и на тех, кто воистину представляет виновную сторону в этой смертельной схватке: еврейство!

Более того, я не сомневаюсь в том, что на этот раз гибель миллионов людей не обойдётся без того, чтобы платить пришлось и виновным, даже если к ним будут применены более гуманные меры, чем они заслуживают.

После шестилетней борьбы, которая, несмотря на все неудачи, войдёт когда-нибудь в историю как славное и героическое выражение человеческой воли к жизни, я не могу покинуть этот город – столицу Рейха. В связи с тем, что наши силы слишком малы, чтобы устоять под натиском врага и из-за того, что наше сопротивление подорвано изнутри презренными тварями, которым недостаёт силы характера, я хочу разделить судьбу миллионов людей, решивших остаться в этом городе. Помимо того, я не желаю оказаться в руках врага, намеревающегося поставить новый спектакль под еврейской режиссурой для ублажения оболваненных ими масс.

Следовательно, я решил остаться в Берлине и принять добровольно смерть в тот момент, когда буду уверен, что резиденция фюрера и канцлера не может быть больше удержанной. Я умираю с лёгким сердцем, обозревая бесчисленные подвиги и свершения наших солдат на фронте, женщин – дома, достижения наших фермеров и рабочих, и военные усилия – уникальные в истории – нашей молодёжи, носящей моё имя.

Я выражаю мою сердечную благодарность всем тем, кто вопреки любым обстоятельствам продолжает борьбу против врагов Отечества в соответствии с принципами великого Клаузевица. Самопожертвование наших солдат и моя связь с ними и в смерти даст то зерно, которое тем или иным способом прорастёт и приведёт ещё раз к славному возрождению национал-социалистического движения и к осуществлению подлинно расового общества. Многие из самых храбрых мужчин и женщин решили связать свои жизни со мной до самого конца. Я просил и в конце концов приказал им не делать этого, а лучше принять участие в продолжении борьбы, ведущейся нацией. Я требую от руководителей армии, флота и военно-воздушных сил всеми средствами поддерживать дух сопротивления наших солдат в национал-социалистическом смысле, особенно подчёркивая факт, что я сам – основатель и вождь этого движения, – предпочёл смерть трусливому бегству или капитуляции.

Пусть в будущем станет особой честью, присущей германским офицерам – как это уже имеет место в нашем флоте, – чтобы вопрос сдачи местности или города даже не рассматривался ими. А самое важное – командиры должны показывать пример верного выполнения долга до самой смерти.

Перед своей смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю его всех прав, данных ему декретом от 29 июня 1941 года и моим заявлением в рейхстаге от 1 сентября 1939 года. Вместо него я назначаю адмирала Дёница рейхспрезидентом Германии и верховным главнокомандующим вооружёнными силами.

Перед своей смертью я исключаю из партии и снимаю со всех официальных постов рейхсфюрера СС и рейхсминистра внутренних дел Генриха Гиммлера. Вместо него я назначаю гауляйтера Карла Ханке рейхсфюрером СС и шефом германской полиции, а гаулейтер Пауль Гислер назначается рейхсминистром внутренних дел.

Геринг, Гиммлер и их секретные переговоры с врагом, ведшиеся без моего ведома и против моей воли, а также их преступная попытка захватить государственную власть, помимо нелояльности лично ко мне, нанесли неисчислимый вред стране и всему народу.

Для того чтобы германскому народу дать правительство, состоящее из достойных людей, а именно такое правительство, которое продолжит войну всеми возможными средствами, я назначаю лидерами нации следующих членов нового кабинета:

рейхспрезидент – Дёниц,

рейхсканцлер – Геббельс,

министр по связям с партией – Мартин Борман,

министр иностранных дел – Зейсс-Инкварт,

военный министр – Дёниц,

главнокомандующий сухопутными войсками – Шёрнер,

главнокомандующий ВМС – Дёниц,

министр юстиции – Тирак,

министр культуры – Шеель,

министр пропаганды – доктор Науман,

министр финансов – Шверин-Крозиг,

рейхсфюрер СС и шеф германской полиции – гаулейтер Ханке,

министр экономики – Функ,

министр сельского хозяйства – Баке,

министр труда – доктор Хупфауэр,

министр вооружений – Заур,

руководитель германского трудового фронта и член имперского кабинета, рейхсминистр – доктор Лей.

Некоторые из этих людей, как Мартин Борман, доктор Геббельс и другие, включая их жён, добровольно присоединились ко мне здесь. Они не хотят покидать столицу Рейха, ни при каких обстоятельствах, они желают умереть со мной. Тем не менее я вынужден просить их повиноваться моему приказу и в данном случае поставить интересы нации выше собственных амбиций.

Благодаря их работе и соратнической преданности они будут близки мне и в смерти, и я надеюсь, что мой дух пребудет с ними, пусть он останется среди них превыше всего на Земле.

Наконец, пусть они осознают тот факт, что наша задача на грядущие столетия – продолжить созидание национал-социалистского государства, и понимание этого обяжет каждого служить общей цели и подчинить ей личные интересы.

Я требую от всех немцев, всех национал-социалистов, мужчин, женщин и всех солдат вооружённых сил, чтобы они оставались верными долгу и до самой смерти подчинялись новому правительству и его президенту.

Прежде же всего, я призываю лидеров нации и всех подчинённых им неукоснительно соблюдать расовые законы и безжалостно противостоять общему отравителю всех народов – международному еврейству.

Берлин, 29 апреля 1945 года, 4.00 утра.

Подпись: Адольф Гитлер.

Свидетели: доктор Геббельс, Мартин Борман, Вильгельм Бургдорф, Ганс Кребс».

Юнге как раз допечатывала текст вышеуказанного завещания фюрера, чьи строки жгли мозг и глаза, когда неожиданно к ней вошёл Геббельс. И вид его поразил секретаршу.

– Боже! Господин министр! Что с вами?

Он был смертельно бледен, в глазах стояли слёзы. Он подошёл к ней и в полном отчаянии сказал:

– Представьте себе, фрау Юнге! Фюрер хочет приказать мне покинуть Берлин! В новом правительстве я должен занять ведущий пост. Но я не могу покинуть Берлин и фюрера! Я гауляйтер Берлина и здесь моё место. Если фюрер умрёт, моя жизнь потеряет смысл. Он отдал мне приказ. Я ни разу не нарушил, ни один его приказ. Но на этот раз! На этот раз я не подчинюсь. Я останусь с фюрером до конца! Столько решений фюрер принял слишком поздно, почему это, последнее, так рано? Прошу вас! Я должен продиктовать своё завещание.

Юнге слишком хорошо знала рейхсминистра, чтобы понимать: если Геббельс что-то вбил себе в голову, то спорить с ним бесполезно.

– Но я уже заканчиваю печатать завещание фюрера! – сказала, растерявшись, Юнге.

– Понимаю! Я зайду позже!

Геббельс так и сделал и продиктовал заметно уставшей секретарше:

«Дополнение доктора Йозефа Геббельса к завещанию Адольфа Гитлера.

Фюрер приказал мне в случае крушения обороны имперской столицы покинуть Берлин и войти в назначенное им правительство в качестве ведущего его члена.

Впервые в жизни я категорически отказываюсь выполнить приказ фюрера. Моя жена и мои дети тоже отказываются выполнить его. Иначе – не говоря уже о том, что мы никогда бы не могли заставить себя покинуть фюрера в самую тяжёлую для него минуту просто по человеческим мотивам и из личной преданности, – я в течение всей своей дальнейшей жизни чувствовал бы себя бесчестным изменником и подлым негодяем, потерявшим вместе с уважением к себе уважение своего народа, которое должно было бы стать предпосылкой моего личного служения делу устройства будущего германской нации и германского рейха.

В лихорадочной обстановке предательства, окружающей фюрера в эти критические дни, должно быть хотя бы несколько человек, которые остались бы безусловно верными ему до смерти, несмотря на то что это противоречит официальному, даже столь разумно обоснованному, приказу, изложенному им в своём политическом завещании.

Я полагаю, что этим окажу наилучшую услугу немецкому народу и его будущему, ибо для грядущих тяжёлых времён примеры ещё важнее, чем люди. Люди, которые укажут нации путь к свободе, всегда найдутся. Но устройство нашей новой народно-национальной жизни было бы невозможно, если бы оно не развивалось на основе ясных, каждому понятных образцов. По этой причине я вместе с моей женой и от имени моих детей, которые слишком юны, чтобы высказываться самим, но, достигнув достаточно зрелого для этого возраста, безоговорочно присоединились бы к этому решению, заявляю о моём непоколебимом решении не покидать имперскую столицу даже в случае её падения и лучше кончить подле фюрера жизнь, которая для меня лично не имеет больше никакой ценности, если я не смогу употребить её, служа фюреру и оставаясь подле него.

Совершено в Берлине 29 апреля 1945 года в 5 часов 30 минут.

Доктор Геббельс».

В то время, когда Геббельс находился в комнате и диктовал секретарше свой «героический» опус, Гитлер и Борман оказались в комнате одни. Доверие фюрера к Борману было безграничным, оно выразилось и в том, что рейхсляйтер был избран душеприказчиком его имущества.

– Есть вещи, мой фюрер, о которых я всё время думаю, но не говорю, – произнёс Борман.

– Дорогой Мартин! – Гитлер понял, куда клонит разговор Борман. – Я оказался обманут многими друзьями, так что смерть принесёт мне только облегчение.

– Не будем спешить в объятия смерти, мой фюрер! – уловив в тоне фюрера притворство, сказал Борман.

– Ты прав, мой секретарь! – фюрер одобрительно мотнул головой. – Нам надо выжить, даже вопреки здравому смыслу. Я проиграл эту войну, я оказался не у дел, и враги на радость себе обрядят меня в шкуру зверя из бездны. Что и говорить. Несчастным немцам предстоит испить всю чашу унижений до дна. Новой Германии нужны новые лица. Пока не поздно, нам пора уходить. Ты должен выжить, Мартин, после моего исчезновения из бункера выбраться отсюда, добраться до Дёница и вместе с ним продолжать заниматься политикой. Для меня как фюрера слишком унизительно подписывать грядущую капитуляцию, но мой преемник пойдёт на этот шаг. Мало кто уже сомневается, что она неизбежна. Обещай мне, Борман, то, что в качестве нового фюрера ты будешь руководить нашим движением. Даже на короткий срок, пока партию не запретят победители.

– Без вас, мой фюрер, мне будет очень сложно проводить в жизнь ключевые решения! – засомневался Борман.

– Это необходимо, Мартин! – проговорил Гитлер. – После решим, как жить, а для этого надо покинуть Берлин. Я поручаю тебе доставить курьером как можно скорее только что вступившие в силу документы в Плён.

– Мой фюрер! – сказал Борман. – Небо над Берлином простреливается русской зенитной артиллерией, а улицы усыпаны битым кирпичом и камнями. Как быть?

– А для чего у нас под рукой Кребс? – спросил Гитлер, развернувшись в сторону Бормана. – Этот бывший военный атташе в Москве сумеет договориться с русскими. Не о капитуляции, а о временном прекращении огня, а мы в это время воспользуемся временным затишьем и будем далеко от Берлина. Подумай над этим вопросом, Мартин! Идите действуйте!

Оставив фюрера одного, Борман вышел из комнаты. С удовлетворением для себя Гитлер услышал звук закрывающейся за ним двери. Брови фюрера всё ещё были сдвинуты, как всегда, когда ему приходилось что-то обдумывать. Приняв решение, Гитлер подсел к столу, протянул руку к телефону, набрал нужный номер и, приложив трубку к уху, стал ждать соединения.

Звонок Гитлера застал Мюллера за занятием изучения личных дел двойников. Этой ночью он не сомкнул глаз. Согнувшийся над столом Мюллер всю ночь напролёт мужественно отбивал атаки сонливости то сигаретами, то чашками кофе. К своему неудовольствию, он замечал, что его трясёт от усталости, от нечеловеческого переутомления, но спасение жизни фюрера того стоило. Спасётся фюрер – спасётся и он.

– Да! – устало произнёс Мюллер.

– Начинайте! – раздался из трубки суровый голос Гитлера.

Мюллеру объяснений не требовалось, но он заставил себя насторожиться. Таким голосом фюрер никогда не позволял себе испытывать жалость. В трубке послышались гудки отбоя. Мюллер знал, что это могло означать. Он не понаслышке был уведомлён о том, что специальное кодирующее устройство не позволяло телефонистам прослушивать разговоры обитателей бункера, но фразу, сказанную осторожным фюрером, он понял правильно. Сигнал к действию.

От нервного возбуждения он весь подался вперёд и положил локти на стол. Такой день, как этот, редко им забывался, он в очередной раз открывал счёт особым, человеческим жертвоприношениям. Вся история Третьего рейха вертелась на провокациях гестапо, что само по себе грело его тщеславие. Жертвы приносить он умел всегда, так как видел для себя в таких акциях гестапо способность объективно оценивать всё «лучшее» в себе и всё «плохое» в других людях, чьи стоны не доходили до его ушей, а оставались пустым звуком. Вот и теперь он действовал по старому, сделав акцент на том параграфе неписаного закона, гласивший: пока у него была власть, он мог применять её в нужном направлении и бороться за свою жизнь всеми доступными средствами. Война в её завершающей фазе не помешает ему закончить свою работу. Сами двойники ему были неинтересны, скучные биографии вызывали одну зевоту, но Мюллер прекрасно понимал, что их главная ценность заключалась в прикрытии собственной смертью бегства фюрера за рубеж. Они были балластом на его совести, от них необходимо было избавиться, – раз и навсегда и без лишних свидетелей. Как считал Мюллер, погибнув, Клаус унесёт с собой в мир иной неразгаданную тайну, ощущение которой, безусловно, будет преследовать всякого, кто попытается её раскрыть. В таком ключе поразмыслив немного над содержимым последних страниц служебных папок, что лежали перед ним, он аккуратно закрыл их, отодвинул в сторону ночного торшера, что он позабыл выключить, и вновь взял трубку в ладонь. Набрав номер, он грубым голосом потребовал:

– Дежурный! Стрелитца и Зигфрида ко мне!

Мюллер задумчиво посмотрел на свои часы, словно они могли как-нибудь ускорить приход подчинённых, но, к его удовлетворению, ждать их пришлось недолго. У него даже возникло ощущение того, что оба были где-то рядом, вдвоём несли караул в коридоре и ждали только команду, чтобы войти в его кабинет.

– Хайль Гитлер! – проорали двое. Оба не пришли, а вбежали, как дрессированные псы, и замерли на месте.

– Расслабьтесь! – вставая, произнёс в ответ Мюллер. Ему нравилась готовность подчинённых ловить каждое его слово. – Восточный фронт настойчиво стучит в наши окна, гестапо штурмуют русские, и время для таких приветствий ушло в прошлое. Пора действовать, ребята!

– Прошу прощения, группенфюрер! – произнёс Стрелитц, глядя на Мюллера. – Пожалуйста, объясните нам, недалёким людям, нашу предстоящую работу.

Мюллер остановился напротив него, послал им недоумённый взгляд, закинул руки за голову и рассмеялся:

– Браво, Оскар! Мои аплодисменты! Предстоящая работа, говоришь? Хм! В этом-то и состоит моя прямая обязанность как начальника гестапо наметить для вас её почерк! – прищурившись и сделав серьёзное лицо, заметил Мюллер. – Вы прекрасно слышите, мой друг, что происходит за пределами этого здания, где и вы, и я провели не один год службы. Старый мир рушится прямо на наших глазах, а новый ещё не оформился, рождается в полной непредсказуемости, что ждёт нас завтра, мы не знаем. Скорее всего, выжившие и уставшие от боёв люди отчаются и пожалеют, что уцелели. Вы слышали? По городу уже ядовитыми змеями поползли слухи, что на новой банкноте в 20 рейхсмарок жена фюрера будет изображена в лице крестьянки-молочницы, а сам фюрер совсем выжил из ума и с вожделением рассматривает разлагающиеся трупы молодых солдат. За такие измышления надо вешать на первом попавшемся дереве. Для устрашения болтунов и нечестивцев. Совсем страх потеряли! Забыли про гестапо? Даже фюрер признаёт, что с моей помощью национал-социалисты окончательно приручили армию, а это было, скажу я вам, непросто. Немцы любят, чтобы в рейхе был образцовый порядок, и я его поддержу. Любой ценой. К сожалению, а я не Бог, не фюрер и не герой. Я не могу исключить и тот вариант развития событий, что не пройдёт и полдня, как мои ребята ввяжутся с русскими в баталии прямо в здешних коридорах. Кто из нас окажется сильным, тот и будет прав. А кто ослабнет и сдастся на милость победителя, того ожидает расправа. Лично у меня нет никаких гарантий, а Оскар знает, что в своих предположениях папаша Мюллер редко когда здорово ошибается, что к вечеру мой рабочий кабинет не займёт русский чекист. От этого факта я не склоню голову в трауре. Наоборот. Я обрадуюсь этому. Получается, что 29 апреля стало моим, да и вашим, последним служебным днём. Порядок вещей в рейхе нарушился, да и всему на свете бывает конец. Уходя из этого здания громко, и что важно, непобеждёнными, но уверенными в себе, мы должны прямо сейчас выполнить то поручение, которое ждёт от нас фюрер. Выполнив его, мы все вместе станем держать оборону бункера. Нам терять нечего, кроме своих жизней. А жизнь мы успеем потерять всегда. В последние дни меня непрестанно одолевает ощущение упущенного времени, и я не хочу и дальше жить в мире иллюзий возможного. Практика – критерий истины. Понимаете свою задачу, вы оба?

– Вам лучше знать, группенфюрер, что нужно сделать! – вытянувшись перед шефом в струнку, ответил Стрелитц. – Мы ваши подчинённые. Вам как начальнику виднее. Мы связаны с фюрером присягой, мы выполним любой ваш приказ.

– Я выполню то, группенфюрер, что вы прикажете. Я это сделаю легко. Мы вернёмся сюда, когда отобьём гестапо у русских и я снова окажусь подле вас, чтобы беспрекословно служить возрождению рейха из пепла! – добавил Зигфрид. Он и сам не ожидал, что способен произносить такие слова.

– Я всегда относился к вам с уважением и полным доверием! – удовлетворенно сказал Мюллер. – И в текущий момент я лишний раз в этом убедился. Меня всего, без всякого преувеличения, переполняет чувство гордости за вас! Преданность делу, ребята, надо иметь не только на словах, но и в сердце. Только так мы справимся с трудностями, с которыми столкнулась в последнее время Германия. Что такое фашизм, друзья? Фашизм, как ни крути, и есть наша повседневная жизнь. Поэтому, если вы это подзабыли, я вынужден напомнить об этом. И в это памятное утро я вызвал вас сюда не ради красивых слов, а ради претворения в реальность наших планов. Теперь у нас начнётся другая жизнь! И, по мере того как время идёт, от вас потребуется проявить выдержку как солдатам фюрера и вывести Клауса из игры. Я знаю, он стал дорог вам, как товарищ по борьбе, но жизнь продиктовала нам свой вердикт, и ему пора отправиться к тем солдатам, что полегли за наше правое дело на полях Европы. Фюрер не желает, чтобы он живым попал к русским и выдал им мои секреты. Кстати, дружище, – Мюллер обратился к Оскару, – как там поживает ваш врач?

Задав вопрос, Мюллер, однако, не стал ждать ответа, а отойдя к столу, взял телефонную трубку, пальцем крутанул диск и, дождавшись отзыва дежурного, строгим голосом произнёс:

– В камеру Клауса пришлите врача! Ясно? Выполнять! – Положив трубку на рычаг, добавил: – Вот и всё, что я могу сказать. Ждите меня в гардеробной!

Приказ был встречен с пониманием. Стрелитц и Зигфрид послушно удалились из кабинета. Мюллер не так он представлял свой уход из этих стен, в последний раз обвёл печальным взглядом свой кабинет, в последний раз, – с годами выработал в себе эту привычку, – покормил рыбок в аквариуме и, надев на голову фуражку, вышел навстречу своей судьбе. Покидая кабинет, он знал, что ему необходимо было не ждать рокового приговора из уст победителей, а решительными действиями завоевать её благосклонность.

…Клаус услышал звон ключей в связке, приближающиеся шаги. «Что-то случилось!» – мелькнула мысль. О нём вспомнили. Он даже знал, кто. Несколько минут спустя на пороге оказался силуэт человека в мундире. Не поднимая головы, сидевший на стуле Клаус замер на месте. Так рано к нему ещё не приходили. Он не обманулся. Зигфрид. Эсэсовец посмотрел на него, со зловещей улыбкой погладил в кармане чёрную ручку пистолета и проговорил: Я вижу, вы отлично выглядите, герр Силипп! Это упрощает нашу задачу. Вы, Клаус, способны оказать фюреру большие услуги при настоящих условиях. Он ценит вас и никогда не забудет ваших стараний. И вот…

Но Зигфрид не договорил, а встал, как вкопанный, и замолчал. На пороге появились Мюллер с чемоданчиком в руках и Стрелитц.

– Доброе утро, герр Силипп! – произнёс Мюллер и положил чемоданчик на стол.

– Доброе утро, герр Мюллер! – ответил Клаус.

– Вы чем-то напуганы, Клаус? – увидев, как осунулось лицо двойника, спросил Мюллер.

– Да, герр Мюллер! Ваша тюрьма – место, где нет надежды. Вы твердите, что надо ждать, – обиженно заговорил Клаус, – но вам хорошо известно, что Берлин фактически в руках русских, а меня эвакуировать в безопасное место вы не торопитесь.

Стрелитц усмехнулся себе под нос, про себя поражаясь наивности говорящего, а Зигфрид продолжал стоять вблизи от Клауса и не спускал глаз с его физиономии. Мюллер, наблюдая такую картину, коротко рассмеялся – снисходительность в его голосе граничила с сожалением.

– Звучит, слов нет, убедительно. Помнится, прежде ты, Клаус, не был таким, но я обязан отдать должное, похвально само твоё стремление заглянуть в берлинский ад и понять смысл того, что увидел. Ты можешь говорить всё, что тебе, Клаус, придёт в голову. Ты – особенный. Наружностью вылитый фюрер. Да, я признаю то, что мне хорошо известно о скором падении Берлина в руки вражеских солдат. Германия в полосе неудач. Я не скрывал это от тебя, раз ты сам так рассуждаешь. И что с того? Как получается, так и живём! Жизнь – сложная штука. И стоит ли в твоём теперешнем положении жалеть жизнь и жаловаться на то, что она к тебе несправедлива, если для тебя, Клаус, она обращается в невыносимую пытку. Истина, и правда, не всем сразу даётся. Не лучше ли умереть с миром, чем жить в конфликте с самим собой?

С этим вопросом Мюллер присел на соседний стул. Вынул из кармана плаща пачку, вытряхнул оттуда сигарету и щёлкнул зажигалкой. Глядя на Клауса прищуренными глазами, выпустил дым через ноздри.

– Нельзя с людьми так обходиться! – не выдержав паузы, Клаус решился на подобную дерзость. – Держать меня взаперти, не давать общаться с семьёй, я так давно не был в родном доме, герр Мюллер! Бреслау окружён, мои одногодки гибнут в боях с именем фюрера на устах, а я бездельничаю и впустую провожу время, запертый в четырёх стенах. И сейчас вы, рассуждая о поражении немцев, тем самым проявляете жестокость не только ко мне, но и к нации. Разве я не прав, когда говорю вам об этом?

Слушая и не перебивая Клауса, Мюллер сделал последнюю затяжку и сжёг сигарету до фильтра. Он молча бросил окурок на тюремный пол и поднялся, глядя прямо в лицо Клаусу.

– Послушайте, Клаус! Не знаю, кто повинен – римско-католическая церковь или гестапо в твоих невзгодах, но, увы, насколько я понял, жестокость есть основная характеристика жизни. Парадокс, не так ли? Следи, следи за моей мыслью. Жизнь, давно замечено, изобрела смерть и научилась использовать её в собственных целях. Бреслау пока держится, в противном случае освободятся связанные там русские силы и превратятся для нас в дополнительную угрозу. Тебе, я знаю точно, предстоит ужасный путь боли. Доходит, Клаус? Видимо, да. Ужасный! Что толку в чести, когда ты умрёшь? Нам нет смысла оттягивать неизбежное, к чему я тебя подготавливал на протяжении этих лет. Мы облегчим твоё падение во властные объятия Креста.

Клаусу ещё не приходилось слышать, чтобы Мюллер так говорил. Его слова вызвали у Клауса приступ беспокойства, но ему всё никак не удавалось облечь свою мятежную мысль в нужную и спасительную для себя фразу. Взгляд Клауса невольно скользнул по пистолету в кобуре, что был на ремне Зигфрида, а потом остановился на Мюллере. Заговор был налицо. Шеф гестапо постоял перед ним, в укоре склонив голову, и, осмыслив наперёд собственные слова, продолжил:

– Ну что ж, ребята, начнём, пожалуй!

– Что вы собираетесь со мной делать?

– Дурацкий вопрос! – хмыкнул Мюллер. – Не находишь, Клаус? Ложь между мной и тобой невозможна. Я не могу уважить твою просьбу и отправить тебя домой, как бы тебе этого ни хотелось. Ты как верующий человек можешь сказать мне, что Бог покарает меня, даже если я в него не верю. Ты не понимаешь, как мы привыкли работать, но, как видишь, складывающиеся обстоятельства вынуждают меня обойтись с тобой жестоко.

Клауса объял ужас, он беспомощно взглянул на Мюллера, но тот был неумолим, как приговор в дни войны. Во взгляде Мюллера двойник наконец прочитал, что сюда его пришли убивать.

– Вот так-то будет вернее! – без пристрастий заключил Мюллер. – Я недаром целых четыре года проявлял заботу о тебе, пёкся о твоих удобствах. Твой пример показал мне правильность выводов из житейской психологии: люди быстро забывают добро, но никогда – зло, что кто-либо из людей проявил в их адрес. Если ты это забыл, Клаус, то не поленись, а хорошенько поройся в своей памяти. Ты ведь знаешь, как это бывает. Расплата наступила. Уйти от неё я тебе не позволю. Тебе придётся отблагодарить меня и принять из рук моих ребят смерть. Поверь, мир не удивится страданиям, которые тебе придётся испытать, а останется равнодушным ко всему тому, что здесь произойдёт. Я знаю точно, что делаю. В нашем случае иного выхода нет. И точка. Извини, старина, но твои ошибки смоет кровь. Твоя. Прямо сейчас! Понятно?

Клаус кивнул, всем своим видом показывая палачам из гестапо, что понял вопрос. Он должен расстаться со своей жизнью. Его глаза излучали беззащитность, на его стороне не было никого, и Мюллер смутился, но внешне не подал вида.

– Ты побледнел? – спросил Мюллер и предложил: – Выпей воды, Клаус.

Заметив, что тот не отреагировал на его слова, Мюллер отвернулся. Потом он встал с места, сделал несколько шагов, силясь быстро сообразить, что предпринять, и, торопливо подойдя к столу, взял с его поверхности стакан, и стал аккуратно медленно лить в него из хрустального графина, но невзначай промахнулся, и холодная вода брызнула на пол, на его сапоги.

– Что ещё за оказия?! – вне себя от возмущения, произнёс Мюллер. Казалось, он был в замешательстве или у него стали сдавать нервы. От такого знака «заботы» Клаус вдруг почувствовал, как в душе затеплился безрассудный огонёк напрасной надежды, но он быстро погас, как и возник. Дав время Клаусу напиться, он грубо выхватил из его рук стакан и поставил на стол.

– Оскар! – выкрикнул Мюллер. – Не будем тянуть время. Вы знаете, что надлежит делать.

Стрелитц, переступив назад дверной проём, вышел из камеры. Он отсутствовал недолго, но возвратился в неё не один. С ним был врач. Они оба остались стоять на пороге, по всей вероятности, ждали от Мюллера приказа к действию.

– Время пустых разговоров истекло, Клаус! – произнёс Мюллер. В мыслях он дал себе разрешение перешагнуть через кровь и с удовлетворением отметил, как печать отчаяния оставила свой оттиск на мертвенно побледневшем лице Клауса. – Я не буду тратить его, объясняя, что от тебя требуется. Смирись! Я облегчу твои страдания! Герр эскулап, – обратился Мюллер к врачу, – пройдите к столу.

Оставив Стрелитца у двери, врач приблизился, и Мюллер на глазах у всех подал ему приготовленный чемоданчик и непроизвольно задержал взгляд на его руках с голубыми прожилками вен.

– Приступайте к работе! – приказал Мюллер.

Врач-эсэсовец, открыв его, вынул оттуда шприц, потом сломал ампулу, проверил, нет ли в зелье, которым наполнился шприц, пузырьков воздуха, и, широкими шагами преодолев расстояние от стола до стула, где сидел Клаус, который окаменел от происходящего действия, с улыбкой садиста приблизил иголку к его лицу. В страхе Клаус зашевелился, прижимая дрожащие пальцы ко рту. К потрясению Мюллера, он даже не сделал попытки сопротивления, а всё воспринимал как должное с ним произойти. Мокрая ватка нашла своё место на левом запястье. Клаус дёрнулся, почувствовав иглу под кожей. Мюллер наблюдал всё это собственными глазами и ни разу не вмешался. От этого изуверского процесса он получал непередаваемое на словах наслаждение. Врач, сделав, что от него требовали, вытащил иглу и снова другой ваткой протёр место, где был сделан укол. Стоя за его спиной, Мюллер с интересом наблюдал за ним. Потом врач выпрямил осанку, минут семь понаблюдал за самочувствием Клауса, впадавшего в сонно-наркотическое забытье, усыпляющее силу воли, и спрятал использованный шприц внутрь чемоданчика.

– Как долго пациент будет находиться в таком состоянии? – проследив глазами за движениями врача, поинтересовался у него Мюллер. И тот ответил:

– Средство имеет продолжительное действие на организм, достаточное для того, чтобы наш пациент не ощутил боли.

– Спасибо за работу, доктор! – наблюдая, как врач защёлкнул чемоданчик на замки, поблагодарил Мюллер. – Вы нам здорово помогли! Зигфрид проводит вас к одной пациентке, с которой вам предстоит провести ту же работу, что вы провели в этой гостеприимной камере. – И взмахом руки отослал врача и Зигфрида прочь.

Смерть тянула к себе Клауса когтями ужаса, вызывая судороги и тошноту. Мюллер мог быть доволен своими действиями. Время для смертельного удара им было рассчитано верно. Мнимое послабление со стороны Мюллера в последний момент обернулось для смежившего веки Клауса лишним страданием. Утопающему в цунами безволия Клаусу захотелось увидеть глаза мучителя, он надеялся найти в них быстрое избавление от мук жизни. Но в них читалась лишь одна смерть. Народ. Рейх. Фюрер. Клаус Силипп должен был погибнуть за первое, второе и третье. Жестокость не была свойственна характеру Мюллера, но служебная необходимость заставила его проявить её крайности в отношении Клауса, чья вина состояла в схожести с фюрером. Обманывать врага, считали фюрер и Мюллер, является делом благородным. Подойдя к стулу, Мюллер наклонился над Силиппом, потрепал двойника по щеке, крепко схватил пальцами за щёки, чтобы раскрылся рот, потом, оставив его в покое и взглянув поверх его головы, произнёс:

– Свет будущего ты уже не увидишь, Клаус! Как не увидишь свой дом, семью и ясное небо над головой. Сочувствую, но через тюремное окошко ты не выберешься. Засовы в гестапо крепкие, так что не спорь с судьбой. Ты обречён. Извини, старина, но я вынужден вычеркнуть тебя из списка живых и отправить в многообещающую тьму.

Обернувшись в сторону Оскара, Мюллер сказал:

– Клаус готов! Перестань топтать порог, лучше займись делом. Клаус должен умереть как солдат, проигравший войну. От пули. Это приказ!

Быстро подойдя к стулу с обмякшим на нём от наркотика Клаусом, Стрелитц выхватил пистолет из кобуры и выстрелил ему в левый висок. Волна острой боли смыла мерцающие остатки памяти Клауса. Труп упал со стула на пол, под ним образовалась красная лужица. Оскар убрал в кобуру пистолет, но вынужден был позаботиться о трупе. С отвращением на лице убийца поднял свою жертву с пола и, боясь испачкаться в крови, осторожно посадил на стул. Из раны на голове продолжала течь кровь.

Над мёртвым Клаусом склонился Мюллер и потряс его за плечи. Клаус не подавал признаков жизни, его лицо представляло собой жуткое зрелище. Ужасная смерть Клауса стала для Мюллера безмолвным упрёком, он испытал неприятные минуты, но ему и Оскару удалось сохранить самообладание, так как только он просчитал, что Гитлер будет жить и дальше, но за счёт смерти Клауса.

– Постарайтесь, Оскар, только без крови, доставить Клауса в бункер, – предупредил Мюллер. Он знал, что Гитлер не переносил вида крови, и не хотел пугать фюрера её наличием на одежде Клауса. – Наши специалисты пусть как следует обработают рану, несовместимую с жизнью! И позовите сюда, чёрт бы всех нас взял, санитаров с носилками!

Что бы ни предпринял Мюллер в ближайшие часы, он точно знал, что ему придётся делать это вслепую, руководствуясь одной лишь интуицией.

На рассвете бригаденфюрера СС Монке по телефону, не указав веской причины, прямо с театра боевых действий вызвали в бункер. Он застал Гитлера сидящим в ночном халате на кровати. Фюрер был спокоен и сосредоточен.

– Монке, – пристально поглядев на него, произнес Гитлер, – сколько времени вы сможете ещё продержаться?

– Не более двух суток, мой фюрер! – ответил Монке и, наблюдая молчаливую реакцию Гитлера на свои слова, стал пояснять: – Русские достигли Вильгельмштрассе, они в туннелях метро под Фридрихштрассе, даже добрались до Фоссштрассе. Большая часть Тиргартена в их руках, и они ведут бои на Потсдамерплатц, в трехстах метрах от бункера. Три танка Т-34 совершили попытку прорыва на Вильгельмштрассе, но с помощью фаустпатронов солдаты подбили их. Пока нам удаётся сдерживать натиск русских.

– Знаете, Монке, – сказал Гитлер, – западные демократии в упадке. Их сметут эти дрессированные народы Востока. Ступайте! Всего доброго, я благодарю вас. Мы сражались не только ради Германии!

Отдав завуалированное распоряжение Мюллеру действовать и, получив из уст генерала СС шокирующие вести о скором захвате бункера, Гитлер услышал негромкий стук в дверь. Так стучать могла только одна женщина. Ханна Райч. С разрешения хозяина открывая дверь в кабинет, отважная лётчица пришла к фюреру, чтобы попрощаться навсегда. Прямого приказа пока не было, но она надеялась, что фюрер в последний момент одумается и вместе с ней покинет полыхающий в огне пожарищ Берлин. Он долго жал ей руку, его взгляд утопал в её глазах, но потом фюрер заботливо усадил её на софу и присел рядом.

Он всегда восхищался её лётным мастерством, пилотажем высокого класса. В его власти было доверить свою жизнь в опытные руки лётчицы, но она была знаменита, а значит, заметна, в силу этих причин почувствовав боязнь разоблачения, он не стал рисковать, а хотел оставить бункер незамеченным и живым. Такого шанса лётчица ему дать не могла, план бегства необходимо было сохранить в тайне, несмотря на то что вчера Гитлер намеренно проговорился ей об этом. Ханна правильно поняла действия фюрера, вчера она имела возможность по достоинству оценить его мотивы и услышать, о чём он при этом думает. Когда вмешиваются во внутренний мир личности так, как это сделала она, то для Гитлера стало актуально необходимым высказывание абсолютно не соответствующих истине утверждений. Ложь для фюрера, которому не были присущи черты, свойственные самоубийцам, явилась необходимым орудием самообороны против любопытства Ханны.

