В январе 1935 года французский инженер Эжен Делонкль с группой единомышленников основали Секретный комитет революционного действия (OSAR). Организация создавалась в пику существовавшей во Франции праворадикальной монархической партии «Аксьон франсез», поскольку, по мнению Делонкля, она не справлялась с поставленной задачей борьбы против левых демократов и коммунистов. Позже к OSAR примкнули влиятельные политики, военные и бизнесмены, в частности Эжен Шуллер, основатель фирмы L’Oreal. Именно в его офисе проводили свои первые собрания кагуляры. Прозвищем своим французские радикалы обязаны журналисту Морису Пужо, который обратил внимание на ритуал членов OSAR надевать капюшоны с прорезями для глаз во время своих заседаний. Кагуляры ставили себе цель насильственного захвата власти, но путч 1937 года провалился, и пришлось уходить в подполье…
Известный историк и публицист Е. Курганов в новом увлекательном романе предлагает свою версию событий 1930-х годов во Франции.
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey май 2017 г.
© Курганов Е., 2015
© ООО «Издательство «Вече», 2015
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016
Сайт издательства www.veche.ru
Я вынужден предупредить читателя, что публикуемый ниже текст от начала и до конца полностью вымышлен мною, но при этом он, по возможности, совершенно правдив, причем вплоть до самых мельчайших деталей.
Робер Бразильяк, Пьер Дрие Ла Рошель, Эжен Делонкль, Жан Филиоль, Эжен Шуллер, граф Франсуа де ля Рок, маршал д’Эспере, Эме-Жозеф Дарнан, полковник Пасси, Роже Вибо, Лустано-Лако, Мадлен Мерик и другие персонажи в самом деле существовали. Более того, они, к моему полнейшему прискорбию, говорили и делали то, что отражено в нижеследующем повествовании. В общем, написанному прошу верить.
Мне захотелось реконструировать, а точнее, вообразить дневник Робера Бразильяка, писателя с фашистскими взглядами, если бы этот человек решился вести свои записки в 1945 году, находясь в камере смертника. Нужно было только придумать сюжетный каркас. И тогда возникла неожиданная, но чрезвычайно интересная, как мне кажется, идея – а что если через призму восприятия закоренелого фашиста, одержимого идеей «еврейской угрозы», изложить историю тайной фашистской организации кагуляров, когда-то взбудоражившей всю Францию?!
Откройте европейские газеты за 1937 год и неминуемо наткнётесь на отчеты о таинственных кровавых преступлениях, регулярно происходивших в то время на территории Третьей республики. В конце же 1938 – начале 1939 года появилось множество сообщений о разгроме заговора кагуляров. Кстати, по-настоящему он так и не был никогда разгромлен, что показали события Второй мировой войны и, в частности, история Сопротивления во Франции.
Итак, я решил попробовать последовательно рассказать обо всех основных преступлениях кагуляров и одновременно воссоздать бредовые построения французского фашиста. Вот что мог бы поведать фашист-теоретик, Бразильяк, о фашистах-практиках, кагулярах. Признаюсь, очень хотелось быть точным не только фактически, но и психологически.
Робер Бразильяк – автор романов «Дитя ночи» («L’Enfant de la nuit»), «Потому что время проходит» («Comme le temps passe»), «Семь красок» («Les Sept Couleurs»), «Наша жизнь до войны» («Notre Avant-guerre»), пьес, стихов, эссеистики и одной книги по истории кино. Долгое время сотрудничал с право-монархическим изданием «Аксьон Франсез» («L’Action Française»). Впоследствии (в 1937–1943 годах) стал главным редактором профашистской, а вернее, самой что ни на есть фашистской газеты Франции – «Я везде» («Je Suis Partout»).
После провала путча 6 февраля 1934 года открыто провозгласил свою духовную принадлежность к фашистскому движению, горячо приветствовал приход немцев в 1940 году и возлагал на них особые надежды, хотя Гитлера не боготворил, относясь к фашистскому лидеру со скепсисом, а не с восторгом. Например, в своем эссе «Лотреамон» Бразильяк писал следующее: «В прошлом году Гитлер устроил в Мюнхене выставку дегенеративного искусства. Человеком, разбирающимся в искусстве, его можно назвать лишь с очень большими оговорками». Истинный поклонник фюрера вряд ли мог бы написать так, не правда ли? Но фашистом Бразильяк при этом был, и избавить Францию от евреев мечтал страстно.
Ещё в 1938 году, когда «окончательным решением еврейского вопроса» во Франции даже не пахло, Бразильяк сформулировал свою теорию «разумного антисемитизма». Вот как это звучало: «Мы даём себе разрешение аплодировать Чарли Чаплину, наполовину еврею, восхищаться Прустом, наполовину евреем, аплодировать Иегуди Менухину еврею, а голос Гитлера несется по радиоволнам, названным в честь еврея Герца. Мы не хотим никого убивать, не хотим организовывать никаких погромов, но мы думаем, что лучший путь воспрепятствовать непредсказуемым проявлениям инстинктивного антисемитизма – это организовать разумный антисемитизм».
Да, идея занятная, обоснованная очень ловко, как считал, видимо, её автор – получается, что логично и даже «человечно» избавляться от евреев в профилактических целях, дабы предотвратить взрыв общественного возмущения. Уберем евреев для их же собственной пользы, убеждал Бразильяк; уберем аккуратно и гуманно, пока это не сделали другие, грубо и жёстко. Не станем ждать, пока на них, племя Авраамово, кинется наш окончательно потерявший терпение народ – мы, интеллектуалы Франции, избавимся от евреев сами или хотя бы придумаем, как устроить побыстрее и понадёжнее, чтобы из Франции они ВДРУГ испарились, без возможности возврата. Таково было искреннее убеждение Бразильяка, которое он подробно оформил в своей концепции «разумного антисемитизма».
Кажется, что ловко придумано, однако вся эта теория шита белыми нитками, ослепительно-белыми! Спросите себя – что говорило о том, что французский народ вдруг может кинуться на евреев, начнет их истязать, резать и так далее? Ровным счетом ничего не говорило. Мне, во всяком случае, ничего не известно о массовых еврейских погромах во Франции на протяжении всего девятнадцатого столетия и в начале двадцатого.
И вот что ещё крайне важно для постижения того, что представлял собой бразильяковский «разумный антисемитизм». Основу этой концепции составляло непоколебимое убеждение, что избавить Францию от евреев необходимо во имя спасения самой Франции, ибо если племя Авраамово останется в пределах страны галлов, то оно рано или поздно пожрет изнутри и французов, и французское государство.
Кстати, когда пришли немцы и уже можно было прямым текстом говорить об окончательном решении еврейского вопроса, во Франции стали происходить неприятные вещи (было много случаев доносительства, сотрудничества местного населения с гестапо и т. д.), но еврейских погромов и общественного возмущения евреями всё-таки не было, хотя оккупационные власти очень этого ждали и были разочарованы, не дождавшись.
Так что, как выясняется, Бразильяк зря боялся и стращал других. Хотя на самом-то деле он не боялся, а культурно, интеллигентно, цивилизованно хотел сформулировать идею, что если евреев не убрать, то всем будет плохо. Он просто угрожал. Это была такая концепция-шантаж. В этом и есть суть «разумного антисемитизма». Не знаю, насколько подобная концепция может считаться разумной. Это не человеческий разум, а скорее – звериный.
ФРАНЦИЯ БЕЗ ЕВРЕЕВ – такова была заветная, сладостная мечта новеллиста, драматурга, критика, историка кино Робера Бразильяка. К прямым убийствам он поначалу не призывал, но при немецкой власти в его мягком голосе появились жесткие ноты (многие статейки Бразильяка в «Я везде» («Je Suis Partout») начинают звучать поистине страшно).
И всё-таки это был настоящий интеллектуал, хоть и имевший свою идею-фикс – проснуться и вдруг оказаться в стране без евреев, которые имеют обыкновение всюду бесцеремонно лезть и очень досаждают коренным представителям творческих профессий, особенно в мире кино, сулящем громадные барыши.
А ещё у Бразильяка, поборника здорового искусства и страстного борца с модернизмом, была добавочная идея-фикс, очень странная и даже, на мой взгляд, абсурдная. Суть этой идеи заключается в том, что евреи – это модернизм и что именно они привносят во французское искусство элемент упадка и разложения, поэтому, избавившись от евреев, французское искусство оздоровится и потеряет черты декаданса. В «Истории кино» Бразильяк утверждал, что «еврейская эстетика» проникает в творчество Марселя Карне, а также некоторых других французских режиссеров и губит их.
Тут уж мы вправе задать вопрос – а все ли в порядке было с психикой у писателя Бразильяка?! Тлетворное влияние на французское киноискусство неких вездесущих евреев – это утверждение требует оценки психиатров.
Бразильяк был также зациклен на том, что «еврейская эстетика» отравляет, губит французских писателей. Именно поэтому он обозвал Сент-Экзюпери «иудео-гонорейным фанфароном». Сильно сказано, не так ли? Несправедливо и даже оскорбительно, но сильно.
Вообще же «еврейская эстетика» в представлении Бразильяка – это нечто вроде стоглавого дракона. Это и модернизм, и декаданс, и всё, что не нравится Бразильяку.
В общем, перед нами истинный романтик, крайне болезненный фантазер, и неслучайно на одном из его выступлений кто-то из публики сказал, что у этого человека взгляд раненого оленя. Наблюдение довольно показательное, поскольку Бразильяк воспринимал себя не как агрессора, а как жертву еврейско-демократических безобразий.
Однако важно и то, что он четко проводил границу между собой, «чистым» фашистом, и фашистами, оказавшимися по стечению обстоятельств преступниками и тем самым вышедшими за пределы доктрины, ибо фашизм для нашего героя – это не что иное, как ЕВРОПЕЙСКИЙ ПОРЯДОК, который явится на смену демократическому хаосу и беззаконию. Именно европейский порядок! Не арийский, а европейский, что было принципиально для Бразильяка, который, при всей своей ориентированности на немцев выступал против подчинения французов арийцам.
Бразильяка, хоть он и считал себя правоверным фашистом, абсолютное главенство арийской идеологии никак не устраивало. У французского (шире – романского) фашизма были в ту пору свои особые претензии.
«Чем латинская раса хуже арийской? – заявлял не раз Бразильяк в кругу друзей и даже во время устных выступлений. – В нас, возможно, мужественности стало поменьше. Но ведь это не наша вина, а евреев, привносящих в нашу жизнь и культуру всякую гнильцу. Если исчезнут евреи (а это, дай бог, в ближайшем будущем произойдет), тут-то наша галльская мужественность к нам вернется. И тогда мы обретем себя практически заново». И в таком духе он высказывался многократно, причем до прихода немцев в Париж. Уже с февраля 1934 года Бразильяк не скрывал, что является правоверным фашистом, но только особого, галльского извода.
В немцах Бразильяк видел ближайших сподвижников и помощников, но не абсолютных хозяев положения. В первую очередь им следовало окончательно решить в Европе еврейскую проблему, потому что сломить доминирование евреев, как считал наш герой, могло лишь полное уничтожение этого племени. «Если они есть, то уж непременно пролезут. Такая уж нация ядовито-ползучая», – вот подлинные слова Бразильяка, но, как уже упоминалось ранее, он был человек мягкий, нежный, тонкий и поначалу старался прямо не говорить, что все евреи должны быть уничтожены. Нет, Бразильяк тактично утверждал, что они должны просто неким образом исчезнуть, и лишь с приходом немцев эта тактичность начала улетучиваться, уступая место одержимости и даже бесноватости. 25 сентября 1942 года недавний рафинированный интеллектуал Робер Бразильяк напишет: «Надо избавиться от евреев до последнего, не оставив даже младенцев».