– Я прошу разрешить остаться с вами в бункере, – произнесла Райч.

– Зачем? – удивлённый Гитлер поднял голову, глядя прямо в лицо Ханне.

– Хочу разделить вашу судьбу! – говоря так, лётчица явно хотела выудить у него подробности ухода из бункера, но он внешне остался непроницаем. Вчерашний вечер не должен был повториться.

– Нет, – огорчённо покачал головой фюрер. Если Гитлер заявляет, что намерен что-то сделать, именно это он и не сделает. Такое бездействие фюрера вызывало у Ханны резонные подозрения. Чего хочется, тому верится. Добавка лжи только увеличивала его удовольствие водить людей за нос. Да и его мысли, как замечала Ханна, были далеки от слов. – Увы, милая Ханна, настоящее трагично, а будущее неясно. Вы сами должны понимать это. Я человек притягательной идеи и целого мировоззрения. Каждое мировоззрение борется за то, чтобы провести собственные идеи, но наша нация оказалась слабой для такой миссии. Здесь я должен завершить свою земную карьеру, а вам и фон Грейму приказываю незамедлительно покинуть Берлин! Такая возможность у вас имеется, я был приятно удивлён, когда мне доложили, что одинокий самолёт прорвался в эту ночь в Берлин и сел с высоты 13 тысяч футов на широкий проспект. Для безопасности передвижения – вашего, фон Грейма и лётчиков – я выделяю бронетранспортёр. Он доставит всех к Бранденбургским воротам, где вас ожидают замаскированные самолёты. Несмотря на град пуль и снарядов, вы подниметесь в воздух и выскользнете из зоны обстрела, беря курс на север. Я убеждён, вы прорвётесь из берлинского котла. Я всегда ценил вас как лётчицу, – на глазах Гитлера выступили слёзы, – а теперь убедился, что вы и очень преданный человек. Эх, если бы все генералы были такими, как вы! Я предлагаю верить моим словам, Ханна. Всё, прощайте.

Встав с места, Гитлер слегка коснулся рукой плеча Ханны и пошёл в апартаменты Геббельсов шаркающей походкой. С собой он Райч не пригласил. Наблюдая спину удаляющегося фюрера, Ханна заплакала. От счастья, что он будет жить. Долго.

Борман мог быть доволен. Фюрер подписал свои завещания, тем самым признав его заслуги перед партией и перед рейхом. Но это было ещё не всё. Рейхсляйтер боялся, что посаженный под арест Геринг может вырваться из рук охранявших его эсэсовцев и взять в свои руки всю полноту власти в рейхе. На этот случай он, ловко используя умонастроения фюрера, решил подстраховаться. Первое, что сделал он, когда обдумал сложившееся положение дел – это вызвал связиста Миша. Борман прошёлся перед ним, когда он закрыл за собой дверь, взглянул на портрет фюрера на стене. Потом снова повернулся лицом к Мишу.

– Вот что, Рохус! – сказал Борман. – Сегодня вы должны отправить в Берхтесгаден срочную телеграмму.

Встав, Борман с заложенными за спину руками обошёл стол и приблизился к замершему связисту с бланком в руках.

– Я позволю себе, чтобы вы ясно представляли значимость момента, зачитать её: «Ситуация в Берлине становится очень напряжённой. Если Берлин и мы падём, то предавшие нас 23 апреля должны быть уничтожены. Исполните свой долг! Ваша жизнь и ваша честь зависят от этого. Борман».

– Вам всё ясно? – обратился он к Рохусу.

– Да, рейхсляйтер! – ответил связист. – Я могу удалиться?

– Ступайте! И слишком там не медлите с отправкой этой важной для фюрера телеграммы.

Вопрос о Геринге, как посчитал Борман, был улажен. Оставалось теперь завоевать расположение Дёница. Он хотел сделать так, чтобы политическое завещание фюрера в руки гросс-адмирала попало от доверенного человека Бормана. В силу этого он не передал Дёницу важную новость о его новом назначении по рации, хотя мог это сделать легко. Борман снял телефонную трубку, и, дождавшись соединения, произнёс: – С добрым утром, полковник Цандер!

– Доброе утро, рейхсляйтер.

– Вам необходимо срочно прибыть ко мне.

– Отправляюсь немедленно!

– Жду, Вильгельм!

Борман повесил трубку и в задумчивости уставился на телефон. Время колебаний кануло в прошлое, для него наступила пора активных действий.

При звуке шагов Борман поднял голову и увидел перед собой Цандера.

– Вы опасный человек, Вильгельм! – заметил Борман.

– Я?! – Цандер в недоумёнии уставился на Бормана.

– Да, вы! – ответил Борман, вставая со стула с папкой в руках. – Хотя бы ради приличия постучали в дверь, я бы услышал, но дело не в этом. Я вызвал вас в бункер потому, что считаю вас надёжным и преданным мне человеком. Вы много лет прослужили моим личным адъютантом, и только вам в столь ответственное время я доверяю полностью. Остальные предатели утратили моё доверие.

– Хайль Гитлер! – отозвался Цандер. – Рад служить фюреру и рейху!

– Спасибо. – Борман, тронутый таким жестом верности, похлопал Вильгельма по плечу и передал ему тоненькую папку. – Вам представился момент ещё раз доказать свою преданность идеалам национал-социализма. Сегодня же вы должны отбыть в штаб-квартиру гросс-адмирала и лично ему вручить копии документов, что есть в папке. Когда встретитесь с ним, то сразу же прочитайте моё пояснение, а именно: «Дорогой гросс-адмирал! Так как ни одна дивизия не смогла прийти нам на помощь, и наше положение кажется безнадёжным, фюрер продиктовал прошлой ночью прилагаемое политическое завещание. Хайль Гитлер! Ваш Борман».

– Будет выполнено, рейхсляйтер! – Цандер щелкнул каблуками.

– Ступайте! – сказал на прощание Борман.

Но как позже выяснилось, у адъютанта в голове зрели иные планы. Перед отбытием Цандер позвонил Борману:

– Рейхсляйтер?

– Вы ещё не уехали, Вильгельм? Так вот, штандартенфюрер! Я ещё раз приказываю немедленно отправляться в путь. И не испытывайте моё терпение!

– Слушаюсь! – ответил Цандер и положил трубку, подумав: «Вот сволочь! Ради тебя я должен рисковать жизнью и пройти пешком 200 миль? Нет. Я не стану рисковать, я отправляюсь, но в противоположную сторону. Лучше я начну новую жизнь баварского садовника Фридриха-Вильгельма Паустина, чем буду болтаться на виселице, как Вильгельм Цандер».

Гитлер вышел из кабинета в коридор и преодолел отделявшие его метры до кабинета Геббельса. Войдя туда и прикрыв за собой дверь, Гитлер застал за беседой Еву и чету Геббельсов.

– Я только что попрощался с чудесной и отважной женщиной! С фройляйн Райч! – усевшись в кресло и наблюдая на себе взгляды трёх близких людей, стал рассказывать фюрер. – Больше мы не увидимся никогда! Я поручил ей прорваться на северо-восток и, собрав всю имеющуюся у нас авиацию, ударить по русским, таким путём облегчая подход армии Венка к Берлину. Надежда слабая, но имеющая все шансы на маленький успех. Я верю, она долетит до ставки Дёница. Гросс-адмирал обязан арестовать Гиммлера, и если его вина будет доказана, незамедлительно расстрелять.

– Мой фюрер! – заговорил Геббельс, перехватив взгляд Магды, устремлённый на лоб Гитлера. – Русские не люди, а скопище животных. Мы умрём как мужчины, но я предлагаю отвести Еву, Труди, Герду и Магду с детьми в итальянское посольство. Там они будут в полной безопасности, в то время как здесь они рискуют попасть в руки русского десанта.

– Для вашего вывода, доктор, нет никаких оснований. Мы будем отбиваться до последнего солдата! – сказал Гитлер. Он обвёл взглядом стены, как будто там крылись причины, заставляющие его произносить эти слова. – Я стараюсь вернуть бодрость немцам и с этой целью снова довести национальные страсти до точки кипения. Смерть – это честь, которую надо заслужить. Война не признаёт правил морали, я бы хотел, чтобы женщины остались в бункере. Я признаю то, что в бункере они чувствуют себя неуютно, но, по крайней мере, в его стенах они защищены от внешнего воздействия войны, здоровы и невредимы. Не пытайтесь убежать. Кто хочет жить, тот должен бороться, а кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь. По радио я слушал сообщение о смерти Муссолини и Клары, а они ведь итальянцы. Ну вот, судите сами. Где гарантии, Доктор, что макаронники, спасая свои жизни, не выдадут их врагу, как некогда поступили с Бенито? Молчите, а я знаю, почему. Таких гарантий нет и быть не может. Меня редко подводило моё знание людей. И вот почему. Если дуче убил свой же народ, которым он руководил 23 года, то нашим немкам не стоит ждать пощады от русских. В самый неблагоприятный для них момент, когда всё будет кончено, они раскусят ампулу с ядом скорее, чем станут объектом для издевательств со стороны вражеских солдат. И я теперь уже вижу, какой конец нас всех ожидает. Вы, Магда и дети уйдёте из жизни вместе со мной. Так для всех нас будет лучше! Если не произойдёт чуда, мы погибли. Я со своей женой умру. Мне бы хотелось только убедиться, что Лоренц и отбывающий сегодня фон Белов, Цандер прорвались из окружения и доставили моё завещание Дёницу, Шёрнеру и Кессельрингу. Хочу предотвратить возникновение хаоса после моей смерти, но мне искренне жаль тех, кто останется жив и будет с горечью в глазах наблюдать, как капитулирует рейх.

Заканчивая этот разговор и собираясь выйти, Гитлер в тайниках своей души был убеждён в превосходстве собственного мнения.

В полдень Гитлер вызвал к себе фон Белова.

– Господин полковник! – сказал фюрер. – Не желаете ли вы предпринять попытку выбраться из Берлина?

– Мой фюрер! – ответил Белов. В этом вопросе он заподозрил проверку на верность лично Гитлеру. – Сама жизнь обрела последнее убежище в бункере, рядом с вами. Я не строю иллюзий, шансов на успех не вижу!

– В бункере ни у кого нет шансов на успех! – сказал Гитлер в ответ на печальный взгляд Белова. – Даже у меня. Я – заметная фигура! Исчезнуть из него я не смогу! Я являюсь пленником бункера и жду, когда всё закончится. А могло и не начинаться. Я подобен легендарному всаднику, который, узнав, что переехал, не заметив, замёрзшее озеро, умер от ужаса. Если бы предатель Канарис не ввёл меня в заблуждение своими оценками состояния оборонного потенциала Советского Союза, а до начала войны у меня было хотя бы малейшее представление о гигантских силах Красной Армии, я бы никогда не принял решения о нападении. Вот как всё в жизни, Николаус, обернулось! И кому мы обязаны, что здесь мы прячемся? Только герру Сталину! Он является плотью от плоти своего народа. Я давно знал, что за Сталиным стоит еврей. Евреи выкинули действительно гениальный трюк. Этот капиталистический народ, который первым в мире ввёл беззастенчивую эксплуатацию человека человеком, сумел раздразнить человека из народа; они культивируют жажду денег, цинизм, жестокосердие, отвратительный снобизм. Евреи в левом лагере развернули свою низкую демагогию. Они выкурили национальную интеллигенцию из руководства рабочим классом: во-первых, интернациональной ориентировкой; во-вторых, марксистской теорией, объявляющей воровством собственность, как таковую. Еврейский лозунг диктатуры для пролетариата требует устранения пролетариатом нынешней системы господства и создание господства контролируемого еврейством меньшинства, ибо сам пролетариат к господству не способен. Теперь у нас один выход – смерть! Генерал Кребс в разговоре со мной считает самым лучшим, чтобы я выстрелил самому себе в рот. Я согласен с ним, но кто окончит мои страдания, если рана окажется несмертельной? К тому же я не смогу застрелить Еву. Не правда ли, мучительный выбор? Тем не менее фон Белов, я выдам вам пропуск, и вы сегодня же отправитесь в штаб Дёница.

– Слушаюсь, мой фюрер! – ответил Белов.

– Ступайте! – сказал Гитлер. – Но перед отъездом я бы хотел, чтобы вы присутствовали на совещании!

В эту ночь её торжества Еву удивило то, что Гитлер обращается к ней не как к фрау Гитлер, а как и прежде, называет фройляйн Браун. И это после того, как на глазах у всех прошла церемония бракосочетания?! Все в бункере признали её новый статус, но не сам муж. Целых 15 лет она ждала такого обращения к себе, как заслуженную награду за терпение, и вот теперь она опять видит в его глазах безмолвный упрёк, рвущий её душу. Она полагала, что она должна знать, что случилось, что сейчас творится в душе фюрера. Сейчас, она это знала, будет трудно отыскать людей, которые думают и чувствуют как её муж. Придя к нему, Ева застала фюрера на софе. Гитлер сидел, закрыв глаза. Фюрер чутко прислушивался к происходящему наверху. Она понятия не имела, чего он хотел и что собирался делать. В таком спокойствии Адольфа она ощутила что-то нереальное, нечто призрачное. Она тихонько присела рядом с ним и, бережно взяв в свою ладонь его правую руку, спросила:

– Ты веришь в Господа, Ади? Ты раньше верил, пока не началась эта война. Сохранилась ли эта вера в тебе теперь? Это ведь несправедливо, ты знаешь, если после свадьбы нас разъединит смерть.

Гитлер, словно очнувшись, обратил свой взор на Еву и горько ответил:

– Это Господь не верит в меня, Ева, но продолжает творить на Земле историю. Учиться истории означает уметь искать и находить факторы и силы, обусловившие те или другие события, которые мы потом должны были признать историческими событиями. А они таковы. Я родился в эпоху лавочников и государственных чиновников. В детстве я играл в рыцарей на луговых травах у развалин замка на окраине Браунау, стараясь быть вожаком среди мальчиков. Мои мать и отец не были богатыми людьми, но в нашем доме достаток присутствовал. Моя мать, конечно, проигрывала дамам-интеллектуалкам, но она жила ради мужа и детей. В обществе таких образованных женщин Кларе пришлось бы нелегко, но она, Ева, подарила немецкому народу великого сына. Мой отец был настоящим тираном. Он много пил и ел, разгульно веселился. Он мог ударить и жену, и меня, таким способом утверждая свою власть хозяина семьи. И я, испытав на себе его побои, вырос в убеждении, что власть зачастую приходится утверждать силой. Я уехал из Австрии по политическим соображениям и весной 1912 года окончательно поселился в Мюнхене. Да, да, Ева! В год, когда ты только появилась на свет. Сам город стал так мне близок, как будто я родился там. Да и мои занятия по архитектуре повлияли на моё решение остаться в Баварии. Кто не знает Мюнхена, тот не знает Германии, – задумчиво изрёк фюрер, – и не имеет никакого понятия о немецком искусстве. Эти годы жизни в Мюнхене до начала Первой мировой войны были для меня самым счастливым временем моей жизни. Но пришло время, и я занял своё место на фронте. Ужасы повседневных битв очень скоро вытеснили романтику первых дней юношеского энтузиазма. Смерть бродила очень близко от нас, но голос долга брал верх. Молодой доброволец, не имеющий германского подданства, превратился в старого закалённого солдата. В ночь с 13 на 14 октября 1918 года на южном участке ипрского фронта я вместе со своими боевыми товарищами вдохнул боевых газов, что против нас применили англичане. Глаза мои всю ночь разрывались от боли, а потом превратились в горящие угли. Я перестал видеть, пока не излечился от временной слепоты в госпитале. Пока я был прикован к постели, ко мне пришла мысль, что я освобожу Германию, что именно я, и не кто иной, я сделаю её великой. Я сразу же осознал, что это возможно реализовать. Человек, который получил от Неба дар действовать, способен управлять. Вопреки собственной воле я стал политиком. Политика для меня была лишь средством для достижения цели. Некоторые полагают, что мне будет тяжело, если я однажды прекращу заниматься своей нынешней деятельностью. Нет, Ева! Это будет прекраснейшим днём в моей жизни, когда я отойду от политики и избавлюсь от забот, мучений и неприятностей. В конечном счёте, всё находится в руках самого человека, даже если религиозная потребность глубоко заложена в его душе. Мои чувства христианина указывают мне на моего Спасителя, как на борца. Они приводят меня к человеку, который однажды, в одиночестве, окружённый лишь несколькими последователями, увидел в этих евреях их настоящую сущность и призвал людей бороться против них и который был величайший не как мученик, а как воин. Честно говоря, я не могу представить себе, Ева, небеса как место, куда необходимо стремиться попасть. Туда, как учит нас матушка церковь, попадут лишь те, кто никак себя не проявил в жизни. Или возьми другой распространённый миф. Священники уверяют нас, что на небеса попадает лишь тот, у кого меньше всего грехов на совести. Хотя количество грехов с возрастом увеличивается, никто из духовных лиц не только не выражает готовности уже в молодые годы уйти из жизни, но даже шестидесятилетние кардиналы стремятся как можно дольше продлить своё пребывание на этой земле. Выходит, Ева, что всё это католическое вероучение есть не что иное, как невероятная смесь ханжества и гешефта в сочетании с использованием приверженности человека своим застарелым привычкам.

– А как же быть с верой в вечную жизнь, Ади? – спросила Ева.

– Вера в вечную жизнь имеет под собой определённые основания, – ответил фюрер. – Ум и душа возвращаются в общее хранилище, как и тело. Мы ляжем удобрениями в почву, на которой появится новая жизнь. Если и есть Бог, Ева, он даёт не только жизнь, но и способность познания. И если я с помощью данного мне Богом разума регулирую свою жизнь, то могу ошибаться, но не солгу. Переселение тел в загробный мир невозможно хотя бы потому, что каждый, кто был бы вынужден взирать сверху на нас, испытывал бы страшные муки: он просто бесился бы от ярости, видя те ошибки, которые непрерывно совершают люди.

Пытаясь успокоиться, Ева поднесла руку к пульсирующей жилке на шее, потом развела пальцы, любуясь новым обручальным кольцом. Ей не хватает времени для того, чтобы выгравировать на нём свои инициалы и дату.

– Это не очень больно уходить на тот свет, Ади? – спросила Ева.

– Нет! – ответил он. Некогда всемогущий фюрер был уверен в том, что говорил. – В этой войне я потерпел неудачу потому, дорогая, что моё ближайшее окружение недостаточно старалось. На войне люди обычно погибают, увы, с судьбой не поспоришь! Нас не должно касаться то, что будет происходить с другими людьми после нашего самоубийства. Руины Берлина, если Германия падёт, разбудят у наших потомков воображение и заставят их восхищаться величием предков.

– Мне не страшно будет раскусить ампулу или выстрелить себе в висок из револьвера. – Слова показной женской храбрости так и лились из её уст. – Правда, Ади?

– Один раз ты уже это делала, дорогая! – Гитлер усмехнулся себе под нос. По её глазам он наблюдал, что в любую секунду Ева легко могла превратить свою женственность в жертвенность, и Адольфу этот её волевой поступок нравился. – Вторая попытка будет успешной, и мы её предпримем вдвоём, возможно, даже в этой комнате. Вообще, дорогая, я решил застрелиться после того, как ты примешь яд. Тебе нужно только надкусить стеклянную ампулу, а глотать не обязательно. Если суждено умереть, то лучше так. На случай самоубийства я подготовил два пистолета. Я опасаюсь, Ева, что первый выстрел не оборвёт мою жизнь, да и пистолет может отказать.

– Пусть будет так, как ты и я решили! Я никогда не оставлю тебя! Мы уйдём на тот свет вместе! – заключила Ева. – Твой пистолет не даст осечку, а мой яд поможет мне последовать за тобой! – Её разум решил умереть, но молодое и сильное тело хотело жить. Она вдруг поняла, что наложить на себя руки она не сможет. Однако ей было решить легче, чем это сделать на самом деле. Борясь с самой собой, Ева поцеловала фюрера в щёку в тот миг, когда Гитлер закрыл глаза, и удалилась к себе.

Скрытый от глаз врага отход из здания гестапо, где шла ожесточённая стрельба, по подземному переходу в подземный госпиталь для команды гестаповцев завершился без потерь. Они, как и замышляли, через систему туннелей, что располагалась в районе парка Тиргартен, добрались до бункера и оказались там. Четверо санитаров-эсэсовцев, осторожно положив на землю две носилки, с уставшими лицами повернулись к Мюллеру, но тот, проигнорировав их ожидания, обратился к Стрелитцу с вопросом: «Она жива?» Оскар, уловив в голосе патрона жгучее любопытство, бросил мимолётный взгляд на носилки, что были накрыты двумя простынями, и в ответ едва кивнул головой.

– Вы справились с поставленной задачей, Стрелитц! – стал говорить Мюллер. – Он мёртв, она пока жива, но тоже скоро отправится за ним вслед. Мы не виноваты, что они стали нам не нужны, но ты и я знаем, что благодаря утрате ими своих жизней фюрер сохранит себя для последующих поколений.

– Что прикажете делать с телами, группенфюрер? – задал вопрос Оскар.

– Определите трупы в морг профессора Хаазе! – ответил Мюллер. – Они бесценны для нас, Стрелитц, всегда помните об этом, если, конечно, хотите остаться в живых.

Обернувшись к санитарам, Стрелитц произнёс команду:

– Слышали? Немедленно выполняйте!

Дождавшись, пока те, взяв в руки носилки, скрылись из виду, Стрелитц не преминул обратиться к Мюллеру с вопросом:

– Что теперь, группенфюрер?

– Теперь? – уловив в позе Оскара признаки, указывающие, что тот немного растерялся, Мюллер поднял бровь. – А что теперь? Теперь, Оскар, в кирхе мы были одни, а при власти стали другими. Свои колебания, будь так добр, отбрось в сторону. В наши непростые времена это непозволительно, тем более офицеру гестапо. Не думай, а выполняй то, что я тебе говорю. Здесь, за метровыми стенами бункера, фюрер гарантирует нам безопасность. Спросишь «почему?». Да потому, Оскар, что для врага бункер, – самое засекреченное место на земле. Если рядом Гитлер, дружок, ничего не случится. Он не оставит нас, а укажет, как нам жить дальше. Надо иметь в себе мужество проявить себя не только в бою, но и выжигать предателей среди нас. Случай с Фегеляйном – тому свежий пример, и он, несмотря на близость к фюреру, получил по заслугам. Его расстрел, увы, ничего не изменил. И в бункере полно изменников и пораженцев, готовых за спасение своей жизни забыть все клятвы, что в лучшие для рейха дни они давали фюреру. Они переодеваются в гражданскую одежду и разбегаются. Вы ещё не понимаете, Оскар, на что бывают способны люди. Каждый по-своему, конечно. Эх, Оскар! Несмотря на службу в СС вы так и не научились заглядывать в глубины человеческой души. Предатели забыли, что спасение рядовых членов партии, даже руководящего звена, минуя фюрера, есть государственная измена. И всё же несмотря на это главным нашим козырем остаётся боевой настрой и бодрость духа, иначе – смерть. С этого момента твоей задачей становится контроль действий санитаров. Неусыпно следи, чтобы в суматохе, что наблюдается сейчас в лазарете, когда сюда поступает поток раненых солдат, они не перепутали носилки. И вместо доставленных нами сегодня в бункер «консервов», они в необходимое время не забрали чужих.

– Слушаюсь, группенфюрер!

– Иди!

Похлопав по плечу офицера, собиравшегося выполнить приказ, Мюллер оставил его, а сам стал держать путь среди лабиринтов подземного госпиталя. По мере своего продвижения Мюллер на всех раскладушках и временных нарах замечал раненых. Весь коридор, где едва замечался узкий проход, был забит солдатами, беженцами и ранеными под завязку. В глазах читался испуг, они вели себя как взрослые дети, но война не пощадила никого. Мюллер не ошибся, когда очутился перед знакомой дверью, что была раскрыта настежь. Воздух палаты пропах табачным дымом, как он замечал, на операционном столе стояла канистра со шнапсом, и компания врачей, желая на время отрешиться от постылой действительности, не стесняясь присутствия Мюллера, продолжала беспечно опрокидывать стопку за стопкой, не зная, что с ними будет в грядущем дне. Мюллер предпочёл не вмешиваться, а повернувшись к ним спиной, бесшумно отошёл в ту сторону, где слышался слабый стон. Вот он наконец увидел и солдата в кровати. Он был одним из многих, кто был здесь, но неизвестно почему, Мюллер выбрал для разговора, пока отсутствовала Кэт, именно его.

– Вы француз?

– Да! – приподнявшись на локте, удивлённый солдат ответил на вопрос Мюллера. – Я служу добровольцем во французском штурмовом батальоне. С начала апреля меня перебросили на оборону Берлина. Слава богу, город ещё держится.

– Он будет держаться, пока на свете есть хотя бы один храбрец, такой, как ты, – национальность роли не играет. Истинный потомок великого Наполеона, – присев на край кровати, высказал своё мнение Мюллер и встретил одобрение во взгляде солдата. Они понимали друг друга. Мюллер вопросом продолжил разговор: – Где ты получил ранение?

– Меня привезли сюда прошлой ночью, – стал рассказывать солдат. Ему импонировало, что в лице Мюллера он нашёл внимательного слушателя. – Моё имя Эжен. Моей родиной является Франция, но сердцем я предан рейху и фюреру. Всё то время, что я нахожусь тут, происходят тяжелейшие бои с русскими. Я и мои товарищи проливали кровь, надеясь удержать русских Иванов, но неудачи преследуют нас повсюду. В здании, где вёлся бой, опасно дрожали стены, штукатурка падала нам на голову, а через отверстия окон и отдушин нас осыпало землёй и щебёнкой. Мы погружались в пыльную темноту, и мне становилось страшно. Возникали проблемы и с провиантом. Мы ели то, что находили, когда находили и когда могли. Нам не хватало воды даже для бритья. Мы отчаивались от тягот войны, но мы не бросали оружия и не сдавались в плен. Каждый из нас, горько об этом говорить, понимал, что такая адская жизнь не должна продолжаться вечно, когда-то всё это закончится, и мы вернёмся в свои семьи. Лично для меня проблема будущего уже не встаёт. Жизнь солдата, как водится, полна зигзагов. Были короткие передышки, но очень редкие, и против нас, о боже, в который раз, начиналась новая танковая атака.

– Как, на твой взгляд, воюют русские?

– То, что я увидел, потрясло и ошеломило меня. Они дерутся, умирают, кромсают наших парней на куски, но двигаются вперёд! – Эжен хорошо знал, о чём говорил. – Полягут горой трупов, но возьмут своё. Красные дьяволы! Ничто их не берёт! Вчера я заметил, что машин у них стало меньше, они шли на большом расстоянии друг от друга. Помню, один смельчак из фаустпатрона подбил два русских танка, но пуля вражеского снайпера отняла у него жизнь. Потом вроде бы они отступили, но затем открыли огонь по нашему зданию. Что там началось! О, это было ужасно! Своими глазами я видел, как выстрелил русский танк. Снаряд ударил в потолок, перекрытия обрушились, помещение полуподвала, где мы держали оборону, наполнилось такой густой пылью, что мы чуть не задохнулись. Наши глаза не видели дальше чем на полметра перед собой, за нашими спинами потолок падал кусками, и многие из нас были ранены обломками. Я испытал ужас, заметив в углу, где была проделана бойница, открывшуюся зияющую дыру как раз на уровне прямого огня танкового орудия. Я было отвлёкся, собравшись с мыслью предупредить сослуживцев, – что было дальше, я не помню. Очнулся в этом госпитале, где мне заботливыми руками сделала перевязку вот эта сестра! – Эжен глазами указал на дверь. Мюллер полуобернулся и послал вежливую улыбку вошедшей медсестре. В палате была Катрин Хойзерман.

– Добрый день, герр Мюллер!

– Здравствуйте, милая Кэт! – произнёс Мюллер – Как ваше драгоценное здоровье? Уже освоились с ролью сестры милосердия? Интересно?

– Как видите, герр Мюллер, солдаты нуждаются в уходе, заботе и внимании, – улыбнувшись, сказала Хойзерман. – Им больше нас, женщин, на фронте достаётся. Моя работа в том и состоит, чтобы облегчить мужские страдания, тяготы службы и тревоги. Эжен плохо переносит боль и сейчас, как видите, робеет перед перевязкой.

– Сестра Кэтхен права! – подал свой голос Эжен. – Это так, но тем не менее здесь я чувствую себя как дома. Уход за больными поставлен тут что надо. И в этом есть немалая заслуга Кэт. Спасибо ей, но я не могу лежать в госпитале, зная, что мои фронтовые товарищи остаются в том здании слепыми, задыхающимися, при этом не имея возможности сделать ни шагу без приказа. Они рискуют каждый день. У всех, поверьте, присутствует ощущение разбитости и огромной усталости, но служба есть служба. Наверное, нам надо забыть об этом, сначала нужно выиграть войну.

– Вы храбрый солдат, Эжен! – выслушав рассказ, похвалил Мюллер. – Оставайся и дальше в строю! Вот посмотрите! Когда всё уляжется, а на улицах Берлина стихнут бои, и сам город восстановится из руин, фюрер не забудет оказанных ему вами услуг, а таких верных и крепких парней достойно вознаградит за храбрость и преданность. Как говорил наш фюрер, надо воевать по зову сердца, а остальное приложится.

С этими словами встав с места, Мюллер, на прощание пожав руку Эжену и Кэт, покинул лазарет, подумав про себя: «Завтра ты, Эжен, пойдёшь в последний бой, и я это знаю, обретёшь судьбу пушечного мяса». Ему предстояла встреча с фюрером.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Вейдлинг, югендфюрер Аксман, фон Белов, адмирал Фосс, Хавель, Монке, Раттенхубер, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

– Мой фюрер! – стал докладывать Кребс. Лицо генерала было покрыто шрамами, полученными во время авианалёта в марте. – Весь комплекс зданий Имперской канцелярии, рейхстаг, Тиргартен ещё удерживаются верными вам войсками. Мы продолжаем сражаться с необычайным упорством. У нас есть пушки, жерла которых направлены на север – на площадь перед рейхстагом, на юг – на площадь перед гестапо, на восток – на Бранденбургские ворота, и на запад – в районе Зоосада. Как вам известно, за зоосадом находится зелёный массив парка Тиргартен. Он обнесён двухметровым железобетонным забором. В самом парке возвышаются железобетонные бункера; каменные здания нами были заранее подготовлены к обороне. Все улицы, ведущие к зоосаду, перекрыты баррикадами, которые противник продолжает простреливать артиллерийско-пулемётным огнём. Из окон, с чердаков, из подвалов раздаются автоматные очереди, солдаты сражаются, потому что знают, что фюрер находится с ними в одном городе.

– Сколько человек насчитывает гарнизон сада? – поинтересовался Гитлер.

– До пяти тысяч человек, мой фюрер! – дал ответ Кребс, продолжив далее: – Город с утра накрыт серо-бурым туманом. Мы освещаем площадь, где расположен рейхстаг, чтобы обстреливать посольство Швейцарии, где сейчас находятся русские. Они ведут отсечный огонь перед зданием МВД и Кроль-оперой. На улице Альт-Моабитштрассе, у Лертерского вокзала, на Инвалиденштрассе, там, где тыл русских, мы ведём ожесточённую борьбу. На юге ось Вильгельмштрассе удерживается французами у Путкаммерштрассе. В три часа дня мы потеряли здание гестапо, а также берлинскую ратушу. Наши солдаты, мой фюрер, ведут бои за здание МВД.

– В шесть этажей из красного задымлённого кирпича. «Дом Гиммлера» расположен наискосок от рейхстага. – При упоминании фамилии предателя Гитлер горько усмехнулся. – Если вы потеряете его, то для русских оно станет исходной позицией для штурма рейхстага. Мне было бы интересно знать, генерал, что вы сделали для того, чтобы этого не случилось?

– Мой фюрер! – сказал Кребс. – Нижний и полуподвальный этажи этого здания состоят из стен толщиной до двух метров. Они усилены земляными насыпями. Все окна засыпаны кирпичом и превращены в амбразуры для пулемётов и автоматов. В дверях защитники Берлина устроили проёмы для орудий, которые прямой наводкой бьют по мосту Мольтке, держат под обстрелом обе набережные реки Шпрее, и тылы Красной Армии. К этому часу, мой фюрер, русские батальоны заняли большую часть здания, то есть северо-восточную часть, и захватили несколько комнат первого этажа. Бои идут на ближних подступах к рейхстагу. Парк Тиргартен весь завален обуглившимися стволами деревьев, загромождён разбитыми автомашинами, изрезан траншеями, а также покрыт многочисленными воронками от авиабомб и снарядов. В 200 метрах северо-западнее и юго-западнее рейхстага, мой фюрер, проходят траншеи с пулемётными площадками и ходами сообщений, соединявшими траншеи с подвалом здания. Западнее рейхстага перед траншеями проходит противотанковый ров, в который вчера мы пустили воду. В этом районе мы высадили авиадесант – батальон морской пехоты. Рейхстаг, мой фюрер, обороняют отборные части СС. Наши солдаты сражаются за каждый этаж, за каждую лестницу и подъезд.

– Ничего больше не хочу слышать об этой организации! – вцепившись в подлокотник кресла, зло проговорил Гитлер. – На днях, в лице Гиммлера, они уже показали себя во всей красе. Ну что ж, господа! – констатировал очевидное Гитлер. – За всё время обороны Берлина, – и вы, господа, этому свидетели, – генерал Кребс так и не сообщил нам ничего вдохновляющего. Как я понимаю, Восточный и Западный фронты разгромлены. Три четверти Большого Берлина окружены войсками Красной Армии. Русские снайперы, как мне доложили, стреляют по Имперской канцелярии с крыши отеля «Кайзергоф» и министерства пропаганды, а от прямого попадания сегодня сгорел мой личный гараж вместе с находившимися там автомашинами. Не пришла ли вам пора сдаваться? Мои приказы не всегда выполнялись безоговорочно, я не могу больше это терпеть, жизнь опротивела мне. И я как солдат паду перед дверью канцелярии.

– Ни я, ни моя семья не переживём фюрера! – фанатично произнёс Геббельс. – Конечно, мой фюрер, совершенно верно! Коммунисты должны быть остановлены и времени для философствования нет. Если падёт национал-социалистское государство, тогда не будет существовать фамилия Геббельс.

– Но, мой фюрер! – произнёс растерянный Кребс. – Доктор Геббельс! Мы ещё боеспособны и будем драться за вас до последнего. Сегодня группа Монке отбила две атаки и понесла большие потери. Есть и неплохие новости, мой фюрер! Вчера Хайнрици был сменён во главе группы армий «Висла» Куртом Штудентом.

– А что англо-американцы? – задал вопрос Гитлер.

– Войска союзников находятся в 30 километрах от Мюнхена, – сказал Кребс.

– Прекрасно, генерал! – ткнув пальцем в его сторону, произнёс Гитлер. – Вот к чему привели ваши доклады! Колыбель нашего движения скоро окажется в руках врагов.

– Вы правы, мой фюрер! – Кребсу ничего другого не оставалось, как согласиться с этим мнением. – Они взяли Мюнхен в клещи, охватив город с двух сторон. Американские войска в Тироле вышли на итальянскую границу. В Италии они взяли города Брешиа, Бергамо, Геную и вошли в Милан.

– Вот для нас и наступает военная катастрофа! – в установившейся тишине произнёс сокрушённый Гитлер. Он говорил то, что представлялось ему очевидным. – Американцы? Американцы похожи на свиней, живущих в выложенном плиткой хлеву. Но потери, господа, не бывают слишком большими! Они сеют семена будущего величия. Потом он обратился к руководителю «Цитадели»: – Сколько вы ещё можете продержаться, Монке?

– Два-три дня, мой фюрер! – ответил генерал.

– Время, достаточное для того, чтобы я пустил себе пулю в лоб! – обречённо произнёс Гитлер. – Попомните мои слова, я не шучу, – англо-американский капитализм устроит побеждённым немцам высокий стандарт жизни под названием «кладбище». – На лицах присутствующих он прочитал выражение испуга.

– Не беспокойтесь, мой фюрер! – попытался беспристрастно говорить Монке. – У нас в случае экстремальной ситуации идеально отлажен механизм подготовки к бою.

– Мы спасём вас, мой фюрер! – выдвинувшись вперёд, фанатично произнёс Аксман – Если кто-то мёртв, то сопротивляться уже не может. Слава богу, мы ещё живы. Мой фюрер! Мы окружим вас охраной гитлерюгенда. Дайте нам приказ! Мы спасём вас для немцев.

– Фюрер ценит вашу преданность, Артур! – сказал Борман за фюрера. – Но в этом прорыве он не видит смысла. Я бы на вашем месте, господин Аксман, предложил фюреру иное решение – пусть кто может, пробивается и поторопит армию Венка идти нам на выручку.

– Что на это скажет командующий обороной Берлина? – с этим вопросом Гитлер обратился к Вейдлингу.

– Мой фюрер! – стал отвечать генерал. – Нет никакой возможности продолжать сопротивление. Все надежды на снабжение с воздуха рухнули. Доставлено 6 тонн грузов, в том числе 8—10 фаустпатронов, 15–20 зарядов для артиллерии и небольшое количество медикаментов.

– Я вынужден согласиться с вашим мнением, генерал! – будучи предельно раздражённым по причине усталости, встал и сказал Гитлер. – Но отчаиваться – удел трусов. Больдт и двое молодых офицера вырвутся из Берлина, доберутся до генерала Венка, подробно обрисуют ему здешнюю ситуацию, – как в городе, так и в Имперской канцелярии, – и убедят его в необходимости поспешить нам на помощь. Если они попросят его поторопиться, то мы будем спасены. В противном случае, господа, будет слишком поздно. Несколько часов назад я отдал специальное распоряжение о переброске самолётами боеприпасов. И ещё одна приятная для вас новость, господа! Если завтра положение с доставкой воздушным путём боеприпасов и продовольствия не улучшится, я даю санкцию на оставление Берлина и попытку прорыва из окружения. Все препятствия надо сломать, о капитуляции не может быть и речи.

Гитлер пришёл в свой кабинет и, к своему удивлению, обнаружил, что там находится Мюллер. Фюрер рад был видеть его, но это совещание порядком взвинтило его нервы, что он был сейчас не в лучшем настроении.

– Добрый день, мой фюрер! – вставая со стула, с улыбкой произнёс Мюллер. Он всегда поражался тому, как фюрер умеет держаться при людях. Достойно, как и подобает великому человеку.

– Если он добрый, то здравствуй, Генрих! – подойдя ближе, поприветствовал рукопожатием Гитлер.

– Как прошло это совещание?

Гитлер понял, чем был вызван вопрос Мюллера, и спокойным голосом ответил:

– Как всегда! С момента моего приезда в Берлин в январе этого суматошного года! Я полагал, что немцы не позволят русским ворваться в пределы рейха, но Сталин сделал то, чего до него не сделал ни один русский государь, – он, как нож в масло, глубоко проник сюда. С каждым новым днём эта истина предстаёт перед моим внутренним взором во всей своей омерзительности. Что и говорить, Генрих! Война эта была борьбой генсека и фюрера. И её выиграл не я, а Сталин. Я навсегда, Генрих, запомню ту обидную для себя истину, что изгнан им из Европы. Наши генералы разучились воевать так, как это сейчас делают генералы Сталина; они проявляют неспособность, бездеятельность, чуть ли не предательство. Я – жертва своих генералов. У них нет той народной закваски, что имеется в сталинских генералах. А посмотрите на наших солдат! В отличие от русских, они неохотно сражаются, а при удобном случае целыми полками предпочитают сдаться в плен, чем умирать, как древнегерманские герои. И они хотели быть колонистами на Востоке? Получить клочок славянской земли? Которую не завоевали и не удержали? Безвольные ничтожества.

– Я это вам предсказывал, мой фюрер! – напомнил Мюллер – Мою идею с двойником вы восприняли как забавную шутку, ну вот она из шутки превратилась в спасительную для вас реальность.

– Он мёртв?

– Да, мой фюрер! – ответил утвердительно Мюллер. Начальнику гестапо давно было известно, что Гитлер хорошо относился лишь к мёртвым.

– А женщина?

– Жива! Мои врачи накачали её наркотиками, в таком трансе, мой фюрер, она плохо соображает, что творится вокруг неё.

– Меня угнетает только одна мучительная мысль: не опоздаем ли мы? Все эти годы власти я сам себе не принадлежал. Моим именем в рейхе пользовались все, кому не лень. Как фюрер я до конца выполнил свой долг, теперь я прислушаюсь к голосу инстинкта самосохранения, как тогда, когда завяз в непролазной грязи на фронтах Соммы.

– В эти кошмарные дни для нас главным является умение выжить и при этом исчезнуть так, чтобы и следа не осталось, – сказал Мюллер. – На войне хитрость – не менее важное условие успеха, чем храбрость на поле боя. Ему подчинена вся наша жизнь. У меня всегда найдутся идеи для достижения ваших целей. Мы, мой фюрер, выживем, как сумеем.

– Но как мне покинуть бункер, Генрих? – спросил фюрер, начиная в шагах проявлять своё беспокойство – Меня здесь знают все. Я постоянно притягиваю к себе пристальные взоры.

– Эта проблема разрешима, мой фюрер! – стал успокаивать Мюллер. – Я многое могу прочесть по лицу и движениям людей, мой фюрер. Сейчас, за редким исключением, прошу прощения за резкие слова, всем наплевать на приказы. В бункере все курят, хотя каждый знает, что вы на дух не переносите табачного дыма. Нам выгодно, чтобы такое брожение продолжалось и впредь. Недостатки людей нам нужно обратить себе на пользу. Ваш уход из бункера можно облегчить и тем, чтобы с вашего согласия были распечатаны запасники, а в глотки здешних обитателей широкой рекой полились вина, коньяки, ликёры и шампанское. Пьяный человек плохо соображает, что вокруг него на самом деле происходит, а гул боёв над нами отвлечёт их от вас, и вы благополучно исчезнете. Я всё продумал, мой фюрер! Пусть пьют, пьют на свою погибель. Сама судьба направит их или в русский плен, или поражение вынудит свести счёты с жизнью. Одно из двух, третьему не бывать. Ожидание расправы в плену часто превращается в океан страданий, и не каждый из них, попади он к русским, захочет их испытать. Так в вашем лице расправится с ними история. Они это заслужили. Предупредите обслуживающий персонал, чтобы в эту ночь они не ложились спать. Для подстраховки нашей операции пусть Гюнше от вашего имени прикажет эсэсовцам покинуть посты, помещение для отдыха охраны и удалиться из бункера. При этом, мой фюрер, однако, потребуйте от него соблюдения нашей общей тайны. Прикажите снять часовых с запасного выхода и поставьте туда одного человека; вмените ему в обязанность никого не впускать в бункер. Так мы избавим себя от лишних свидетелей. Мы обязательно уйдём, мой фюрер, о нас и не вспомнят, если мы сделаем так, чтобы они, будучи сами обмануты, обманули и врага.

– Каким образом, Генрих? – поинтересовался фюрер.

– Очень просто! Нужно распространить среди них предупреждение о том, что если они попадут в руки русских, то скажут им, что лично видели, как тела Гитлера и Евы сгорели в пламени костра в саду рейхсканцелярии. Секретные службы русских, и это надо признать, мой фюрер, хорошо функционируют, но даже им будет не по зубам план, согласно которому события здесь после сдачи Берлина русским примут иной оборот.

Гитлер остановился, посмотрел на Мюллера и сказал:

– Ну, хорошо, Генрих, делай как знаешь. Будем надеяться, что нам повезёт.

– Если мир что и поймёт, то промолчит, – ответил Мюллер. – То, что будет – будет потом, когда мы окажемся далеко от бункера.

– Меня перестал интересовать мир, Генрих! – вздохнув, произнёс Гитлер. – Пусть катится к чёртовой матери! Когда намечен наш вылет?

– На рассвете первого мая, мой фюрер!

– Правильно! – улыбнулся Гитлер. – Что не закончилось, то неизбежно имеет продолжение. Мне трудно ожидать чего-то другого. Я один из самых непреклонных людей Германии за целые столетия, имеющий высокий авторитет, чем какой-либо иной лидер. Я верю в свой успех, я верю в него безоговорочно. Пока генерал Кребс будет уламывать русских, а те, конечно, не согласятся с его предложениями, но пойдут на перемирие, а это влечёт за собой прекращение огня везде, то я должен буду воспользоваться часами затишья. Они мой единственный шанс! Это, Генрих, как раз будет тот момент, что мне нужен.

– Великолепный план, мой фюрер! – одобрительно произнёс Мюллер. – Спешу вам сообщить, что пилот находится в бункере! Он в полной форме и сядет за штурвал самолёта тогда, когда вы прикажете!

– Он надёжный человек, Генрих?

– Да, мой фюрер! В противном случае он был бы уничтожен!

– Вы так бы не действовали, если бы чего-то опасались. Я верю, Мюллер, что судьба предоставит мне удобный случай, и он твоими стараниями превратится в неизбежное спасение. Идея борьбы, Генрих, так же стара, как сама жизнь, ибо жизнь сохраняет только тот, кто растаптывает чужую жизнь. В борьбе выигрывает ловкий, а неловкий, слабый проигрывает. Ложь и обман и есть моё настоящее оружие в борьбе. И то, что я существую, и есть важнейший фактор современной нам эпохи.

– Спасибо за доверие, мой фюрер! – с этими словами надев фуражку и направляясь к выходу, сказал Мюллер. Он эту операцию обставит так, что на него не падёт и тень подозрения. – Какой бы цели ни достиг человек в этой жизни, он достигает её благодаря своей жестокости. Я нахожусь рядом с вами не один год. Гестапо, мой фюрер, никогда вас не подводило. Не подведёт и в этот раз!

Но фюрера не оставили в покое, даже тогда, когда его покинул Мюллер. Буквально через минуту, едва наступила тишина, его навестил личный пилот Баур.

– Мой фюрер! – сделав надменно-самоуверенное лицо, сказал пилот, как только оказался возле кресла, где сидел Гитлер. – Бомбардировщик «юнкерс» способен пролететь 10 тысяч километров. Я могу вывезти вас на Ближний Восток или в Латинскую Америку.

– Нет, Ганс! – состроив на лице мину сожаления, ответил Гитлер. – Если я покину Берлин, то он пропал. Русские в любой момент могут начать обстрел бункера химическими снарядами. И даже я, фюрер, не могу доверяться нашим герметичным тамбурам. Раньше для своего спасения я, Ганс, видел две возможности – Оберзальцберг и Фленсбург. Но через две недели там будет такая же ситуация, какая сейчас имеется в Берлине. Меня стали часто посещать видения счастливых картин прошлого. Никуда отсюда я не полечу! Нужно иметь мужество отвечать за последствия. Я кончаю здесь и буду нести вечную вахту. Умирать тоже нужно достойно, а не скрываться и в итоге быть пойманным. Я знаю, завтра миллионы людей будут меня проклинать. Ну что ж, такова судьба. За верность мне я дарю вам портрет Фридриха Великого кисти Антона Графа. Существует много картин, имеющих большую стоимость, но эта – моя любимая, она имеет немалую историческую ценность. Я владел многими шедеврами в своей жизни, и некоторыми куда более редкими, чем этот, размером 60 на 40 сантиметров, который обошёлся мне в 34 тысячи марок в 1934 году. Я знаю, что вы частенько ворчали из-за этих эстампов. Помните, что при каждом путешествии, даже однодневном, эта гравюра должна была сопровождать меня. Мне уже давно доложили, что вас это раздражало. Вы знаете, Ганс, я непризнанный художник, и мне хотелось бы умереть с сознанием, что картина останется у будущих поколений.

– Благодарю, мой фюрер! – сказал Баур. – Я передам картину в галерею или в музей.

– Я не это имел в виду, Ганс, – сказал Гитлер. – Картина предназначена лично вам.

– Я позабочусь о ней, мой фюрер! – заверил пилот.

– Вот и славненько! – улыбнулся Гитлер. – Линге завтра вынет портрет из рамы и передаст в ваши руки. Из моих ординарцев он является самым одарённым, он далеко, Ганс, опережает других. Он начитан, правда, многие этому не верят. Линге – хороший парень, но не слишком интеллигентен и многое забывает. О вас, Баур, он не забудет. Всё хорошо, Баур. Я вверяю вам ещё две миссии. Я поручаю вам ответственность за кремацию тела моей жены и моего. Кроме того, я назначил адмирала Дёница своим преемником. Борман получил несколько миссий, которые я вверил ему, чтобы он передал их Дёницу. Постарайтесь выбраться отсюда. Очень важно, чтобы Борман смог добраться до Дёница. Баур, есть множество вещей, которых вы не знаете, вы узнаете много такого, что вас удивит. Вы свободны!

Баур, понурив голову, удалился. Откуда лётчику в тот день было дано предугадать, что Гитлер преднамеренно оставлял его заложником плена в бункере, чтобы он «честно» признался русским дознавателям в том событии, что фюрер мёртв.

– Различные спецподразделения и части фольксштурма, опираясь на заранее подготовленные сооружения, широко используя для борьбы с нашими танками противотанковые средства ближнего боя и зенитную артиллерию, продолжают оказывать на улицах Берлина упорное сопротивление наступлению наших войск. – Генерал Антонов озвучивал перед Сталиным свой доклад. Вождь не перебивал, внимательно слушая докладчика. В кремлёвском кабинете было светло, так как именно сегодня в столице была отменена светомаскировка. – Главные силы 1-го Белорусского фронта и часть сил 1-го Украинского фронта в течение этого дня ведут наступательные бои с целью уничтожения окружённых в Берлине войск врага, – говорил Антонов. В бою впереди наших танков двигается группа пехоты, которая своим огнём прочёсывает выходящие на улицу дома и прикрывает танки от ближнего противотанкового огня. Танки и самоходные артиллерийские установки вслед за пехотой своим огнём с хода или с места уничтожают огневые точки противника, мешающие нашему продвижению вперёд. На Потсдамском мосту нашими танкистами был испытан приём, достойный упоминания. Они прикрепили на задней броне танков обугленные канистры и промоченные соляркой тряпки, а затем вывели свои боевые машины к мосту и подожгли эти тряпки. Немцы, было открывшие по ним прицельный огонь, решили, что с ними покончено, но наши танкисты рванулись вперёд. Пока немцы осознавали, что произошло, танкисты сумели пересечь мост и ворваться в расположение обороны противника. Правофланговые соединения 1-го Белорусского фронта развивали наступление в западном направлении, обеспечивая операцию по ликвидации берлинской группировки немцев и выходу наших войск на реку Эльба.

– Это хорошо, товарищ Антонов, что действия обоих фронтов перенесены в центр Берлина, – сказал Сталин, пальцем указывая на карту. – Так мы быстрее добьём врага. Гитлер покрыл Германию позором и руинами, но немцы скоро проснутся, в этом мы им поможем. Новая разграничительная линия до Мариендорф остаётся прежней, далее идёт станция Темпельхоф, Виктор-Луизе плац, станция Савиньи и далее по железной дороге на станцию Шарлоттенбург, станцию Весткройц, станцию Рулебен. Все эти пункты на сегодняшний день боёв находятся исключительно в ведении 1-го Украинского фронта. Я приказываю войскам 1-го Белорусского фронта продолжать наступление и выполнять ранее поставленные задачи. Как мне известно, 3-я ударная армия наступает на рейхстаг, а он расположен в северо-восточном углу парка Тиргартен. Я предлагаю, товарищ Антонов, усилить её 38-м стрелковым корпусом из резерва фронта, что находится в лесу северо-восточнее Беркенвердера. Пусть он перейдёт в район пригорода Панков и с 24 часов поступит во временное оперативное подчинение командующего 3-й ударной армии. Третьей гвардейской танковой армии я ставлю задачу: к исходу этого дня овладеть районами Шенеберг, Вильмерсдорф, Халензее. И вдобавок очистить от противника лес Берлинер – Груневальд – Штадтфорст. 9-й механизированный корпус, дислоцированный в районе Ангальтского вокзала, и на южном берегу Ландвер-канала, необходимо вывести в полосу армии. Поставьте ему задачу наступать из района южной части Шенеберга на станцию Савиньи. 28-я армия выводит из района Ангальтского вокзала 61-ю дивизию и действует совместно с 3-й гвардейской танковой армией.

– Будет выполнено, товарищ Сталин! – сказал генерал. – Утром мы взяли верхние этажи здания МВД Германии, что позволяет нам вплотную подойти к рейхстагу. Для разрушения больших зданий огонь нами вёлся из 2–3 орудий по нижнему этажу дома, что обычно приводило к быстрому обвалу всего дома. Рейхстаг будет взят частями 79-го корпуса, а 171-я стрелковая дивизия захватит мост Мольтке, что соединяет улицу Альт-Моабит-штрассе и набережную Кронпринценуфер и одновременно форсирует реку Шпрее на участке северо-восточнее моста.

– Как ведёт себя гражданское население? – поинтересовался Сталин.

– В настоящее время, товарищ Сталин, многие немцы прозрели, и среди них бытует насмешливое суждение о фашизме как мире, где воля есть – ума не надо. И многие из них даже признались нашим командирам в том, что были тайными последователями марксистско-ленинского учения. Общим мнением всех комендантов, товарищ Сталин, считается то, что немецкое население в связи с назначением комендантов и бургомистров стало чувствовать себя лучше, увереннее. К ним обращаются массы жителей с самыми разными вопросами: об организации питания, о разрешении на проезд, о порядке в населённых пунктах. Немцы начинают налаживать местное производство, убирают улицы, разбирают баррикады. Военные коменданты заботятся об организации снабжения населения продовольствием. Так, например, в населённых пунктах Кёпеник и Рансдорф второй день налажена выпечка хлеба и выдача его по карточкам. Запасов муки и других продуктов осталось всего на 7–8 дней.

– Своевременным обеспечением жизненно важными товарами потребления мы должны в корне пресечь вероятность возникновения волнений среди простых немцев, любые попытки лишить нас плодов победы! – от себя добавил Сталин.

– Жители сдают винтовки, патроны и в ряде случаев пулемёты, – продолжил докладывать Антонов. – Совсем мало сдают пистолетов и придерживают хорошие радиоприёмники и фотоаппараты. В последние дни в войсках резко уменьшилось количество случаев барахольства, изнасилования женщин и других аморальных явлений. Регистрируется по 2–3 случая в каждом населённом пункте. Как и прежде, такие факты отмечены, прежде всего, среди артиллеристов, самоходчиков и других военнослужащих специальных частей.

– Очевидно, генерал, мародёрствуют те солдаты, которые непостоянно находятся на передовой и имеют достаточно много времени, свободного от контроля командиров, – усмехнувшись, заметил Сталин и неожиданно для генерала спросил: – А что сделано вами для успешной атаки на рейхстаг?

– В каждом батальоне, товарищ Сталин, организованы по две группы, мы усилили их самоходными установками, – ответил Антонов. – Артиллерия крупных калибров подтянута для стрельбы прямой наводкой. Установки гвардейских миномётов заняли позиции для огневых налётов по площади Кёнигсплац и по всему району рейхстага. Таким образом, товарищ Сталин, сегодня развернулись завершающие бои с центральной и наиболее сильной группировкой немцев, зажатой в районе парка Тиргартен.

– Я приказываю атаковать рейхстаг! – сказал Сталин. – Тот солдат, кто водрузит знамя над рейхстагом, будет удостоен звания Героя Советского Союза! Не забывайте и о поимке Гитлера! На Земле, генерал, не было страшнее человека, чем он. Умный, упрямый и бескомпромиссный противник. Нам надо поклониться в ноги нашему народу, что он своим героизмом перечеркнул все его человеконенавистнические планы. Военные преступники, это неоспоримо, не должны уйти от заслуженного наказания. Судить и расправиться с ними я считаю своим долгом, как желают, не секрет, и наши союзники по антигитлеровской коалиции. Справедливость, рождённая на полях сражений, должна восторжествовать. Наша победа близка, фашизм должен быть искоренён там, где он и зародился. Это – вердикт истории. Спасибо, генерал, за обстоятельный доклад! – поблагодарил Сталин – Но у меня к вам возник вот какой вопрос! Я не понаслышке знаю, товарищ Антонов, что наши войсковые штабы имеют тенденцию завышать потери, нанесённые противнику во время боёв, – как в живой силе, так и в танках. Вот, например. Число немецких танков и самоходных установок, как мне доложила разведка, не превышает 850 единиц. Это точные цифры, замечу вам, Алексей Иннокентиевич! Однако если мы с вами возьмём донесение только танковых соединений, я не беру в расчёт пехоту, то они за две недели боёв якобы уничтожили 793 танка. Это недопустимо, генерал! И за подобное, без преувеличения, враньё надо наказывать по всей строгости военного времени. Наш народ не для того терпел все тяготы этой войны, чтобы какая-нибудь штабная крыса преувеличивала потенциал противника. И вот ещё что, генерал. В связи с возможной капитуляцией немцев нам будет необходимо подготовить их быстрый приём, разоружить и вывести пленных из поверженной столицы рейха. Для подобных целей подготовьте армейский пункт сбора военнопленных. Нам надо сделать всё возможное для того, чтобы военнопленные выжили, колонной дружно промаршировали под Бранденбургскими воротами, оправились от жестокого поражения в своей истории и ещё поработали на этапах и стройках коммунизма. Необходимо создать запас продовольствия. Проследите, чтобы не возникли случаи воровства, а то у нас, русских, случай в подобных делах превращается в неизбежность. Для надёжной охраны пленных на армейских пунктах и для последующего их конвоирования во фронтовые лагеря в распоряжение начальника тыла армии выделить два-три стрелковых батальона. Неужели скоро всё закончится? С этим отрадным для нашей страны фактом придётся смириться. Злейший враг вот-вот капитулирует. Поэтому совместно с Берией заранее наметьте места для разоружения и пути вывода частей противника из города на армейский пункт сбора военнопленных.

– Так и будет сделано, товарищ Сталин! – кивнул Антонов: а как же иначе! – С первого мая мы направим военнопленных во фронтовые лагеря.

– Вы можете назвать места, где это произойдёт? – напоследок поинтересовался Сталин.

– Да, товарищ Сталин! – ответил генерал. – Это Врицен и Бизенталь, Херцфельде и Фюрстенфельде.

Стенограмма военного совещания у фюрера.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Аксман, Белов, адмирал Фосс, Хавель, Вейдлинг, Монке, Раттенхубер, адъютант Гюнше и камердинер Линге.

Вместо генерала Кребса в этот вечер боевую обстановку докладывал Вейдлинг:

– Последние двадцать четыре часа идут горячие бои в непосредственной близости от Имперской канцелярии и рейхстага. Мой фюрер! На этот вечер фронт стал уплотнённым, возможности манёвра исчезли, боеприпасов нет, защитникам города недостаёт даже «панцерфауста» – оружия, необходимого при ведении уличных боёв; снабжение по воздуху прекратилось, боевой дух войск падает с катастрофической силой.

Как заметил Вейдлинг, все участники совещания восприняли его доклад, полный трагизма и безнадёжности, с полным безразличием.

– Нам только остаётся достать из кобуры пистолет, генерал, и застрелиться! – бросил язвительную реплику Геббельс. Вейдлинг оставил её без внимания.

– Ремонт повреждённых в бою танков, мой фюрер, сходит на «нет», – сделал сообщение генерал.

– Чем вы это можете объяснить? – вопросил Гитлер.

– Мой фюрер! – ответил Вейдлинг. – Ремонтные службы были вынуждены уйти в Тиргартен, но, увы, и там непрерывные обстрелы и бомбёжки причиняют им столько ущерба, что ремонт основательно затягивается. Я искренне возмущаюсь, мой фюрер, когда наши фронтовые газеты вселяют в солдат чересчур большие надежды.

– Вот видите, мой фюрер! – стал язвить Геббельс. – Генерал бросил камень в мой огород! Вам не стоит меня упрекать, Гельмут! Лучше бы вы, генерал, уделяли больше времени своим прямым обязанностям, чем пересудам сбрендивших от боёв солдат.

– Успокойтесь, генерал! И вы, доктор Геббельс! – Борман постарался их примирить. – Нам всем нужна выдержка и ясная голова!

– По всей вероятности, – продолжал Вейдлинг, – завтра, 30 апреля, битва за Берлин будет окончена. Отсутствие противотанковых пушек, мой фюрер, свидетельствует об уязвимости обороны рейхсканцелярии.

В помещении после этих слов воцарилась тягостная тишина.

– Наблюдаются ли эти факты и на вашем участке? – подняв голову, Гитлер обратился к Монке.

– Да! – ответил тот.

– Падение Берлина, без преувеличения, можно исчислять часами. Даже самый храбрый солдат не может сражаться без боеприпасов, мой фюрер! – сказал Вейдлинг. – Насколько возможно, чтобы вы не передумали совершить прорыв? Прорыв удастся, если нам навстречу пойдёт ударная группа.

– Посмотрите на мою оперативную карту, – с горькой иронией в голосе произнёс Гитлер. – Всё здесь нанесено не на основании собственных сведений верховного командования, а на основе сообщений иностранных радиостанций. Никто нам ничего не докладывает. Я могу приказывать что угодно, но ни один мой приказ больше не выполняется. Так как мои приказы всё равно уже не выполняются, бесцельно их отдавать и ждать помощи. К примеру, господа, так в настоящее время поступает 7-я танковая дивизия. Она должна была наступать из района Науэн, но преступно топчется на месте.

– Но, мой фюрер! – Борман попытался подсказать выход. – Я пошлю телеграмму Дёницу!

– Вот как? – удивился Гитлер. – И что вы в ней укажете?

– Мой фюрер! – произнёс Борман. – Позвольте мне зачитать её содержание.

– Валяйте!

– По нашему всё более ясному впечатлению, дивизии вокруг Берлина уже много дней стоят на месте, вместо того, чтобы высвободить фюрера. Мы получаем лишь сообщения, контролируемые Кейтелем. Мы вообще можем сообщаться с внешним миром лишь через Кейтеля. Фюрер приказывает, чтобы вы немедленно и безоговорочно выступили против всех изменников.

– Составлено верно! – заслушав текст, одобрил Гитлер. – Измена – самое модное сейчас слово в бункере. Я не верю никому, не верю ничему. Нам всем остаётся лишь дождаться реальной помощи, а её как не было, так, по всей видимости, и не будет.

С большим усилием фюрер поднялся с кресла. Больше не сказав ни слова, сопровождаемый Борманом и Гюнше, он покинул совещание.

Гитлер и Борман исчезли за дверью, а Гюнше, как верный слуга, остался охранять вход в комнату. Его ненадолго оставили в одиночестве. Дверь отворилась, и из комнаты в коридор вышел Борман. Он прошёл ещё несколько шагов, остановился и прислушался, а потом, вернувшись назад, сказал Гюнше:

– Слушайте, господин Гюнше, я только что имел разговор с фюрером, он завтра вместе со своей женой расстанется с жизнью. Он приказал, чтобы его тело сожгли. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это сожжение было проведено, позаботьтесь о бензине и прочем.

– Слушаюсь, я сделаю это, – ответил Гюнше.

Неожиданно из комнаты вышел фюрер. У Гюнше даже само собой создалось впечатление, что Гитлер слышал всё, что сказал ему Борман.

– Слушайте внимательно, Гюнше! – оставив дверь открытой, стал нарочито громко говорить Гитлер. – Я и фройляйн Гитлер, мы покончим с собой. Я решил уйти из жизни, но я не хочу, чтобы русские выставили моё чучело в музее. Не дайте мне попасть в их руки ни живым, ни мёртвым. Моё тело должно быть сожжено так, чтобы невозможно было опознать. Обещайте мне, – тут Гитлер коснулся пятернёй пальцев груди Отто, – что сделаете всё необходимое для ликвидации моих останков, прежде чем они попадут в руки Советов. Обещайте!

– Мой фюрер! – сказал Гюнше. – Это ужасный приказ, но я его исполню!

– Благодарю вас за добросовестную службу, – сказал Гитлер. – Постарайтесь вместе с войсками вырваться из Берлина.

Борман ушёл вслед за Гитлером. Адъютант, недолго раздумывая над смыслом слов фюрера, воспользовавшись отсутствием связиста Миша, пришёл в его коммутаторную комнату и взял в ладонь трубку. Набрав нужного абонента, он стал ждать соединения.

– Кемпке! – назвал себя в трубку начальник гаража.

– Эрих! – обратившись по имени, Гюнше, ничего толком не объяснив, потребовал: – Мне нужно 200 литров горючего!.. Горючего, Эрих!

– Ты спятил?! – пересилив себя, вопросил Эрих. – Где я тебе возьму столько?

– Тогда доставь, сколько сможешь, – не раздумывая, предложил Гюнше. – Я не могу ждать больше ни часа. Попробуй откачать горючее из баков повреждённых машин. На них уже никто не уедет.

– Зачем тебе столько бензина? – Кемпке был искренне удивлён таким запросом.

– Это не телефонный разговор! – Гюнше не стал вдаваться в подробности. – Но у тебя оно, должно быть, понимаешь, Эрих. Пусть твои люди принесут бензин в канистрах, конкретно в машинное отделение бункера. Я должен получить его немедленно, даже если тебе придётся весь мир перевернуть.

Не став более говорить ничего, хмурый Гюнше повесил трубку.

– Что он тебе сказал?

Кэт выслушала вопрос Брука с каменным выражением лица, прижала палец к губам и кивком головы указала на дверь. Он понял, что дал промашку. Надо же быть таким идиотом! Распиная себя, Брук обвёл палату взглядом, убеждаясь, что действия Кэт были более чем верны. Действительно. Так оно и есть. При такой скученности самых разных людей, не по своей воле очутившихся вместе, прямые вопросы не задают. Могут неправильно истолковать. Испытывая неловкость, Брук вслед за Кэт удалился из палаты. Для разговора. Найдя в коридоре укромное местечко, Кэт возвратилась к двери, где было оставила его, взяла его за руку, привела сюда и стала, время от времени опасливо озираясь по сторонам, с евреем шептаться. В ней проявлялась заметная нетерпеливость по поводу легкомыслия Брука, но тот был человеком догадливым, до него дошло, что Кэт опасается, как бы кто не подслушал их разговор и не донёс в гестапо. Незримая слежка за ними не прекращалась ни на минуту. Провокаторы, работающие в ведомстве Мюллера, могли быть рядом, об этом они могли и не знать.

– Говорил он мало! – шёпот Кэт достиг ушей Брука. – Сразу видно, что этот человек, когда говорит, взвешивает каждое своё слово. Я даже наблюдала в нём спокойную уверенность в себе, и это в наши-то дни! Всё расспрашивал Эжена о войне, слушал и изредка подбадривал его, а потом встал и ушёл.

– И всё? – Брук удивлённо посмотрел на Кэт. Что-то она не договаривала.

– Нет, не всё! – словно угадав его мысли, ответила она. – Просто так он бы в бункере не появился, не будь на то причина. Одной из многих для него являемся мы.

– Ты права, дорогая! – Брук был вынужден согласиться с ней. – Он ценит время! Тебе ведь известно, что он любит появляться внезапно и также внезапно исчезать. Честно говоря, я не могу смотреть на него без страха и недоверия. От него, это факт, нам не отделаться, выступая в роли постороннего наблюдателя, он может чужими руками убить нас, если пойдёт что-то не так.

– Мы не собираемся от него скрываться! – Кэт слабо верила в то, что произносила. Её глаза, он с болью в сердце это видел, излучали беззащитность перед тем, что женщину ожидало. – Он и так в курсе того, что мы делаем. Обстановка в Берлине очень сложная, но нам нужно продолжить жить с тем, что имеем. В разговорах, что вели между собой военные, я случайно уловила, что сегодня после полудня русские пробрались через зияющие проломы в стенах и захватили гестапо! Не говорит ли это событие о том, что скоро всё окончится?!

– Вот видишь, дорогая! – вздохнув и глядя на неё глазами влюблённого, произнёс Брук. – Твои опасения и дают ответ на мой вопрос. Нам хорошо известно, что Мюллер остаётся самым преданным фюреру человеком, он не покинет хозяина до тех пор, пока тот не уйдёт на тот свет.

– На тот свет попадают по-разному! – упиваясь горячностью его взгляда, сказала Кэт и неожиданно спросила: – Ты не забыл, милый, что мы должны сделать?

– Хотел бы забыть, как страшный сон, да не могу! Второго прощения от Мюллера нам не видать, да и поперёк предстоящих событий нам не стать. Я знаю, это важно не только для тебя, но и для меня! Будем врать, как очевидцы. Это есть игра, понимаешь, заданная нам жизнью. Ты, дорогая, обязана заставить себя не думать, зачем мы так опрометчиво поступаем. Каждую ночь, прежде чем уснуть, я возвращаюсь к предписанной мне гестапо роли, обыгрываю её, при этом стараясь выглядеть как можно естественнее, даже в том случае, когда русские применят в отношении меня свои методы устрашения. Не исключено, что я могу исчезнуть в тюрьмах и в лагерях, но моя любовь к тебе не уйдёт в сибирские морозы. Я не представляю мир без тебя!

– Ты разве не боишься их? – спросила Кэт. Она не для того пошла на такие жертвы, чтобы навсегда потерять свою любовь.

– Как же их не бояться, Кэт, если они на каждом шагу злобно мстят нашей нации за всё то, что она делала на востоке. Под вопрос поставлена вся наша дальнейшая жизнь. Но, как это ни странно прозвучит, в настоящее время я больше боюсь Мюллера, чем русских солдат. Жить не запретишь, да и наше положение обязывает нас проявить осторожность.

– Это верно, дорогой! – Кэт одобрительно кивнула. – Мы с тобой попали под перекрёстный огонь, выбирать не приходится. Даже если мы будем в плену у русских, герр Мюллер сможет и там, посмей мы не выполнить его задание, добраться до нас. Ты думаешь, я принимаю его снисхождение к нам с открытой душой? Как бы не так. Я терплю, потому что иного выхода не вижу. Выполнив всё, что он от нас требует, я желаю раз и навсегда избавить себя от ужасных воспоминаний о днях, которые ты провёл в застенках гестапо. Моя бы воля, бежала куда глаза глядят.