На этой чрезвычайно выразительной цитате закончим нашу краткую справку о писателе-фашисте Бразильяке и поговорим о других фашистах, кагулярах, которым он действительно собирался посвятить отдельную книгу – краткую историю тайного ордена кагуляров. При этом надо иметь в виду, что Бразильяк успел создать не просто фрагменты записок, а вполне целостный текст, обладающий чёткой сюжетной канвой и имеющий идейную подоснову.
Писатель-фашист набросал эту книгу буквально за несколько дней до своей казни. Полагаю, это ему было совершенно необходимо, чтобы дистанцироваться от преступной практики кагуляров, которую он, сторонник европейского порядка, не принимал.
Только этим я могу объяснить то обстоятельство, что Бразильяк в последние дни своей жизни вдруг бросился давать каждому из кагулярских преступлений свою оценку, как бы пытаясь доказать свою невиновность, объясняя, что он фашист, но не преступник. Обвиняя и осуждая кагуляров, наш герой тем самым подчеркивал свою чистоту, собственную непричастность к кровавым убийствам, и чем чернее оказывались кагуляры, тем белее выглядел он. В то же время Бразильяк отнюдь не сгущал краски, повествуя о совершенно реальных преступлениях, в самом деле бесчеловечных, жестоких и зачастую бессмысленных.
Судя по всему, кровавая бойня, устроенная кагулярами во Франции в 1937 году и позднее, настолько поразила воображение нервного и впечатлительного Бразильяка, что, предчувствуя свою скорую гибель, он решил предать бумаге все, что знал об этой страшной истории, совсем не красящей французских фашистов. При всём том, что Бразильяк порой делал чрезвычайно резкие высказывания, от кровожадных садистов кагуляров, думаю, ему явно было не по себе.
Фактическая основа тех событий, как я считаю, была изложена Бразильяком последовательно и с явным знанием дела, он ведь сам частенько общался со многими из тех, кто входил в руководство Секретного комитета революционного национального действия (Organisation secrète d'action révolutionnaire nationale, OSARN). С выводами же, которые делает автор предлагаемых записок, я лично в большинстве случаев ничуть не согласен (пожалуй, мы только более или менее сходимся во взгляде на Эжена Шуллера, основателя «Лореаль» («L’Oréal») и фашиста, причастного к очень многим преступлениям кагуляров).
Однако мое мнение в данном случае не имеет никакого значения; я не собираюсь спорить с Бразильяком. Важнее всего сейчас увидеть и понять, что именно думал сам Робер Бразильяк (свидетель необычайно пристрастный, но при этом авторитетный, знавший политическую жизнь того времени совсем не понаслышке). Как конкретно он характеризовал фашистское движение во Франции, его группировки и, в частности, тайный союз кагуляров?
Порядок, мера – вот истинная основа европейской жизни. И особенно понятие «меры» значимо для нас, французов, а вернее – галлов.
Франки – это ведь германцы. Для них порядок, мера исключительно важны, это правда, но они заключаются в подчинении, в некоем исполнении неких общих и непреложных установлений. А вот для галлов важна в первую очередь некоторая внутренняя мера, коей они придерживаются интуитивно, по особому внутреннему влечению.
Однако возникают некие непредвиденные помехи на пути к достижению нами порядка и меры. Ежели порядок не установится теперь у нас окончательно, ну если не окончательно (ведь ничего окончательного, по сути, не бывает), то хотя бы более-менее прочно, тогда не будет уже и самой Европы, а значит, не будет и Франции.
А кто мешает установлению у нас порядка? Кто подтачивает, обессиливает изнутри нашу цивилизацию? Кто главный враг европейского порядка? Кто превращает нашу жизнь хаос и заглушает, давит, ослабляет наше исконное чувство меры?
Ответ тут настолько очевиден, что затрачивать на него силы просто нет ни малейшего смысла.
И вот что еще совершенно очевидно для меня: с заразой, нас съедающей, нас изнутри разъедающей, надо быстро, стремительно, решительно раз и навсегда покончить.
Выхода нет. Червь, находящийся внутри нас, внутри нашего национального пространства должен быть извлечен и уничтожен.
Нынче явно наступили у нас сумерки либерализма. Я очень надеюсь, что они прямо перерастут (и уже в самое ближайшее время) в тотальную, полноценную ночь либерализма. И он, если вдруг и не исчезнет совсем, то хотя бы уйдет куда-нибудь за линию горизонта, станет абсолютно невидим. Дай-то бог!
Кагуляры, как я непоколебимо убежден, герр Гельмут, – это не просто секта убийц или мстителей и не просто весьма разветвленная подпольная организация, а нечто гораздо большее. Это в первую очередь – тайный союз единомышленников-патриотов (причем, непримиримых! скажу я вам), это братство навеки, то есть именно на многие века. Так, собственно, изначально и задумывалось теми, кто стоял у истоков кагулярства, теми, кто заложил, определил самую его долговременную структуру.
И если надземная, более или менее видимая часть этого союза, может быть снесена, разломана, уничтожена, перестроена, то внутренняя, подземная основа единения прочно укреплена и надежно припрятана, что дает кагулярству исключительную надежность и прочность.
Вчера совершилось событие, интересное своей несправедливостью. Чрезвычайно показательное, на мой взгляд, для нынешних отвратительных, позорных дней. Мне был вынесен смертный приговор, который, впрочем, меня ничуть не удивил. Ничего иного я не ожидал, хотя вины своей не признал и никогда не признаю, ни при каких условиях.
Обвиняли же меня в коллаборационизме и измене родине. Ни больше, ни меньше!
Коллаборационистом я себя не считаю… Вернее, я коллаборационист в той же мере, что и большинство теперешних французов. А родине своей я не изменял никогда.
Нынешние власти, как видно, решили сделать из меня французского Дрейфуса. Ну что ж! Раз есть еврейский, пусть появится ещё и французский. Может, это даже к лучшему?! Во всяком случае, я не против. Разница только в том, что Дрейфуса в итоге спасли, а меня спасать не собираются. Некоторые же говорят теперь (так уверяет мой адвокат), что я, Робер Бразильяк, это не Дрейфус, а Жанна д’Арк своего времени. Что ж… Возможно, ведь вскоре мне придется положить жизнь за всю Францию, за всё мое несчастное отечество.
Перед тем как вынести решение, судьи совещались всего 25 минут. До смешного мало, не так ли? И это наводит на некоторые размышления. Они торопились, как на пожар; наверное, им хотелось покончить с моим делом как можно быстрее, чтобы ничего не помешало потом.
Чего же они боялись, судьи мои ненаглядные? Потопа? Или того, что в крышу залы, где заседал трибунал, вдруг ударит молния? Или им казалось, что если станут слишком долго совещаться, у генерала де Голля появится больше времени на раздумья о том, не помиловать ли меня?
Потоп не хлынул, молния не ударила, и де Голль не переменит принятого судом решения. Так что зря боялись! Генерал ни в коем случае не решит помиловать меня. С этой точки зрения в де Голле я уверен. Помилование исключено, хотя многие во Франции на него рассчитывали, включая моего адвоката.
В своем последнем слове я сказал, что родине никогда не изменял, а что касается коллаборационизма, то мы почти все до единого коллаборационисты и, если можно так выразиться, коллективно, скопом переспали с Германией. Просто некоторые мои близкие друзья и сподвижники вспоминают об этом с нежностью, а прочие граждане республики плюются, вот и вся разница.
Я прекрасно помню вечера в гостях у доктора Карла Эптинга. Сей ученый муж некогда возглавлял Немецкий институт при Сорбонне, а получил эту должность от самого Гитлера после того, как 14 июня 1940 года потомки древних германцев вошли в Париж.
Так вот на вечера к Эптингу в годы войны слеталась едва ли не вся французская словесность, от Кокто до Селина. Сартр был неизменным гостем. Вся Французская академия, за исключением, пожалуй, непримиримого Мориака, присутствовала и участвовала в прославлении фюрера. Галлимар, теперь строящий из себя врага фашизма, частенько забегал, чтобы тихо, робко сидеть в уголке и благоговейно внимать речам о превосходстве арийской расы над всеми прочими, в том числе и над латинской.
О, какую бурю негодования или даже ярость, бешенство, ненависть вызвали у судей мои слова!
Да, так всё и было. Все мы коллаборационисты. Громаднейшая зала заседаний в отеле «Саган», что на улице Сен-Доминик, еле-еле могла вместить такое количество изысканнейшей французской публики. Желающие славословить фюрера выстраивались в нескончаемую очередь. Не всем давали слово, и это огорчало, даже приводило в отчаяние, наших интеллектуальчиков.
Признаюсь, я был просто счастлив в тот момент, когда в зале суда всё-таки сумел напоследок вывести из себя это скопище двуличных созданий, торжествующих в своей безнаказанности. Я имею в виду большинство из тех, кто на суде выступил против меня, и тех, кто это позорище устроил.
Большинство из них, я уверен, сотрудничало с немцами, строчило доносы в гестапо или хотя бы подчинялось вишистскому премьеру Лавалю, этому продажному субъекту. Ну а если не ему, то самому маршалу Петену, этому ветхому старику, потерявшему остатки ума (но не свою воинственность) и по-прежнему жаждущему крови.
Теперь же эти людишки имеют наглость обвинять меня в предательстве. И им совсем не стыдно, этим подлецам и изменникам. Однако и я их задел, а вернее, ощутимо поддел, заклеймил, что считаю законным, оправданным и справедливым, поэтому горжусь собой, чего и не подумаю скрывать, особенно в преддверии казни.
Чрезвычайно интересный факт, как мне кажется, – Бразильяк с нескрываемым презрением говорит о правительстве Пьера Лаваля, а ведь сам же в этом правительстве одно время занимал пост министра кинематографии! К тому же Лаваль был абсолютно пронемецким премьером. За что же с ним так строго?
Как видно всё объясняется тем, что Лаваль с точки зрения Бразильяка не достаточно решительно шёл по пути окончательного решения еврейского вопроса во Франции.
Так же дело обстояло и с правительством Виши, которое готово было выдавать и выдавало Третьему рейху евреев-беженцев, а вот евреев-граждан Франции депортировать отказывалось, что приводило Бразильяка в бешенство.
А обвинитель мой, Марсель Ребул, он ведь тоже, как я знаю, был из вишистских прихвостней и переспал с Германией, как я, но именно ему доверили обвинять меня! И он теперь старается, из кожи вон лезет. Думает, как видно, что если поможет осудить меня на смерть, то нынешние власти простят ему его собственные грехи.
Конечно же мой обвинитель стал бледен как полотно, когда я посмотрел ему прямо в глаза и, нисколько не стесняясь, заявил, что наша Французская республика напоминает старую сифилитичную шлюху с язвой и гонореей. Он вздрогнул и отпрянул, а судьи (все они, между прочим, были из так называемого Сопротивления) чуть ли не кинулись на меня с кулаками. Ей-богу!
Так что я необычайно доволен, что сумел обозлить всех этих самоуверенных негодяев, пусть и сделал это во вред себе. Во вред себе, но не во вред Франции!
А то, что меня скоро не станет, это совсем не беда! Я отдаю себе отчет, что с моим исчезновением Франция не так уж много потеряет. Говоря попросту, я бездарен! Нет, это слишком резко, пожалуй, но во мне уж точно и нет той сильной, здоровой, мужественной творческой энергии, что теперь необходима моей несчастной, истерзанной отчизне. А жить и видеть, что родной (нет, вовсе не германский, а романский!) фашизм оплеван, опозорен, радости мало. И никто теперь не дозволит мне молвить хоть единое словечко в свою защиту. Моим чистым убеждениям суждено быть грубо искаженными, а также запятнанными и опозоренными.
А всё, что я за свою короткую жизнь успел сочинить, будет с благословения генерала де Голля и его приспешников демонстративно выброшено на свалку, предано забвению или же подвергнуто всяческим поношениям.
Грустно это сознавать, но именно так все и случится, это же очевидно.