– Пусть случится так, как всё им и было задумано! – Брук прижал Кэт к своей груди. Перед этим Кэт с доверительным видом посмотрела в его лицо. – Сейчас от нас зависит больше, чем можно сказать словами. Главное для тебя и меня – никому ни о чём не рассказывать. Если это надо, будем правдоподобно лгать русским, что он от нас и требует. И не переиграть. Пока обман раскроется, уйдёт время, жизнь войдёт в привычную колею и о нас забудут все. Как я мечтаю о забвении! Но сейчас для нас важен не то что день, важна каждая минута. И ты, я вижу это по твоим глазам, поддержишь меня в этом. Заклинаю во имя нашей любви! Чтобы ни произошло, только не бросай меня! Можно пережить всё и привыкнуть к любой ситуации, но не разбивай хрусталь наших чувств! Береги себя для меня и постарайся побольше спать.

– Для сна у меня нет времени, дорогой! – улыбнулась Кэт. – Вся в работе, вся в заботе о раненых. Как это ни печально, но в наш лазарет каждый час поступают новые раненые и увечные. Их привозят в таком количестве, что я не могу спокойно закрыть глаза, сплю, что называется, урывками.

– Держись, Кэт! – сказал Брук. – Ради себя ты должна беречь себя, жить ради нас!

– И ты живи, дорогой! – словно эхо, повторила Кэт. – Наперекор всем препятствиям, что возникают на жизненном пути. Наша жизнь должна принадлежать нам самим. Мы же не виноваты, что родились в такие времена! Знаю одно. Как бы в Германии ни повернулись события, ты запомни, что смысл жизни заключается в самой жизни.

– Я буду помнить твои слова, Кэт! – отпуская её от себя, сказал Брук. – Тебе пора идти, пациенты тебя заждались. Мне тоже надо идти расчищать завалы, вытаскивать наружу погребённых людей. И не забывай, дорогая! Эта война скоро закончится, но для нас она только начинается.

– Только начинается! – собираясь уходить, Кэт вслух повторила слова Брука. – Не волнуйся, дорогой! Просто так я русским не дамся! Я найду, что им сказать! И про зубы фюрера, которые те, да, об этом я умолчу, человек не тот; и о том, почему осталась в Берлине и не эвакуировалась. Что мне стоит обстоятельно рассказать им, что в это время я уехала в дачную местность под Берлином, чтобы взять свою одежду, которую закопала там, спасая её от бомб и пожаров? Не находишь? Здорово я этот сценарий придумала! И, что характерно, поверят! Не скрою, тебя изумит их доверчивость. В этом можешь не сомневаться! Всё, я ушла!

В этот понедельник воздух фронтового Берлина, по свидетельствам многих очевидцев, кто был жив в тот день, пах жжёной резиной, трупами и спёкшимся кирпичом. С реки Шпрее тянул туман. Было пасмурно. Низкие тучи набухли от дыма и пыли. Центр города был охвачен пожарами, вой артснарядов слышался везде, временами случался грохот обрушивавшейся стены какого-нибудь дома, и многие жители от дыма и пыли задыхались, воспринимали настоящее как неизбывное бедствие, но продолжали аккуратно исполнять все приказы гибнувшего режима. Улицы Берлина, по которым бежала русская пехота, поливая всё перед собой очередями свинца, были разбиты. Время от времени сверху на людей летели кирпичи, куски железа, стекла. Здесь же валялись тлеющие машины, железный прах бывших пушек, самоходок, перевёрнутые дымящиеся танки, а также трупы с распростёртыми руками. Едкий дым, полумгла от смога и скрежетавшая на зубах кирпичная пыль надолго запомнятся тем немцам, кто после этой битвы останется жить. В настоящем они предпочитали отвлечься от шума взаимного всеобщего убийства, от мрачных мыслей, стараясь занять себя обычными делами, но нервы у них были напряжены до предела.

В серой пелене вычерчивались контуры рейхстага, но фюрер находился в другом, более надёжном, месте. И советское командование об этом уже знало. Сбитые пулями ветви деревьев, кружась в воздухе сада рейхсканцелярии, падали на землю, под ней находился фюрербункер. Верные фюреру солдаты Монке остервенело защищали от красных ближние подступы к Имперской канцелярии. Щелчки пуль били по стволам деревьев, зарывались в почву и отскакивали рикошетом от бетонных покрытий. Но война, придя в Берлин, порождала в горожанах не только страх и боязнь возмездия, но и надежду, которая, как известно, умирает последней. Обитатели бункера всполошились, когда в эту глубокую ночь по коридору пробежал Гюнше. Многие даже ради любопытства успели проследить его путь. Ещё бы! Он нёс фюреру спасительную радиограмму от Кейтеля. Ответ от него обязан был внести ясность в их неопределённое положение, указать путь в том направлении, что их ждёт завтра, – спасение или гибель. Когда запыхавшийся адъютант вошёл в комнату, он увидел фюрера и тех, кто обычно был рядом с ним: Геббельса, Бормана, Кребса и Бургдорфа.

– Ответ от Кейтеля, мой фюрер! – выпалил Гюнше, как только на него устремились вопрошающие глаза Гитлера. Ответ пришёл, когда его уже не ждали.

– Читайте! – спокойно сказал фюрер.

– Первое. Венк застрял южнее озера Швилов. Второе. 12-я армия не может продолжить наступление к Берлину. Третье. Ядро 9-й армии находится в окружении. Это всё, мой фюрер.

– Думать о помощи не приходится, – покачав головой, сказал разочарованный Гитлер. – На собственные силы тоже. Остаётся один выход – покончить с собой.

Встав с кресла, фюрер, сопровождаемый гробовым молчанием находящихся в комнате лиц, направился к двери. За ним поспешил Борман, находившийся поблизости, так как на 2 часа 30 минут он приказал собраться в центральном проходе обслуживающему персоналу и охране. Выйдя из своего кабинета и шаркающей походкой подойдя к выстроившимся в ряд людям, фюрер с удивлением обнаружил на своих глазах притворные слёзы, но это не помешало ему для приветствия вытянуть руку вперёд и сказать людям такие слова:

– Перед лицом предательства Гиммлера я не хотел бы попасть в плен к русским и оказаться выставленным на всеобщее обозрение как экспонат в музее, поэтому я принял решение уйти из жизни и сейчас посылаю всем вам мой прощальный привет. Я освобождаю каждого из вас от присяги и желаю, чтобы вы приложили все усилия и добрались до английских и американских линий, потому что не хочу, чтобы кто-то из вас попал в руки русским, как я не хочу этого для себя. Я хотел бы всех поблагодарить за услуги, оказанные вами.

– Я верю в фюрера и в победу Германии! – истерически закричала вдруг одна из медсестёр, заливаясь слезами.

Фюрер смутился, но произнёс:

– Мы или победим, или умрём. Истинного солдата рейха сломить сложно. В этом городе у меня было право отдавать приказы. Теперь я должен повиноваться приказу судьбы. Даже если бы у меня была возможность спастись, я бы не сделал этого. Капитан тонет вместе со своим кораблём.

После этих слов пожав руку каждому, Гитлер вернулся в кабинет. Он собирался поспать часа три.

Но поспать ему так и не довелось. Закрывая за собой дверь и направившись к софе, где он собирался предаться грустным размышлениям об итогах своей политической карьеры, Гитлер увидел на стульях двух мужчин – Мюллера и незнакомца. Последний был явно подвыпивший. Мюллер увидел фюрера, и на его лице появилась радостная улыбка, но она исчезла в момент, когда он уловил холодный взгляд Гитлера.

– Прошу прощения, мой фюрер! – поднимаясь со стула, сказал Мюллер.

– Сидите там, Генрих, где сидели!

На лице Гитлера появилась гримаса, и усевшемуся Мюллеру трудно было понять, что она изображала – улыбку друга или недовольство фюрера их вторжением в неурочный час.

– Я вижу, Мюллер, вы ко мне явились не один?

– Вы правы, мой фюрер! Это Гюнтер!

Услышав своё имя, мужчина подскочил и испуганно воззрился на фюрера. Тот брезгливо улыбнулся, но подошёл к нему и пожал руку.

– Твои глаза, дружок, совсем окосели от пьянства! – смешливо произнёс Гитлер. – И ты в таком нетрезвом виде приходишь к фюреру?

– Да, мой фюрер! – ответил за него Мюллер. – Простите его за это, но в бункере сейчас пьяны почти все. Гюнтер принял на душу спиртное, чтобы замаскировать наши планы и не выделяться от остальных.

– Ну, если шеф гестапо хочет уверить в своей правоте фюрера, он обязательно это сделает! – улыбнулся Гитлер. – В силу своих способностей организовывать гениальные и продуманные провокации вы давно пользуетесь моим расположением к себе. Оно не изменилось и в этот мой последний день. Давайте выкладывайте, зачем вы сюда пришли в столь ранний час!

– Время для посещения вас выбрано мною не случайно! – сказав это, Мюллер придал своему лицу заговорщический вид. – Сегодня пошёл второй день, как я нахожусь в бункере, рядом с вами, но у нас мало времени, а надо действовать. Причём безотлагательно. И вот я перед вами. В продолжение нашего общего замысла мне хотелось бы поделиться с вами тем, что здесь сегодня произойдёт. Мы все к этому долго готовились, мы все это ждали и, к несчастью, дождались. Всё, что могло произойти, уже произошло. В наших руках наше будущее. И наше спасение зависит от нас самих. Все мы учимся, даже когда неумолимое время превращает нас в ворчливых стариков, и этот незабываемый урок жизни, что пройдёт сегодня на ваших глазах, оправдает ваши ожидания. Своими действиями Гюнтер, прикинувшись слишком пьяным, поможет нам довершить эту миссию.

– Это верно, группенфюрер! – слегка покачиваясь на стуле, пьяным голосом подтвердил Гюнтер.

– Гюнтер! – Мюллер обратился к своему агенту. – Помни, что ты немец! Тебе давно известно, что все рядовые члены НСДАП из партийного долга должны быть добровольными помощниками гестапо. Несмотря на то, что твои соседи ещё в Мюнхене строчили нам на тебя доносы за нетрезвый образ жизни, я закрывал на это глаза. Привлёк не к уголовной ответственности, а взял тебя на работу. Наступило время отблагодарить меня за покровительство. Сейчас ты внимательно выслушаешь меня и, немного протрезвев, сделаешь то, что от тебя требую не только я, но и фюрер. От того, как ты выполнишь моё задание, зависит твоя судьба и жизнь.

Кивком головы, подтверждая эти слова, Гитлер присел на софу и приготовился выслушать Мюллера.

– В нашей с тобой полицейской практике, Гюнтер, без преувеличения, было всякое! – внимательно глядя на агента, стал говорить Мюллер. – Конечно, нельзя поверить тому, чего сам не испытал, а уж мы с тобой испытали и повидали многое. Как мы знаем, истинность любого суждения определяется контекстом, а тот зависит от времени. Я ещё раз хочу напомнить тебе, что этот эпизод, подготовленный нами на экстренный случай и, надеюсь, успешно оконченный по всем правилам детективного искусства, докажет не столько мне, сколько фюреру, твою профессиональную пригодность. Ты, Оскар и Зигфрид должны доставить два трупа из морга при подземном госпитале в соседнюю с этой комнату, но это станет возможным лишь в том случае, когда проживающая там женщина будет отсутствовать. Когда это произойдёт, вам, несомненно, дадут знать. После того как она покинет её, вы, когда пробьёт час икс, вынесите их оттуда и принесёте сюда. Тихо и бесшумно. Дальше вы расположите тела на небольшом диванчике с бело-голубой обивкой. Мужчина должен сидеть в левом углу софы, а его голова склонена направо и слегка вперёд. Правое предплечье покойника должно находиться между боковым подлокотником софы и правым бедром, а раскрытая вверх кисть руки лежать на правом колене. Левую руку, так же раскрытую ладонью вверх, вы поместите на левое бедро. Его ступни уприте в пол, направьте вперёд и раздвиньте приблизительно на 30–40 сантиметров. Для этих манипуляций вам оставят мундир, чёрные брюки, чёрные носки и чёрные полуботинки. Когда вы это проделаете, не забудь, Гюнтер, нарисовать на виске красное пятно, а от него до середины щеки провести кровавый след. Рядом с софой нальёте лужу кровезаменителя, да так, чтобы у заставших картину смерти очевидцев сложилось единогласное впечатление, что именно оттуда брызги «крови» разлетелись на стену и обивку софы. Безжизненные глаза мертвеца оставьте открытыми, а омертвелые губы – сжатыми. Рядом с носками ступней оставите два пистолета. Один у правой ступни – 7,65 мм «вальтер», – для него, как мне не изменяет память, характерна сильная истёртость воронения. Другой у левой ступни – 6,35 мм «модель». Оставьте в этих пистолетах полную обойму патронов. Если, не дай бог, выяснится, что пропал хотя бы один патрон, – его слова приобрели угрожающую окраску, – я, Гюнтер, тебя расстреляю! Труп женщины вы устроите на диване так, чтобы у свидетелей, когда они войдут сюда, сложилось впечатление, что она поджала под себя ноги. Усадите её по правую сторону от мёртвого мужчины, а туфли из оленьей кожи поставьте перед софой на полу. Одна рядом с другой. На столе должен покоиться дамский револьвер калибра 6,35 мм, а рядом с ним – ампула. Ампулу, предназначенную для мужчины, вы разместите между пистолетом и вазой со свежими тюльпанами и нарциссами. Было бы желательно её опрокинуть. Ампула женщины должна находиться между пистолетом и цветным шёлковым шарфом. Для правдоподобия другой эсэсовец оставит у обоих во рту осколки ампулы. Остальное знать тебе не полагается. Ступай и жди моей команды начинать!

Найдя в себе силы встать и вскинув руку в нацистском приветствии, агент, пошатываясь, но удерживаясь на ногах, вышел из комнаты, и… побрёл в комнату, где ночью его гостеприимно угощали отменным шнапсом.

– Боже, спаси меня от моей собственной полиции. Ловко придумано, слов нет, Генрих! – минуту спустя после ухода агента, произнёс Гитлер. – Будет выглядеть убедительнее, чем выстрел в висок! Так Ева, ах, где эти сладкие воспоминания, любила сидеть в Бергхофе. В глубоком кресле она сворачивалась калачиком, а наши собаки были настороже у её ног. Но мой дом разбомблен врагом, нам с ней лишь остаётся смириться с долей изгоев. В такой операции сразу виден почерк профессионала, знающего толк в работе, которую он делает. Одурачены будут все. Подобная инсценировка героической «смерти» фюрера должна бить в несколько точек, но ударять настойчиво и постоянно. Наш путь нечист. И мне неизвестны люди, которые не испачкали бы своих ног на пути к величию. В любом случае, Генрих, в эти последние дни, предваряющие завершение битвы и падение Берлина в пропасть большевизма, я ничего не достиг бы сам, не будь вас. За это спасительное дело вы с самого начала взялись с радостью и желанием. Только вашему ведомству была по плечу такая архисекретная задача. А на кого мне было положиться? Мы не можем разбираться в людях, если сами себя порой не понимаем. Помнишь, Генрих, когда я находился на вершине могущества, они притворно играли в дружбу со мной, заискивали, а как случилось поражение, спрятались в кусты. Вот так многие из моих попутчиков и стали предателями, были просто трусливы и слишком глупы для того, чтобы её выполнить. Скоро от победителей они получат по заслугам. Предателей никогда не уважали и не любили, а жестоко наказывали. Туда им и дорога. В своей политике я всегда использовал человеческие слабости, спекулировал на грехах людей, а не на их добродетелях. Я не стал бы заниматься политикой, если не знал, как бессовестны эти люди. Политика – это игра, где разрешены любые хитрости и правила изменяются соответственно ловкости игроков. Полное знание слабостей и грехов каждого отдельного политика – вот истинная предпосылка политики.

– А ваши актёрские способности, мой фюрер, превзойдут проницательность товарища Сталина!

– Это верно сказано, Мюллер, но речь не об этом, – сказал Гитлер. – Я рассуждаю о звёздных часах истории, когда обсыпается вся мишура и временем движет один лишь великий ритм жизни. Враги всегда хотели налепить на меня ярлык кровожадного тирана. Какая недальновидность! Преступная близорукость! Они не понимают, что в основе любого господства лежит тирания. Мой режим казался тиранией лишь в силу того, что пользуется непривычными средствами принуждения. А без принуждения, как известно вам из опыта работы в гестапо, нет господства и порядка. Насилие и есть источник всего великого и мать всякого порядка. Рано или поздно, в истории это закономерность, но людям наскучивает добро, а зло их удручает. Моей вины нет в том, Генрих, что люди сперва считают меня простаком, а потом видят, что сами оказались в дураках.

– Мой фюрер! Вы, я это знаю, не дадите врагу лишний козырь! – заключил Мюллер, вставая и с шумом отодвигая стул в сторону. – Вы слишком велики для них! Пусть этот день для фюрера будет последним как для исторического деятеля, но в будущем жить простым человеком вам будет легче. Всему в этом подлунном мире наступает пора. Время национал-социализма, как это ни грустно, истекло!

На эти слова фюрер ничего не сказал. И Мюллер, тёплым рукопожатием попрощавшись с фюрером, ушёл дорабатывать последние дни своей службы.

Когда Гюнше вошёл в спальню, так и не отдохнувший Гитлер спросил у него:

– Как складывается обстановка, Отто? Наверху ещё нет русских танков?

– Мой фюрер! – докладывал взволнованный Гюнше. – Радостных вещей сообщить я не смогу. Русские захватили Силезский вокзал, стремительно приближаются к туннелю метрополитена на Фридрихштрассе, почти овладели Тиргартеном, форсируют Шпрее и делают попытку захватить Вайдендаммский мост.

– Они близко, Отто? – спросил Гитлер. Фюрер воспринял эту тревожную информацию с видимым безразличием.

– Да, мой фюрер! – ответил адъютант. – Так близко, что война скоро закипит в саду. Русские возобновили прицельный и сильный обстрел рейхсканцелярии, но Монке пока контролирует ситуацию.

– Не паникуйте, Гюнше! – скорбно и понимающе посмотрев на него, Гитлер призвал к спокойствию. – Усильте охрану входов в бункер, его тамбуров и коридоров. Призовите охранников СС забаррикадировать коридоры, а для храбрости раздайте им ручные гранаты и автоматы.

– Будет исполнено, мой фюрер!

– Какая сейчас обстановка в бункере? – ради интереса спросил Гитлер.

И Гюнше ответил:

– Мой фюрер! Пока вы попытались заснуть, в столовой были организованы танцы. Большинство людей, по-своему поняв ваш приказ, перепились и стали шуметь, стараясь при этом перекричать громкую музыку, что лилась из патефона.

– Одним словом, устроили оргию! – с горькой иронией уточнил Гитлер.

– Вы правы, мой фюрер! – Гюнше не стал отрицать, что это правда. – Их будто подменили. И мне показалось, а я не суеверный человек, им теперь наплевать на звания и положения, лишь бы напиться. Шампанское течёт рекой, наполняя свои бокалы, они забыли о дисциплине и не верят в печальную участь. Они проигнорировали ваш приказ не шуметь, я намекал им, что фюрер готовится к смерти, но хмель в полную силу ударил им в голову и эти люди продолжали гнусно себя вести.

– Они помешали мне спать, но, вот увидите, их ждёт жестокое похмелье, – сказал Гитлер. – На войне, Отто, как на войне. Критика, пусть и неявно выраженная этими недалёкими людьми, есть самовыражение неудачников. Я знаю! Помимо кровавых законов сражений за Берлин большую роль обязательно сыграют досадные факторы случайности. Я признателен вам, Гюнше, за верность и заботу обо мне. И хотел бы, чтобы вы немного успокоили свои передёрганные нервы, рассказать вам одну глупую и неприятную историю, связанную с употреблением спиртного. Это было так давно, что для меня это историческое воспоминание превратилось в живое и интригующее действие. Так вот. Дело было так. Я, будучи юношей, получил свидетельство, и мы решили отпраздновать это дело. Поехали в один крестьянский трактир и, как водится, пили и говорили ужасные вещи. Вскоре дружно напились все, и я, не помню как, провалился в пьяный сон. Мне стыдно об этом вспоминать, но каково было моё потрясение, когда меня разбудила молочница, а себя я обнаружил на дороге.

«Боже мой, Адольф, как вы выглядите!» – было первое, что я услышал от своей квартирной хозяйки. От смущения я готов был провалиться сквозь землю. Она заставила меня помыться, потом подала мне чёрный кофе и спросила: «И какое же свидетельство вы получили?».

Тут я решил ей похвастаться, с радостным видом на лице полез в карман, но свидетельства не обнаружил. Пытаясь выйти из неловкого положения, я решил ей соврать: «Его нет. Наверное, я показывал его кому-то в поезде, а тут налетел ветер и вырвал его из моих рук». «Куда же оно могло пропасть?» – не унималась «мамочка». «Наверное, кто-то взял!» – стал утверждать я. «Ну, тогда выход только один: вы немедленно пойдёте и попросите выдать дубликат. У вас, вообще-то, деньги есть?». «Не осталось!» – честно признался я. «Возьмите пять гульденов и идите!».

Выйдя из дому в состоянии конфуза, я, к своему удивлению, повстречал приятелей той злополучной вечеринки, и от них узнал, что четыре обрывка моего свидетельства уже доставили в школу. Об этом смешно говорить, но выяснилось, что я, будучи без памяти, перепутал его с туалетной бумагой. Потом была словесная экзекуция из уст ректора, но дубликат мне выдали. После этого случая я поклялся всеми святыми, что никогда в жизни не буду пить. Это был такой урок, Гюнше, что я никогда больше не брал в рот спиртного. Поучительная история, не правда ли? Возвращаясь к поведению наших пьяниц, я скажу одно – в этот день всем нам угодна тишина, хоть немного тишины. Я подожду, пока есть время! Ступайте, Отто, и проследите за тем, чтобы сегодня герру Мюллеру здесь никто не помешал.

Жуков в глубокой задумчивости стоял у огромной карты Берлина, где на сегодняшний день стрелочками был изображён весь театр боевых действий, и про себя размышлял. В такие моменты его обычно не тревожили. Кроме звонка Сталина. Город в основном находился в руках советских солдат, было видно, что сопротивление гарнизона постепенно и верно ослабевает, но на этот счёт мудрый полководец не предавался обманчивым иллюзиям, он знал, что фанатизм, пусть и малочисленный, ещё до добра никого не доводил, а приводил к бессмысленным жертвам.

Население ещё не отвыкло от своего фюрера. Требовалась основательная промывка мозгов, перечеканка немецкого народа. В эти дни у 48-летнего маршала, когда он брался оценить ту или иную военно-политическую обстановку, все солдаты могли наблюдать широту и глубину охвата явлений и событий, наглядно продемонстрированную на улицах фашистской столицы, его умение глубоко проникать в замыслы и действия врага, реалистично подходить к соотношению сил участников конфликта.

В Москве эти качества не остались незамеченными, их всякий раз по достоинству отмечали. Сталин ценил Жукова за решительный и жёсткий характер, за умение разговаривать с ним как старый солдат, а не штабной офицер, но, награждая его очередным орденом, не позволял ему впадать из одной крайности в другую. Берлинская операция означала, что война близилась к концу, и провести её надо было так, чтобы было больше эффекта и меньше человеческих жертв.

И вот наступила завершающая стадия. Гитлер, обороняя столицу рейха, потерпел полный провал, и теперь он должен был капитулировать и в качестве военного трофея живым отправиться в Москву. Но пока этого не произошло, надо было окончательно сломить сопротивление немцев. Трофей никуда не денется, а, как перезревшее яблоко, сам упадёт в его руки. Вдруг в комнате, где находился Георгий Константинович, раздался телефонный звонок. Быстро оказавшись у аппарата, Жуков взял в руку трубку и, сохраняя твёрдость на лице, сказал:

– Да! Я слушаю вас, товарищ Сталин!

В трубке маршал отчётливо услышал дыхание Сталина, а потом и его первые слова:

– Что нового, Георгий Константинович?

– Дела наши идут, в общем, товарищ Сталин, хорошо! – начал Жуков. – Бойцы и командиры дерутся с врагом геройски. Гитлер скоро объявит капитуляцию и сдастся в плен. Мерзавец должен ответить перед нашим народом за свои преступления, которые его подручные совершили на нашей земле. Безусловная победа нам гарантирована, русское оружие, это очевидно, скоро восторжествует над поверженным врагом.

– Это хорошо, что наши мысли совпадают, – согласился Сталин. Конечно, Жуков не мог видеть, что лицо Сталина выглядело утомлённым, а до разговора с ним он нервно ходил по кабинету и всё время курил свою неизменную трубку, держа её в левой руке. – Я знаю, товарищ Жуков, что вы считаете самым серьёзным занятием истории вóйны, а между войнами есть вынужденная пустота. Для вас, оно и понятно, важнее войн нет. Вы, может быть, так и не думаете, да и никогда не признаетесь – в этом и заключается страшная особенность вашей профессии полководца. К счастью для нашего народа, всё это скоро уйдёт в прошлое, станет историей, и он наконец займётся мирным трудом.

– Товарищ Сталин! – хлопнув ладонью по столу, сказал Жуков. Его терзала неудовлётворённость тем, что достигнуто. – Нам придётся ещё два дня провозиться с Берлином. – Сказав эту фразу, Жуков ожидал со стороны Сталина недовольство, может быть, и упрёк, но, к своему удивлению, услышал спокойный голос генсека:

– Ну что ж, пока не сообщим. В это Первое мая все и так будут в хорошем настроении. Позже сообщим. Не надо спешить там, на фронте. Некуда спешить. Берегите людей. Не надо лишних потерь. Один-два, несколько дней не играют теперь большой роли.

– Даю вам слово, товарищ Сталин, что Берлин будет взят к Первому мая!

– Не будем спешить с выводами, товарищ Жуков! – произнёс Сталин. – Мы выиграли битву за Берлин, но война продолжается, и кто знает сколько еще? Поживём – увидим.

Сидя около туалетного столика, Ева рассматривала свои украшения и готовила их для подарков. В этой жизни они уже ей не пригодятся. Крах судьбы мужа она воспринимала как личный крах. Они обещали людям покончить с собой. На людях Ева старалась изображать прекрасное настроение, ничем не выдавать своей озабоченности, и она очень удивилась, когда входная дверь открылась и в комнату вошла Юнге.

– Входите, фрау Юнге! – пригласила Ева.

– Спасибо, фрау Гитлер! Я очень рада, что вы позволяете мне каждый день навещать вас!

В ответ Ева горько усмехнулась, встала с кресла и с выражением сострадания в глазах взяла женщину за руку. Труди, не отрываясь от её грустного взгляда, осведомилась:

– Что, если мы закурим?

– Согласна! – улыбнулась Ева и тут же спохватилась, рукой указывая на свободный стул. – Присаживайтесь! В ногах правды нет.

Раздался треск зажигалки, и в комнате появился тяжёлый запах табачного дыма. На лицо закурившей Евы, как замечала Юнге на стуле, легла тень отчаяния. Секретарша вполне естественно предположила, что мысли её посещали отнюдь невесёлые. Для фрау Гитлер, и это знали все в бункере, выхода не было: можно было выбирать или капитуляцию, или гибель в бункере. Труди не исключала, что как верная жена Ева предпочтёт второй вариант, но об этом своём выборе никому не скажет.

– Я знакома с ним, с моим мужем, больше 15 лет! – первой заговорила Ева. – И всё же, если задуматься, я ничего о нём не знаю. Ну, кроме того, что он любит поболтать. Я многого ожидала от переезда в Берлин, но он не тот, что прежде. Говорит только о собаках и вегетарианской пище. Я ненавидела Блонди, пока она была жива. Иногда я пихала её тайком под зад, а Адольф удивлялся, почему она себя так странно ведёт.

При этом замечании обе женщины дружно засмеялись.

– Может, он не хочет, чтобы кто-то заглядывал ему в душу! – сделав серьёзное лицо, вслух предположила Юнге. Ева с интересом слушала её. – Я имею в виду, глубоко. Иногда он может быть таким добрым, а потом вдруг говорит такие страшные вещи!

– Когда снова становится фюрером? – взяв в руки бокал, полюбопытствовала Ева. Жена знала эти перевоплощения мужа. – Эх, фрау Юнге! Как мало на свете людей, которым женитьба дала всё, чего они хотели, исполнено великих жизненных желаний. Это величайшее счастье, когда встречаются два человека, созданных природой друг для друга. – Немного поразмыслив над своими же словами, Ева, подавляя в себе рыдания, беспечно предложила: – Давай-ка покурим!

Ева снова протянула Юнге пачку сигарет. Та прикурила, а Ева вздохнула и пригубила из бокала шампанское. Поражённая таким редкостным хладнокровием, Юнге стала всхлипывать, но извинилась:

– Простите! У вас так много забот, а я сижу тут и хнычу! И всё же если посмотреть правде в глаза, то мне жаль детишек!

Ева по глазам секретарши поняла, что та говорит о семье Геббельсов.

– В этом, Труди, виноваты они сами! Фюрер терпеливо, изо дня в день, и я тому свидетель, настойчиво предлагал им уехать из Берлина, но и он, и она остались непреклонными. Ни я, ни фюрер, вот ужас, мы так и не смогли их убедить!

– Какая жалость! – только и сказала Юнге. – Я и Лизл два часа назад умоляли Магду оставить детей на наше попечение. Мы обещали ей, что доставим их в Байрот и спрячем там. Но она дала отрицательный ответ. К великому сожалению, они так и останутся единой семьёй, которая собирается окончить жизнь одинаково и одновременно.

– Фрау Юнге! – Ева направилась к шкафу, открыла его, что-то там перебрала и извлекла предмет своих поисков наружу. Вместе с ним подошла к Юнге, говоря: – Примите от меня прощальный дар. Вот это пальто. Я получила его в подарок от фюрера. Люблю, когда женщина хорошо одета. Носите его, и пусть оно принесёт вам радость.

– Такая неожиданность! – пролепетала приятно поражённая Юнге. – Спасибо! Не представляю, где и когда я смогу его надеть.

– Тем не менее, дорогая Труди, это вам подарок к следующей, уже послевоенной, зиме. Желаю вам всего самого наилучшего. Когда будете его надевать, вспоминайте обо мне и передавайте мой сердечный привет нашей родной прекрасной Баварии. Постарайтесь выбраться отсюда живой.

В знак согласия Юнге кивнула головой, ещё не зная, что больше таких встреч не произойдёт.

Через всю жизнь Гитлер пронёс с собой светлое чувство любви к ней, к той единственной женщине, на чьих похоронах он рыдал, не стыдясь юношеских слёз, не скрывая от окружающих людей того трагичного обстоятельства, что навечно покинут ею, на этом свете остался круглым сиротой. Всеми презираемым и отвергнутым венским обществом перспективным парнем.

В эти дни берлинского светопреставления он всё чаще вспоминал Клару Пёльцль. Мать. В его жизни она была всем. Она, пока была жива, утешала Адольфа в печали, вселяла в юношу надежду, когда он был в отчаянии, придавала ему силы в минуту слабости, являлась для него источником нежности, сострадания, жалости и прощения. Женщина не могла знать, что, воспитывая своего ребёнка примерным католиком, из него в скором будущем вырастет хитрый, вероломный и коварный зверь, способный любыми средствами удержаться в этом жестоком и беспощадном мире. Он потерял её, её заботу и ответственность, а с нею и свои беззаботные мальчишеские мечты. Без неё он всю жизнь чувствовал себя одиноким. И вот прошло столько лет после её смерти от рака – в его жизни, суть сплошная головоломка, в апреле 1945 года наступила суровая реальность. Для Гитлера она была нестерпимой, грозила гибелью, и он был вынужден подчиниться ей. В последний раз, пожирая глазами её фотографию, фюрер, шепча, призвал:

– Mutter, mutter…[1]

Ещё недавно обладавший грозной властью, чьё слово предопределяло судьбы не одного народа, теперь в этот решающий в его судьбе день фюрер, в целях собственной безопасности, не имел права взять её с собой. На память, пока бьётся сердце. Это был бы рискованный шаг. Всё, как он и Мюллер задумали, должно было выглядеть натурально, так, как того хотели и его враги. Фюрер не стал их разочаровывать, считая, что так оно будет лучше, а сам он обязан был исчезнуть, как камень, брошенный в воду. Удалиться из бункера, куда ему будет угодно. Лучше быть воспоминанием, чем живым кошмаром. Гитлер с романтической тоской посмотрел на фото матери, нахлобучил на уши свою бронированную фуражку-каску и, гордо запрокинув голову, направился к выходу. Для него наступила пора разрыва с людьми, которые в славном прошлом шли с ним плечом к плечу, но в нынешней ситуации они становились помехой планам, которые сегодня он чаял осуществить. Гитлеру нравилось определять судьбы своего окружения, не спрашивая их мнения. В отсутствие Гюнше карауливший у двери камердинер Линге сопроводил фюрера к доктору Геббельсу.

– Доктор, я пришёл попрощаться! – войдя, сказал Гитлер. – Жаль, что наша эпоха ушла, а вместе с нею угасло и моё желание жить дальше в мире, где все мы обречены.

– Мой фюрер! – воскликнул дрожащим голосом Геббельс. Он явно не ожидал, что фюрер столь быстро примет губительное для себя решение. – Я и Магда считаем, что существует возможность того, чтобы вы покинули Берлин. Немецкий народ переживает сейчас испытание на прочность и он должен его выдержать, если не хочет вообще прекратить своё существование как нация. Вы должны жить, мой фюрер!

– Доктор, вы знаете моё решение, оно неизменно! – Гитлер решительно отклонил просьбу Геббельса. – Я понимаю ваше желание спасти меня, но слишком поздно менять свои решения. Особенно сейчас. Третий рейх потерпел поражение, в силу этого его фюрер не имеет права жить, если он сокрушён врагом. А вам следовало бы внять совету своей жены и уехать отсюда! У вас такие славные детки!

– Для меня семьи без фюрера не существует! – сказал Геббельс, начав растирать виски длинными трясущимися пальцами. – Но раз фюрер считает, что пришло время расстаться с нами навечно, то так тому и быть.

– Прощайте, Геббельс! – произнёс Гитлер. С глубоким чувством фюрер и Геббельс в последний раз пожали друг другу руки. – Я всегда считал вас верным соратником. Не только по партии, но и по жизни. Теперь я хочу попрощаться с вашей женой. На своей груди она заслуженно носит значок ветерана – символ прочной опоры чести, на которой построен национал-социализм и основано германское государство.

Умолкнув, Гитлер под пронизывающим взглядом побледневшего Геббельса удалился в другую комнату. Геббельс не мог слышать, что происходило там, где были фюрер и Магда, но вскоре дверь открылась, и под взглядом заплаканной Магды фюрер ушёл в свою рабочую комнату. Но прежде чем уйти из кабинета, где оставалась чета Геббельсов, камердинер преградил фюреру путь со словами, в которых тот уловил нотку отчаяния: Мой фюрер! Я хотел бы, раз вы приняли такое безжалостное для нас решение, проститься с вами.

– Отто! – остановившись, произнёс Гитлер, глядя прямо в глаза Линге. – Я отдал приказ прорываться из Берлина небольшими группами. Наша задача заключается в сохранении остающихся сил наших войск для будущего восстановления нашего рейха. Этим делом вместо меня займётся Дёниц. Настоящее для нас, как это ни прискорбно признавать, потеряно. Остаётся лишь надежда на будущее. Ты молод, Отто! Ты обязательно должен присоединиться к одной из групп и пробиваться на запад.

– Во имя кого я должен пробиваться? – Линге приподнял правую бровь. Он выглядел растерянным.

– Во имя Вождя! – загадочно ответил Гитлер.

– Я буду верен вам до смерти, мой фюрер!

– Я в этом никогда и не сомневался, Линге! – в знак уважения Гитлер протянул камердинеру руку. В ней Линге с ужасом для себя увидел «вальтер». – Мы оба собираемся уйти из жизни одновременно, как и жили. Вот тебе пистолет, с которым через десять минут зайдёшь без стука и вызова. Если буду живой – со мной покончишь. – И был удивлён его реакцией. В ответ, с боязнью взяв из рук фюрера пистолет и отдав по старинке честь, Линге без объяснений вышел из кабинета. Фюрер, понимая, что происходило в душе подчинённого, пересёк коридор и скрылся в своём кабинете. Ненадолго. Через несколько минут туда, постучавшись, вошёл Линге. Как он мог наблюдать, фюрер стоял, опершись локтем на стол и низко наклонив голову. Увидев камердинера, Гитлер поднял голову и недовольно спросил:

– Что ещё?

– Простите за беспокойство, мой фюрер! Фрау Геббельс просит вас зайти к ней ещё раз.

– Только что попрощались! – недовольно молвил фюрер. – Исполню эту просьбу, но в последний раз.

Кроме семьи Геббельсов ещё более эффектно разыграть сцену в спектакле самоубийства Гитлеру в это время своим приходом помешал адмирал Фосс.

– А, адмирал, это вы! – произнёс Гитлер, как только тот переступил порог.

– Да, мой фюрер, это я!

– Вы пришли как раз в нужное время! – с язвительной улыбкой заметил Гитлер.

– Не совсем понимаю вас, мой фюрер! – обратив недоумевающий взор на Гитлера, произнёс Фосс.

– Не валяйте дурака! Всё вы прекрасно понимаете, адмирал! – в словах Гитлера была горечь. Он так и не встал, а продолжал сидеть на софе и явно приготовился к длительному монологу, чем и привёл Фосса в некоторое замешательство. – И не говорите мне то, что и так ясно каждому немцу, что грустно им осознаётся. Поражение, помноженное на национальное унижение перед янки и славянами. Я понял, какую непоправимую ошибку совершил, напав на Советский Союз. Я никогда не думал, адмирал, что так сильно свои идеи Сталин мог привить своему народу. Нужно быть гениальным человеком и в политике, и в стратегии, чтобы организовать свой народ в столь невыгодных условиях и беспримерной борьбе, которую русские показали в боях за свою Родину, и особенно в боях за Сталинград, Москву и Ленинград, и таким человеком оказался Сталин. С неспособными генералами мне нельзя было вести эту войну, я должен был брать пример со Сталина, он беспощадно проводил чистку в армии. Благодаря репрессиям у него появились новые люди со свежими и неординарными идеями. У меня таких людей – раз, два, и обчёлся. Генералы должны быть крепкими и безжалостными людьми, преданными, как мастифы, вроде тех, кто состоит в нашей партии. Я покончу с собой, это неоспоримо, но мир ожидают новые войны и социальные потрясения. Они ещё вспомнят, как я во многих вещах был прав. Ставлю пари, адмирал, но эта война не станет точкой в истории существования нашей цивилизации, но истинной сущностью каждого человека, это мне хорошо известно, является воля. Вам надо постараться остаться в живых, выбраться из Берлина и добраться до ставки Дёница. Если Германия не достойна меня, пусть она погибнет.

Адмиралу, который услышал всё это из уст фюрера, ничего иного не оставалось, как вежливо попрощаться с ним и ретироваться. Он так успел привыкнуть к мысли, что фюрер каждый день прощается с жизнью, что не воспринял всерьёз его слова о насильственной смерти. Фюрер мог и передумать. Сам Гитлер, удовлетворившись уходом с глаз долой доверчивого Фосса, отправился на обед, который он намеревался провести в обществе Евы и двух секретарш.

Трапезничавший Гитлер пальцами левой трясущейся руки стучал по салфетке, лежавшей рядом с тарелкой. Но не это удивило женщин, которые присутствовали сейчас рядом с ним, а то не поддающееся истолкованию странное обстоятельство, что перед смертью фюрер беспечно болтал с ними, как с друзьями, собравшимися в обычной обстановке, при этом сохраняя на лице весёлое спокойствие.

– Милые дамы! – сунув в рот кусочек картофеля, говорил Гитлер. – Вы можете судить о том, насколько полезной была ваша работа и ваше присутствие у меня. Не знаю, как сложится у каждой из вас дальнейшая судьба, когда я и Ева умрём, но поверьте, служить у меня вам было гораздо важнее, чем печатать письма на какой-либо фирме или собирать гранаты на фабрике. За те несколько часов, что вы печатали для меня или давали мне силу и отдых – вы наилучшим образом служили своему народу. Он никогда не забудет ваших услуг, что вы оказали мне.

– Мой фюрер! – вклинилась в разговор Ева. – Вы не изменили своей давней привычке и поливаете льняным маслом запечённый картофель с творогом.

– Нам, вегетарианцам, сложно выбирать блюда! – призадумавшись, ответил Гитлер на этот пассаж жены. – Дорогая! Как только я нахожу, что что-то мне во вред, я прекращаю это. Поскольку я знаю, что мясо, пиво и никотин наносят ущерб моей конституции, я их больше не признаю. Такое решение я принимаю раз и навсегда. Что в этом удивительного, дорогая? Такова наша натура! Что тут можно сказать? Ты вообще очень гордая. Да-да, Ева! Представляете, милые мои деточки, мне потребовались годы, чтобы Ева разрешила мне оплатить такси. Она неделями спала на скамейке в офисе, чтобы я мог ей позвонить. Дома, как выяснилось позже, у фройляйн Браун не было телефона.

– Всё это правда, мой фюрер, но вы подарили мне маленький домик в Богенхаузене! – мягко возразила Ева.

– Я оберегал твоё спокойствие, дорогая! – ответил Гитлер. – Я стал приобщать тебя к своей жизни и опекать тебя. Что в этом плохого?

Послав мужу обворожительную улыбку, Ева, встав из-за стола и попрощавшись с обеими секретаршами и поварихой, удалилась в свою комнату.

– Спасибо! Было очень вкусно, фройляйн Манциарли! – вытирая салфеткой губы, похвалил Гитлер. Выждав, пока все взгляды замерли на нём, встал и задумчиво закончил: – Если человек стал живой развалиной, зачем жить дальше! Нельзя задержать распад физических сил! Время пришло! Конец всему!

Бросив на тарелку скомканную салфетку, сильно сгорбившийся фюрер неторопливыми шагами удалился в свой кабинет.

Поведение Гитлера за столом вывело фрау Юнге из душевного равновесия. Что это? Игра на публику или серьёзное намерение? В качестве секретарши проработав в его ставке три года, она так и не научилась понимать своего шефа. Как, впрочем, и фрау Кристиан. После окончания обеда и ухода из-за стола четы Гитлер они вдвоём стали искать место, где можно спокойно выкурить сигарету. Герда держала себя в руках, но ей не было всё равно, что станет с ними, наложи Гитлер на себя руки. Женщина боялась, что не выживет, если в бункер придут русские и надругаются над ней. У Труди было почти такое же мнение. Оставив приунывшую Герду в кресле, что находилось в комнате слуг рядом с открытой дверью в коридор Гитлера, Юнге не справилась с охватившим её волнением и покинула подругу. Неожиданно она столкнулась с фрау Хойзерман и остановилась.

– Привет, Труди! – Кэт заметила бледность, залившую лицо фрау Юнге. – Да ты больна! И на твоих глазах я вижу слёзы!

– Как мне не плакать, Кэтти! – сокрушенно воскликнула секретарша. – Фюрер и Ева собираются покончить с собой. Прямо сейчас. И самое ужасное в этой ситуации, фрау Хойзерман, я ничего с собой не могу поделать. Я так привыкла к ним, и теперь вот им предстоит умереть. Мне так тревожно. Мне страшно, Кэт, как никогда в жизни!

– Не плачь, Труди! – прижав её к своей груди, стала успокаивать Кэт, хотя в подобной ситуации сама нуждалась в утешении. Но своего действия оно не возымело. – Фюрер не может нас бросить, он всем нам, как отец. Сейчас наша жизнь скользит, сама не зная как, она такова, что в настоящем немцам больше выпадает страданий, чем счастья. И я, с ума можно сойти, не вижу средства отрешиться от грозной, но мирской суеты. Надо лишь потерпеть. Вот увидишь, в последний момент он не станет рисковать, а переменит своё решение. Пройдёт немного времени, русских отбросят от Берлина и нас вытащат отсюда. Это же так очевидно! И всё у нас останется, как и прежде. Только не хнычь! Ты же взрослая женщина, а не маленькая девочка!

– Мне бы твою уверенность, милая Кэт! – тыльной стороной ладони вытерев выступившие на ресницах слёзы, сказала Труди. – Но, увы, я слишком хорошо знаю фюрера – своё решение окончить жизнь в Берлине он не изменит.

Кэт ничего другого не оставалось, как лишь пожать ей руку, послать обворожительную улыбку и уйти. Труди осталась стоять на месте, но её сердце ёкнуло, когда к ней подошёл Гюнше и произнёс:

– Пойдём, фюрер хочет попрощаться.

«Всё-таки он решился пойти на это сумасбродство!» – с ужасом подумала про себя она. Перед её глазами всё поплыло, но она вслед за Гюнше вышла в коридор. Заметила присутствие здесь повара Манциарли и Герды. Это была не шутка, фюрер на самом деле собирался уйти в вечность. Слезливый туман затмил её зрение. Когда взор прояснился, она увидела Гитлера. Фюрер, сгорбившись, вышел из своей комнаты и подал каждому руку. И всё это представлялось ей нереальным, насмешкой над здравым смыслом, пока она не почувствовала в своей ладони тёплую ладонь фюрера. Гитлер посмотрел на неё, но в тот момент у Труди сложилось впечатление, что он не видит её, а пребывает во власти грёз. Гитлер что-то сказал ей, но так тихо, что Труди не услышала его слов. Понимание, что тут происходит, к ней вернулось тогда, когда подошла Ева Гитлер. Она мило улыбнулась и произнесла прощальные слова:

– Пожалуйста, постарайтесь выбраться отсюда, может быть, вам удастся пробиться? Передайте от меня привет Баварии.

На ней было чёрное платье с розами на декольте, волосы уложены и красиво причёсаны. Гитлер и Ева удалились в маленькую гостиную и закрыли за собой тяжёлую дверь. Наступало священнодействие самоубийства.

Преданный Гюнше, заняв пост у дверей кабинета Гитлера, передвинул кобуру пистолета на живот и широко расставил ноги. Ожидание трагической развязки возросло. Геббельс, Борман, Кребс, Аксман, Хавель, Линге, Кемпке и остальные столпились в коридоре и ждали, когда фюрер решится произвести обрывающий жизнь выстрел. Но имело место непредвиденное никем из них.

Всеобщее ожидание внезапно обернулось всеобщим вздрагиванием. Все ясно услышали торопливый топот ног. Геббельс, присмотревшись, обомлел, осознав, кто явился раздражителем в атмосфере тягостного ожидания. По коридору с вытаращенными глазами бежала Магда, его супруга. Её сердце колотилось, словно оно знало, что, покончи фюрер с собой, конец для её семьи неминуем. Понимание этого росло в ней каждую минуту. Она решила воспротивиться этому изо всех сил, чтобы оттянуть его. Растрёпанные волосы женщины производили шокирующее впечатление на окружающих. Добежав, она остановилась перед Гюнше и прямо потребовала от него:

– Гюнше! Мне необходимо поговорить с фюрером!

В ответ на эту просьбу адъютант отрицательно покачал головой. Магда словно получила нервную встряску, оробела, но, услышав из уст Отто отказ, ещё громче, чем в первый раз, проговорила:

– Пожалуйста!

Гюнше вновь был категоричен, своим видом показывая тяжело дышавшей женщине, что её просьбу выполнить невозможно.

– Пожалуйста!… – Магда, в этой просьбе исторгнув из груди истеричный крик, кулаком не сильно, но чувствительно ударила по груди Гюнше, безуспешно было пытавшегося удержать её от опрометчивого поступка, и, откуда у неё взялись силы, оттолкнула его от входа. Дверь распахнулась, и, невнятно бормоча, фрау Геббельс ворвалась в комнату Гитлера. И встретила ледяной приём, если не хуже.

– Вон! – привстав с дивана, как только она вошла, Гитлер указал ей на дверь.

В оправдание своего проникновения сюда Магда пыталась выдавить из себя слова, успела проговорить жалостливым голосом: «Мой фюрер, не покидайте нас. Без вас мы погибнем жалкими и несчастными!», но её взгляд, коснувшись лица Гитлера, не нашёл в его облике ничего, говорящего о понимании и гуманности к судьбе своей семьи. Фюрер во второй раз позволил себе сделать то, что хотел. И предотвратил бурю никому ненужных эмоций Магды.

– Вон!!! – не в силах скрыть раздражения, взъярился на неё Гитлер. Он буквально был взбешён наглым упрямством этой женщины.

Возле открытой двери образовался полукруг свидетелей намечавшегося смертоубийства. Назревала неприятная для всех сцена. Фрау Геббельс, явно не ожидая, что в последние минуты жизни фюрер публично наорёт на неё, попятилась к двери, вздрагивая и всхлипывая на ходу. Выйдя от Гитлера униженной, не замечая, что Гюнше быстро закрыл после неё дверь, она локтями растолкала людей, и, спотыкаясь, побрела обратно по коридору. Вместе с ней, как правильно поняли свидетели, ушла последняя надежда образумить Гитлера. Но после этого происшествия успокоились не все. Одним из возмутителей спокойствия стал Аксман. Однорукий вождь нацистской молодёжи подошёл к двери, за которой в эти минуты подготавливался к смерти фюрер, и сказал Гюнше:

– Отто! Вы же офицер! Вы же не можете допустить, чтобы фюрер застрелился и лишил нас своего руководства!

– Успокойся, Артур! – придав лицу суровое выражение, посоветовал Гюнше. – Человек, душу которого терзает страх, становится добычей дьявола. Фюрер приказал никого не впускать, и пока он жив, для меня его приказ есть приказ.

Аксману ничего другого не оставалось, как принять этот совет к своему сведению, успокоиться и отойти к группе людей, ожидающих выстрела в кабинете.

После того как Гюнше закрыл дверь и остался стоять на посту, тем самым пресекая любые попытки потревожить покой фюрера, сидевшая на софе Ева задержала дыхание, нутром чувствуя, что последующие минуты станут последним откровением в её жизни. Шум системы вентиляции и рокот дизельных агрегатов приглушали звуки из комнаты. Несколько мгновений задержавшись у двери, Гитлер обернулся к жене, и в его глазах она увидела странный блеск. Сердце Евы замерло. Для них настал судьбоносный миг. Неожиданно ей стало страшно. Фюрер тронулся с места, подошёл к ней вполне здоровым человеком, обхватил её за плечи и посмотрел на неё с такой страстью, что ей стало не по себе. Она не так представляла начинающуюся на её глазах процедуру смерти. Потом фюрер, отстранившись от неё, сказал:

– Никто за стальной дверью не должен знать, что знать ему необязательно, а об этом ты должна узнать только в последний момент!

– Так мы не собираемся умирать, Ади? – изумившись словам фюрера, растерялась Ева. Такого поворота она не могла предвидеть. – Я правильно тебя поняла? Я вообще ничего не знаю, от меня всё держится в тайне.

Из взгляда Гитлера Ева почерпнула обнадёживающую уверенность.

– Моё положение обязывает меня на публике быть деликатным в решениях, касающихся нас. Этого от меня требуют обстоятельства и ситуация.

– Ты прав! – У неё отлегло от сердца – Я всегда считала, что нам ещё рановато прощаться с жизнью. Хватит заниматься войнами, теперь ты можешь спокойно снять френч и ещё пожить ради искусства.

– Ты видела, дорогая, как они жаждали моей крови, когда мы прощались с ними? – продолжал Гитлер. – И ради них отдавать свою жизнь?! Я был среди них, но теперь я не с ними. Умирать я не собираюсь. Найди мне, дорогая, хоть одного человека, кто бы ни желал дожить до завтрашнего дня. Я остался один на один с беспощадным миром и вынужден в силу этого сам решать все свои проблемы. Самоубийство, Ева, я всегда считал абсурдом, смехотворной нелепостью. Оно не есть разумный выход для нас. Бесплодный и безумный поступок. Человек, прибегающий к нему, доказывает только то, что он не понимает шутки, что он, как плохой игрок, не умеет спокойно проигрывать и предпочитает, когда к нему придёт плохая карта, бросить игру и в досаде встать из-за стола. Судьба тасует карты, а мы играем. Человек должен возвыситься над жизнью, он должен признать то, что все процессы и события в этом несовершенном мире не касаются его лучшей и интимной самости, что всё это обидная и оскорбительная игра, а не серьёзная борьба. Взгляни на меня! Разве я похож на сумасшедшего, Ева? Я по жизни игрок, а не душевнобольной! До поры до времени я не говорил тебе того, что не должен знать наш враг. Прости, что подверг тебя испытанию, но только сейчас я понял смысл твоей любви ко мне – возможность не раздумывая отдать свою жизнь за меня. Искусство, и в этом мнении я с тобой соглашусь, есть благородная и до фанатизма обязательная миссия. Ты, верно, чувствуешь, что мне нужно от жизни. Вот и закончилась для нас война, нет счастья без свободы, но теперь я не тот, что был прежде, и я посвящу пять или десять лет размышлениям и литературной работе. Что ж поделаешь! Так устроен мир! Войны приходят и уходят. Остаются только ценности культуры. Там, где страдают, Ева, долго не задерживаются. Кого люблю, того зову – тебя, дорогая. Мы уезжаем! – Гитлер, присел рядом и взял жену за обе руки. Иногда он позволял себе сентиментальные душевные порывы. Ева знала, что именно такие люди, как её муж, и являются самыми жестокими. – Я не оставлю тебя в этом берлинском кошмаре. Если так суждено, то пусть это случится прямо сейчас. Могу уверить тебя. Мы нигде не будем останавливаться – отправимся прямиком в Южную Америку. Мой уход даёт возможность нашему возвращению, а оно, это возвращение, и есть сущность национал-социализма, его окончательная цель. Империя погибла, Ева, но мы живы!

Ева кивнула, соглашаясь.

– Да, и ещё, дорогая! – словно что-то вспомнив, сказал Гитлер. – Насчёт униформы ты права! Мне придётся переодеться, как и тебе!

Сказав эти слова, Гитлер встал с софы, прошёл к двери её спальни, легонько толкнул её и тихо позвал:

– Оскар!

– Я здесь, мой фюрер!

– Как только я и моя жена войдём в эту спальню, незамедлительно приступишь к своему заданию.

– Слушаюсь, мой фюрер!

Обернувшись назад, Гитлер мягко приказал жене:

– Переодевайся в другую одежду, дорогая!

– Но во что мне переодеваться, милый?

– Расширь, будь так добра, границы своего зрения до ближайшего к тебе стула!

Обратив внимание на стул, она с удивлением заметила там аккуратно сложенные неприметное на вид платье и тёмное пальто.

– Не медли, Ева! – Гитлер энергичным жестом подтвердил, что надо поторопиться. – Дорога каждая минута!

Ева начала с лихорадочной поспешностью переодеваться в приготовленные для неё вещи. Как только она это закончила, из спальни, что примыкала к кабинету фюрера, молодой мужчина в эсэсовской форме вынес на руках женщину. Невольно остановив на ней свой взгляд, Ева вздрогнула. В ней она увидела копию себя, словно это было зеркальное отражение. Ко всему прочему незнакомка была в нижнем белье и без сознания. По её лицу Ева поняла, что та находится под воздействием наркотика.

Стрелитц, а это был именно он, положил её на софу и стал сноровисто переодевать её в одежду Евы, которую она оставила на стуле. Закончив это занятие, мужчина достал из нагрудного кармана френча ампулу с ядом, затем разжал ей рот, сунул её туда, крепко сжал челюсти и раздавил. С женщиной было покончено. В этой истории убийства впечатлительную Еву больше всего потрясло то, что совершивший его мужчина не воспринимал свой поступок как преступление, а полагал, что выполняет свои служебные обязанности.

– Пойдёмте отсюда, фрау Гитлер! – повернувшись к ней, вежливо сказал убийца женщины. – Вам не следует оставаться здесь.

Ева вынуждена была подчиниться, так как этого хотел и её муж. Из кабинета фюрера она, будто во сне, прошла в свою спальню. За её порогом она и прошедший впереди неё мужчина нос к носу столкнулись с фюрером. Не мешкая фюрер, одетый в гражданскую одежду, осторожно, почти без звука, запер спальню на ключ и жестом руки пригласил её пройти вглубь. Находясь у себя, она лишь сейчас заметила присутствие Мюллера, незнакомца и четырёх санитаров-эсэсовцев, около их ног она увидела носилки. Рядом с ним, в своём кресле, она с ужасом для себя увидела мёртвого мужчину. На нём были вещи Гитлера, да и лицом он походил на него.

– Добро пожаловать, фрау Гитлер! – начал Мюллер. – Эти ребята, как только вы и фюрер, поочерёдно, уляжетесь в эти санитарные носилки, накроют вас с головой простынями и вынесут в ангар, где ждет пилот. Молодой человек, а зовут его Виллибальд Охан, пока вы не встанете с носилок, не даст вам затеряться в подземных лабиринтах Имперской канцелярии. Вслед за вами последует и фюрер. Он уйдёт из бункера, но останется в истории. А я останусь здесь и прослежу за тем, чтобы всё в бункере прошло так, как мы и планировали.

Разрыв русского снаряда над бункером, случившийся после половины четвёртого, группа людей, терпеливо ожидающая перед дверью, когда же в своём кабинете выживший из ума фюрер покончит с собой, на слух восприняла как выстрел. Отличить его от других звуков в этой сюите войны было невозможно.

– Там, кажется, стреляли, – неожиданно для всех сказал Геббельс.

– Господин рейхсляйтер, это произошло! – встревоженный Линге ринулся вперёд, но его остановил Борман, сказав:

– Торопиться не следует, Линге! Подождём десять минут!

Линге пришлось подчиниться. Невозмутимый Гюнше как стоял на месте, так и продолжал караулить вход в кабинет. Общую атмосферу напряжения своими словами разрядил Геббельс:

– Очень жаль, что такого человека не стало среди нас. Но ничего не поделаешь. Для нас теперь всё проиграно, и это единственно возможный путь исхода, по которому пошёл Гитлер. Я последую его примеру.

– В партии, мой друг, всегда считали вас мужественным человеком и верным соратником фюрера! – своими словами Борман лишь подогрел суицидные настроения Геббельса. – Вот и теперь, когда фюрера нет с нами, вы, доктор Геббельс, автоматически становитесь рейхсканцлером!

– А вы, Борман, министром партии в моём правительстве! – произнёс Геббельс. – Об этом мы поговорим после того, как отдадим последние почести фюреру! Борман! Я отдал приказ из бункера никого не выпускать. Весть о смерти фюрера пока для вермахта преждевременна.

– Раз вы так считаете, рейхсканцлер, так тому и быть!

Десять минут истекли, и Гюнше распахнул тяжёлую дверь, которую открывал тысячу раз. В кабинет первым вошёл Борман. За ним последовали Гюнше и Линге. Вслед им с хмурым видом вошёл Штумпфеггер и констатировал очевидный факт:

– Ну, вот и всё кончено.

В пространстве до боли знакомого им кабинета остро ощущался запах горького миндаля, он чуть не довёл Бормана до обморока. Мёртвый «Гитлер» лежал в углу дивана, «кровь» была на виске, но сама рана не кровоточила. Кровь также наблюдалась на его мундире, даже причудливым образом заляпала стену позади трупа, еле видимой струйкой стекала по дивану. На полу тоже образовалась темно-красная лужа. Но не картина смерти ужаснула новоявленного фюрера нацистской партии, а мысль, что сразу же возникла, когда он увидел мёртвые тела: «На столе лежит пистолет, а другой валяется на ковре под столом. Мёртвый двойник находится на противоположной от пистолета стороне софы. Да и сами тела пребывают в спокойном положении, а не так, как это бывает у людей, отравившихся цианистым калием. Идиоты! Грубо сработали! Не могли грамотно инсценировать самоубийство. Недоработка Мюллера!»

Но, не подав и виду, в отличие от других, что обнаружил прокол агентов гестапо, Борман, стараясь отвлечь вошедших от этой бросающейся в глаза нелогичной схемы, быстрым шагом подошёл не к трупу «фюрера», а к трупу «Евы». Лицо женщины после смерти выглядело умиротворённым, губы посинели. Она сидела, поджав ноги и упокоив голову на бездыханном теле «мужа». От лицезрения этой жуткой картины у Гюнше произошёл нервный срыв. Он выбежал в центральный коридор и чуть было не сбил с ног Кемпке.

– Боже праведный, Отто? – вопросил Кемпке. – Ты с ума сошёл, требуя, чтобы я рисковал жизнью полдюжины моих людей под артобстрелом ради того, чтобы принести сюда горючее. Да что с тобой, приятель?

– Фюрер мёртв, Эрих! – выпалил адъютант. Он был сам не свой. – Срочно нужен бензин, что ты доставил вчера.

– Как так – мёртв?! – Кемпке испытал настоящий шок. – Ты шутишь? Я только вчера ещё говорил с ним. Фюрер был в добром здравии и полон решимости.

– Теперь, Эрих, мы больше его не увидим.

Пока обескураженный Кемпке готовил бензин, в кабинете Гитлера Линге расстелил на полу серое одеяло и, воспользовавшись помощью Людвига, завернул в него тело двойника, предварительно сняв с его руки часы. Ему даже почудилось, бывает же такое, что у двойника пульсирует вена на виске. Они приняли решение повременить, и Людвиг под пристальным взором камердинера стал искать стреляную гильзу. Он хотел сохранить для потомков вещественное доказательство героической смерти Гитлера. Но как он ни старался, в пределах кабинета гильза так и не обнаружилась. Махнув рукой на это, он, вместе с Линге подняв тело, потащил его через прихожую в центральный проход – к выходу в сад. К ним присоединились остальные. Идущие за телом «Гитлера» Геббельс, Кребс и Бургдорф видели ноги от голени в хорошо знакомых брюках, чёрные носки и чёрные полуботинки. Но лицо «фюрера», – что за небрежность, – было прикрыто одеялом, и как следует рассмотреть его они не могли. За ними шёл Борман. Он нёс на руках мёртвую «Еву». Её светлые кудри свешивались вниз. Кемпке, став невольным наблюдателем сцены выноса тел, поразился такому зрелищу и про себя подумал: «Она же, как и я, ненавидела Бормана. Он причинил ей много зла, так как она давно знала, что в борьбе за власть он устроит любую интригу. И вот он несёт её к смертному одру. Или здесь творится что-то странное?.. Нет. Она не должна быть в его руках…»

Приняв такое решение, Кемпке подошёл к Борману и молча забрал тело женщины из его рук. Но с ним далеко он не ушёл. На лестнице тело у него перенял Гюнше. Он и вынес потом труп в сад.

Поднявшись по лестнице и выйдя наконец к запасному выходу, участники погребального шествия вынуждены были несколько минут простоять на площадке. Никто из них не рискнул выйти в сад. Кругом рвались снаряды и горели искореженные деревья. Выглядя испуганным, у дверей запасного выхода стоял офицер Хофбек и зачарованно смотрел на происходящее. Тела уложили на грязный щебень, в двух метрах от запасного выхода у стоявшей возле недостроенной сторожевой будки бетономешалки. Похоронам мешал усиливающийся артобстрел. Кемпке открыл канистру с бензином и вместе с Гюнше и Линге ждал момента, чтобы как можно ближе подойти к трупам и облить их горючим. Когда он на короткое время, но наступил, они с канистрами, рискуя жизнью, сорвались с места, подбежали к трупам и облили их бензином. В воздухе сада висела плотная пелена дыма и пыли. Пыль и грязь покрывали их. Вокруг свистели осколки. Их то и дело обсыпало землёй. Едва они успели это сделать, рядом с ними разорвалось несколько мин, что подстегнуло их решимость стремглав броситься назад, в укрытие запасного выхода. Ожидание, пока утихнет огонь, длилось полчаса, но артобстрел, как нарочно, продолжался. Геббельс и Борман стали на глазах всех терять терпение.

– Не бросить ли нам гранату, партайгеноссе Борман? – спросил Геббельс.

– Это же тело фюрера, доктор Геббельс! – взбунтовался Кемпке. – Я жалею, что в бункере не нашлось ни одного знамени для воздания последних почестей фюреру. Гюнше! – обратился он к адъютанту. – Возьми тряпку, что валяется рядом с пожарным шлангом, и смочи её бензином.

Гюнше так и сделал. Тряпка быстро пропиталась горючим.

– У вас нет спичек? – поинтересовался Кемпке у группы.

Геббельс, молча, вынул из кармана коробок и протянул его водителю. Кемпке зажёг спичку, сунул её в тряпку и швырнул канистру на облитые бензином тела. Поднялся столб огня, а к небу пошли клубы чёрного дыма. Огонь стал медленно пожирать тела. Участники погребальной процессии, нацистским приветствием отдав «Гитлеру» честь, один за другим последовали в глубь бункера. Смрад горящих останков заставил их это сделать побыстрее.

В расстроенных чувствах покинув церемонию прощания, фрау Юнге мчалась по лестнице, что вела в верхнюю часть бункера. На полпути она неожиданно остановилась, увидев на ступеньках лестницы детей Геббельса. Они сидели потерянно и без присмотра.

– Дети! Что вы здесь делаете? – удивилась секретарша.

– Тётя Труди! – заговорил Гельмут. – О нас совсем забыли, не накормили обедом. Мы все вместе решили отправиться на поиски родителей, тёти Евы и дяди Адольфа.

– Нет, дети! Так не пойдёт! – поняв, в чём тут дело, заявила Юнге. – Пойдёмте ко мне, я вас накормлю. У взрослых сегодня столько дел, что у них просто нет времени.

И она повела шестерых детей в малый конференц-зал. Некоторое время спустя она усадила их за круглый стол, где ещё стояли остатки банкета. Открыла банку вишнёвого варенья, быстро сделала для проголодавшихся детей пару бутербродов.

– Тётя Труди! – уписывая за обе щёки бутерброд, проговорила Хельга. – Бункер очень надёжен. Мы с папой и мамой находимся тут в безопасности. Мне даже доставляет удовольствие слышать взрывы над головой. Мы же не знаем, не правда ли, тётя Труди, что с нами ничего не случится?

Вдруг они услышали громкий хлопок, похожий на выстрел. Он был такой громкий и близкий, что дети замолкли, прислушиваясь.

– Прямое попадание! – подняв голову, радостно воскликнул Гельмут и уточнил: – В яблочко!

Накормленные ребятишки, дружно поблагодарив тетю Труди за заботу, удалились в свою комнату. Женщина осталась сидеть на узкой скамье перед круглым столом на лестничной площадке. Перед ней стояла бутылка можжевеловой водки «Штейнхегер», рядом – пустой стакан. Не задумываясь, она налила спиртное в стакан и жадно выпила до дна. Поставив стакан на стол, взглянула на часы. Пара минут четвёртого. Юнге ошибочно посчитала, что всё свершилось. Она не могла знать, как долго сидела. Целую вечность или короткий миг. Мимо неё проходили люди в форме, течение времени для неё утратило всякий смысл. Она перевела взор на лестницу и увидела, как к ней поднимается Гюнше. От него явно пахло бензином. Лицо было пепельно-серым и осунувшимся. Адъютант тяжело опустился рядом с ней, взял дрожащей рукой бутылку и тихо произнес:

– Я выполнил последний приказ фюрера. Сжёг его труп…

Юнге ничего не ответила, ничего не спросила.

– Вы оставайтесь здесь, фрау Юнге, – произнёс Гюнше, поднимаясь, – а я пойду, посмотрю, полностью ли сгорели трупы.

Гюнше удалился, но мрачные мысли остались с Юнге. Секретарша продолжала сидеть, не шевелясь. У неё не хватало сил подняться и выбросить переживания из головы. Она боялась представить себе то, что теперь с нею будет. И вдруг она решилась на рискованный поступок. Поднялась со скамейки и спустилась на нижний этаж бункера, где опустели две комнаты. Она так была поражена своей смелостью, что сделала шаг не в кабинет Гитлера, а прямиком, сама не осознавая этого, прошла в комнату Евы Гитлер.

На круглом столике, рядом с квадратом розового шёлка покоился дамский револьвер. Возле кресла, в котором любила прихорашиваться перед зеркалом Ева, Труди увидела жёлтую металлическую ампулу, похожую на пустой футляр для хранения губной помады. И тут взгляд фрау Юнге испуганно пробежал по следам крови на кресле и на полу. Ей стало дурно.

Тяжёлый запах горького миндаля ударил ей в нос, и, запаниковав, женщина схватилась за карман, где была собственная ампула с ядом, но передумала её оттуда вынимать. Ей очень захотелось выкинуть её куда подальше и сбежать из объятий этого страшного бункера. Она мечтала вдохнуть в лёгкие чистый, свежий воздух, почувствовать на своих волосах дуновение весеннего ветра, услышать привычный шум деревьев. Но «мёртвый» фюрер лишил её свободы, покоя и мира. Обрёк на беспросветное существование. Её затрясло в бессильной злобе на него, но это скоро прошло. Почему? Фрау Юнге знала, что он собирается умереть, оставить их всех в такой пустоте и растерянности. Вместе с уходом Гитлера из жизни обитателей бункера исчезло и то гипнотическое давление, то поразительное влияние одной личности на исторический процесс, благодаря которым они все эти дни жили. У каждого из них теперь была свобода выбора – умереть как фюрер или построить свою новую жизнь на основе правды.

Вслед за Евой санитары в форме СС вынесли на носилках и фюрера. Это происходило так буднично, что многие в бункере не обратили внимания на этих людей, ошибочно посчитав, что они несут в лазарет раненого солдата. Их путь был недолог, но Гитлеру пришлось изрядно поволноваться, в своём возрасте ощутить на себе неудобства подобной лёжки, но он не был бы фюрером, если на этот раз лишил бы себя удовольствия испытать кайф от смертельной опасности. Рискованным был человеком, себе на уме, а таких колоритных персонажей, как известно, судьба щадит, не обходит стороной. Когда санитары услужливо положили на землю носилки, затаивший было дыхание фюрер отбросил от себя простыню, твёрдо встал на ноги и чертыхнулся, бросая в сторону вынесших его людей грозные взгляды. Совсем не таким он представлял себе свой уход из бункера, но пусть это лучше будет так, чем погребальный костёр в саду. Он увидел приближающегося к нему офицера.

– Мой фюрер! – сказал Виллибальд. – Вам лучше пройти в ангар и переждать, пока всё образуется. Вернусь через несколько минут. А вы, – обратился он к санитарам, – останьтесь здесь. Мне с вами кое-что надо обсудить.

Оставив офицера и санитаров там, где они были, Гитлер ушёл коротать время. Не прошло и пяти минут, как внезапно прогремели выстрелы.

Застегнув кобуру, перед фюрером со зловещей улыбкой вновь возник Охан.

– Что это было, Виллибальд?

– Перестраховка, мой фюрер! – Охан натянуто улыбнулся. – В нашей игре, как вы учили, выживают наиболее приспособленные. Эсэсовцы позаботятся о телах.