Робер Бразильяк в данном случае оказался плохим пророком. Уже в 1957 году, через 12 лет после его казни, со скандалом, но прошла постановка его трагедии «Царица Цезареи» – о Беренике. Трагедия эта не только антиеврейская, но и профашистская. А в 1971 году «Царица Цезареи» была поставлена еще раз, и уже без малейшего скандала.
Получается, что Бразильяк сильно ошибся на свой счет. Его выбросили всего на 12 лет. Правда, он вернулся без триумфа, но всё-таки вернулся, что совсем не мало.
Какой же тогда смысл жить? Конечно, никакого.
Так что я – за смертный приговор, мне вынесенный. И крайне доволен, что отыгрался в своем последнем слове и что довелось увидеть не только злобу, но и страх на лицах моих проклятых судей. Постараюсь вспоминать этот сладостный миг тогда, когда меня станут расстреливать. Постараюсь уйти с видом победителя.
Как же это хорошо! Я испугал своих судей. По сути, это я выступил обвинителем, а не они, подонки, работавшие на маршала Петена, а теперь на генерала де Голля!
Интересно все-таки, когда же именно меня пустят в расход… Возможно, эти мерзавцы будут торопиться, ведь генерала де Голля, нынешнего верховного правителя Франции, станут одолевать петициями и прошениями о моем помиловании, и поэтому он, думаю, захочет покончить с делом Бразильяка, то есть со мной, поскорее. Конечно, этот беспощадный человек, озабоченный лишь своим властвованием, совсем не боится поддаться просьбам о помиловании. Устоит, и ещё как устоит! Просто он не захочет лишнего шума, и совсем не из-за страха, а просто потому, что этот шум может отвлечь от дел государственной важности.
Но есть и другая возможность, и она вероятнее первой. Вдруг они решат дождаться 6 февраля? Дата-то знаменательная! Будет очень красиво и даже логично покончить со мной именно 6-го. В этом могут увидеть некую справедливость, ведь более десяти лет назад, 6 февраля 1934 года, в Париже, на площади Согласия была расстреляна наша доблестная фашистская революция. Это поистине страшный день для Франции, гораздо более страшный, чем мой скорый уход. Именно в этот день рухнула надежда целого поколения – надежда, что с паршивой, изжившей себя демократией наконец-то будет покончено. Я помню с необычайной отчетливостью, как я дико рыдал в ту ночь, первый и последний раз в моей жизни.
Казалось, все было на нашей стороне: и историческая правота, и сила оружия, и дерзость, уверенность наших ребят, но всё-таки нас раздавили в тот вечер, в ту ночь. Тем самым Франции был вынесен приговор. Невероятное отчаяние до сих пор душит меня.
Не исключено, что в память о том чёрном дне со мною решат покончить именно 6 февраля 1945 года. Признаюсь, меня бы это тоже вполне устроило. Я согласен и даже хочу покинуть этот грешный мир в день расправы над нашей фашистской революцией, в день крушения моих надежд и надежд моих друзей, ведь в таком случае обо мне будут вспоминать именно в этот день. Я в итоге сольюсь с этой чёрной, даже наичернейшей для Франции датой. Что ж, пусть будет так.
Но это ведь не только дата смерти надежд, но и дата рождения нового самосознания. В тот день фактически возник настоящий французский фашизм. Во всяком случае, я и мои друзья, явившиеся на площадь Согласия, тогда и почувствовали себя фашистами. Неудача сплотила всех нас. В самом деле, мое подлинно трагическое мироощущение сформировалось 6 февраля 1934 года. Почему бы мне не исчезнуть как раз в этот день?
Коварный замысел нынешних французских властей, который я гипотетически выстраиваю сейчас, по сути, не так уж плох для меня. Ей-богу!
Значит, если предположения мои окажутся верными, пребывать мне на этом свете остаётся чуть более двух недель. Постараюсь, по мере сил, за оставшиеся мне дни и ночи понять и осмыслить, что же произошло с Францией 6 февраля 1934 года.
Я не устану повторять, что это самый страшный, самый трагический для меня день, но одновременно и поворотный, определяющий – именно тогда я впервые по-настоящему и почувствовал, что я фашист. Точно такая же перемена произошло с моими близкими друзьями – Пьером Дрие Ла Рошель и Люсьеном Ребате, которые также являются моими соратниками по литературно-политической борьбе.
Признаюсь, мы тогда все трое симпатизировали фюреру и возлагали на него определенные надежды, но ощутили себя именно французскими фашистами. Возможно, в этом не заключалось никакого противоречия, ведь франки – это боевое немецкое племя. И все-таки арийский фашизм был нам по сути своей чужд, он оказался просто не наш. У нас ведь фашизм не франкский, а галльский.
Строго говоря, мы ощутили себя воинственными галлами, готовыми к борьбе не на жизнь, а на смерть с этой источающей яд гидрой демократии, угрожавшей нашей Франции. И случилось это – повторяю – именно 6 февраля, так что погибнуть в такой день означает снискать себе почёт и славу.
В начале 1934 года я не сомневался в скором и окончательном торжестве фашизма на священной земле древних галлов. Сознаюсь, что я страшно и непоправимо ошибся. Прогнившая насквозь демократия устояла в нашей несчастной, непутевой Франции, и это была поистине национальная беда, так как Франция в первую очередь и несчастная потому, что демократии удалось у нас выжить, и наш фашизм проиграл гнусным, лживым гуманистам.
Все объясняется просто. Демократическая власть нас купила, причем самым наиподлейшим образом. Ну, не всех нас, слава Господу. Но один стервец нашелся, и этого, увы, оказалось достаточно, чтобы испоганить все, лишить всех нас шанса на победу. Кто-то оказался слишком падким на звонкую монету, и… фашизм не состоялся. Как выясняется, фашизм требует не выборочной, а поголовной честности. Потому он и не победил у нас. Но где взять эту чистоту помыслов, если человек – существо грязное, злобное, озабоченное лишь набиванием своего желудка и карманов?! Что делать, если чистота помыслов появляется в нас только в виде какого-то странного исключения и чуть ли не аномалии?!
После этих моих слов посвящённым всё уже ясно, а для непосвящённых рассказ о том, почему фашистская революция у нас так и не удалась, потребует некоторых подробностей.
2 февраля 1934 года в восьмом часу вечера большая редакционная зала «Аксьон Франсез» была набита публикой, как никогда. И ещё какой публикой! Очень респектабельной! Помимо завсегдатаев, писак-журналистов здесь собрались вершители судеб Франции.
В громадном кожаном кресле на сей раз оказался не редактор газеты «Аксьон Франсез», романист и скандалист Леон Додэ, несчастный сын нашего классика Альфонса Додэ, а глава движения «Аксьон Франсез» Шарль Моррас, поэт-классик, критик, создатель концепции национального ренессанса, а главное – патриарх французского фашизма, наш учитель, поднявший знамя борьбы с еврейской заразой и смело, самоотверженно несший его целые десятилетия. Вот и в тот памятный вечер Шарль Моррас говорил о еврейской опасности, и что, если она не будет в самые ближайшие дни ликвидирована, Францию ожидает гибель.
Морраса слушали, затаив дыхание. Когда он закончил говорить, зала задрожала от восторженных аплодисментов и бурных оваций, которые все никак не могли утихнуть. Наконец воцарилась полнейшая тишина, и слово было дано Морису Пюжо, ближайшему соратнику Морраса по лиге «Аксьон Франсез» – фактически он был второй человек в этой лиге.
Пюжо также курировал молодежные отряды «Аксьон Франсез», более известные как «королевские молодчики», да и по должности в газете стоял выше Леона Доде, занимая должность главного редактора.
Все свои посты Пюжо занимал совершенно заслуженно. Его считали человеком ответственным и практическим, и в доказательство этого он выступил кратко, по делу:
– Господа, итак, выходим все шестого февраля. Решено! С утра весь центр Парижа будет охвачен нашими людьми, представителями самых различных правых организаций. А к пяти часам собираемся и двигаемся колоннами к Бурбонскому дворцу – громить Национальное собрание и кидать депутатов в Сену. Колонну королевских молодчиков поведут Филиоль и Делонкль. Они отвечают за то, чтобы молодчики были вооружены остро наточенными бритвами.
Двое молодых людей, находившиеся где-то в глубине залы, поднялись со своих мест и почтительно отдали поклоны, направленные в первую очередь в сторону Морраса.
Затем председатель «Аксьон Франсез» предложил выступить маршалу Франше д’Эспере, как всегда чванному и напыщенному, несшему себя с необычайным, даже чрезмерным достоинством.
Я считаю, это достоинство было очень мало им заслужено. Да, маршал считался героем Марны. Но есть и совсем иные факты, связанные, правда, уже не с Марной, а с гибелью Российской империи. Тут он проявил какую-то совершенно непостижимую трусость, ведь в 1919 году не кто иной, как Франше д’Эспере был назначен Верховным комиссаром Франции на юге России и именно он отдал тот злосчастный приказ – увел, увез наши войска из Херсона, Николаева и затем из Одессы, тем самым оказав значительную услугу большевикам. История не просто кошмарная, а еще и позорная. В результате юг России был окончательно и бесповоротно занят красными, так что именно д’Эспере с нашей, французской стороны, придется отвечать на суде истории за успехи коммунистов в России…
…Но вернемся теперь к нашей бедной фашистской революции. Именно маршалу отчего-то было доверено Моррасом планирование общего направления предстоящего мятежа.
Вот что сказал маршал Франше д’Эспере во время того исторического совещания:
– Господа! Королевские молодчики – конечно, сила наиважнейшая. Однако в интересах грядущего успеха первыми пойдут не они, а специально отобранные ветераны из движения «Боевых крестов», точнее, ветераны поедут на инвалидных колясках, пройдут, потрясая костылями и крича «долой воров». Это будет наша психологическая атака, так сказать, артподготовка, а затем уже двинутся и королевские молодчики, дабы заняться делом. Но тут еще не всё. Основные силы «Боевых крестов», отнюдь не инвалиды, подойдут к заднему крыльцу Бурбонского дворца. Пока инвалиды будут шуметь, а королевские молодчики – драться с полицией, основные силы «Боевых крестов» займут Бурбонсктй дворец и расправятся с депутатами. Понятно, господа? Так что победа наша неизбежна!
Все присутствующие радостно закивали, а маршал д’Эспере обратился с вопросом к маленькому человечку, уныло сидевшему в креслице у окна, открытого, несмотря на зимнее время года, поскольку в зале от обилия присутствующих стало душно:
– Граф, вы согласны с предложенным мною планом действий?
Миниатюрное создание выпорхнуло из креслица, подлетело к маршалу д’Эспере и радостно защебетало о полнейшем своем согласии. Это был граф Франсуа де ля Рок, не кто иной, как председатель лиги «Боевые кресты». Более правильно, наверное, говорить «Огненные кресты», однако я предпочитаю говорить «Боевые кресты», так мне больше нравится.
Он был отставной подполковник, хотя все упорно называли его полковником. Служил сначала в кавалерии, потом в разведке (Алжир и Марокко), был в 1921–1922 годах представителем Франции при польском президенте Пилсудском, а с 1931 года возглавил «Боевые кресты», и лига эта при нём обрела вполне фашистский облик (а изначально она представляла собой союз ветеранов и не более того).
Когда подполковник граф де ля Рок подлетел к маршалу д’Эспере и стал с ним весьма кокетливо перешептываться, ля Рока начали буквально пожирать две пары глаз.
Одна пара принадлежала Эрнесту Мерсье, магнату электротехнической промышленности, а вторая пара – не кому иному, как Франсуа Коти, владельцу парфюмерной империи, Бонапарту запахов, как у нас говорили, создателю знаменитых мужских духов «Шипр».
Сидели Мерсье и Коти в двух противоположных концах залы, но на видных местах, так что я заметил, как эти господа смотрели на главу «Боевых крестов» каждый со своего места и буквально не могли оторваться.