– Я с этим утверждением спорить не собираюсь, Виллибальд! – заложив руки за спину и глядя прямо ему в глаза, проговорил Гитлер. Ответ офицера не вызвал у фюрера чувства замешательства. Наоборот. Душевное самообладание не покинуло фюрера. Мёртвые санитары, спасшие его не только от верной смерти, но и от разоблачения, фюрера перестали интересовать. Они свою роль сыграли. Свидетели его бегства становились опасными. Он, получив ровно то, на что рассчитывал, сам был намерен отдать приказ на их убийство и хотел этого. Всё, что ему мешало, он рассматривал как зло. Как говорится, творцов истории не меряют мерками человеческой морали. – Каждому человеку в этой жизни провидение даёт своё! Жизнь жестока – всё, что рождается, должно умереть. Законы жизни требуют постоянно убивать, чтобы выжил лучший. Поэтому не следует искать убийцу там, где на спусковой крючок нажимает её величество История. Все мы, штурмбаннфюрер, история, которая в нашем случае должна молчать. О нас в бункере останутся лишь одни воспоминания, оно и к лучшему. Ступайте! И как следует позаботьтесь о моей жене.

Дождавшись ухода офицера, Гитлер, думая о своём, остался стоять у транспортного самолёта Ю-52. В настоящий момент он был готов взлететь в любом направлении, управляй им умелая рука опытного пилота, но на то требовалась санкция фюрера. Но Гитлеру нужно было безопасное небо, в котором он мог свободно перемещаться, а не то, что беспрерывно обстреливалось. Он пока решил не испытывать свою судьбу, так удачно складывающуюся для него вне пределов бункера.

И Гитлеру в голову стали приходить мысли: «Вот оно и произошло! Небытие политика накрыло тебя приливной волной исторического события. Свершилось. Тебя нет среди них, ты исчез из поля зрения, для них ты мёртв, но ты живой и невредимый. Я бессмертен. Я неуязвим. Чем хуже для них, тем лучше для меня. До рассветного часа надо покинуть обречённый город. Потом станет поздно. Я обрету покой в небе, ибо на немецкой земле для меня всё заканчивается. Впереди у меня жизнь тихого и незаметного человека. От будущего я ничего не жду, потому что вижу историю человечества как союз с дьяволом, когда будущее есть неволя и смертельная угроза. И что останется от этого времени? Поля руин, на которых всё сгниёт. А что, если рискнуть и покинуть Берлин на этом самолёте? У машины солидный послужной список. Часто использовался для переброски войск. Вот и сейчас я могу наблюдать его, находиться рядом с ним, он, это верно, того стоит».

Фюрер молча прошёлся возле него, ради любопытства постучал костяшками пальцев по его конструкции и про себя отметил его неоспоримые качества. Эти самолёты былы использованы во время аншлюса Австрии и высадки десанта в Норвегии и на Крит. На Восточном фронте они снабжали вермахт в демянском и сталинградском котлах. Этому самолёту надо воздвигнуть памятник. Именно на таких осуществилась переброска войск мятежников из Марокко в Испанию. В боевых условиях Ю-52 использовался во время конфликта между Колумбией и Перу, в боливийско-парагвайской войне. Прост и надёжен, имеет вместительную кабину, не требует особого ухода, но – в этом его основной недостаток – слишком заметен с воздуха. Имеет небольшую скорость и низкий потолок, да и стрелковая защита на нем установлена слабая. «Не хватало, чтобы я и Ева сгорели в нём в воздухе, избежав такой участи на земле. Нет! Он не годится для того, чтобы улететь на нём. Для этих целей подходит другой самолёт. Он более надёжен, да и с земли незаметен. Ханна Райч права! Только «шторьх» обезопасит мой вылет из Берлина. Построенный из металлических трубок и обитый тканью, он, в отличие от «юнкерса», довольно лёгок, да и для взлёта ему нужно всего лишь 30 метров…»

Но размышляя таким образом о степени готовности самолёта к судьбоносному в его жизни полёту, фюрер так и не понял, что авиация не являлась единственным гарантом успешного ведения войны. Он допустил грубую ошибку, приказав конструировать реактивный самолёт Ме-262 не как истребитель, а как скоростной бомбардировщик. Вдобавок он запретил его серийное производство. Гитлер не оценил, как это сделали его враги, основные технологии, благодаря которым изменился весь ход европейской истории, а ими, без преувеличения, были – радарная техника и расщепление атома, ракеты «земля-воздух» с тепловым наведением, торпеды с акустической системой самонаведения. И многое другое. Поэтому фюрер и проиграл войну на два фронта.

В Кремль генерал Антонов на автомашине въехал через Боровицкие ворота и, обогнув здание Верховного Совета СССР по Ивановской площади, свернул в «уголок», где находились квартира и рабочий кабинет Сталина. Через кабинет, где за столом сидел Поскрёбышев, генерал, за руку поздоровавшись с ним, без приглашения вошёл в небольшое помещение начальника личной охраны, и вот он у Сталина. Оказавшись в этом кабинете со сводчатым потолком и обитым светлым дубом стенами, Алексей Иннокентиевич увидел длинный прямоугольный стол, а за ним – Сталина. Вождь рассматривал карту Берлина, вернее, те очаги сопротивления противника, по которым Генштаб докладывал обстановку. Генерал Антонов, такой был человек, досконально знал, что произошло в течение суток, и готов был в любую минуту продемонстрировать эти свои способности строгому и требовательному на результат любого дела вождю. Сталин наконец оторвал взгляд от карты и устремил его на генерала.

– Какие новости с фронта на данный час, товарищ генерал?

Расспрашивая о последних боях, Сталин знал: начальник Генштаба не только умел докладывать, но и верно держать в своих руках эту сложную операцию, разве что сравнимую со Сталинградской битвой. Генерал грамотно распоряжался резервами и зорко следил за ходом событий в Берлине.

– Самые впечатляющие, товарищ Сталин! – ответил Антонов. – В течение этого дня наши красноармейцы захватили берлинский главпочтамт, здание МВД и освободили от фашистской нечисти до 200 кварталов в черте Берлина. От противника освобождены районы Вильмерсдорф и железнодорожная станция Весткройц. Соединения 2-го и 3-го Белорусских фронтов ведут наступление в Померании и Мекленбурге. Войска 4-го Украинского фронта взяли город Моравскую Остраву и город Жилина в Западных Карпатах и развивают наступление в направлении чешского города Брно. В южной части Берлина ведутся ожесточённые бои за вокзал Анхальтер и на прилегающих к нему улицах. Дивизия полковника Антонова наступает с юга от северного берега Ландвер-канала и взяла с боем гостиницу «Европа». 9-й корпус генерала Рослого, завладев зданием гестапо, вышел к ближайшим постройкам Имперской канцелярии.

Сталин слушал доклад, прохаживаясь у стола. Правее письменного стола на особой подставке генерал мог наблюдать под стеклом гипсовую посмертную маску Ленина. В раздумьях над прозвучавшим в этих стенах докладом Сталин подходил к письменному столу, брал папиросы «Герцеговина Флор», разрывал их и набивал табаком трубку. Терпеливо дослушав доклад, полюбопытствовал:

– Скажите мне такую вещь, товарищ генерал, почему вы не докладываете, как у нас обстоят дела в районе рейхстага? С потерей рейхстага для противника война в Берлине будет окончена. Это так. В овладении этим ключевым пунктом паузы у нас быть не должно. Дело нужно решать немедленно. Захват Берлина есть наикратчайший путь к капитуляции остатков вермахта и СС.

– Товарищ Сталин! – четко заговорил Антонов. – Своим вопросом вы опередили мой доклад. О нём, рейхстаге, там тоже упоминается. Лично я объясняю проволочку со взятием рейхстага тем, что сужение территории, которую ранее занимали немцы, позволило им предельно уплотнить свои боевые порядки и увеличить плотность огня. Вчера ночью, подтянув артиллерию, части двух наших дивизий предприняли второй штурм рейхстага. Но, увы, закрепиться в здании немецкого парламента помешал огонь обороняющихся из Кроль-оперы, что напротив этого здания. Сегодня около полудня, а если быть точнее, в 11 часов 30 минут, после артподготовки, нами была проведена первая атака с целью захвата немецкого парламента. Наступление велось с трёх направлений. Здесь особо следует отметить, товарищ Сталин, что перед рейхстагом немцы вырыли траншеи и построили 15 дотов. В 120 метрах от здания оказался ров, да ещё залитый водой. Он пересекает площадь Кёнигсплац с севера на юг, являясь частью трассы метрополитена. Мосты через ров в виде деревянных настилов на металлических балках были немцами сознательно разрушены. От рва идут подземные ходы в сторону рейхстага. На его крышах и ближайших к нему домов немцы установили орудия разных калибров. Вся площадь и прилегающие улицы забаррикадированы и минированы. В 14 часов 25 минут наши солдаты ворвались внутрь здания, но враг продолжает цепко держать оборону, не сдаётся. Бои в здании разгораются. Группе, что атакует рейхстаг, приказано укреплять красные флажки в любой расщелине, что есть в кирпичных кладках. К исходу дня наши солдаты овладеют зданием – иного варианта и не ожидается.

– Вот и хорошо, товарищ генерал! – вынув трубку, Сталин продолжил развивать свою мысль: – Мы бьём немцев, и хотя они защищаются героически, дело идёт к концу. Я, как и советские люди, ненавижу немцев, но она, эта ненависть, не мешает нам объективно оценивать эту нацию. Немцы – великий народ. Очень хорошие техники и организаторы. Хорошие, я бы даже сказал, прирождённые храбрые солдаты. Уничтожить немцев нельзя, они останутся. С этим фактом нам придётся смириться. С Берлином, с этим последним логовом Гитлера, мне всё ясно. Город фактически в наших руках! Но помимо столицы рейха, например, есть и другие фронты. Что на это скажете? Приняли ли наши соколы меры, товарищ Антонов, предупреждающие дальнейшее продвижение немцев на запад?

– Так точно, товарищ Сталин! – генерал был готов ответить на такой вопрос. – В течение этого дня немецкое командование попыталось пробиться на запад, остатками своей группировки они даже не прекратили наносить удары с запада на Лукенвальде. Весь этот день в районе Вендиш-Бухгольц и лесов Штатсфертс-Штаанов и Штатсфертс-Куммерсдорф, не исключение и Шёневейде, ведутся ожесточённые бои с остатками франкфуртско-губенской группировки. Они будут расчленены на отдельные группы, потеряют связь между собой и вынуждены будут в массовом порядке сдаваться в плен нашим войскам.

– И каким вы, генерал, видите результат боёв за 30 апреля? – поинтересовался Сталин. – Рассматривал ли этот вопрос Генштаб? Как вы мне его объясните?

– Берлинскую группировку противника мы расчленим на четыре изолированные группы, так как нам достоверно известно, что управление её частями парализовано. По данному докладу, товарищ Сталин, у меня всё!

– Всё, так всё! Я вас не задерживаю, генерал! Идите к себе, работайте!

Ганс Раттенхубер бодрствовал всю ночь и проснулся лишь около пяти часов дня от нехорошего предчувствия. Он встал и сразу же отправился на обход постов личной охраны фюрера. Убедившись в том, что всё нормально, он пришёл в приёмную Гитлера. И ощутил запах горького миндаля. Не сразу поняв его источник, он заметил, как ему навстречу поднялся криминал-инспектор Хёгль. Представитель Мюллера в бункере.

– Ганс! – с волнением произнёс он. – Наш фюрер… покончил с собой.

– Как?!

– Линге пришлось выполнить самый тяжёлый приказ фюрера.

– Покончил с собой?! Фюрер?! – от ужаса начальник охраны округлил глаза. – Да, а при чём тут Линге?

– Вы же знаете, он камердинер фюрера.

– Откуда этот запах, Петер? И какой тяжёлый приказ фюрера выполнил Линге?

Но Хёгль не успел ответить, так как в приёмную вошёл сам виновник таких расспросов. Внимание к нему двоих мужчин привлекли его глаза – бессмысленные, бездумные, ничего не выражающие и казавшиеся остекленевшими.

– Гитлер мёртв! – тихо, почти шёпотом, произнёс Линге.

– Это был тот самый тяжёлый приказ, который ты выполнил? – задал ему вопрос Хёгль.

– Да, конечно.

– Какой ты тяжёлый приказ выполнил? – из уст Раттенхубера этот вопрос прозвучал несколько раз.

Не в силах ответить что-либо вразумительное, Линге покинул их.

– Линге имел приказ от Гитлера войти в его комнату через десять минут после принятия яда, – объяснил Хёгль. – Фюрер боялся, что яд не подействует, и тогда… он приказал Линге пристрелить его.

– И он стрелял?! – вопросил ошеломленный Раттенхубер. – Линге стрелял в фюрера?!

Раттенхубер, вне себя от невероятного известия об убийстве слугой своего хозяина, покинул приёмную и поднялся из бункера наверх. Глоток свежего воздуха помог привести его в осознание того, что произошло в его отсутствие.

– Что будем делать, Мартин? – вопрос в устах Геббельса для Бормана прозвучал логично.

– Фюрер ушёл от нас, Йозеф! – трагично произнёс Борман. – Я отправил гросс-адмиралу Дёницу телеграмму, в которой извещаю его о том, что он официально стал преемником фюрера. Письменное подтверждение об этом уже в пути. Отныне Дёниц, согласно воле фюрера, обладает полномочиями принимать любые меры, которые требует ситуация. В ответ Дёниц прислал свою телеграмму, где говорит о том, что его преданность фюреру безгранична и он сделает всё возможное для того, чтобы спасти его в Берлине. И, что немаловажно, продолжит эту войну до конца, достойного германского народа. Но он не может приехать в Берлин и руководить рейхом. Русские взяли столицу в штальринг – стальное кольцо. Вы – рейхсканцлер, а я – министр партии, а по старой иерархии – наследник фюрера в НСДАП. Пора менять политику рейха, Геббельс! Старая тактика со смертью фюрера полностью исчерпала себя.

– Но как, партайгеноссе Борман?!

Новоявленный нацистский фюрер тяжело посмотрел на Геббельса, подумав про себя: «Боже мой! Видел бы Адольф твоё паническое выражение лица, доктор Геббельс, но он в бегах. Напоследок и Мюллер учудил, дурак, перегнул палку. Когда сжигали двойника, он заметил у забора, что находился у стены МИДа, двух гражданских. Поляки. Они случайно там появились и могли, останься они в живых, разболтать о том, что увидели. И приказал Зигфриду застрелить их как ненужных свидетелей. Опять кровь! Когда же весь этот кошмар кончится?! А насчёт Геббельса фюрер был прав. И это глава правительства? Нет! Он скорее подходит для роли пропагандиста, но политик из него никакой. Но у него есть плюсы. Его аргументы могут убедительно подействовать на Сталина. Пора тебе, фюрер Борман, напомнить ему о его письме фюреру, что он настрочил для него в 1944 году!».

Борман, как никто другой в бункере, понимал, что наступил решающий момент, когда в целях операции прикрытия ему следовало бы прагматично использовать давние идеи Геббельса о возможности переговоров с русскими. О своём же намерении прорваться из Берлина он не поставил в известность Геббельса. И ему надо было сказать это так, чтобы новый рейхсканцлер проникся важностью своего намерения и не заподозрил подвоха. Кашлянув в кулак и устремив на Геббельса взгляд, Борман произнёс: – Очень просто, доктор! Напрягите свои извилины. Неужели в этот тяжёлый для Германии час новый рейхсканцлер не найдёт выхода из катастрофы? Я мало в это верю, но как старый товарищ по партии напомню вам, Йозеф, что в прошлом году в письме фюреру вы были более искренни, нежели после его героической кончины.

– Ну, конечно же, Мартин! – лицо Геббельса просветлело. – Ты гений, а я не настолько ещё глуп, чтобы заканчивать жизнь самоубийством. Конечно. Сталин кажется мне бóльшим реалистом, чем англо-американские безумцы. В тяжелейших условиях он мобилизовал свой народ на борьбу с нами.

– Я давно об этом знал, Йозеф, но, кажется, наступил момент истины, и он настоятельно требует от вас изложить на совещании, где вы будете участвовать в новом качестве, свои мысли. История запомнит вас гением, Геббельс. Дерзайте!

Всех, кто пришёл на это совещание, первое без участия Гитлера, будоражил вопрос: как быть дальше?

Особо активными были Борман, Кребс, Бургдорф, Науман и Аксман.

– Господа! – первым стал выступать с речью Борман. – Прежде чем рейхсканцлер начнёт своё историческое выступление, хочу сказать вам, что я, как и Доктор философии, предлагаем план заключения мира с русскими. Несколько часов дадут нам возможность всё хорошенько осмыслить и принять ответственное решение. К сожалению, других вариантов в такой критической ситуации, что имеется у нас сейчас, не предвидится. Пожалуйста, рейхсканцлер, начинайте!

– Развитие войны, господа, когда враг на востоке и на западе, перейдя границы Фатерланда, глубоко вклинился в территорию Германии, когда русские уже есть не только в Берлине, но их позиции ясно просматриваются и из сада Имперской канцелярии, побудил меня изложить перед вами давно назревшие мысли относительно нашей дальнейшей военной политики, – заговорил Геббельс. – При этом, господа, я оставляю без рассмотрения дальнейшее течение военных операций, как бы оно не сложилось под влиянием благоприятных или неблагоприятных обстоятельств, так как судить об этом не входит в сферу моей деятельности. К тому же я не располагаю необходимыми данными, которые позволили бы мне прийти к правильным выводам. Поэтому я хочу ограничиться в этом вопросе лишь констатацией того факта, что события этой весны значительно поколебали наши надежды. На востоке наш фронт развалился и опасно приблизился к Имперской канцелярии. На западе мы не смогли отразить вторжение янки и томми, и ранее аннексированные нами западные территории безвозвратно утрачены. Я довольно точно знаю причины, которые привели к этим тяжёлым военным поражениям. Они зависят более от отдельных лиц, типа предавших фюрера Геринга или Гиммлера, чем от материальных условий. Я верю, когда на рассвете современной немецкой истории забрезжит победа, эти предатели будут наказаны. Наше самое существенное преимущество, господа, заключается в том, что на финале этой войны немцам предстоит крайне неоднородная коалиция противников. Западный и восточный вражеские лагери разделены между собою горами противоположных интересов, которые сегодня не проявляются лишь потому, что обе группировки движимы стремлением сначала уничтожить нас, а затем уже перейти к решению своих собственных конфликтов. Таким образом, господа, мы сейчас имеем точно такую же ситуацию, как в ноябре 1932 года. Вспомним! Наша партия была ослаблена и морально угнетена в результате тяжёлых поражений, а коалиция её противников справа и слева имела полную возможность уничтожить её, но не пыталась это сделать, так как в глазах наиболее влиятельной части наших врагов победа над нами повлекла бы за собой гораздо большее зло, чем победа национал-социалистов. В то непростое для нас время гениальное достижение дипломатии фюрера выразилось в том, что путём умного маневрирования он так искусно использовал противоречия внутри противостоявшей рейху коалиции, что 30 января 1933 года мы пришли, правда, к ограниченной победе, но она явилась предпосылкой для полного завоевания власти. И мы, история нас не забудет, попытались извлечь из грызни врагов между собой выгоды. Но мы, в отличие от мягкотелых оппонентов, не ждали, когда они пойдут на нас, а сами наступали на них. Сегодня, как мне кажется, мы слишком долго позволяем наступать на нас. Благодаря военным успехам западные державы стали чувствовать себя более уверенно по отношению к Сталину. Но со своей стороны он ищет возможность создать на юго-востоке свершившиеся с помощью его воинов факты. Сталин, можете мне поверить, точно знает, что при своём молниеносном продвижении на запад он именно в этом чувствительном пункте натолкнётся на англо-американские, и особенно английские, интересы, что может при известных обстоятельствах привести его к тяжёлому и непоправимому конфликту с западными государствами. Такое развитие событий является для нас весьма обнадёживающим, и на данный момент нашей задачей должно быть стремление использовать этот случай, пустив в ход всю нашу хитрость. Мы ведём – чего мы хотели избежать в самом начале при всех обстоятельствах, – войну на два фронта в её острой форме. Также и сегодня, учитывая численное соотношение сил, немцам не выиграть её в военном отношении. Если бы в 1932 году наши враги были едины, они могли бы подавить нас, точно так же и наши теперешние противники могли бы это сделать сейчас, при тех же предпосылках. Судьба распорядилась так, что для нас остаётся удобный выход из дилеммы этой войны. Я думаю, судьба ждёт также от нас, что мы вступим на этот путь. Попытка действовать одновременно в двух направлениях для нас малоперспективна. Мы не можем, господа, одновременно заключить мир с обеими сторонами и в то же время вести успешную войну на два фронта. Путём к миру станут переговоры. У вас может возникнуть вопрос: склонна ли вообще одна из сторон вступить с нами в переговоры? И если, да, то какая из них? Я возлагаю мало надежд на Запад, так как знаю, что история нелогична. Даже если бы, например, Черчилль втайне и желал такого решения, в чём я сомневаюсь, он не мог бы осуществить его на практике, так как он связан по рукам и ногам внутриполитически. Он должен опасаться, что Сталин при малейшей попытке в этом направлении опередит его. Конференция в Квебеке показала трагичность положения Англии. Даже если бы она осознавала, что нужно делать, она не смогла бы это решение осуществить. И победа означала бы поражение. Другое дело – Советский Союз. Внутриполитически Сталин никаким образом не связан. Он может принимать далеко идущие решения, не нуждаясь в предварительной подготовке общественного мнения своей страны. В отличие от Черчилля Сталин хладнокровный реалист. Факты показывают, что Советы планомерно преследуют свои державно-политические цели и умеют использовать благоприятный момент. Но Сталин не был бы человеком хладнокровного расчёта, если бы точно не знал, что рано или поздно он будет должен столкнуться с западными государствами. Нам нельзя допустить того, чтобы истечь кровью на Восточном фронте и позволить англо-американцам овладеть значительным количеством германского военного потенциала. Господа! Наступил момент, когда во вражеском лагере свою роль начинают опять играть обнажённые державно-политические интересы, а наши политические и военные шансы благодаря этому возросли. Наши надежды на союзников, кроме Японии, теперь уже стали бесплодными, так как они сами сдались. Мы имеем в руках один шанс, который мы бросим на чашу весов, и серьёзно не повредим этим делу нашей великой исторической победы на востоке. Такой поворот в ходе войны германский народ приветствовал бы с глубочайшим удовлетворением. Мы получили бы свободу действий на западе, а англо-американцы не смогли бы под тяжестью таких событий продолжать войну неограниченное время. То, чего мы достигли бы этим, не было бы той победой, о которой мы мечтали в 1941 году, но это было бы всё же величайшей победой в германской истории. Жертвы, которые принёс германский народ в этой войне, были бы полностью оправданны. Опасность с востока хотя и не была бы окончательно устранена, но мы были бы подготовлены к ней на будущее. Вот и всё, господа, что сегодня я хотел бы вам изложить. Во всяком случае, как я считаю, это следовало бы попробовать со всяческой деликатностью и осторожностью. Ознакомившись с моим проектом, многие из присутствующих здесь могут возразить, но, господа, существуют бесчисленные каналы, через которые можно было бы предварительно прозондировать почву. Нам надо попытаться договориться со Сталиным. Никто из вас не станет отрицать того бесспорного и безотрадного факта, что именно этот восточный деспот, на сегодня реальный хозяин положения вещей здесь, в Берлине. Подобный дипломатический удар по Западу, как заключение перемирия с русскими, я счёл бы высшим достижением германского политического и военного искусства. У меня нет желания говорить о том, какое влияние окажет этот удар на нейтральные и вражеские государства. Картина войны, уверяю вас, сразу изменилась бы резко, а общественному мнению Англии и США неизбежно было бы нанесено ощутимое поражение. Немцы опять оказались бы на высоте положения и обрели свободу действий. Мы могли бы облегчённо вздохнуть в этом бункере и затем опять, если будет необходимо, нанести такие удары, которые бы решили исход войны.

Как с радостью для себя мог наблюдать Борман, в этом выступлении был весь Геббельс. Тонко чувствующий создавшуюся ситуацию, Геббельс невольно оказался заложником собственной пропаганды. Упрямства в рассуждениях, и это видели все, новому рейхсканцлеру было не занимать. Министр партии понимал, что Геббельс плетёт вздор, чем он и занимался, пока в бункере находился Гитлер. Его утопичные идеи вряд ли найдут отклик у кремлёвского мудреца, но они всё же решили попытаться это сделать. Надежда затеплилась в груди Бормана. «А вдруг Сталин рискнёт, как это было в августе 1939 года, и пойдёт на сепаратный мир с немцами? И, сам того не зная, позволит Гитлеру перейти на нелегальное положение».

После Геббельса неожиданно слово взял генерал Кребс:

– Незадолго до своего последнего дня рождения, Адольф Гитлер подробно проинструктировал меня относительно дальнейших действий. Как считал фюрер, немцам следует попытаться договориться с русскими. Он говорил, что Россия избавилась от капитализма и еврейства, тогда как Америка именно эти силы выдвигает на первый план, что приносит ущерб народам. Я думаю, что Адольф Гитлер своей добровольной смертью, что произошла сегодня, открыл дорогу для такого развития событий, и предлагает войти в контакт с русскими. Имейте в виду, господа, что Гиммлер уже не раз без санкции фюрера предпринимал попытки вступить в контакт с западными державами.

Кребс замолчал, но Борман взял на себя инициативу подытожить совещание.

– Вам, Ганс, надо немедленно начать переговоры с русскими! Монке препроводит вас до русских позиций. По возможности вы должны говорить с самим маршалом Жуковым.

– Пылающая комета погасла, господа! – говоря так, Монке имел в виду смерть Гитлера. – Господин министр прав. Пришло время договариваться с русскими.

Одобрительный возглас в зале завершил это совещание.

«Что ещё за срочность?» – подумал генерал Вейдлинг, этим вечером прибыв в бункер. Вдали опытный вояка уже мог различить силуэты русских, что пытались продвинуться к Ставке Гитлера, но этот их замысел пока сдерживался ответным огнём немцев, но так не могло продолжаться бесконечно. Это он и хотел сказать фюреру. Он был твёрдо уверен в том, что телохранители проведут его к Гитлеру, и тот устно подтвердит своё письменное разрешение на прорыв, что генерал недавно прочитал, разорвав пакет. Дай бог, чтобы так оно и было. От фюрера можно было ожидать всего, что угодно. Гауптштурмфюрер СС Кноге ввёл его в комнату Гитлера. Войдя в неё, он увидел генерала Кребса, Геббельса и Бормана. Все они сидели на стульях и хранили молчание.

– Хайль Гитлер! – привычно вскинув руку, произносит Вейдлинг.

– Бросьте вы это, генерал, бросьте! – с некоторым раздражением в голосе сказал Борман.

– Где фюрер?

Со стула поднялся Геббельс, и по его печальным глазам Вейдлинг понял, что случилось нечто экстраординарное.

– Генерал, – начал он, – сегодня после 15 часов дня Гитлер с женой покончили самоубийством путём принятия яда. Фюрер поручил эту миссию всем, с кем он сегодня простился. Он убил себя вскоре после того, как я его оставил. Он выстрелил себе в висок и рухнул на пол. Ева Браун приняла яд, села на кушетку и будто заснула. По особому желанию фюрера он и его жена были немедленно сожжены в саду Имперской канцелярии.

С этой фразой, сделав трагическое выражение лица, Геббельс умолк и, чуть ли не рыдая, сел на стул.

– Фюрер в своём завещании назначил правительство; президентом должен быть гросс-адмирал Дёниц, канцлером – Геббельс, министром партии – я! – сказал напыжившийся Борман. – Гиммлер предложил безоговорочную капитуляцию Англии и Америке, но мы её можем принять только в случае капитуляции и перед Россией. Гиммлер действовал как предатель, без полномочий. Мы хотим обратиться по радио к маршалу Сталину, чтобы он первый узнал о создании нового правительства Германии.

– В течение ближайших двадцати четырёх часов ни при каких обстоятельствах вы, Вейдлинг, не должны допустить изменения в военном положении Берлина, – протерев очки замшей и надев их, сказал Кребс. – Поэтому я предлагаю вам не уезжать в свой штаб, а на ночь остаться в бункере. Совсем скоро я в сопровождении начальника штаба 56-го танкового корпуса полковника Дуффинга отнесу условия временного перемирия русскому командованию.

– Веришь ли ты, Ганс, как солдат, что русские согласятся на переговоры о перемирии? – спросил Вейдлинг. – На их месте я бы на это никогда не пошёл. Русские не преминут сорвать плод зрелый, на иное, господа, и не рассчитывайте.

Кребс и остальные промолчали, и Вейдлинг продолжил:

– Я считаю, что вместо перемирия нужно предложить русским безоговорочную капитуляцию Берлина, может быть, тогда благодаря любезности русского командования и представилась бы возможность собрать в Берлине легализованное фюрером правительство. Сумасшедшая битва за Берлин должна закончиться как можно быстрее.

– Господин Вейдлинг! – Геббельс чуть не подскочил со стула. Рейхсканцлера возмутили сами фразы генерала, говорящие о пораженчестве перед лицом идеологического противника. На это он равнодушно смотреть не мог, поэтому и проговорил далее: – Я категорически отвергаю любую мысль о капитуляции!

– Господин рейхсминистр! – по старинке обращаясь к Геббельсу, заметил по этому поводу Вейдлинг. – Неужели вы серьёзно верите, что русские будут вести переговоры с таким правительством Германии, в котором вы являетесь рейхсканцлером?

Закончив свою речь, генерал встал и, не попрощавшись, с чувством собственного достоинства вышел из комнаты.

Фюрер сидел в плетёном кресле и нервно барабанил по подлокотнику пальцами левой руки. Возможность отлёта таяла у него прямо на глазах. Ева кидала в сторону мужа беспокойные взгляды, переживала за него, но предпочла в этот ночной час помолчать, чтобы окончательно не разозлить его и не вывести из себя. В таком состоянии он был способен на необдуманные дикие поступки и слова. Она, глубоко задумавшись над тем, через что ей предстояло пройти, пристально смотрела вдаль.

– Где этот Мюллер? – не вытерпев, сердито вопросил Гитлер. – Весьма странно! Не находишь, дорогая? Его действия всегда носят спланированный характер, на то он и возглавляет мою полицию. Так было всегда, сейчас – не знаю что и думать. Действует как хочет. Не даёт о себе знать. С того времени, как мы покинули бункер. Что-то мне подсказывает, что о нас, вероятно, забыли! Ты, Ева, согласна со мной? Память человеческая коротка, а жизнь диктует детективам и нам иные правила поведения. Наши дела, как это не прискорбно звучит, принимают откровенно худой оборот. Пока я сам не побеспокоюсь обо всём, не происходит ничего.

– Не волнуйся, дорогой! – стала утешать Ева, наблюдая муку на лице мужа. – Я, как и ты, знаю, что герр Мюллер человек долга, он скоро напомнит о себе. И нам беспокоиться не стоит. Ади, посмотри на меня. Я разве выгляжу утомлённой? Вот видишь, ты убедился, что нет. А в чём секрет? В том, что отлично заваренный кофе помог мне снять усталость прошедшего дня.

– Может, ты и права! – посмотрев на неё, Гитлер стал успокаиваться. – Бодрствовать тебе, особенно сейчас, не помешает. Нам потребуются крепкие нервы для такого полёта. Причину отсутствия Мюллера я выясню позже. У него самого. Как начальник гестапо, он обязан проследить за тем, чтобы о нашем присутствии здесь не пронюхали в бункере. Особенно Геббельс. Если он узнает, что мы его обманули, с ним будет такая истерика, ты даже, дорогая, это представить себе не можешь. Для него я сделал всё, что мог. Он сам виноват, что обрёк себя и свою семью на верную смерть. Здесь я предпочту умыть руки.

– Как к нам беспощадна судьба! – молвила Ева. – Жаль, что ни он, ни Магда не послушали нас и не уехали из Берлина. Мы не бросали их на произвол судьбы.

– Человек сам волен выбирать свою судьбу! – заметил на это Гитлер. – Я не могу помочь Геббельсам, не попав сам в опасное положение. Он часто, ещё на заре нашего движения, бывал хамелеоном, подличал. Один раз, это было давно, он предал меня, во всеуслышание назвав меня мелким буржуа, и предложил членам партии исключить меня из неё! – со злостью в голосе сказал Гитлер. – Каков философ-перебежчик, а? Но несмотря на эти недостатки характера его талант пропагандиста я ценил всегда, и всё же где-то в душе горький осадок от этих его высказываний у меня остался. Такого предательства я не прощаю, он окончательно потопил себя в моих глазах. Да и моё так называемое политическое завещание явилось вынужденным следствием рассуждений Геббельса о сумерках богов, которые скорее наступят для него, чем для нас.

– Ты был и есть фюрер! – сказала Ева. – Ты лучше знаешь, как поступить.

– Да, дорогая, это так! – смягчив тон, произнёс Гитлер. Чувство влечения к жене не угасло, а продолжало довлеть над ним. – Я выбрал удачный момент! Только бы Кребс не подвёл, а заключил с русскими перемирие. Пусть это будет на пять, на десять часов, но преимущество нашего спасения я вижу именно в этой непростой миссии генерала.

Тревожное состояние стало покидать фюрера и Еву, когда они увидели, как к ним, двигаясь по разбомбленным рытвинам, приближается Мюллер и его молодой напарник.

– Вот и наш пилот, Ева! – заметил Гитлер.

Мюллер и мужчина в лётном шлеме на голове подошли к чете Гитлер и поздоровались с ними за руку.

– Какие новости, герр Мюллер? – вопросительно произнёс Гитлер.

– Никто в бункере не заподозрил вашего присутствия здесь, в этом ангаре, уютном и скрытом от глаз посторонних, – обведя взором помещение, сказал Мюллер. – Для внешнего мира вы умерли, как и было задумано. Некоторые юнцы не перенесли эту утрату, даже пустили себе пулю в лоб, но это не меняет сути нашего дела. Траурные мероприятия завершились, как и этот день. Все смирились с мыслью, что вас больше нет в живых.

– Теперь в этом надо убедить и врагов, которые скоро ворвутся в рейхсканцелярию! – произнёс, как призыв к действию, Гитлер.

– Поверят и сразу же доложат Сталину! – сказал Мюллер. Гитлер обратил свой вопросительный взор к Мюллеру. Тот пояснил: – Иначе он поставит всех следователей товарищей Берии и Абакумова к стенке, каких много на Лубянке. Что касается бункера, то его жильцы видели костёр, где сгорели якобы ваши останки. Правда, возникла маленькая проблема, но она была быстро решена. Понадобился ещё бензин. Гюнше, Линге и Кемпке в течение трёх часов поливали им тлеющие трупы. Около семи часов вечера я лично проконтролировал процесс сожжения, мой фюрер, пламя погасло. И трое эсэсовцев под вой русских «катюш», выполняя мою команду, прикладами автоматов стали изуверски бить по обуглившимся останкам Клауса и Анны, а после кое-как закопали то, что осталось от них, в большой воронке от фугасной бомбы.

– Прежде чем мы улетим, нас русские не возьмут в плен? – беспокойно ёрзая в кресле, задала вопрос Ева. Её не интересовали подробности работы подручных Мюллера. Она, как и муж, хотела покинуть Берлин целой и невредимой. Гитлер было недоумённо воззрился на неё, но промолчал, ожидая, что на это скажет Мюллер.