Коти был вполне наш человек, имевший большой и даже очень большой вес в фашистском мире Франции. Он купил «Фигаро» и сделал это издание еще более правым, а также издавал антиеврейскую газету «Друг народа», но этим не ограничивался. Коти опекал и серьезно подкармливал, в том числе оружием, многие фашистские движения. Он даже создал собственную фашистскую партию, пусть и небольшую, но особенно помогал не ей, а лиге «Боевые кресты», так что граф де ля Рок был его креатурой, получая от парфюмерного магната значительные денежные субсидии.
Взаимоотношения парфюмера Коти и подполковника де ля Рока были, как я могу судить, почти идиллические, но, увы, только до поры, потому что Франсуа де ля Рок, выйдя в отставку, устроился на службу в трест «Компани женераль д’Электрисите», принадлежавший Эрнесту Мерсье, а Мерсье, в прошлом полковник, также был настроен профашистски. Он очень симпатизировал отставному подполковнику разведки де ля Року и поэтому тоже стал активно помогать лиге «Боевые кресты».
Что же получилось? Коти ужасно приревновал, усилил денежные вливания в лигу, а это подстегнуло Эрнеста Мерсье тоже увеличить субсидии. Де ля Рок был весьма и весьма доволен, хотя два профашистских магната ужасно разругались между собой.
В то же время борьба за «Боевые кресты» продолжалась, но электротехник постепенно начинал одолевать парфюмера, ведь не просто так Коти принялся готовить себе путь к отступлению и выделил деньги на создание собственной фашистской партии, назвав её «Французская солидарность». Председательствовать в ней он поручил графу Гейдену, сыну губернатора Индокитая.
Партия была небольшой, но весьма агрессивной. Тем не менее тягаться с «Боевыми крестами» она никоим образом не могла, поэтому Коти вовсе не собирался бросать «Боевые кресты» и упорно продолжал покровительствовать графу де ля Року.
Этим и объясняется странное поведение Мерсье и Коти на описываемом собрании – оба соперника неотрывно наблюдали, как д’Эспере любезничает с их подопечным, – но вот шушуканье наконец закончилось. Граф де ля Рок отправился назад, к своему креслицу, а маршал д’Эспере поднялся во весь свой внушительный рост и подозвал к себе герцога Жозефа Поццо ди Борго, который был идеологом лиги «Боевые кресты» и одновременно входил в дирекцию «Аксьон Франсез».
Приобняв герцога за плечо, маршал снова обратился к присутствующим с речью:
– Господа! Назревают важные события. Бессовестный и наглый вор Ставиский наконец-то убит![2] Но демократия, пригревшая его, ещё жива. Надеюсь, с вашей помощью, мы скоро покончим с нею и освободим нашу бедную Францию от грязных оков демократии. Итак, выходим через четыре дня, шестого февраля. Чрезвычайно важная роль будет отведена королевским молодчикам (был сделан кивок в сторону академика Шарля Морраса) и «Французской солидарности» (кивок в сторону парфюмера Коти). Они должны произвести удар, который отвлечёт силы полиции, дабы она не заметила того, что готовится не перед, а за Бургундским дворцом. Вся полиция должна броситься на площадь Согласия, где будут бесчинствовать молодчики и «Солидарность», а наши ветераны пусть кричат погромче, да позадиристей. Решающая же роль будет отведена отборным отрядам «Диспо» – из «Боевых крестов» (тут маршал пожал руку герцогу Поццо ди Борго и бросил взгляд в сторону графа де ля Рока). Они подойдут с тыла, захватят Бургундский дворец и засевших там продажных депутатов Национального собрания, после чего у нас и будет наконец-то покончено с демократией.
Раздались даже не громкие, а бешеные аплодисменты. Не преувеличиваю ничуть.
Я присутствовал на этом собрании и был, как все мои друзья, необычайно воодушевлен речью маршала д’Эспере (я даже зауважал его). Я верил маршалу, тем более что после него слово взял необычайно солидный, самоуверенный господин – это был Вандаль, президент Франко-Голландского банка – который торжественно объявил, что назавтра буквально все газеты кроме социалистических и коммунистических выйдут с призывом «ВСЕ НА ПЛОЩАДЬ СОГЛАСИЯ!»
Так именно и произошло. Ничто не предвещало скорую катастрофу. Я даже представить себе не мог, что фашизм так и останется для нас всего лишь романтической идеей, сказочной мечтой.
Позднее сами же фашисты выдвинули версию (но это было всего лишь пустое самооправдание), что фашизм во Франции проиграл потому, что фашистских организаций и партий в Третьей республике было слишком много. То есть всему виной явилась не слабость движения, а его исключительное многообразие: изобилие фашизмов во Франции, даже конкуренция фашизмов.
Вот выразительная цитата, которая сама за себя говорит: «Переизбыток парижских фашистских движений, теоретически преследующих единые цели, но на практике соперничающих между собой, разделял и дезорганизовывал французскую элиту. В результате после кровавой трагедии, разыгравшейся вечером 6 февраля 1934 года на площади Согласия в Париже, никто из «правых» победителей не сумел взять в руки власть, готовую пасть в обстановке всеобщей паники». (Леон Дегрелль «Гитлер на тысячу лет»).
6 февраля 1934 года весь Париж был охвачен беспорядками, возникшими отнюдь не спонтанно. Центр города был строго распределен. В частности, королевские молодчики из «Аксьон Франсез» с раннего утра маршировали в Латинском квартале, а «Боевые кресты» – у Дома инвалидов.
Всё было спланировано маршалом Франше Д’Эспере, а оплачено парфюмером Франсуа Коти, электротехническим магнатом Эрнестом Мерсье и Эженом Шуллером, придумавшим безвредную краску для волос, что заложило основу его огромного состояния. Для моей хроники особенно важен как раз этот последний – изобретатель безвредной краски.
Молодежь (гимназисты и студенты), привлеченная королевскими молодчиками и партией «Солидарность», покуролесила в тот день на славу – разумеется, получив за это вознаграждение, и я не вижу в этом ничего зазорного. Идея-то была правая, а значит, их своеобразный труд на улицах Парижа был честным. Разве зазорно брать деньги за честный труд? Вот почему я пишу, ничего не утаивая, и подтверждаю, не боясь ничьих ухмылочек, – да, беспорядки были спланированы и оплачены.
Были, конечно, в толпах, орудовавших в тот день, и бескорыстные энтузиасты, к каковым я отношу себя и своих друзей – у нас были самые чистые помыслы. Мы думали лишь о крушении демократии, а не о заработке. Ручаюсь!
И вот, к пяти часам, как было условлено на собрании в «Аксьон Франсез», все двинулись к площади Согласия. Мы стояли там по меньшей мере пять часов и отбили все атаки брошенных на нас негодяев-фликов – все до единой! Конечно, мы не смогли устоять, когда уже ночью, в полной темноте, выехали на мотоциклетках автоматчики и стали в упор нас расстреливать, но это было ночью, а днём мы держались блестяще.
Первыми, как и было спланировано маршалом д’Эспере, выкатилась на мост колонна инвалидов-колясочников. Орали они вовсю, били костылями и палками по металлической обшивке своих колясок, так что шума производили предостаточно, и зрелище было чрезвычайно эффектное – уверяю вас. И лозунги, кстати, были очень славные. Я выкрикивал их тогда и так же готов выкрикивать теперь. Назову лишь некоторые, особо запомнившиеся: «Долой воров!», «Долой евреев!», «Еврейские ублюдки правят Францией!» и т. д.
Правдивые, честные, искренние лозунги – ничего не скажешь. А под еврейскими ублюдками, правящими Францией, в первую очередь подразумевался великий жулик и прохвост Саша Ставиский, к чьим похоронам и было приурочено наше выступление, в авангарде которого шли инвалиды из «Боевых крестов».
Инвалидов, ясное дело, никто не тронул. Но когда вслед за колясочниками появились колонны королевских молодчиков и членов «Солидарности» (кстати, среди участников последней вдруг оказалась изрядная доля жителей Северной Африки – ай да Коти, ай да молодец!), то навстречу им была выслана конная полиция.
Наши ребята встретили проклятых фликов достойно и даже героически. По сигналу Филиоля (да, того самого, что впоследствии получил кличку Убийца) они с наточенными бритвами стали кидаться под ноги лошадям, и хваленая конная полиция дрогнула, а затем отступила. Первая атака была отбита!
Затем силы правопорядка пошли на нас пешим строем, но и к этому мы подготовились – молодчики, «Солидарность» и примкнувшая к ним студенческая молодежь отломали чугунные прутья от решеток в саду Тюильри и пошли в рукопашную, так что трусливые флики опять бежали. Еще одна атака была отбита!
Против нас были предприняты и другие атаки, но мы снова обращали полицейских в бегство! Многочисленные отвлекающие маневры, спланированные маршалом д’Эспере при одобрении герцога Поццо ди Борго, были исполнены блистательно. Нам помогала и мысль о том, что мы, молодежь, принимая удар полиции на себя, помогаем нашим старшим и более опытным товарищам – обученным, подготовленным к рукопашным схваткам соединениям следовало взять в плен всех депутатов Национального собрания.
А что же глава «Боевых крестов» граф Франсуа де ля Рок? Он во главе отрядов «Диспо» (сокращённо от «disponible», «находящиеся в готовности») подошёл к заднему крыльцу Бурбонского дворца и блокировал ворота, но дальше сделал совсем не так, как планировалось. Вместо того чтобы исполнить приказ маршала Франше д‘Эспере и ввести свои отряды внутрь здания, занятого Национальным собранием, де ля Рок остался у крыльца! Когда же глубокой ночью на площади Согласия начался расстрел наших демонстрантов, лидер «Боевых крестов» оказался самой настоящей продажной сволочью! Вместо того чтобы всё-таки взломать двери и начать разгон депутатов, де ля Рок отдал своим людям позорнейший приказ «отходить». Это была даже не трусость, ведь в распоряжении де ля Рока находилось не менее десяти бригад, которые могли успешно противостоять кому угодно! Это было именно предательство!
А победа казалась такой близкой! Мы уже слышали её радостное, счастливое дыхание. Но вот… предательский приказ «отходить», и отряды «Диспо» (в «Боевых крестах» поддерживалась строжайшая военная дисциплина») начали в организованном порядке расходиться, освобождая окруженное плотным кольцом заднее крыльцо здания. Случилась трагедия. Штурм Бурбонского дворца, просто обречённый на успех, так и не состоялся. И, соответственно, ни один депутат так и не искупался в Сене. А надо было, ох как надо! Ну, хоть бы с десяточек этих прожженных прохвостов полетели бы тогда в её воды! Не судьба, увы!
Между прочим, совсем недавно (к 6 февраля 2014 года, то есть к юбилейной дате, к восьмидесятилетию неудавшегося фашистского путча) были изданы записки графа Франсуа де ля Рока, в коих лидер «Боевых крестов» пытается всячески отвести от себя обвинение в измене. Издание снабжено примечаниями, сделанными внуком графа, и там тенденция к оправданию только продолжена.
Записки кокетливо названы «Почему я республиканец». Конечно, республиканцем Франсуа де Ля Рок никогда не был, но его любовь к золоту тогда, в 1934-м, французскую республику спасла.
А на площади Согласия в это время происходила самая настоящая бойня. Наших расстреливали. На мост въехала колонна мотоциклеток, и автоматчики в колясках открыли шквальный огонь. И самое ужасное состояло в том, что наша кровь пролилась совершенно бессмысленно.
Со слезами, которые и сейчас при воспоминании о той ночи выступают у меня на глазах, я вынужден признать – ребята наши на площади Согласия принесли свои жизни в жертву фашизму совершенно напрасно. Их отправили погибать просто так. И те, кто сделали это, знали заранее, что до главного так и не дойдет, и все равно послали ребят. О, подлость и измена, как же ненавижу я вас! Но только тогда, когда вы появляетесь в наших чистых фашистских рядах!
Измену в рядах наших врагов я с нетерпением ожидаю, заранее благословляю и всячески одобряю. Готов на все пойти для того, чтобы подобная измена произошла и как можно скорее и чтобы она была тотальная, необратимая. Обожаю страстно социалистов-предателей и более всего предателей-евреев.