– Нет! Могу вас, фрау Гитлер, в этом уверить! – уверенно ответил Мюллер. – Как мне стало известно, рейхсканцлер Геббельс от своего имени и от имени Бормана продиктовал фрау Юнге текст послания Сталину. В нём он предложил русским перемирие. К ним уже собирается в путь генерал Кребс. В связи с этим намерением Геббельс отменил приказ группе Монке на прорыв из рейхсканцелярии. Как я выяснил, её должны были сопровождать и обитатели бункера.

– Только бы успеть, Мюллер! – выразил свою надежду Гитлер. – Заставить русских не стрелять, задержать вражеских солдат до момента, когда мы поднимемся на борт «шторьха» и покинем Берлин.

– Не волнуйтесь, мой фюрер! – собираясь вновь навестить бункер, перед уходом улыбнулся Мюллер. – Как только, так сразу вы и Ева, несомненно, покинете Берлин. Это я вам обещаю. Ну, а чтобы вам не было скучно, пока я буду отсутствовать по насущным делам, этот молодой человек расскажет вам, как он собирается вывозить вас из столицы в Гамбург.

Генерал пехоты Ганс Кребс, натянув на пальцы чёрные перчатки и взяв в руки два пакета, с двумя офицерами вышел из фюрербункера. На нём была обычная генеральская форма с красными петлицами с золотом, узкие погоны, ленточка зимы 1941 года, на груди красовались Рыцарский крест и ордена, Железный крест, а на рукаве – свастика. Рядом с ним шёл подполковник Дуфвинг, в руках он держал большой белый флаг, торопливо сшитый сёстрами милосердия. Через линию фронта генерал Кребс перешёл благополучно – не прихлопнули по дороге ни свои, ни чужие солдаты. Да и огонь на время переговоров был прекращён, что Гитлеру и требовалось. В этой поездке к противнику его сопровождали подполковник Дуфвинг и оберштурмфюрер СС Ниландис. На «виллисе» он был доставлен на командный пункт 4-го гвардейского стрелкового корпуса и запомнился тем, что был среднего роста, подтянут, с бритой головой, а на лице имелись шрамы. У входа их попросили подождать. Набравшись терпения и заложив руки за спину, генерал и его попутчики стояли не двигаясь и глядели на дымный горизонт Берлина. Город был обречён. Когда его и переводчика, кем был латыш Ниландис, ввели в комнату, за столом он увидел советских военных. Все присутствующие понимали, что наступают судьбоносные для этой долгой войны переговоры. Так долго продолжаться не могло. Неизбежно было либо перемирие, либо безоговорочная капитуляция. В третьем случае военные действия возобновлялись – не с лучшим для немцев исходом.

Присутствуют: генерал-полковник Чуйков, генерал-лейтенант Пожарский, генерал-лейтенант Духанов, генерал-майор Пронин, переводчик Кельбер, начальник Генерального штаба сухопутных сил Германии Кребс и переводчик Ниландис.

Первым начинает Духанов.

– Прибыл генерал Кребс с подполковником Генерального штаба и переводчиком для переговоров.

Кребс подходит к столу, остановившись, предъявляет свои полномочия, протягивает Чуйкову пакет, от нервного возбуждения подправляет монокль и произносит первую фразу:

– Я прошу начало переговоров провести с вами наедине. Этот вопрос прошу вас решить на ваше усмотрение.

Чуйков не соглашается с доводами вражеского генерала и говорит:

– Со мной Военный Совет, я могу разговаривать при нём.

Кребсу ничего другого не остается, как смириться с этим. Он у врага, а не в бункере. Начальник немецкого генштаба решает сыграть роль дипломата. Он не начнёт переговоров с того вопроса, который для него является главным. Он обязательно сначала прощупает настроение своего собеседника, а затем постарается повернуть ход переговоров так, чтобы о главном вопросе заговорил первым тот, кто должен его решить. Энергичный, решительный, сильный и требовательный советский генерал, кого в Берлине называют «генерал-штурм», Чуйков. Именно его на переговоры выставило советское командование.

– Я, генерал Кребс, начальник Генерального штаба сухопутных сил Германии, уполномочен передать заявление решающей важности Советскому командованию.

– Я, генерал-полковник Чуйков, уполномочен маршалом Жуковым выслушать вас.

– Я повторяю, что моё сообщение будет исключительно важным и особо секретным, – сделав серьёзное лицо, говорит генерал.

– Пожалуйста, – отвечает Чуйков.

Сделав непродолжительную паузу и наблюдая, что заинтриговал русских, генерал произносит:

– Я сообщаю об этом первому не немцу. Вчера, тридцатого апреля, Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством. Старого немецкого правительства больше не существует.

– Простите, мне уже это известно, – солгав, возражает Чуйков. На самом деле неожиданность этого заявления застает Василия Ивановича врасплох, но он не показывает Кребсу своего смятения. Для Кребса же смерть фюрера – своего рода маскировка основного вопроса.

Кребс пребывает в растерянности, но, быстро справившись с волнением, продолжает:

– Согласно завещанию фюрера все полномочия власти переданы гросс-адмиралу Дёницу, а также рейхсканцлеру Геббельсу и секретарю партийной канцелярии Борману. Я уполномочен Геббельсом и министром партии Борманом вести переговоры с вождём Советского Союза. Эти переговоры имеют цель выяснить отношение между немецким народом и Советским Союзом, найти фундамент для мирных переговоров, для благополучия обоих народов, понёсших наибольшие жертвы в этой войне. – Тут Кребс предъявляет Чуйкову документ. – Это подписали Геббельс и Борман. По вашему желанию этот документ может остаться у вас.

Чуйков, беря его из рук Кребса, спрашивает:

– Разговор идёт о Берлине или обо всей Германии?

– Я уполномочен двояко – всей германской армией и войсками, находящимися в Берлине, – уклончиво отвечает Кребс. – Доктор Геббельс тоже находится здесь, в Берлине.

– Мирные переговоры ведутся тогда, когда пушки не стреляют. Однако вы слышите стрельбу, производимую немецкими войсками.

– Я уполномочен – если переговоры затянутся – прекратить огонь в районе Берлина, – говорит Кребс. – Я заявляю, что немцы не знают ещё о смерти фюрера.

На столе звонит телефон. Чуйков берёт трубку и слышит голос Жукова. Вкратце Чуйков докладывает маршалу суть дела:

– Ко мне прибыл начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. Он сообщил, что Гитлер покончил жизнь самоубийством. Геббельс как канцлер и Борман как председатель нацистской партии уполномочили Кребса вести переговоры с нами о перемирии. Кребс просит прекратить военные действия на время переговоров, дать возможность собраться новому правительству во главе с президентом Дёницем, которое решит вопрос о дальнейшем течении войны.

Жуков:

– Я немедленно доложу в Москву о нашем разговоре. Вы должны ждать у телефона. Возможно, будут вопросы и потребуются разъяснения. Когда Гитлер покончил с жизнью?

– Я вам докладываю: никто ещё не знает, что Гитлера больше нет, – повторяет Кребс. – Геббельс в Берлине. Военные действия могут быть прекращены, если будет договорённость. Обе стороны разойдутся без стрельбы.

Возвращаясь к вопросу Жукова по телефону, Чуйков воспроизводит один из них Кребсу:

– Когда Гитлер покончил с собой? Повторите.

– Тридцатого апреля в 15.50 по берлинскому времени.

– Вы обращаетесь к нам с предложением полной капитуляции или нет?

– Я уполномочен спросить: есть ли другая возможность? Я уполномочен выяснить, можно ли установить мир без полной капитуляции? – сухо отвечает Кребс.

Старая тактика – кто кого переиграет.

– К союзникам вы обращаетесь с тем же вопросом? – Чуйков разгадал такой манёвр генерала Кребса.

– Я не имею возможности связаться с союзниками, но полагаю, что, может быть, другое немецкое правительство в другом месте уже ведёт подобные переговоры, – невозмутимо говорит Кребс.

– Эта делегация будет вести переговоры только с советским правительством или и с союзниками? – В этом вопросе Чуйкова Кребс усматривает скрытую угрозу прерывания переговоров и хладнокровно произносит:

– Полномочия могут быть расширены, но мы заперты в Берлине и не можем связаться с другими властями.

Услышав ответ Кребса, Чуйков колеблется, но, не подав и виду, что в сомнениях, докладывает Жукову содержание разговора.

– По этому вопросу я буду говорить от своего лица – не от правительства и не от вашего лица. Маршал спрашивает: ведёте ли вы переговоры, исходя из общей капитуляции или нет? И он просит подождать, так как сюда направляется его заместитель, генерал Соколовский.

– Для того чтобы иметь возможность дальнейшего ведения переговоров, прошу временно прекратить военные действия.

Просьба Кребса звучит неожиданно.

– Мы должны обсудить два вопроса: о союзниках и о полной капитуляции, – говорит Чуйков.

– Я имею другое предложение. Поскольку новое правительство сможет существовать как легальное правительство Германии, – уклоняется Кребс.

– Полная капитуляция или нет? – настаивает Чуйков.

– Пока я не знаком с общей обстановкой, я не могу об этом говорить, – гнёт Кребс свою линию. – Как только ознакомлюсь с общей обстановкой, я смогу говорить о полной капитуляции. Пока прошу о перемирии для переговоров.

– Берлинская группировка согласна сейчас капитулировать? – Чуйков ставит вопрос в ультимативной форме.

– Мы просим перемирия, чтобы согласовать со всеми немцами сложившееся положение, – туманно отвечает Кребс.

Вновь Чуйков консультируется с Жуковым по телефону и после разговора с маршалом говорит:

– Вопрос о перемирии может решаться только на основе полной капитуляции.

– При полной капитуляции легальное правительство ликвидируется? – уточняет Кребс.

– Господин генерал, мы пришли сюда не уничтожать немецкое правительство и немецкий народ, – разъясняет Чуйков. – Разве не было в истории такой капитуляции и страны, когда правительство оставалось?

– Но члены нашего правительства попадут в ваши руки.

– На занятой нами и союзниками территории представители немецкого народа работают. Они уполномочены восстановить порядок. – Чуйков пытается рассеять опасения Кребса, но это ему плохо удаётся.

– Я повторяю, что полная капитуляция Берлина означает капитуляцию правительства для всей Германии, – говорит Кребс. – Мы просим оставить новое германское правительство для того, чтобы связаться со всем немецким народом.

– Сейчас маршал Жуков обсуждает это с советским правительством, – как аксиому, произносит Чуйков. – Но учтите, что мы с Германией можем разговаривать только на основе полной капитуляции.

– Это мне ясно, – соглашается Кребс. – Но легальное правительство должно существовать, ибо иначе его уже не создашь. Для обеих сторон удобно, чтобы осталось это правительство, иначе вы не будете знать, с кем вести переговоры.

– Я человек военный и выполняю приказы своего правительства, – разводит руками Чуйков.

– Я опасаюсь, что до оглашения завещания Гитлера некоторые другие представители германских властей уже вели переговоры с союзниками, – высказывает своё суждение Кребс.

– Наше Информбюро об этом уже сообщило. – Чуйков этой фразой показывает Кребсу свою осведомлённость. Но вместо Кребса слово берёт переводчик Ниландис:

– Мы слышали об этом по радио ещё при жизни Гитлера.

– В своём разговоре с вами я основываюсь на решении Конференции руководителей трёх держав – Сталина, Рузвельта и Черчилля, – произносит Чуйков.

– Я прибыл для того, чтобы получить полную картину, – говорит Кребс.

Чуйков смотрит на часы и говорит:

– Я через несколько минут должен начать активные боевые действия.

– Берлинское правительство не может говорить обо всей Германии, – упрямо продолжает Кребс стоять на своём.

– Я понимаю, – кивает Чуйков.

– Зависит ли от вас провести временное перемирие до соглашения с союзниками? – интересуется Кребс.

– Я не в состоянии не выполнить приказ, который мне дан, – безаппеляционно отвечает Чуйков.

– Не имея такой возможности, мы не можем вести переговоры, – огорчается Кребс. – Во время военных действий нельзя вести переговоры.

– Я жду звонка. – Чуйков кивает в сторону телефона.

– Как долго это может продолжаться?

– Я думаю, что будет быстро, – говорит Чуйков. – У вас остался маленький кусочек Берлина, простреливаемый пулемётным огнём.

– Вам, наверное, известно, насколько мы сильны! – бравирует Кребс. – И нам известно, насколько сильны вы.

– Я не хочу умалять ваши силы или преувеличивать свои силы, – говорит Чуйков. – Но я гарнизону Берлина не завидую. Я в Сталинграде оборонялся, у меня положение было несколько лучше, чем у вас.

– Мы готовы драться до последнего! – самоуверенность не подводит Кребса и на этот раз.

– Честь и слава дерущимся до последнего! – иронично произносит Чуйков.

– В случае уничтожения единственных легальных лиц, знающих завещание Гитлера, переговоры не состоятся, – качает головой Кребс. – Как же вопрос с правительством?

– Ей-богу, я не могу по этому поводу ничего сказать. – Чуйков разводит руками. – Я в состоянии решить вопрос о безоговорочной капитуляции. Всем жизнь сохраняется. О дальнейшем – я не уполномочен.

Решив взять тайм-аут в переговорах, Чуйков говорит в полевой телефон:

– Какие дела у вас? Продвигаетесь?.. А делегация берлинского гарнизона выехала или нет? Сопротивление есть или нет?.. Хорошо, ждите. Понятно… правильно… хорошо…

Оборачивается к Кребсу и говорит с улыбкой:

– Пока что ваш гарнизон капитулирует.

– Это делается без соответствующего приказа! – морщится Кребс. – На каком участке?

– На участке фронта, – поясняет Чуйков. – Пушки не стреляют.

– Согласно моему приказу, – добавляет Кребс.

– Я тоже приказал не стрелять, – говорит Чуйков.

– Не может ли генерал-полковник ознакомить меня с обстановкой, с теми данными, которые имеются в связи с предложением о капитуляции союзникам? – спрашивает Кребс.

Взяв со стола армейскую газету, Чуйков зачитывает Кребсу сообщение ТАСС о переговорах, которые вёл Гиммлер.

– Это против воли фюрера! – возмущается Кребс.

– Я затрудняюсь что-либо сказать по этому поводу, – говорит Чуйков.

– Мы этого и боялись, – вздыхает Кребс. – Я об этом узнал лишь сейчас.

– Вы не уполномочивали никого говорить об этом на других участках? – интересуется Чуйков.

– Никто не знает о смерти фюрера, – повторяет Кребс.

– Вам известна радиостанция «Реостат»?

– Я удивлён, – отвечает Кребс. – Это местное мероприятие, против приказа.

– Вот листовка.

По ней Чуйков переводит Кребсу текст о смерти Гитлера.

– В котором часу это сообщалось? – уточняет Кребс.

– Вчера в 11.30.

– Это ложь! В то время это было неправдой.

– Дыму без огня не бывает – так говорят по-русски, – произносит Чуйков. – Не знаю, какой ответ сейчас будет по телефону, но мне кажется, что нужно полностью капитулировать. Клочок земли, оставшийся в Берлине, не является центром немецкой земли.

– Я ещё раз прошу о перемирии, чтоб связаться с союзниками и другими частями Германии. – Кребс намеренно не воспринимает реальное положение вещей на советско-германском фронте, а оно не в пользу немцев. – В случае полной капитуляции наша группа уже не сможет представлять немецкий народ. Мы не имеем сношений с другими частями Германии. Я боюсь, что другое правительство будет что-либо делать против воли фюрера. А может быть, оно уже делает.

– Союзники не пойдут без нас ни на какие шаги и мы тоже, – в своих словах Чуйков чувствует собственную правоту.

– Я уверен, что все победители имеют большой интерес, чтобы в Германии сохранилось данное правительство, – настаивает Кребс.

– Этого я не знаю, – говорит Чуйков.

– Германия побеждена. Но лучше об этом позже, – поджимает губы Кребс.

– На что рассчитывает ваш гарнизон? – спрашивает Чуйков.

– У нас, конечно, катастрофа, главное – прекратить войну.

– Лучшее правительство для Германии – то, которое прекратит войну.

– Это утяжеляет работу нашего правительства, особенно в отношениях с державами-победительницами, – сокрушается Кребс.

– Наше правительство и союзники могут разговаривать только о полной капитуляции. Я так понимаю. – Чуйков непоколебим.

– Я это знаю. – Кребс не отрицает очевидного.

– Когда русская армия пришла в Берлин, немецкое население обрадовалось – спаслись от бомбёжек. – продолжает Чуйков. – Вывесили белые флаги, белые повязки. Кстати, мне было известно, что начальник Генерального штаба – Гудериан.

– Он болен с пятнадцатого марта, – информирует Кребс. – Я его заменяю.

– Я познакомился с Гудерианом в Бресте, – вспоминает Чуйков.

– Я был в 1939 году в Москве, – кивает Кребс.

– В нашей газете было сообщение, что Гудериан не только болен, но и умер. Вот, прочитайте показания Дитмара.

– Нет, это неверно!

– Где вы воевали, где были во время Сталинграда? – интересуется Чуйков.

– Я был начальником отдела боевой подготовки. – говорит Кребс. – Был в Москве заместителем военного атташе. Потом – заместителем начальника штаба армии. Был под Смоленском. Сталинград – начало нашего несчастья. Вы были в Сталинграде командиром корпуса?

– Нет, я защищал Сталинград, командуя 62-й армией.

– Я читал книгу о Сталинграде. «Жуков» и «Чуйков» одинаково пишется, – говорит Кребс.

– Чем объяснить самоубийство Гитлера? – спрашивает Чуйков.

– Во-первых, военное поражение, во-вторых, надежда таким образом открыть новый путь для будущего. Это большая жертва для народа! – объясняет Кребс.

– Поздно понял, – сожалеет Чуйков. – Какое было бы счастье для народа, если бы он это понял пять-шесть лет назад. Может быть, послать наших телефонистов провести телефон на вашу сторону?

– Я могу ждать, могу поехать и вернуться, мне безразлично. Я надеюсь, что на это время будет перерыв в военных действиях.

Чуйков обращает внимание на телефонный звонок, берёт трубку и общается по нему с Жуковым.

– Генерал, маршал Жуков интересуется: вы прибыли сюда с соответствующими документами?

Кребс не успевает ответить Чуйкову, переводчик Ниландис начинает вслух читать документ, подписанный Геббельсом и Борманом:

– «Я сообщаю первому не немцу, вождю советского народа, что фюрер немецкого народа Адольф Гитлер самовольно ушёл из жизни».

– Гиммлер был его заместителем? – задаёт вопрос Чуйков.

– Нет, он был начальником германской полиции и стал предателем, – с брезгливой интонацией в голосе произносит Кребс. – Самостоятельно работал против Гитлера и хотел заключить сепаратный мир в надежде на раскол среди союзников. Об этом узнал Гитлер, и это тоже было причиной его самоубийства, так как он верил в своих людей. Наш бывший вождь хотел найти контакт и Советским Союзом, выйти из этого положения. Гиммлер был исключён из партии.

– Где находится Гиммлер? – допытывается Чуйков. – Его демарш уговорить англичан и американцев есть неудачный дипломатический шантаж. Вы согласны?

– Да! Сам бывший рейхсфюрер СС находится вне Берлина, – отвечает Кребс. – Я слышал, по данным Рейтера, что Гиммлер хотел помочь Берлину. Нет, он не хотел. Он предатель. Это было против воли фюрера и интересов Германии.

– Как можно считать: где Ставка немецкой армии – в Берлине или вне его? – спрашивает Чуйков.

– Я был в штабе всю войну, – говорит Кребс. – Управление вооружёнными силами было в Мекленбурге. Приказы шли из Берлина. Я отвечал за операции на Восточном фронте.

– После смерти Гитлера кто является главнокомандующим? – спрашивает Чуйков.

– Согласно завещанию гросс-адмирал Дёниц. Сухопутные силы – Шернер. Он ещё не получил этого назначения. Авиация – фон Грейм.

– Где Геринг?

– Болен… Он предатель. Его фюрер терпеть не мог. Геринг предложил фюреру сдать ему управление государством. Фюрер исключил его из партии перед смертью, о чём он пишет в завещании.

– Геринг болен, Гудериан болен и ещё другие, – усмехается Чуйков. – Где Риббентроп? Он ещё не болен?

– Он в Мекленбурге, – говорит Кребс. – Вместо него фюрер назначил Зейсс-Инкварта.

– Кто же будет вести переговоры с СССР и союзниками? – спрашивает Чуйков.

– Может быть, я. Если смогу уведомить всех, назначенных фюрером, тогда – они. Борман – практический исполнитель завещания. Из нового правительства в Берлине лишь он и Геббельс, и они знают о смерти фюрера и о его завещании.

– А что будут делать другие члены правительства Гитлера?

– Они выполнят приказ фюрера и уйдут в отставку.

– Как вы думаете, это правительство будет признано войсками?

– Если будет возможность быстро это сделать, войска выполнят волю фюрера.

– Связь у вас с другими районами существует?

– Как только наступит временное перемирие, я и Борман поедем и поговорим с народом.

– Значит, правительство создано, и вы хотите дать ему возможность работать на территории Германии, чтобы потом продолжать войну? – хмурится Чуйков.

– Чтобы потом вести переговоры, – невозмутимо говорит Кребс.

– Где сейчас труп Гитлера?

– Согласно завещанию он сожжён в Берлине через три часа после смерти. Сожжён в воронке от снаряда.

– Ваша задача – выполнять волю фюрера, и вы хотите, чтобы мы помогали вам в этом? – недоумевая, спрашивает Чуйков. – Я этого не понимаю. Пушки стреляют, а вы говорите о новом правительстве?

– Я хочу как можно скорее провести переговоры, чтоб новое правительство начало работать, – уверенно заявляет Кребс.

– Наши воины пойдут сейчас на штурм и поднимут на штыки ваше правительство. Вы это понимаете? – В этих словах Чуйкова улавливается плохо скрываемая угроза.

– Я потому и прошу о прекращении военных действий, – говорит Кребс. – Я глубоко убеждён, что если сейчас капитулирует берлинский гарнизон, это правительство никогда не будет образовано. Это станет шагом к невыполнению завещания фюрера.

– Значит, правительство согласно работать под охраной русских штыков? Интересно!

– Вопрос о полной капитуляции может быть решён через несколько часов, если собрать всё правительство в Берлине, – настаивает Кребс.

– Если вы не согласны на капитуляцию, значит, вы хотите драться до последнего?

– У меня других возможностей нет. После ликвидации группировки у вас не останется легального партнёра.

– Генерал, наверное, знает о заявлении трёх союзников о полной капитуляции Германии?

– До сих пор вам не с кем вести разговор. Нет легального партнёра. Дёниц находится не в Берлине и ещё ничего не знает, а мы без него не можем прийти к окончательному решению.

– Рейхсканцлер имеет право в решающие минуты принимать решения.

– Нет, это может на себя взять только президент. Неудобно, чтобы Дёниц принял это известие по радио. Кроме того, радиостанция в Берлине разбита.

– У вас есть радиопередатчики. Мы знаем, где они находятся.

– Только если мы быстро сообщим обо всём Дёницу, нам удастся создать новое правительство. – Кребс непреклонен. – Иначе Гиммлер примет свои меры. Эта попытка переговоров имеет целью, чтобы в Германии осталось легальное правительство.

– Прошу не беспокоиться, ни один из союзников не будет вести отдельных переговоров, – заверяет Чуйков.

– Я боюсь, что англо-американцы будут вести отдельные переговоры.

– Мы взаимно доверяем друг другу, мы союзники. Сепаратных переговоров не выйдет.

– Мы хотим попросить помощи Советского Союза в создании легального правительства и тогда вести со всеми переговоры. – Кребс продолжает старую тактику.

– Я как военный хочу скорее разделаться с берлинским гарнизоном, – откровенно говорит Чуйков.

– Если будем сопротивляться, то, конечно, мы погибнем.

– Не сегодня завтра мы вас раздавим!

– В Германии тогда создастся анархия…

– Какое влияние имеет ваше правительство и его клочок земли? – недоумевает Чуйков. – Я предлагаю капитуляцию. Сопротивление – безумие.

– Я ознакомил вас с моим поручением, других полномочий у меня нет. – Спокойно говорит Кребс.

Эти переговоры, по мере того как они длились, всё больше напоминали Чуйкову диалог глухонемых.

От неспокойных мыслей Чуйкова отвлекает телефонный звонок.

– Я предлагаю отослать одного немца обратно, чтобы успокоил остальных – делегация скоро вернется.

– Будет исполнено, товарищ Жуков!

– Я беспокоюсь в интересах заключения мира, а не только о своих, – говорит Кребс.

– Приходится опять сослаться на заявление трёх руководителей держав: мир после капитуляции, – повторяет свою позицию Чуйков.

– Полная и безоговорочная капитуляция может быть проведена лишь легальным правительством, – стоит на своём Кребс.

– Тогда Германия капитулирует де-факто!

– Это будет не капитуляция, а захват…

– Да, оккупация, – соглашается Чуйков.

– Вопрос войны решён, но необходимо легальное правительство. – Переубедить Кребса невозможно.

В комнату, где ведутся переговоры, входит генерал Соколовский. Василий Данилович здоровается за руку с Чуйковым, буравит строгим взглядом Кребса и садится рядом на стул.

– Где подлинное завещание Гитлера? – спрашивает Соколовский.

– Тремя лицами вывезено из Берлина в три разных пункта, – отвечает Кребс. – Пункты могу назвать после того, как спрошу.

– Где сейчас Гудериан? – интересуется Соколовский.

– Под Мюнхеном.

– Почему обращаетесь только к нам, а не к союзникам тоже?

– К командованию англо-американских войск Геббельс и Борман не обращались, так как не имеют с ними связи.

– Господин генерал, – Соколовский вручает ему предложения Жукова. – Вот наши условия.

1. Немедленная и безоговорочная капитуляция Берлинского гарнизона.

2. Всему составу гарнизона гарантируется жизнь, раненым – медицинская помощь, сохранение орденов и личных вещей, а офицерам – сохранение холодного оружия.

3. В случае принятия этого предложения советское правительство не будет рассматривать как военнопленных состав нового германского правительства и его ответственных сотрудников согласно особому списку.

4. Членам правительства в городе Берлин будет предоставлена советским командованием возможность связаться с Дёницем, с тем чтобы немедленно обратиться к правительствам всех трёх союзных держав с предложением начать переговоры о мире. Советское командование не гарантирует, что правительства СССР, Англии и США вступят с германским правительством в какие-либо переговоры.

Раздаётся звонок. Чуйков берёт трубку. На проводе маршал Жуков.

– Снова докладываю о Гиммлере, – говорит в трубку Чуйков. – Генерал Кребс считает, что это был ход предателя. Они якобы не знали. У него всё тот же лейтмотив: Гиммлер, услышав о смерти Гитлера, создаст свое незаконное правительство. Где подлинник завещания?.. Они говорят, что за пределами Берлина. Немцы хотят создать новое правительство, иначе будут драться до последнего. Где Гудериан?.. Он в санатории в Южной Баварии. Где Геббельс?.. В Берлине. Где бумаги?.. Направлены маршалу.

Услышав свежие новости, Жуков молча положил трубку.

– Когда вы объявите о Гитлере и Гиммлере? – спрашивает Соколовский.

– Тогда, когда мы придём к соглашению с вами о новом правительстве.

– Маршал считает, что сначала надо объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам.

– Я готов это сделать, это очень умный совет. – Кребс, оживившись, выражает своё согласие. – Это можно сейчас же сделать с разрешения доктора Геббельса. Я снова прошу послать полковника, чтобы оповестить его об этом же.

– Я бы просил передать Геббельсу, что до капитуляции не может быть нового правительства, – говорит Чуйков.

– Сделаем паузу, – предлагает Кребс. – Создадим правительство.

– После полной капитуляции.

– Нет…

– У вас есть Геббельс и другие – и вы сможете объявить капитуляцию, – говорит Соколовский.

– Только с разрешения Дёница, а он вне Берлина, – твердит своё Кребс. – Мы могли бы послать Бормана к Дёницу, как только объявим паузу. У меня нет ни самолёта, ни радио.

Атмосфера в комнате накаляется. Русские понимают, что Кребс не пойдёт против инструкций Геббельса и Бормана.

– У вас есть коды, шифры и так далее? – задаёт вопрос Чуйков.

– Они у Гиммлера. Если вы разрешите паузу, мы придём к соглашению.

– Только на основе капитуляции, после которой Дёниц сможет прийти к нам, как это сделали вы.

– Надо Дёница вызвать сюда, – предлагает Кребс. – Пропустите его.

– Капитулируйте, и мы пропустим его немедленно, – настаивает Соколовский.

– Я не уполномочен это решать.

– Немедленно капитулируйте! Тогда мы организуем поездку Дёница сюда.

– Сначала связь с Дёницем, потом капитуляция. Я не могу без Дёница капитулировать. – Немного подумав, Кребс произносит: – Но я всё же мог бы спросить об этом Геббельса, если вы отправите к нему полковника.

– Итак, мы пришли к следующему: немецкий полковник идёт к доктору Геббельсу узнать, согласен ли он на немедленную капитуляцию? – резюмирует Чуйков.

– Будет ли перемирие, или до перемирия Геббельс должен согласиться на капитуляцию? – уточняет Кребс.

– Мы не разрешаем запрашивать Геббельса о перемирии, – жёстко обрывает Соколовский.

– Без Дёница ни я, ни Геббельс не можем допустить капитуляцию.

– Тогда вы не создадите правительство.

– Нет, создавать правительство надо. Потом решать вопрос о капитуляции…

Не зная, что и делать с упрямым генералом, Чуйков вновь тянется к трубке, набирает номер. Гудки.

– Докладываю о ситуации, товарищ Жуков! – говорит Чуйков. – Генерал Кребс настаивает на своём. Так… Значит, ждать?.. Без Дёница он не хочет, а Дёниц якобы ничего не знает о событиях. Кребс просит ему обо всём сообщить. Тогда будто бы последует решение. Послать полковника или другое лицо к Геббельсу, а потом, может быть, послать человека к Дёницу?.. Машиной в Мекленбург и обратно двести километров. Послать за ним нашего офицера – Дёниц может ждать его на линии фронта?

В ходе этого диалога Кребс что-то быстро пишет в тетрадку.

– Нас четырнадцать человек, из них трое – немцы, – после паузы говорит Чуйков. – Удобнее ехать полковнику… Есть!

– Можно ли мне поговорить с полковником? – спрашивает Кребс.

– Пожалуйста, – разрешает Чуйков.

Кребс и подполковник Дуфвинг выходят, но вскоре возвращаются.

При них генерал Чуйков берёт трубку и говорит:

– Приказываю связать наш батальон на переднем крае с немецким батальоном и дать Геббельсу с нами связь.

– Правительство Германии должно быть авторитетным, – заявляет Кребс.

– А вы считаете, что при полном поражении Германии ещё сохранился авторитет Гитлера? – спрашивает Чуйков.

– Вы видите наши страдания, – серьёзно говорит Кребс. – Может быть, авторитет фюрера несколько меньше, но он ещё велик. Его мероприятия никогда не смогут измениться. Новые люди, новые правительства будут основываться на авторитете Гитлера. Может быть, база будет шире, демократичней. Я это допускаю. Но мы хотим сохранить себя. И если Англия и Франция станут диктовать формулы капиталистического строя – нам будет плохо.

– Мы не хотим уничтожать немецкий народ, но фашизма не допустим! – убеждённо произносит Чуйков. – Мы не собираемся убивать членов национал-социалистской партии, но распустить эту организацию надо. Новое германское правительство должно быть создано на новой базе.

– Я уверен, что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это Сталин. Он говорил, что Советский Союз невозможно уничтожить и так же нельзя уничтожить Германию. Это нам ясно, но мы боимся англо-американских планов уничтожения Германии. Если они будут свободны в отношении нас – это ужасно.

– А Гиммлер?

– Разрешите говорить прямо?.. Гиммлер думает, что германские войска ещё могут быть силой против Востока. Он доложил об этом вашим союзникам. Нам это ясно, совершенно ясно.

– Тогда, господин генерал, мне совершенно непонятно ваше упорство! Драка в Берлине – это лишняя трата крови.

– Клаузевиц говорит, что позорная капитуляция худшее, а смерть в бою – лучшее. Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа.

– Вы можете сообщить нам подробности самоубийства Гитлера? Что-то не очень верится, что это могло иметь место.

– Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Труп, по завещанию, был облит бензином и сожжён. Фюрер попрощался с нами, предупредив нас. Мы отговаривали его, но он настаивал на своём. Мы советовали ему прорваться на запад.

Раздаётся звонок. Поговорив с Жуковым, Чуйков обращается к Кребсу со словами:

– Советское правительство даёт окончательный ответ: капитуляция общая или капитуляция Берлина. В случае отказа в 10 часов 15 минут мы начинаем новую артиллерийскую обработку города.

– На безоговорочную капитуляцию моё правительство не пойдёт! – в свой черёд говорит Кребс.

– Сложившаяся ситуация не предполагает альтернативы! – парирует Чуйков.

– Мы не пойдём на перемирие и на сепаратные переговоры, – категорично вмешивается Соколовский. – Жаль, что вы не согласились на наши условия. Будут новые тысячи жертв. В таком случае нам придётся стереть Берлин в порошок.

Все проголодались. Кребса и других немцев приглашают к завтраку. Кребс с удовольствием ест сосиски, икру, пьёт коньяк.

– Хорошо теперь в Москве, – услышав бравурную музыку, что звучала из радио, вдруг произносит Кребс.

– А как вам нравится в Берлине?

Вопрос Соколовского смущает Кребса. А усилившаяся артиллерийская канонада напоминает о том, что ждать больше нечего.

– Пора возвращаться, – говорит Кребс.

Он и его попутчики встают с мест, вежливо прощаются с русскими и покидают комнату. Но Кребс возвращается – второпях он забыл перчатки.

Переговоры потерпели полный провал, но Чуйков мог быть доволен. От миссии Кребса русские получили ясное представление о том, где находится бункер и кто прячется в нём.

Война в Берлине продолжилась.

Как только Мюллер вновь навестил фюрера, тот не преминул у него спросить:

– Мне показалось или действительно снаружи установилась тишина? Никто не стреляет! Невероятно! Русские в Берлине, а выстрелов не слышно. Будь я на месте Сталина и в Москве, я бы никогда не пошёл на заключение мира с поверженным противником.

– Вы, верно, уловили поменявшийся вектор событий! – ответил Мюллер. – На момент переговоров, что сейчас как отвлекающий манёвр ведёт Кребс с русскими, огонь прекращён. Они отменили авиационный налёт на Берлин, но полагаться на долгое везение нам не следует. Как мне стало известно из достоверного источника, красноармейцы и их офицеры рвут и мечут, спрашивают пленных немцев, стоящих с поднятыми руками о вас и вашем местонахождении. Мой фюрер! Нам следует наилучшим образом использовать оставшиеся часы темноты. До утра ждать нецелесообразно.

– До рассвета недалеко, это точно, Мюллер! – согласился фюрер. – В темноте легче всего устраивать свои дела, ну а наши – подавно. Не могу не заметить, Генрих: вы подобрали умного пилота. Надеюсь, он не подкачает.

– Такой парень не подведёт. Я не рекомендовал бы вам, мой фюрер, плохих лётчиков, если бы сам в них не был уверен, – сказал Мюллер. – Они у меня прошли жёсткий отбор, остался он. Он по документам погиб, а для нас жив. Он выдержал испытание. В противном случае гестапо бы устроило ему авиакатастрофу. Почётная и красивая смерть. Каждый из немцев мечтает так окончить свою жизнь. Кстати, мой фюрер. Где он?