Последних я просто боготворю. Да, да, именно так! Не удивляйтесь. Евреи – предатели своего народа есть наивернейшие наши помощники. Я на них очень и очень рассчитываю, но, к сожалению, на нашем пути их встретилось слишком мало. О, жестоковыйное племя иудейское, вы все упрямо идёте в одном стаде. И все же заблудшие овцы, слава богу, встречаются.
Как же жаль, что в тот страшный день (6 февраля 1934 года) измена произошла не в чужих, а в наших рядах. И доверчивая, нежная душа моя погрузилась в пучину отчаяния.
Отчаяние было едва ли не общим в наших фашистских кругах.
Что же случилось с «Боевыми крестами» у заднего крыльца Бурбонского дворца? Ведь именно там, у заднего крыльца, и погибла наша фашистская революция, именно там рухнули все наши надежды. Что же там произошло и в чём причины?
Чётко ответить на эти наиважнейшие вопросы я тогда не мог. Мою душу заполнили немыслимая обида и неизбывное отчаяние. Я совершенно не в состоянии был здраво рассуждать, да и фактами тогда не располагал. Лишь через несколько лет истина раскрылась во всей своей неприглядности, грязной неприглядности. Рассказываю как на духу, но с болью в сердце.
Франсуа Коти, великий изобретатель «Шипра» и иных парфюмерных чудес, продолжал ссориться с электротехническим магнатом Эрнестом Мерсье, потому что никак не удавалось поделить лигу «Боевые кресты». Каждый из этих двоих богачей претендовал на роль генерального покровителя лиги, и эти дрязги, а также связанные с ними интриги в итоге довели дело до самого настоящего суда.
Тут-то и разразился скандал.
В качестве одного из свидетелей в суд был вызван Андре Тардье, три раза занимавший пост премьера и бывший в свое время помощником Клемансо. Был Тардье более или менее наш человек, придерживавшийся если и не фашистских, то уж точно околофашистских взглядов. Впоследствии он входил в организацию кагуляров в качестве почетного члена в (то есть оказывал им покровительство), но в данном случае этот Тардье оказался болтуном, нанесшим непоправимый вред лиге «Боевые кресты».
А может, это была не просто болтовня? Может, Тардье сделал все намеренно? Поясняю.
Кагуляры ведь были в контрах с де ля Роком, не без оснований считая его предателем фашистского дела, а Тардье, как человек кагулярской ориентации, возможно, решил воспользоваться случаем, вывести истину на свет божий и публично опозорить де ля Рока.
Ничем другим я не могу объяснить разговорчивости Тардье, который весьма красноречиво поведал в суде, что граф де ля Рок находится на содержании у государства, а именно у Министерства внутренних дел. Тардье заявил, что не менее двадцати раз лично выдавал графу очень крупные денежные суммы из секретных полицейских фондов и что граф (сей оппозиционер, претендовавший на роль диктатора!) клятвенно заверял его – лига «Боевые кресты» никогда не будет использована для государственного переворота.
Получается, возле Бурбонского дворца граф Франсуа де ля Рок сдержал свое гнусное обещание и сделал всё, чтобы дело не было доведено до переворота. Граф «честно» отработал полученные сребреники.
Стыдно признавать это, но я вынужден – во Франции фашизм, увы, оказался коррумпирован, как и демократия. Не в такой же мере, но тоже коррумпирован. На деньги у нас падки не только левые обезьяны, но и гордые, чванливые аристократы. Вот где таится истинная причина событий, приключившихся 6 февраля 1934 года на задворках Бурбонского дворца! А теперь я немного забегу вперед и вкратце поведаю о графе де ля Роке ещё кое-что, о чём многие знают, но забыли.
Когда в Париж вошли немцы, то граф оказался арестован, и дело было вовсе не в том, о чём поведал Тардье. Осветилась ещё одна гнусная страница биографии графа де ля Рока – он работал на английскую разведку, и опять же ради презренного металла. Так что хоть это и был фашист, да еще с замашками будущего диктатора, а немцы его всё-таки прихватили, и с полным на то основанием.
Очень грустно, и не просто грустно, а ещё и противно! Ей-богу, плеваться хочется от омерзения.
Наша доблестная фашистская революция не состоялась, ибо председатель лиги «Боевые кресты» граф Франсуа де ля Рок испытывал неодолимую страсть… к шелесту крупных денежных купюр.
Я всегда был убеждён, что фашизм – это оружие против коррупционеров, и вот оказалось, что носителей этого оружия оно не спасло. Как такое возможно? Очевидно, те, кого оно не спасло, мало верили в фашистские идеалы. Это замечание относится и к главе «Боевых крестов». Граф де ля Рок, это грязное вонючее пятно на нашем святом знамени. Да, да!
О, если б граф не был председателем лиги «Боевые кресты», а занимал некую другую должность, то, возможно, судьба Франции сложилась бы гораздо счастливее. Подчеркиваю: возможно!
В любом случае мы виноваты в том, что даже после того, как гнусные дела де ля Рока были преданы огласке, ничего толком не было сделано для того, чтобы очистить наши ряды. Наиграндиознейший скандал не остановил бурной деятельности этого сребролюбца. Граф де ля Рок делал вид, что ничего не замечает, но репутация его была загажена, а вместе с ней и знамя нашего фашистского движения.
А теперь я приказываю себе: хватит пока говорить о том ужасном дне – о 6 февраля 1934 года. Пойдём дальше.
Не хочу ничего скрывать или замалчивать – просто очень тороплюсь. Хочется успеть поведать всё, что задумал, а ведь до расстрела не так много времени.
Прошел почти целый год с того кровавого, страшного, позорного дня. Был уже январь 1935-го, а я, признаюсь, все никак не мог прийти в себя. Слишком велики были наши надежды в 1934 году, которые в один день сокрушились, рухнули в липкую, вонючую грязь. И ведь тогда я ещё совершенно не постигал причины происшедшего, не догадывался, что председатель лиги «Боевые кресты» был самым элементарным образом подкуплен властями… однако я же дал себе слово больше не говорить об этом. К тому же сейчас время рассказать совсем о другом – о том, что 6 января 1935-го ко мне вдруг явился секретарь Шарля Морраса и доставил приглашение на воскресный завтрак в «Аксьон Франсез».
(Бедный Моррас! Несчастный старик! Ныне его с позором изгнали из Академии, и это ещё не всё: он арестован и подлежит суду военного трибунала. И будет осуждён, это уже ясно. Но за что? За что? За дружбу с Петеном? За то, что предостерегал от еврейской опасности? И справедливо ведь предостерегал. И за это под суд трибунала?! Вот оно, истинное лицо демократии по-французски, то есть объевреенной демократии! А другой-то у нас нет, и не может быть. Не зря Моррас учил нас, что демократия есть явление именно еврейское и никак не французское и что оно у нас должно быть полностью изжито. А ведь при этом старик был страстным врагом арийской идеи и называл национал-социализм исламом севера (мы как-то даже поссорились из-за этого). И теперь его под трибунал?! Позор всем нам! Позор Франции, опустившейся до диктатуры де Голля!)
После совещания 2 февраля 1934 года, когда планировались революционные события на площади Согласия, я не видел Морраса ни единого раза. Да, очень долгое время.
Мне как-то неловко было глядеть ему в глаза после той страшной неудачи 6 февраля. Я боялся, что Моррас стал бы говорить о ней, оправдывать наших королевских молодчиков, выискивать разные объяснения, и это все было бы не то – он выглядел бы жалко, а я никак не хотел видеть Морраса в жалком виде. Однако отказаться от приглашения на завтрак я никак не мог. Всё-таки председатель «Аксьон Франсез» был мой учитель. И я пошёл. Скрепя сердце, но пошёл.
Каково же было мое изумление, когда я увидел Морраса ровно таким, каким знал его всегда. Ни тени смущения. Он не пытался оправдываться, не пробовал объяснить, что же произошло 6 февраля. Он вообще не говорил об этих событиях, как будто наше фашистское восстание и не готовилось тогда под его же собственной эгидой.
Я услышал, как Люсьен Ребате шепнул на ушко Пьеру Дрие Ла Рошель (они стали впоследствии двумя самыми выдающимися фашистами-интеллектуалами Франции):
– Ну и ловок наш старик, – они вовсе не осуждали нашего учителя за тот провал. Да и я не осуждал, а просто был страшно растерян.
Для меня фашизм всегда был идеологией честности и силы, а настоящая сила не испытывает никакой надобности в том, чтобы юлить. Надо признавать допущенные промахи и делать соответствующие выводы – так я полагал тогда, в январе 1935-го. Я видел в честности залог победы.
Теперь очевидно, что нам уже никак не победить, и что демократия по-еврейски (а другой-то и нет) окончательно погубит Францию. Слава богу, я этого уже не увижу, хотя невыразимо грустно осознавать, что у нас против опасности еврейства уже и слова нельзя молвить: засудят и засадят… но я опять отвлёкся, поэтому мне надо сделать над собой усилие и мысленно вернуться к тому январскому завтраку, организованному редакцией «Аксьон Франсез».
Среди приглашённых оказалось много тех, кто в своё время присутствовал на совещания 2 февраля 1934 года, но были и новые лица, или я просто не заметил их в прошлый раз. Были приглашены маршал Франше д’Эспере, начальник Генерального штаба французской армии генерал Вейган (как я узнал потом, он помогал маршалу составлять диспозицию наших действий 6 февраля на площади Согласия), герцог де ля Форс, герцог Поццо ди Борго, писатель Поль Бурже, а также Жак Бэнвиль, журналист и историк.
Как часто бывало на редакционных завтраках, ещё до того, как появились лакеи с большими серебряными подносами, Шарль Моррас встал, чтобы произнести краткую зажигательную речь.
Никто не сомневался, что Моррас станет говорить о еврейской угрозе во Франции (борьба с евреями – всегдашний его конек), и эта тема действительно стала главной в выступлении. Также по своему обыкновению Моррас нападал на католичество, ведь с тех пор, как Ватикан осудил программу «Аксьон Франсез», мой учитель почитал своим долгом критиковать Католическую церковь.
Я внимательно слушал, как вдруг за моей спиной послышались приглушённые разговоры. Собеседники, не видимые мне, были убеждены, что Моррас должен хотя бы вскользь затронуть события 6 февраля, ведь сегодня было 6 января – почти круглая дата. Говорили, пусть старик попробует сделать хотя бы общие выводы, даст объяснения, а Моррас в своём выступлении упорно обходил эту тему.
Мне показалось, многие были недовольны, а некоторые – даже очень не довольны. Я хорошо помню этот вздох разочарования, пронесшийся по редакционной зале, когда речь закончилась.
Думаю, не такого эффекта ожидал Моррас, говоривший с неизменным своим апломбом. Должен признать, что речь моего учителя, по-своему вполне убедительная, всё же получилась излишне агрессивной, даже с безуминкой и не совсем адекватными атаками на некий еврейско-католический симбиоз. Как евреи могли создать католицизм, я, честно говоря, так и не понял. Думаю, это осталось непонятным и для большинства членов «Аксьон Франсез». Тем не менее привожу слова Морраса:
– Евреи – это антисоциальная, упрямая, дьявольская раса. Это они и были первыми создателями зловредного суеверия, называемого католицизмом, в котором еврейские элементы ярости и нетерпимости всегда преобладали над другими элементами, греческими, латинскими, варварскими, и надолго стали проклятьем рода человеческого. Таким образом, господа, еврейство проникло во все поры нашего католичества, и сие поистине ужасно. Последствия этого непредсказуемы…»
Возможно, Моррас, видя, что его речь не произвела должного эффекта, хотел продолжить, но вдруг произошло нечто непредвиденное, невозможное даже. Шарлю Моррасу просто не дали говорить. Его резко и грубо оборвали, чего не было сроду. Произошел форменный скандал, но если раньше скандалы регулярно производила лига «Аксьон Франсез», то теперь скандал случился уже внутри самой «Аксьон Франсез».
На середину залы вдруг выскочили два человека. Это были Делонкль и Филиоль, члены «Аксьон Франсез», 6 февраля вместе с королевскими молодчиками лихо орудовавшие на площади Согласия. Как раз эти двое повели монархически настроенную молодежь на прорыв полицейских цепей и даже заставили отступить конную полицию.
В целом сражение, как известно, было проиграно, но совсем не по вине Делонкля и Филиоля. Они для ниспровержения демократической заразы себя не жалели, а особенно неистовствовал Филиоль, нанося удары кулаком с необычайной точностью и яростью. В общем, эти двое вполне имели право негодовать, и они выразили свой протест по поводу того, что Моррас вообще решил проигнорировать животрепещущую тему 6 февраля.
Филиоль, тоненький, с неестественно длинными руками, совсем не походил на того человека, который отчаянно дрался с полицией в начале прошлого года. Филиоль сейчас явно не знал, куда деть эти свои длинные руки, смущённо поправил на носу очки в роговой оправе и тут же спрятался за широкой спиной Делонкля – своего упитанного, низкорослого товарища. Даже Филиоль, не слишком высокий, возвышался над ним и потому немного горбился, как будто чтобы лучше спрятаться, а Делонкль позволял ему это, ведь сам имел немалый опыт общения с сильными мира сего и ничуть не смущался, оказавшись в центре внимания многих высокопоставленных лиц. Делонкль держался смело и даже сановито.
Два слова о самом Делонкле, ибо он ещё не раз появится на страницах моего дневника.
Делонкль закончил наш великолепный Политех по специальности инженера-судостроителя, а затем до безумия увлёкся идеей национальной революции. Беды в этом никакой не было. Наоборот – я считаю такой поворот событий в его жизни замечательным. Фанатики национальной идеи нам очень даже нужны. И вообще я за революцию, и именно национальную, а не социальную, так что поначалу мне думалось, что Делонкль подаёт большие надежды. Увы, очень скоро наступило разочарование, и сильнейшее.
Евреев Делонкль люто ненавидел – с моей точки зрения тоже сильный плюс – но плохо другое: слишком уж страстно Делонкль обожал власть и деньги. Настоящей власти он так и не обрел, однако по пути к своей цели успел обрасти солидными денежными массами. Все это, впрочем, мне стало ясно лишь впоследствии.
Но возвращаемся в редакционную залу «Аксьон Франсез».
Делонкль, при всей своей солидности, вдруг начал размахивать руками и дико вращать глазами, стал корчиться, а затем заорал, как видно, находясь в состоянии особого перевозбуждения. Сам себя подстегивая и накручивая, он с каждым мгновением всё больше входил в раж, но при этом речь Делонкля казалась совсем не бессвязна – оратор выстроил четкую и последовательную аргументацию. Да, в его словах была какая-то сумасшедшинка, но присутствовала и своя несомненная логика (я хорошо эту речь помню, хотя прошло столько лет, и особенно ключевые фразы, тогда произнесенные):
– Сколько же можно нападать на Католическую церковь?! Сколько же можно искать врагов на горизонте, когда враги среди нас! Господин председатель, дайте-ка нам лучше отчёт в том, что же это произошло с нами 6 февраля… Имела место измена! И мы настоятельно ждем объяснений!
Моррас молчал, притворяясь, что не до конца понял обращённые к нему слова. Он был с юности глуховат, и все это знали, однако крик, поднятый Делонклем, нельзя было не расслышать. Судя по всему, истинной причиной молчания Морраса был испуг, потому что Делонкль в этот момент был дик и страшен. Даже я, признаться, испугался за нашего учителя. А Делонкль всё продолжал наседать и именно тогда произнёс крылатую фразу, которая стала потом знаменитой на всю Францию:
– Французское действие… Ха! Нет, мы не французское действие, господин председатель. Мы – французское бездействие! Вот мы кто. Да! Позорное французское бездействие.
Моррас по-прежнему не говорил ни слова, как будто превратился в статую. А Делонкль всё бушевал, всё хрипел, яростно размахивая руками. Из отверстых уст его, казалось, вылетали не слова, а молнии:
– Вы все тут собрались болтуны и бездельники. И мы не хотим больше быть с вами. Да, мы выходим из «Аксьон Франсез». Мы хотим действовать и будем действовать.
После этого Делонкль выбежал из залы. Филиоль, семеня, заторопился следом. Но это не все… Спустя минуту и из залы вышло еще несколько человек, и среди них такие виднейшие деятели «Аксьон Франсез», как маршал Франше д‘Эспере и герцог Поццо ди Борго. Впоследствии, когда Делонкль и Филиоль создали Комитет революционного действия, то маршал и герцог оказались среди его членов.
Да, это был самый настоящий бунт, но у Морраса растерянность наконец прошла. Сделав непроницаемое лицо, он, как ни в чём не бывало, выразил желание продолжить речь, привёл новые аргументы в поддержку своего, осмеянного Делонклем, тезиса о еврейско-католическом симбиозе и на этот раз заслужил одобрение публики.
Я тоже аплодировал, хотя упрек в еврейскости, обращенный к католицизму, мне по-прежнему казался явно абсурдным. Католицизм и еврейство объединены, пожалуй, лишь бешеной ненавистью к ним Морраса.
Но вот что на тот момент было мне совершенно непонятно – о каких реальных действиях со стороны мятежников от «Аксьон Франсез» могла идти речь? Ведь основная боевая сила лиги в лице королевских молодчиков осталась с Шарлем Моррасом!
Делонкль, Филиоль и покинувшие «Аксьон Франсез» почтенные персоны никакой серьёзной боевой силы представлять собою не могли. «Ну, может, еще несколько человек к ним прибьется, пусть даже несколько десятков человек, – думал я, – всё равно это им не поможет для осуществления сколько-нибудь заметных демонстраций».
В общем, я покидал редакцию «Аксьон Франсез» в состоянии сильнейшего недоумения, но очень скоро моё недоумение рассеялось, сменившись разочарованием, а затем – самым настоящим ужасом. Вскоре я убедился, что применение наточенных бритв против конной полиции, имевшее место 6 февраля 1934 года – это всего лишь детские шалости по сравнению с тем, что последовало после ухода Делонкля и Филиоля из «Аксьон Франсез». «Французское действие», о котором говорил Делонкль, оказалось столь чудовищным и кровавым, что многие стали с ностальгией вспоминать о тех временах, когда Моррас был в «Аксьон Франсез» непререкаемым авторитетом. Даже самые агрессивные речи и статьи Морраса начали восприниматься чуть ли не как пение ангелов.
Признаюсь, мне тоже хотелось назад, в симпатичнейшую эпоху чистых угроз, которые так и остаются угрозами (хотя с евреями всё-таки стоит расстаться – одно их присутствие рядом, среди нас, необычайно сильно мешает мне жить, начисто лишает меня спокойствия).
Да, болтовня, как вдруг оказалось, это на самом деле не так уж плохо. Это даже прекрасно, великолепно, когда ты знаешь, что никто никогда не воплотит своих страшных обещаний в жизнь. Во всяком случае, на нашей французской земле, на нашей галльской почве…
Признаюсь, когда француз начинает действовать, то зачастую происходит что-то совершенно чудовищное, немыслимое, невероятное. Так что лучше уж пусть болтает. История деяний Эжена Делонкля и Жана Филиоля только подтвердила это. Их желание действовать обернулось в 1937 году для всей Франции истинным кошмаром, диким, кровавым и по сути своей не принесло пользы фашистскому делу.
Итак, да здравствует великолепное французское бездействие! И Шарль Моррас, как теперь я понимаю, был не так уж неправ, когда поощрял тех, кто выпускает излишний пар лишь в громких речах, а не в бесконечных уличных потасовках. Это было по-своему разумно. Жаль, что только здесь, в форте Монруж, мне пришла подобная мысль, пред самым уже завершением жизни.
Вообще я все более и более убеждаюсь, что настоящее дело француза – это как раз его слово. И только. Переходить тут за черту бывает крайне опасно, такое может начаться – не приведи господь! Уж я-то знаю своих прелестных соотечественников, а для тех, кто не доверяет моему мнению, доказательством пусть послужат исторические примеры.
Болтающий француз забавен, интересен и симпатичен, а значит, в конечном итоге убедителен. Но при этом он безобиден, и никаких вам эксцессов, дикостей! Да фактически я и сам таков и, не скрываясь, объявляю, что я не более чем болтун и даже вижу в этом свое преимущество пред целым рядом своих сограждан, опустившихся до «дела».
Надеюсь, мне со временем простят это мое предсмертное признание. Итак, я решительнейшим образом выбираю болтающего француза, а не француза действующего. Говорю так, искренно любя французов и все французское, однако я реалист – да, романтически настроенный, но реалист.
Ещё задолго до того памятного завтрака, в мае 1934 года, в нашей молодежной фашистской среде поползли слухи, будто Эжен Делонкль что-то такое организует под эгидой создателя безвредной краски для волос Эжена Шуллера, маршала Франше д’Эспере, герцога Поццо ди Борго и ещё некоторых важных лиц (маршала Петена, например, который в ту пору был военным министром).
В число организаторов движения вошёл и генерал Максим Вейган, начальник Генерального штаба французской армии. Через некоторое время он, правда, вышел в отставку, но сохранил свой громадный авторитет в военных кругах, на что Эжен Шуллер и Делонкль очень рассчитывали.
Этот Вейган – чрезвычайно примечательная личность. С ним произошла целая история, довольно-таки любопытная и даже поучительная. Не могу хотя бы вкратце не рассказать её.
Вейган был брюсселец и воспитывался в семье состоятельного еврея Коэна де Леона, но затем поступил в Сен-Сир, знаменитую нашу военную школу, принял французское подданство, поменял фамилию и навсегда стал яростным, несгибаемым гонителем племени иудейского, в чем я его бесконечно поддерживал и поддерживаю, хотя меня Бог миловал, и моим первым воспитаем был совсем не еврей.
Я столкнулся с представителями сего жестоковыйного народа, уже будучи взрослым, но, впрочем, пришел в такой же неописуемый ужас, как и Вейган. Это чувство и сейчас охватывает меня, как только я начинаю думать о евреях.
В делах тайного общества Делонкля Вейган, как я знаю, участвовал чрезвычайно активно, и именно Вейганом впоследствии был спланирован целый ряд террористических актов. Вот почему не только Делонкль и Шуллер, но и всё остальное руководство Секретного комитета очень дорожило поддержкой знаменитого генерала. Сейчас для меня всё это совершенно очевидно, но в 1934 году, узнав, что к делу будет привлечён Вейган, крупная военная фигура, я не заподозрил ничего страшного. В конце концов Вейган помогал разрабатывать и операцию на 6 февраля, так блестяще спланированную и так глупо проваленную.
Не заподозрил я ничего и тогда, когда к концу года (за точную хронологию, впрочем, ручаться никак не могу) появилась вполне осязаемая организация – Секретный комитет революционного национального действия. Секретный! Но я в то время не спросил себя, что же у комитета были за тайны? От этих размышлений меня отвлёк скандал, когда глава «Боевых крестов» граф Франсуа де ля Рок, который сам-то впоследствии оказался изменником, публично назвал Делонкля провокатором.
Я следил за скандалом и не очень-то беспокоился, ведь для Франции скандал – это норма, каждодневные реалии. Это то, что оживляет нашу жизнь и составляет весьма существенную её часть. Ну, конечно, бывает ещё и мегаскандал, как с аферами мерзавца Саши Ставиского – вот такой скандал уже может всё перевернуть и дестабилизировать ситуацию, однако тайное общество Делонкля поначалу никаких глобальных потрясений не сулило. «Просто появилась ещё одна фашистская партия, – думал я, – ведь это совсем не плохо».