– Пока отдыхает! – ответил Гитлер. – Как и мы, наш пилот набирается сил перед полётом.

– Он вызывает у меня зависть, мой фюрер! – сказал Мюллер. – Но не по этой причине мне придётся разбудить его.

– А по какой?

– Убедитесь сами, мой фюрер!

И Мюллер направился в тот отсек ангара, где спал лётчик. Ева проводила его туманным взглядом и, обернувшись к мужу, произнесла:

– Боже, как я рада, что всё позади!

Гитлер коснулся её руки и прошептал:

– Не торопи события, дорогая! Они происходят по неписаным законам человеческого бытия: желаешь одно, а происходит другое. Надо чуть-чуть потерпеть. Пока мы не на подлодке, а в Берлине. Не надо быть такой нетерпеливой. У меня есть все основания для нетерпения, Ева, но я подавляю свои чувства.

– Так чего мы задерживаемся? – чуть ли не выкрикнула Ева. – Одно твоё слово – и мы улетим.

– Поспешность излишня, моя милая и очаровательная блондинка. Не поднимай бурю в стакане, – наставительно произнёс фюрер. – Безопасность для нас прежде всего. Я не могу рисковать нашими жизнями. Дальше будет видно. Пока я не буду убеждён, что нам ничего не угрожает, мы останемся здесь даже в том случае, если перед собой увидим русских солдат.

– Надолго?

– На столько, сколько понадобится, чтобы усыпить бдительность врага. Брось волноваться, дорогая! В самую последнюю минуту мы можем улететь из Берлина, так как взлётная дорожка позволяет это сделать.

Из соседнего отсека появились Мюллер и пилот. Глаза последнего были заспанными. До слуха четы Гитлер доносились слова, что Мюллер громко говорил пилоту:

– Германия ждёт от вас подвига. В этот час, когда решается судьба рейха, фюрер рассчитывает на вас. Вы счастливчик. Фюрер призывает вас. Покажите, что вы достойны его доверия!

– Славная ночка выдалась, не так ли? Фюрер приветствует аса люфтваффе! – произнеся эти фразы, Гитлер с улыбкой пожал мужчине руку. И не удержался от вопроса: – Как спалось? Передохнули?

– Да, мой фюрер! – ответил пилот.

– Само по себе это славненько!

– Жизнь даёт вам уникальный шанс войти в историю, – сказал Мюллер. – Перед немцами вы предстанете героем, как наш отважный Отто Скорцени. Вы спасаете для нации её фюрера! Что может сравниться с этим? Подготовьте пока «шторьх» к вылету. Через полчаса мы будем на взлётно-посадочной площадке на Унтер-ден-Линден. Слава богу, там ещё горят столбы уличного освещения.

Пилот ушёл.

– Вы до конца остались со мной, Генрих! – встав с плетёного кресла и тепло обняв Мюллера, Гитлер выразил свою признательность. Ева, продолжая сидеть на месте, не проронила ни слова. Человек, сделавший всё возможное для их спасения, теперь уходил от них в далёкие горизонты неизвестности.

– Вездесущие агенты Сталина, мой фюрер, вряд ли смогут добраться до берегов Антарктиды, – сказал в ответ Мюллер. – Находясь там, Гесс сделает всё от него зависящее, чтобы над её ледяными просторами воссияла свастика национал-социализма, которая вот-вот исчезнет из памяти самодовольных европейцев. Холод темноты вам ни к чему. Кузница нашего движения теперь находится там, на Южном полюсе Земли. Вы же спокойно проведёте свою жизнь в Аргентине.

– Мне выбирать поздно! – ответил Гитлер. Он ходил от кресла к двери ангара, заложив руки за спину. – Я известен везде и не хочу попасть на скамью подсудимых.

– На скамью попадут и будут осуждены другие, – сказал Мюллер. – Вы не являетесь преступником, потому что для всего человечества вы мертвы, и на вас не распространится вердикт предстоящего трибунала.

Гитлер в знак согласия затряс головой. Ему оставалось лишь выбраться отсюда. Фюрер и Мюллер, оставляя Еву в одиночестве, решили на свой страх и риск совершить небольшую прогулку. На фоне ночного неба перед ними высилось тёмное массивное здание Имперской канцелярии. Вернее, то, что от него оставили русские снаряды. За руинами зданий, откуда доносилась артиллерийская канонада, поднимаясь к небу, виднелось зарево далёких пожарищ. Гитлер был поглощён созерцанием видами почти полностью разрушенного города, и в это время новых суток ему представлялось, что в пламени этой войны сгорают не только его мечты о мировом господстве, но и надежды на рейх, утративший в эти последние дни свой воинственный тевтонский дух.

– Никого нет, – сказал Гитлер, прислушиваясь.

– Мой фюрер! – своим обращением Мюллер отвлёк Гитлера от грустных размышлений. – Как вы могли лишний раз убедиться, мой пилот прекрасно понимает свою задачу. Он умрёт, но вывезет фюрера и Еву в надёжное место.

– Оставим это кинохронике, Генрих! – произнёс мрачный Гитлер. – Мы с самого начала в одной лодке, и я надеюсь, что у вас хватит ума не сдаться в плен, если что-то или кто-то помешает вам уйти из Берлина.

– Живым я им не дамся! – уверенно сказал Мюллер. – На моём ведомстве достаточно грехов и крови, чтобы меня не простили.

Помолчав, Гитлер добавил слова, заставившие Мюллера вздрогнуть:

– Моя вера, как вы знаете, Мюллер, в преданность соратников нашим общим идеалам превратилась в пепел. Борман, так же как и Геббельс, ненадолго задержатся в бункере. По большому счёту, если рассуждать здраво, они обречены. Плен для них исключается, они умрут. Но именно я предоставил давно лелеемую ими возможность заключить сепаратный мир со Сталиным, зная, что на него он не пойдёт. Чудесный грузин допустил маленький промах, дав немцам передышку в военных действиях. Она дала мне шанс беспрепятственно покинуть Берлин. Я не упущу это редкостное везение!

– Моя преданность вам не имеет границ, мой фюрер! – ответил Мюллер и указал в сторону ангара: – К нам, как мы видим, направляется пилот. Думаю, вам пора приготовиться.

– Возвращаемся, Мюллер!

– Да, мой фюрер!

– Мой фюрер! – произнёс Мюллер. Он только что лично проверил безопасность жизнеобеспечения самолёта и мог поручиться за его исправность. – Лётчик готов к своей миссии, и вам с Евой предстоит совершить воздушную прогулку в Гамбург. Помните, как вы хотели после победы над русскими превратить этот порт в город небоскрёбов, подобный Нью-Йорку? Видимо, это осуществит не наше, а другое поколение.

– С минуты на минуту я превращусь в изгнанника, Мюллер! – сказал Гитлер. – Я не властен решать подобные вопросы. Строить немецкие города будут иные лица, не я. Ну, хватит с нас погружений в размышления, пора в путь.

Встав с кресла, Гитлер в компании Евы и Мюллера, направился к самолёту.

– Я предвкушаю свои последние шаги на немецкой земле! – сказал Гитлер. – Не знал, что для меня они окажутся такими нелегкими, тяжёлыми. На всё воля провидения! С ним спорить трудно! Мне повезло остаться в живых. За это поражение придётся отвечать не мне, а другим, кто оказался не на высоте задач, поставленных мной. Мне не привыкать к рискам, наша жизнь и есть один сплошной риск. Но замечу вам, Генрих! Судьба существует не с полной безусловностью, в неё всегда, прояви человек свою волю к жизни, можно внести свои поправки.

Умолкнувший фюрер занял место пассажира. Ева, одетая в тёмное пальто, так как ночь выдалась прохладной, поддерживаемая под руку Мюллером, повторила действия мужа и довольно быстро забралась внутрь лёгкого курьерского самолёта. Все были на борту. Потекли последние минуты пребывания на земле.

– Прощайте, мой фюрер! – с земли взмахнув рукой, произнёс Мюллер. Наступала последняя и решающая фаза его операции. – И не забудьте при личной встрече с Гессом передать от меня привет. И скажите ему. Он поймёт, как был прав. Не помню дословно, но я постараюсь перефразировать его мысли, посвящённые вам. «При диктатуре фюрер не может иметь успеха. Адольф Гитлер непременно совершит своё последнее величайшее деяние: вместо того чтобы выпить до дна чашу своей власти, он отставит её и отойдёт в сторону». Пророчество, в этот день исполнившееся со стопроцентной точностью. И вашу смерть сегодня официально подтвердит берлинское радио. – Здесь Мюллер позволил себе патетику. – Наш фюрер, Адольф Гитлер, борясь до последнего вздоха с большевизмом, пал в борьбе за Германию. Любая ложь уместна, если она служит делу. Прощайте, герр Гитлер! Я, как и Эйхгорны, все эти годы наслаждался нашей близкой дружбой!

Перестав выкрикивать слова прощания и махать руками, Мюллер, ощущая слёзы умиления от того, что спас своего друга, стал медленным шагом отходить от самолёта. Привычка повиноваться фюреру, когда он вчера сложил с себя полномочия, въелась в него глубоко.

Взвыли винты. Через иллюминатор Гитлер мысленно попрощался с городом, где так стремительно произошёл взлёт его политической карьеры, и на себе пристегнул ремни безопасности. Лидер проигравших войну немцев остался не у дел. Немецкой столице суждено было стать яблоком раздора для стран-победительниц. Теперь он мог спокойно исчезнуть, стать источником слухов и в памяти поколений остаться человеком, всё-таки решившимся на поступок самоубийства; зажить так, как он того хотел многие годы. Самолёт с лёгким шумом оторвался от самодельной взлётно-посадочной полосы и в полной тишине стал набирать нужные параметры высоты, взяв нужный курс на север.

Отряд офицеров криминальной полиции, имеющий название «Берейтшафт»[2], специально отобранный для решения особо важных и секретных задач, стоял в ожидании самолёта с необычными пассажирами. Все они, как один, дали подписку о неразглашении сверхсекретной операции Третьего рейха и были вынуждены жить с этим всю жизнь. Такие секреты для них не имели срока давности, а их огласка могла для каждого из них окончиться весьма печально. Они молчали, но про себя старший офицер посмеивался, удивляя подчинённых: фюрера все так будут громко искать, что постараются его не найти. Было безоблачно и безветренно. Наконец в небе обозначилась летящая цель.

Сидящий за штурвалом пилот снизил самолёт и мастерски посадил его невдалеке от группы ожидающих людей. Напряжение среди них возросло. Открылась кабина и пилот первым спрыгнул на землю, сноровисто укрепил трап и повернулся к самолёту с фашистским приветствием. Немного поторопился. С заднего сиденья вылезла женщина, на ней был лётный комбинезон люфтваффе. Оказавшись на земле, она оглянулась вокруг и встала рядом с лётчиком. Она, как и двое мужчин, пережила этот перелёт и убедилась, что и в небе, откуда не ушла война, можно свободно перемещаться куда угодно. На землю сейчас должен был последним сойти второй пассажир, но он что-то мешкал.

Но вот он появился. Неторопливо сойдя по трапу, присоединился к остальным. От изумления восприятия того, кто перед ними стоял, офицеров схватил столбняк. Об этом их не предупреждали. Гитлер! Собственной персоной! Лишь один из них не проявил никаких признаков волнения, а весь подался вперёд и тоже вытянул руку в нацистском салюте. Все офицеры по его команде встали по стойке «смирно». Штандартенфюрер СС громким голосом отрапортовал:

– Мой фюрер! С прибытием вас в город Гамбург! Конвой и его командир давно поджидают вас в порту, и они готовы отплыть.

– Хорошо, хорошо! – глядя на офицеров, выстроившихся в шеренгу, сказал усталым голосом Гитлер. По документам он с этой минуты был Зигфридом. Он было замедлил шаг, остановился, дождался, пока к нему не подошли два человека, а потом во всеуслышание сказал: – Страшное позади. Потеря Берлина – не такая уж и большая потеря! Я сохранил и перебазировал в другое место духовные и материальные ценности истинного национал-социализма. Он не может быть привязан к одному географическому месту, его истоки глубже, чем считают. Я верю, она, эта катастрофа, ставшая следствием слабости нации, посеет по всему миру семена будущего величия. В настоящий момент превосходство сил противника одолело Германию.

Гитлер, Ева и пилот очутились у автомашины. Её номер давал основание предполагать, что она из гаража берлинского фюрербункера, который вот-вот должны были взять русские и выставить у входа в него своих бдительных часовых. Дальнейшая жизнь фюрера останется неразрешимой загадкой истории.

Домработница, открыв окно в сад, стала старательно прибираться в комнатах супругов Эйхгорн. Любо-дорого было смотреть, как она это делает. У девушки были золотые руки, и работа спорилась быстро, и вскоре вся обстановка в залитых солнечным светом комнатах сияла чистотой, безукоризненной, как и её добросовестный труд. Приток свежего воздуха опьянял, придавал ей заряд бодрости и настроения. А жизнь между делами и хлопотами шла, и это её вполне устраивало. Вчера эту трудолюбивую крестьянку предупредили, что на виллу, что располагалась вблизи посёлка Ла-Фальда, скоро прибудет друг работодателя. Сам он в настоящее время был в отъезде, и домашними делами успешно заправляла фрау Эйхгорн, что прислуге убавляло лишних хлопот. С её стороны за последнюю неделю только и было разговоров, что о Гитлере. Его портреты в рамках она наблюдала на стенах и на стеллажах книг. Они занимали почётное место и на столе, где хозяева принимали пищу. Среднего роста, узкие плечи, небольшие мутные глаза, зачёсанные влево волосы, слишком большой подбородок. Они называют его фюрером. Незаметно вошедшая в комнату фрау Эйхгорн для себя расценила разглядывание служанкой портретов как жгучее любопытство, и такое поведение ей понравилось.

– Если бы ты знала, Сюзанна, как я мечтаю показать ему этот дом! – сказала фрау Эйхгорн. Так могла говорить женщина, уважающая того, о ком сейчас шла речь. – Скоро моя мечта сбудется. И знаешь, почему? Герр Гитлер так много сделал для нас, он поставил нас на ноги, избавив от костылей долгов и зависимости от банкиров. Никому не говорила, но тебе скажу: с давних времён мы являемся его финансовыми агентами в этой стране. Аргентина превратилась в рай для приезжих немцев, кто связал с ней свою судьбу. На деньги и золото рейха мы приобретали здесь недвижимость. Дорогую, оговорюсь. При его-то власти, он эти вливания в чужую экономику мог себе позволить.

– Но герр Гитлер приедет сюда не один? – для служанки такое любопытство было не пороком, а достоинством.

– Трудно разобраться, милочка, что у такого человека зреет в голове! – вздохнув и устремив на Сюзанну Гомеро свои ангельские глаза, ответила фрау Эйхгорн. – Он, замечу я тебе, скрытный человек. Непроницаем! Таким и должен быть настоящий фюрер! Один, или он сюда приедет с кем-то, – невзирая на это он может жить в наших краях столько времени, сколько пожелает. Спорить со мной на эту тему бесполезно. Ты, дорогая моя, будешь готовить и с любезной улыбкой подавать ему те блюда, что он предпочтёт отведать. Я слышала, что он любит вегетарианские блюда.

– А с нашей кухней он знаком?

– Ну, не знаю, дорогая! – отвечала фрау Эйхгорн. Своими расспросами эта девушка стала её напрягать, и это ей не очень пришлось по душе, и она решила заговорить с ней в приказном тоне: – Ты приготовишь то, что он пожелает. Когда он останется у нас, я познакомлю его со слугами. И ты не останешься в стороне.

– Боюсь, синьора, но я не достойна его внимания!

– Не забывай, моя девочка, ты – моя домработница, – ответила важно фрау Эйхгорн. – А с ними считаются, несмотря на их низкое происхождение. Не будет исключением и он, кому мы предоставим кров и хлеб. С июня прошлого года, как только к нам поступил тревожный сигнал из Берлина, мы готовим виллу к его прибытию. Я очень хотела бы надеяться на то, дорогая, что наш кузен будет доволен гостеприимством семьи Эйхгорн.

– А вы встречались с ним?

– Конечно. Что за вопрос, Сюзанна! – фрау Эйхгорн, отвечая, про себя поразилась наивности услышанного вопроса. В её голове проносились воспоминания, которые она выразила в следующих фразах: – Сама посуди, откуда бы мы его знали? Мы с ним давно знакомы. Он не был у нас в гостях, но мы были у него, когда он стал рейхсканцлером. Душка Адольф не забыл о нас, а пригласил погостить в Германии. Милый, очаровательный и обходительный мужчина! По нашем прибытии в Берлин он предоставил в наше распоряжение шикарные номера в гостинице «Кайзергоф». Немного отдохнув с дальней дороги, мы вызвали машину, на которой адъютант отвёз нас в рейхсканцелярию. Помпезное, но немного мрачноватое здание. В своём рабочем кабинете фюрер тепло принял нас, расспрашивал о многом, что его интересовало. Потом он предложил нам посетить театр и послушать музыку Вагнера. Адольф обольщён и очарован этим композитором. Для него он всё, чем дорожит рейх. Прощаясь, он довольно долго беседовал с моим мужем. Тет-а-тет. О чём они говорили? Не знаю. Я не лезу в мужские дела. Пока он отсутствовал, с подачи фюрера мне чиновник из министерства пропаганды показывал картинную галерею, водил в музей и в зоопарк. Развлекал как мог. Я была в восторге от такой культурной программы. Через три дня я и мой муж были в поезде, который укатил нас к баварским курортам. Мы хорошо отдохнули, даже посетили в Мюнхене Коричневый дом. Через две недели мы сели на пароход, стоявший на рейде в порту Гамбург, преодолели Атлантику и с той поры безвылазно живём здесь. Ах! Минуло столько лет, а кажется, что это было вчера.

– Аргентина вам нравится?

– Мы бы не жили, Сюзанна, в стране, которая бы не пришлась нам по душе. Аргентина мне и моему мужу нравится своими обширными равнинами, большими реками, красивыми озёрами и высокими горами. Мы обязательно покажем фюреру здешние места. Отвезём его на виллу Хорхе Антонио. Он – крупный бизнесмен и друг президента Перона. Если он пожелает, мы вместе с ним посетим горный курорт Барилоче. Жаль, он так и не научился говорить по-испански, но это можно исправить.

Как бы опомнившись и поведя взглядом по сторонам, фрау Эйхгорн, вставая с места, произнесла:

– Что-то я заболталась с тобой! Будь так добра, приберись ещё на кухне, и, как освободишься, помоги садовнику с побелкой деревьев.

Убедившись, что генерал Соколовский отбыл к Чуйкову, чтобы подключиться к переговорам с немцами, Жуков устало посмотрел на часы. «Неужели война заканчивается?» – задал себе вопрос Жуков. Потом снял трубку и попросил соединить его со Сталиным.

– Товарищ Сталин только что лёг спать, – ответил Власик, начальник личной охраны вождя.

– Прошу разбудить, – произнёс Жуков – Дело срочное, до утра ждать не может.

Скоро Сталин подошёл к столику, где были установлены телефонные аппараты. Прежде чем взять трубку, он взглянул в окно. Небо было пепельным, ещё только чуть-чуть занимавшееся голубизной.

– Сталин! – коротко и глухо сказал в трубку вождь.

– Товарищ Сталин, к Чуйкову только что прибыл парламентёр из рейхсканцелярии, – чувствуя, как от волнения запершило в горле, доложил Жуков.

– Генерал Кребс? – глухо поинтересовался Сталин. – Новый начальник немецкого Генерального штаба?

– Товарищ Сталин! – продолжал говорить Жуков. – Немцы уверяют, что Гитлер покончил с собой. Однако труп для опознания так и не предъявлен.

– Доигрался, подлец! – сказал Сталин. – Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера? – от этого вопроса на другом конце провода возникла продолжительная пауза. – Вы видели его? – Опять пауза. Уже нервничая, Сталин требовательно вопросил: – Где же Гитлер? Гитлер не в наших руках?

– Нет, товарищ Сталин! – отвечал Жуков. – По сообщению генерала Кребса, труп Гитлера сожжён на костре.

– Товарищ Жуков! – сказал Сталин. Вождь не любил спешить с выводами, а относительно судьбы Гитлера сейчас предпочёл взять паузу. – Так уходят из жизни бандиты и авантюристы, которые не имеют мужества ответить за содеянное. Гитлер и другие, слишком большие жулики, чтобы можно этому верить. Фюрер не склонен к героизму. Вся эта болтовня о погребениях мне кажется очень сомнительной. – Поразмыслив, Сталин заново оценил ситуацию. – Верить сообщениям о смерти Гитлера не следует. По моему мнению, Гитлер не умер, где-то скрывается. Я не получил пока убедительных доказательств, что Гитлер мёртв. Найти труп Гитлера и доложить. Я ещё поговорю на эту тему с Берией и Абакумовым. Я считаю, что, как только бункер будет взят, надо отправить туда поисковую комиссию и убедиться, насколько это соответствует действительности. Не принимать ничего без доказательств.

– Товарищ Сталин! – отвечал Жуков. – Я не вижу этому каких-либо препятствий.

– Передайте Соколовскому: никаких переговоров ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести, – изрёк Сталин. – Обсуждать нечего, капитуляция должна быть безоговорочной. Если ничего чрезвычайного не будет, не звоните до утра, хочу немного отдохнуть. Сегодня у нас первомайский парад. – С этой фразой Сталина связь с его дачей отключилась.

Кребс прибыл в бункер в невесёлом расположении духа. Он оттянул, но не положил конец боевым действиям, что означало катастрофу для Третьего рейха. Геббельс, Борман и Бургдорф ждали его в конференц-зале.

– Безоговорочная капитуляция, – сказал Кребс. – Они требуют безоговорочной капитуляции. Никаких переговоров.

– Ну вот, – с этими словами Геббельс обернулся к Борману. – Вот и всё. Всё кончено! Я же говорил вам, Борман!

Рейхсканцлер, сказав эти слова, был спокоен и не проявлял внешних признаков страха. На Бормана жалко было смотреть. Рейхсляйтер дрожал и был озабочен только собственной жизнью. В его глазах заметался страх.

– В Берлине резко ощущается недостаток воды, – справившись с собой, произнёс Борман. – Как мне сообщают местные функционеры партии, кто пока остался верен фюреру, продовольственное положение населения тяжёлое. Люди не получают в достаточном количестве хлеб, не говоря уже о медицинской помощи. Вслед за голодом в Берлин придут эпидемии. И в любую минуту враг может обрушить на нас дождь огня и стали.

– Какой хлеб, партайгеноссе?! – удивлённо сказал Геббельс. – Какой стальной дождь? Всё катится к чёртовой матери, а им, видите ли, подавай хлеба и зрелищ! Жалкая чернь! Могли бы не оглядываться на нас, а заняться разведением огородов. Такая возможность, Борман, есть у большинства берлинцев.

– Будущее рейха, господин рейхсканцлер, ужасно! – произнёс Борман. – Мы не использовали свой шанс на улучшение своего положения, так как Сталин не стал из-за нас ссориться с англо-американцами. Наш народ впал в политическую летаргию, и нам предстоит капитуляция.

– Капитуляция?! – вспылил Геббельс. – Никогда! Однажды я отвоевал Берлин у красных и буду драться с красной заразой до последнего вздоха. Те немногие часы, которые мне предстоит прожить в роли германского рейхсканцлера, я не хочу растрачивать на подписание бумажек о капитуляции. Никакой капитуляции! Если мы признаем капитуляцию, немецкий народ потеряет всё. В эти трагические часы Германии я готов последовать примеру фюрера. Борман! Пробивайтесь на запад к нашим друзьям! Кребс! Передайте русским: никакой капитуляции.

Ещё раз, пожав всем руки, Геббельс повернулся и медленно, припадая на короткую ногу, ушёл в свой кабинет.

Йозеф и Магда Геббельсы вышли из рабочего кабинета. Не одни. Следом за ними семенил врач – Гельмут Кунц. Он был встревожен, глаза блуждали неизвестно где, а в его голове постоянно вертелись назойливые слова Геббельса: «Доктор, я вам буду очень благодарен, если вы поможете моей жене умертвить детей».

– Я так и знала, дорогой, что они не пойдут на мир с нами! – сказала мужу Магда. – Придётся умирать, для нас другого выхода не существует.

– Да, Магда, – согласился с ней Геббельс. – Это была наша последняя попытка спастись! Неудачная, скажу я тебе. Сталин слишком хорошо знает цену нашей пропаганде, не удивительно, что он отверг мои предложения о мире. Они в такой ситуации, в какой оказались мы, слишком запоздалые.

– В этом виноваты мы сами! – с горестью в словах воскликнула Магда. – Ты двенадцать лет прославлял немцев как божественных ариев, а они сподобились проиграть войну неполноценным славянам. Наши сейчас уходят, русские могут в любую минуту прийти сюда и помешать нам, поэтому нужно торопиться с решением вопроса.

В передней в этот момент они увидели, как входят два незнакомца. Те явно собирались прорваться через позиции Красной Армии, и на их лицах Магда прочитала одно лишь это желание.

– Счастливого пути, ребята! – поздоровавшись за руку с каждым, напутствовал Геббельс. – Оставайтесь жить и возрождать новый рейх. Из наших рук выпало знамя, вы придёте нам на смену и подхватите его.

– А вы как, господин рейхсминистр, решили? – спросил юноша, одетый в форму гитлерюгенда.

Не успел Геббельс высказать им своё мнение, как Магда заявила им:

– Гауляйтер Берлина и его семья останутся в Берлине и умрут здесь.

Раздосадованный дерзостью жены, Геббельс молча, отвернулся от них и возвратился в свой рабочий кабинет. Врач и Магда, не мешкая, пошли в квартиру. И чем дальше Магда шла, тем больше её охватывало отчаяние, потому что ею овладела уверенность, что то, что должно случиться, есть неотвратимая неизбежность. В передней комнате Магда взяла из шкафа шприц с морфием, сказав:

– Гельмут, вы должны помочь мне избавить своих детей от позора, что их ждёт в покорённом рейхе. Не забывайте, доктор, что они – дети Геббельса. Пусть лучше они умрут.

– Я колеблюсь, фрау Геббельс! – не в силах совладать с собой, сказал Кунц. И взял из её рук шприц. – Подумайте, они же совсем маленькие. Может, их отправить в госпиталь и передать под защиту Красного Креста?

– Прочь сомнения, доктор! – посмотрев на него с укором, произнесла Магда. – Пойдёмте.

Они зашли в детскую спальню. Врач увидел шестерых детей в ночных пижамах. Они безмятежно лежали в кровати, но не спали. В сердце мужчины закрался страх. «Нет, – решил для себя он. – На убийство я не пойду!»

– Дети, не пугайтесь, сейчас вам доктор сделает прививку, которую сейчас делают и детям, и солдатам, – с улыбкой произнесла Магда. – Доверьтесь доктору Кунцу! Он не даст вам заболеть в этом сыром бункере.

– А здесь совсем не сыро! – маленькая Хайда легко поймала мать на лжи.

В ответ Магда, боясь не справиться с нахлынувшими материнскими чувствами, боясь в последний раз посмотреть в глаза собственным бодрствующим детям, чуть ли не бегом покинула комнату. Доктор Кунц остался с детьми один.

«Господи! Что я собираюсь делать?! Отравить? Извольте. Усыпить? Да. Не более. Я не могу видеть, как детей сведут в могилу предсмертные судороги. Ограничусь инъекциями снотворного, но убивать не стану. Это выше моих сил. За что мне послано такое наказание? Будет лучше, если они будут в полусонном состоянии, – подумал он – Они и не поймут, как умрут. Для этого необходимо сделать им впрыскивание в руку ниже локтя по 0,5 кубика».

Сперва он сделал уколы двум старшим девочкам. Мальчик Гельмут не сопротивлялся, а сам протянул дяде доктору свою руку. Остальные девочки, получив дозу снотворного, заснули спокойным сном. Проделав всё как надо, он осторожно вышел из спальни в переднюю.

– Ну как, Гельмут? – спросила Магда.

– Нужно обождать десять минут, пока дети заснут, – ответил он.

– Понимаю, – сказала Магда.

– Простите, фрау Геббельс! – стал извиняться доктор. – Относитесь ко мне как хотите, но у меня не хватает душевных сил дать детям яд.

– Спасибо, что усыпили! – усмехнулась Магда. Этот врач своим гуманизмом ей стал надоедать.

– Позовите доктора Штумпфеггера! – попросила она. – Скажете ему, что его ждёт фрау Геббельс.

Врач ушёл и какое-то время спустя возвратился с человеком, кого хотела видеть Магда. Штумпфеггер галантно облобызал ей руку, на что Магда сказала:

– Людвиг. Вы всегда выполняли то, что требовал от вас фюрер, когда был жив. Не откажите мне в любезности помочь моим детям не попасть в руки русских солдат.

– Я готов сделать всё, что скажет фрау Геббельс! – ответил Штумпфеггер.

– Следуйте за мной! Я пошла! – бросив в сторону притихшего Кунца презрительный взгляд, Магда и Людвиг покинули его и оба вошли в спальню. За те пять минут, что она провела в спальне, поочерёдно умертвляя собственных детей, она узнала всю бездну падения женщины, превратившейся из человека в безжалостного зверя. Каждому из своих детей она со Штумпфеггером открывала рот, просовывала между зубами ампулу, где содержался стрихнин, руками сжимала челюсти, и смерть от раздавливания стеклянной стенки наступала мгновенно. После этого чудовищного злодеяния они оба вернулись в переднюю. Как будто побывали на прогулке. Доктор не уходил, он ждал её возвращения.

– Всё кончено, – заявила она. Силы оставили её и она рухнула около двери. Потом она встала и с двумя мужчинами направилась в рабочий кабинет мужа. Закрывая за собой входную дверь, она застала его в нервозном состоянии.

Из угла в угол рейхсканцлер расхаживал по комнате. Когда она вошла, он вздрогнул и устремил на неё свои проницательные глаза. Объяснений ему не потребовалось. Голубые глаза жены были окаймлены красными кругами. По выражению лица Магды Геббельс понял, что только что произошла страшная семейная трагедия. Несколько мгновений Магда постояла в дверях, ломая свои пальцы. Взяв себя в руки, она закурила сигарету.

– С детьми всё кончено, теперь нам нужно подумать о себе! – её голос достиг его слуха. Геббельс понимающе кивнул.

– Нужно торопиться, у нас мало времени, – ответил он.

Штумпфеггер не стал входить в кабинет, а проводив Магду до дверей, счёл за благо покинуть её. Он подошёл к Кунцу.

– Спасибо вам, доктор! Вы облегчили нашу судьбу. Моя жена и дети не могут меня пережить. Американцы только натаскали бы их для пропаганды против меня. Прощаясь с вами, я пожелаю успеха в жизни и счастливого пути. Ставки сделаны, господа. Игра, что называется, сыграна.

Штумпфеггер удалился. Магда тоже.

Колченогий рейхсканцлер перешёл в комнату жены. Магда явно ждала его.

– Ну, вот и всё, Магда! – обречённо произнёс Геббельс. – Сорвана последняя, и спасительная, для нас попытка договориться со Сталиным. Вождь большевиков потребовал безоговорочной капитуляции, на что я, верный идеалам национал-социализма, пойти не смогу. Я не собираюсь остаток жизни провести вечным странником по жизни. – Для рейхсканцлера его жизнь уже не имела никакой ценности. Да и цель жизни без службы фюреру и нахождение рядом с ним все эти годы утратила свою непреходящую ценность. – Для упавшей в историческую пропасть Германии я сделал все от меня зависящее, и не моя вина, что с русскими я так и не договорился. Теперь я понял, Магда, что наступила пора подвести итог своей бурной жизни. Магда! Ты готова?

– Да, милый Йозеф! – ответила она. – Как это ни горестно, с детьми всё кончено. Умирать здесь, в подвале, не будем!

– Конечно, мы пойдём на улицу, в сад, – согласился Геббельс.

– Мы пойдём не в сад, а на Вильгельмплац, где ты всю свою жизнь работал! – Магда встрепенулась. – Фюрер, будь он жив, гордился бы нашей преданностью ему!

Взяв мужа под руку, Магда вышла с ним из комнаты. На минуту муж задержался у своего кабинета. Внутреннему взору Геббельса вдруг открылась картина памятной для него встречи с фюрером. Он испытывал не слишком приятное чувство, вспоминая тот момент, когда он, схватив Гитлера за обе руки, напомнил ему о клятве.

«Какая ещё клятва, доктор Геббельс?» – спросил фюрер.

«Мы никогда добровольно не покинем это здание. Никакая сила на свете не принудит нас к этому». – Геббельс продекламировал фюреру свою клятву.

«Да, Йозеф! – Гитлер вроде бы согласился с ним. – Ты прав. Если нам предстоит умереть, то пусть это произойдёт в Берлине, в Имперской канцелярии».

Но суровая действительность военного поражения, какого ещё не испытывала Германия в своей истории, возвратила Геббельса к настоящему времени. Гитлер ушёл. Теперь наступал финал его карьеры, его жизни. Всё им было отрежиссировано. Пройдя вместе с Магдой в маленькую комнату бункера, он неторопливым движением руки надел шляпу, накинул шарф и облачился в длинный плащ. И тут он явственно ощутил присутствие матери. Оглянулся. Никого…

«Катарин! Где ты, родная? Твой знаменитый сын навсегда покидает тебя, как сегодня его покинет жизнь».

Геббельс, оттягивая момент, стал медленно надевать лайковые перчатки, при этом тщательно натягивая их на каждый палец. Обернувшись к жене, он как джентльмен предложил ей правую руку. Оба молчали, словно боялись нарушить тишину, обманчивую, как и вся их совместная жизнь. Не спеша, несколько прижимаясь, друг к другу, супруги Геббельсы поднялись по лестнице, где на посту стоял офицер СС.

– Мы поднимаемся для того, – прощаясь с ним, мрачно пошутил Геббельс, – господин офицер, чтобы кому-то облегчить задачу: не нужно будет поднимать на поверхность наши тела на тележке.

Геббельсы вышли в сад. Было темно.

– Половина девятого вечера первого мая! – грустно произнесла Магда.

– Пора! – только и сказал любимый муж. Сделав по грунту роковой шаг вперёд, Магда остановилась. Йозеф бесстрастно наблюдал, как Магда раскусила смертоносную ампулу и, взмахнув нежно любящими руками, стала падать на землю. Выхватив пистолет «вальтер», Геббельс выстрелил в затылок падающей Магде. В воздухе разнёсся запах пороховой гари.

«Всё! Магда мертва! – с ужасом подумал Геббельс. – Отмучилась! Теперь настал мой черёд свести счёты с жизнью!»

Положив ампулу в рот, Геббельс раскусил её. Цианид мгновенно парализовал дыхание, но усилием воли доктор Геббельс успел нажать на спусковой крючок и выстрелить себе в правый висок. Явившийся сторонним наблюдателем трагической смерти четы Геббельсов, офицер СС позвал его адъютанта – Швегермана. Вдвоём они из канистр облили тела мертвецов бензином и подожгли. Семья Геббельсов превратилась в призрак растаявшего прошлого. Но свою работу они выполнили плохо. Завтра трупы супругов Геббельс обнаружат русские солдаты.

Дни и даже часы Третьего рейха были сочтены. Но глубокие шрамы на судьбах миллионов искалеченных войной останутся на долгие-долгие годы…