Лишь в начале 1935 года, когда Делонкль и Филиоль уже объявили о своём выходе из «Аксьон Франсез», начали происходить по-настоящему подозрительные события. Люсьен Ребате, блистательный критик, а главное – фашист серьезный, убежденный и вообще человек вполне основательный, доверительно сообщил мне, что компании «Рено», «Ситроен», владельцы заводов «Мишлен», парфюмерный император Франсуа Коти, электротехнический магнат Мерсье и судостроитель Фульд (в конторе которого Делонкль официально работал) передали Делонклю на нужды его Секретного комитета не менее ста миллионов франков (!!!). Ого! На эти деньги можно было вооружить до зубов целую армию. Даже, пожалуй, две армии, причем снабженные артиллерией, танками, самолетами. И такую, по тем временам громадную, сумму передали бойкому парню Делонклю, имевшему в главных помощниках и вдохновителях Филиоля, который, кажется, уже тогда имел прозвище Убийца.
Признаюсь, я с трудом смог переварить это известие, сообщенное мне Люсьеном Ребате. Людям, чьей специализацией всегда было грубое применение силы, вдруг решили оказать покровительство самые состоятельные и могущественные люди Франции. Тут было над чем призадуматься! А ведь это оказалось только самое начало в целой цепи совершенно невероятных событий.
Отлично помню тот гнилой, промозглый февральский вечер 1935 года, когда ко мне на квартирку явился как всегда элегантный и даже, пожалуй, кокетливый Пьер Дрие Ла Рошель (ещё один наш молодой фашист, чрезвычайно мощный ум и одновременно впечатлительная, тонкая, нервная натура, хоть он был при этом, чего греха таить, и чокнутый слегка). Не раздеваясь, прямо в прихожей он стал рассуждать, что и «Рено», и «Ситроен», и Коти, и судостроитель Фульд, конечно, сделали свои грандиозные разовые вливания, рассчитывая на какую-то отдачу.
В скобках замечу, что Пьер Дрие Ла Рошель знал о новом тайном обществе уже очень много, а позднее узнал ещё больше, поскольку стал целенаправленно добывать и накапливать сведения на эту тему. Он собрался написать о тайном обществе Делонкля целый роман, дал ему название «Кагуляры» и полностью подготовил план будущей книги, но она, к величайшему моему сожалению, так и не была им никогда написана. Вот теперь мне приходится тратить последние дни своей жизни на то, чтобы более-менее восполнить этот досаднейший литературный пробел.
Ла Рошель поведал мне также, что Делонкль получает чуть ли не ежемесячную денежную помощь от Эжена Шуллера, который является главным опекуном Секретного комитета революционного национального действия.
Человек непосвящённый, наверное, сказал бы, что трудно ожидать сильного интереса к политике от кумира французских парикмахеров, изобретшего не только безвредную краску для волос, но ещё и первый шампунь. У такого человека в голове должны быть лишь химические формулы, однако я не удивлялся и всячески одобрял то, что такие выдающиеся умы увлечены фашистской идеей. Лишь одно меня смущало – нечистоплотность Шуллера в достижении своих целей. Ах, если бы Шуллер был столь же порядочен, сколь умён!
Эжен Шуллер… Я, кажется, знал его ещё с 1929 года. В нашем кругу он был известен тем, что во Франции не осталось как будто ни одной националистической организации, которой бы он не помогал. И, думаю, ни единая антиеврейская акция во Франции не обходилась без его участия в той иной степени. Весьма ценил я и опус Шуллера «Революция экономики», в коем он даже не думал скрывать своих симпатий к нацистам.
В общем, с данной стороны Шуллер заслуживает высочайших похвал, но при этом лично я его всегда некоторым образом побаивался и старался сторониться, а если всё же общался с ним, то постоянно ощущал, что это человек, способный решительно на всё. Да, способный на всё в самом плохом смысле. Это была личность с несомненной внутренней грязнотцой. Если Шуллер ставил перед собою некую цель, то готов был на любое преступление, если это могло хоть чуть-чуть приблизить его к тому, чего он решил добиться.
В общем, была у Шуллера некая инстинктивная готовность к преступлению, и в любой миг он мог из друга превратится в бешеного врага – если ты хоть чем-то не угодил ему, тогда берегись. Вот я и опасался.
Разумеется, опасался я и за наше общее дело, ведь Шуллер серьезно мешал ему. Мешал своими совершенно непомерными амбициями и своей крайней неразборчивостью в средствах…
Кстати, здесь я не могу не сказать о том, как Шуллер нажил своё стояние. Был он чрезвычайно богат и с каждым днем богател всё больше, но настоявший рывок произошел в этом отношении только во время войны, а точнее с приходом немцев, когда Шуллер в благодарность получил десятки и даже сотни объектов, конфискованных у евреев. Конечно, предварительным своим состоянием Шуллер был обязан исключительно самому себе, своим уникальному дарованию химика-практика – здесь нет сомнения. Но всё-таки следует признать, что баснословное богатство Шуллера возникло, когда он с Делонклем создал при немцах свою партию и развернул бурную антиееврейскую деятельность.
Саму-то эту деятельность я – не стану скрывать – горячо приветствовал, но вот то, что Шуллер так подло, так некрасиво наживался на ней, обильно присваивая еврейскую недвижимость, меня лично отталкивало от создателя безопасной краски для волос и шампуня DOP. Я ведь стою за честный, а не за торгашеский фашизм. Собственно, настоящий фашизм и может быть только честным.
Не для того надо очищать Францию от евреев, чтобы затем тут же возродить их недостойное наследие, их гнуснейшие методы. А Шуллер как раз это и проделывал, так что лично для меня как для фашиста просто неприемлем. Совершенно неприемлем.
Сам-то он считал себя правоверным фашистом, но вот для меня коррумпированный фашизм – полный абсурд и самое настоящее издевательство над нашим движением. То, что Шуллер вытворял, в итоге наш французский фашизм разлагало и губило – губило, пожалуй, не в меньшей степени, чем ненавистное для меня еврейство.
Может, это слишком сильно сказано, но я действительно именно так и думаю! Избавляться от ненасытного, жадного еврейства, чтобы взамен получить империю Шуллера? Для Франции это была бы очень плохая, печальная перспектива. В таком случае игра не стоила бы свеч.
Знаю отлично, что далеко не все из моих друзей и бывших коллег по «Я везде» («Je Suis Partout») согласятся с этим утверждением. Но я думаю именно так, и переменить свои убеждения не намерен, особенно перед самой смертью, до которой остались считанные дни…
Но продолжим рассказ о Шулере, совершенно необходимый, потому что без такого рассказа феномен кагулярства как тайного ордена и как совсем неслучайного явления французской жизни просто не может быть понят, ведь де факто в Секретном комитете революционного национального действия заправлял именно Шуллер, хотя инициатором создания комитета и его формальным главой был Делонкль.
Эжен Шуллер – сын бедного булочника, жившего в парижском пригороде, и сам должен был стать булочником, однако отец, не желая такой участи для сына, пристроил отпрыска на бесплатное обучение в иезуитский коллеж Сен-Круа, для которого выпекал круассаны. Маленький Шуллер, понимая, что получил единственный шанс выбиться в люди, учился прилежно.
Следующей ступенькой после колледжа стал Институт прикладной химии в Париже (ныне Высшая Государственная школа химии в Париже. –
Затем была работа лаборантом в Центральной аптеке Франции – того самого предприятия, которое производило сложные химические препараты чуть ли не для всей страны, а также занималось исследованиями химических веществ. Именно в лаборатории Центральной аптеки Шуллер начал свои эксперименты в области прикладной химии и наконец в 1909 году создал фирму «Французское общество безопасных красителей для волос», которая очень скоро сменила название на другое, теперь известное всем и каждому – «Лореаль» («L’Oréal»).
Уже ни для кого не секрет, что особую популярность эта фирма приобрела благодаря краске для волос, которая давала не клоунские, а естественные цвета – дамы оценили краску по достоинству, и это произвело революцию в сфере парикмахерского искусства.
Затем, в 1928 году, Шуллер изобрёл лосьон для волос, позволяющий мыть голову без мыла и воды, а в 1933 году в «Лореаль» было сделано ещё одно открытие – первый в мире шампунь, не содержащий мыла, и таким образом произошла ещё одна революция. Известный шампунь Шуллера под названием «DOP» широко продаётся до сих пор, но и это ещё не всё, ведь Шуллер просто не умел останавливаться на достигнутом. В 1935 году появляется первый в мире крем, предохраняющий кожу от солнечных ожогов, и опять же изобретённый Шуллером.
Безо всякого сомнения, это был великий человек, но беда в том, что он был совершенно аморален. Я и сам ненавижу евреев и страстно мечтаю избавить от них Францию, но то, что сделал Шуллер, покрыло наше фашистское движение самым настоящим позором. Он стал покровителем кровавой банды убийц, прикрывавшейся святыми для меня фашистскими лозунгами.
Короче говоря, прошел где-то месяц после того, как ко мне пришел Пьер Дрие Ла Рошель, после чего я вдруг узнал, что заседания Секретного комитета революционного национального действия, созданного Делонклем, проводятся не где-нибудь, а на улице Вожирар, в доме номер 104, где размещалось тогда управление компании «Лореаль». Получается, Шуллер даже не думал скрывать своей причастности к Секретному комитету и его чёрным, чудовищным деяниям, хотя подлинная роль этого человека в деле кагуляров не раскрыта до сих пор и вряд ли когда-нибудь будет раскрыта.
Все знали, где проходят собрания Секретного комитета, но что же именно происходило на этих заседаниях, не знал почти никто из посторонних. Всё держалось в глубочайшей тайне. Ходили слухи, что ритуал собраний якобы напоминает масонский, отчего Морис Пюжо, один из ближайших сподвижников Шарля Морраса, сказал, что у Делонкля с компанией получились масоны наоборот или масоны наизнанку.
Затем поползли слухи, что на заседаниях Секретного комитета каждый участник надевает на голову капюшон с прорезями для глаз, отчего и пошло прозвище «кагуляры». Придумал это прозвище всё тот же Морис Пюжо, но получилось оно, надо сказать, не очень-то метким. Как видно, он очень плохо представлял себе, как на самом деле были обставлены эти заседания. На них члены Секретного комитета, как я знаю, были вовсе не в капюшонах, а в колпаках и масках.
В общем, появились в XX столетии во Франции самые настоящие капюшонщики, а точнее, это были колпачники и масочники, хотя с легкой руки Пюжо их стали называть именно кагулярами. Так они в истории и остались под этим прозвищем – думаю, что уже навсегда. Впрочем, между капюшоном и маской с колпаком я никакой особой разницы не вижу, и меня эта внешняя ритуально-театральная сторона деятельности Секретного комитета волнует очень мало. Гораздо важнее их преступная деятельность, ведь не будем забывать, что Делонкль и Филиоль ушли из «Аксьон Франсез», желая противопоставить слову дело. Никто ещё не догадывался, насколько кровавые это окажутся дела, но все ждали от беглых моррасовцев неких действий. Ждал и я. И уже тогда начал немного опасаться, что пострадает престиж нашего фашистского движения.
Как выяснилось, предчувствия меня не обманули. Капюшонщики окунули наш фашизм в грязь; причем в кровавую грязь. Я считал и считаю, что мы, фашисты, должны с беспощадностью уничтожать наших врагов, ненавистников Франции, ниспровергателей латинской расы, но действовать имеем право исключительно в рамках закона, а никак не произвола. Да, изгонять и убивать – это совершенно необходимо, но не из чувства мести или ради того, чтобы поживиться имуществом врага, а только по закону. Таков мой извечный принцип.
Однако великий изобретатель Эжен Шуллер никогда не удерживался в рамках закона, как видно, почитая их для себя стесняющими. Он с изумительной легкостью готов был стать преступником, считая, что великая идея оправдает его, а я вот так не думаю. Нас разделяло тогда и разделяет до сих пор именно отношение к закону. Я верю в свою правоту, и поэтому теперь не страшусь никакого суда. То, что нынче происходит со мной и надо мной, считаю бессудной расправой.
Однако возвратимся же к рассказу о постыдных делах Секретного комитета революционного национального действия, ведь я пока ничего толком не рассказал. Думать об этих делах страшно, а говорить – тем более страшно, но надо. Никуда не деться теперь. Хочу лишь предупредить – буду вести повествование по возможности сжато, кратко, почти конспективно, устраняясь от деталей и эмоций. Следует ведь довести повествование до самого конца, а меня в любой момент могут поставить к стенке.
Все же я отчего-то рассчитываю, что у меня есть время до 6 февраля, но мне, как и любому человеку, свойственно ошибаться. Меня могут пустить в расход и раньше, даже запросто. Читать в мыслях у генерала де Голля я не способен, так что остаётся лишь надеяться.
Итак, приступаю к изложению того, что же именно натворил у нас Секретный комитет революционного национального действия. Начну, по возможности, с самого начала.
Умер Жак Бэнвиль, вдумчивый историк и пламенный журналист. Произошло это гнилой парижской зимой. 13 февраля 1936 года его хоронили.
За несколько месяцев до смерти он был избран во Французскую академию, так что умер вполне даже бессмертным.
Это был почти наш человек. Не фашист, но крепкий и основательный националист. Ровно 35 лет он дружил с Шарлем Моррасом, ровно 35 лет печатал в газете «Аксьон Франсез» свои исторические статьи, в которых призывал всех нас беречь Францию от её ненавистников.
Главным врагом нашего отечества Бэнвиль, как и Моррас, называл Германию и считал страшной ошибкой то, что по Версальскому договору она не была расчленена, то есть не возвращена к тому административно-территориальному состоянию, в котором находилась в восемнадцатом столетии.
Да, Жак Бэнвиль был настроен совершенно антиарийски, но многие идеи фашизма по сути своей принимал. Например, выступал за приоритет латинской расы и в этом смысле являлся фашистом, но только на наш галльский манер. Такое у нас тогда во Франции встречалось довольно часто, ведь у нас есть свой собственный фашизм, и он, кстати, возник гораздо раньше, чем немецкий.
В общем, мы считали Бэнвиля своим, и я с друзьями решил проводить его в последний путь, но, возможно, не отправился бы на те похороны, если бы знал, что мне придётся стать свидетелем одной малоприятной сцены. Одному мерзкому еврейчику, которого я страстно ненавидел и ненавижу до сих пор, тогда досталось и весьма сильно. Наверное, если бы я прочитал об этом в газетах, то искренне пожалел бы, что ему не досталось ещё сильнее, но видеть всю сцену самому было тяжело. Мои нервы оказались сильно взбудоражены. Судите сами.
Когда траурный кортеж двигался по улице Университетской (это ведь совсем близко от Палаты депутатов), вдруг появился открытый автомобиль, в котором сидел Леон Блюм, еврей, депутат-социалист и политический директор «Попюлер де Пари», главного печатного органа социалистов. Через три месяца этот самый Блюм должен был стать (и, увы, стал) первым евреем – то есть Председателем французского правительства.
Так вот, когда автомобиль с депутатом остановился (ведь траурная процессия запрудила всю улицу), от толпы, идущей за гробом, отделилась группа из четырех человек. Одного из них я узнал сразу: это был Филиоль по прозвищу Убийца, соратник и главный помощник Делонкля.
С ним, как потом мне стало известно, были три его приятеля и ученика из Секретного комитета революционного национального действия, своего рода подмастерья – так сказать, юная поросль начинавшегося кагулярского движения, главная надежда Эжена Шуллера, изобретателя безвредной краски для волос и неизменного вдохновителя кагулярства.
В общем, образовался самый настоящий боевой отряд, вышедший, кажется, на первое задание. Один из троих подмастерьев был Анри Бетанкур – будущий зять Шуллера. Второй – Франсуа де Гросувр, а третий – Франсуа Миттеран.
После войны Эжен Шуллер, памятуя о кагулярском прошлом, поставил Миттерана директором своего издательского дома, а Бетанкура ввел в высшее руководство компании «Лореаль». Судя по этим и другим поступкам Шуллера, свои кагулярские связи он чтил и сохранял. Должно быть, он, как и многие другие его собратья по ордену, до конца жизни ощущал себя кагуляром, верным клятве на французском знамени и девизу кагуляров: «Ad malorem Galliae gloriam» («К вящей славе Галлии» (
Франсуа Миттеран вёл себя похожим образом, ведь когда он стал президентом Франции, то кагуляр Гросувр тоже занял значимое место на политическом Олимпе.
Я готов поклясться, что видел Гросувра и Миттерана, хотя верят мне далеко не все. Даже те, кто признаёт, что де Гросувр и Миттеран были кагулярами, зачастую не допускает даже мысли, что те участвовали в реальных убийствах. Меня уверяют, что это не доказано, но я-то видел! Видел этих людей собственными глазами на Университетской улице!
Филиоль подбежал прямо к автомобилю, выхватил из-под полы пальто короткий штык, превращённый в подобие ножа с деревянной рукоятью, и метнул, явно целясь в шею Леона Блюма. Шофер мгновенно обернулся и успел выбросить руку, как бы полуобняв Блюма. Острие штыка пронзило шоферскую ладонь, лишь коснувшись шеи еврея-депутата и, увы, не причинив ему сколько-нибудь серьёзного вреда.
Увидев, что Блюм остался жив, Миттеран, Бетанкур и Гросувр вытащили из карманов пиджаков отточенные бритвы, явно собираясь прийти на помощь Филиолю.
Спасение совершенно неожиданно пришло Блюму со стороны рабочих, которые производили ремонт в близстоящем доме. Они спрыгнули с лесов прямо в автомобиль, и тройка кагуляров бросилась назад, в глубь траурной процессии, где сразу благополучно скрылась. Такая вот вышла незадача!
Блюм отделался легким испугом и продолжил свою поездку. Филиоль был в бешенстве и нещадно ругал за нерасторопность тройку своих учеников. Он считал, что если бы они действовали быстрее, Блюм оказался бы уже на том свете.
Как я думаю, это была первая акция Секретного комитета революционного национального действия – проба пера или как вам ещё угодно это назвать. Впереди ожидались кровавые представления, привлекшие внимание всей Франции.
И напоследок – одно мое соображение, но не совсем личное. Это точка зрения многих людей моего политического круга, фашистского круга, касательно Леона Блюма, который явился своего рода катализатором в процессе становления тайного общества кагуляров.
Да, Делонкль, Филиоль и некоторые другие покинули заседание лиги «Аксьон Франсез» после провала фашистской революции 6 февраля 1934 года, потребовав действия. Однако невозможно спорить с тем фактом, что первая попытка действия с их стороны была предпринята в 1936-м, то есть через два года, а реально все началось только в 1937 году.
Что же наконец подвигло кагуляров к действиям? Вопрос интересный, и у меня есть на него ответ – Секретному комитету революционного национального действия чрезвычайно помог Леон Блюм. Да, да, именно он. Уже в 1936-м его стали резко выдвигать на самый верх, а в 1937 году он уже возглавил Кабинет министров.
Еврей – глава Кабинета министров… Этого французская душа просто не в состоянии была вынести и никогда не сможет вынести. Уж поверьте мне! Вот почему терпение членов Секретного комитета лопнуло. Далее сидеть в бездействии, копируя «Аксьон Франсез», было уже никак нельзя. Вот и пришлось срочно, незамедлительно действовать, не задумываясь о законе и морали. В результате национальный протест против засилья евреев в государственных структурах был выражен слишком жестко, но протест был абсолютно естественный. Я и мои друзья в этом полностью убеждены.
Я и сейчас убеждён в том, что кошмарные убийства 1937 года и вообще дикий всплеск кагулярства – это прямая реакция на премьерство Леона Блюма. Конечно, появление правительства «Народного фронта» было для нас крайне неприятно, но всё-таки красной тряпкой для быка-народа явился именно премьер-еврей. Если бы не Леон Блюм, ставший лидером социалистов, а потом и главой Кабинета министров, то, может, ничего бы и не случилось: кагуляры так бы и не проснулись.
Как я не раз говорил, евреям присуща исключительная самоуверенность, которая часто пересиливает в них страх, и они начинают очень уж высовываться, так что это выводит нас из состояния равновесия и провоцирует на протест. В общем, спасибо неуважаемому мною Леону Блюму за его исключительную наглость. Именно она-то и вынудила Францию очень остро (может, даже слишком остро) реагировать. Именно вынудила! И в этой связи хочу высказать ещё одно соображение.
Конечно, кагуляры – члены Секретного комитета революционного национального действия – вели себя жутко, дико. Но почему они одни должны отвечать за это пред историей? Я считаю, что виноват также и тот, кто вызвал их бешеный гнев, так что моральную ответственность за деятельность Секретного комитета в данном случае должен нести господин Леон Блюм.
Такова моя окончательная позиция – последнее слово приговоренного к казни.
Мне скажут, что это позиция фашиста… Не стану отрицать. Да, позиция фашиста. Но как же может быть иначе? Я ведь фашист, чего никогда и не пытался скрывать. Ну и позиция моя, соответственно, вполне фашистская.
Мне скажут, без сомнения, что я пытаюсь оправдать кагуляров. А вот с таким утверждением я уже никак не могу согласиться. Наоборот, я выступаю обвинителем против них, однако совсем не хочу, чтобы всю вину свалили на одних лишь кагуляров. Евреи не должны действовать безнаказанно, им следует нести свою, соразмерную долю ответственности. Я пекусь только об этом, вернее, призываю к этому.
Итак, неудачное покушение на Леона Блюма было своего рода прологом к событиям 1937 года, а точнее, это была только первая часть пролога, потому что в 1936 году кагуляры осуществили и вторую акцию – успешную с точки зрения их самих, но отвратительную по мнению многих парижан.
Что же касается лично меня, то я резко настроен против евреев и вообще против изменников всякого рода, но вместе с тем я решительно не одобряю кровавых кагуляровских представлений, считаю их позорными и только порочащими чистые идеалы фашизма.
19 октября 1936 года в Венсенском парке, на лужайке пред симпатичнейшим двухэтажным строением (я имею в виду здание бывших королевских конюшен), было обнаружено лежащее ничком тело молодого человека.
Лицо его было погружено в траву, ещё густую, но уже не зеленую, а желтовато-золотистую. Из шеи молодого человека торчал короткий штык с самодельной рукояткой. Была пробита сонная артерия, так что земля вокруг вся пропиталась густой кровью и образовывала вокруг головы убитого нечто вроде пурпурного нимба. Отвратительное, но по-своему живописное зрелище.
Вскоре личность убитого была установлена. Им оказался некий Леон Жан Батист, студент католического колледжа Сен-Поль. Именно в колледже он сошелся с несколькими молодыми людьми, имевшими непосредственное отношение к кагулярам – в частности, с Габриелем Жеанте и Франсуа Гросувром. Те представили Леона Делонклю и Шуллеру.
Однако пред самым обрядом посвящения в кагуляры кандидат вдруг заявил, что передумал, поскольку собирается плотнее заняться учебой. То есть охотиться на евреев у него, видите ли, не хватало времени, потому что необходимо было читать учебники и готовиться к очередным экзаменам. Глупейшее оправдание!
Разумеется, в Секретном комитете все решили, что неудавшийся кагуляр намерен отправиться в полицию и что отпустить его нельзя, ведь Леон на момент своего отказа вступить в орден уже знал многих кагуляров в лицо. Вот и было принято решение предать молодого человека казни.
Осуществил казнь Филиоль, ассистировали же ему Жеанте и Гросувр, поскольку это они привели в орден неудачного кандидата, за которого поручились, а раз кандидат не оправдал надежд, то Жеанте и Гросувру требовалось понести ответственность за свой опрометчивый выбор.
Я знаю обо всём этом, между прочим, со слов самого Филиоля, то есть из первых рук, а полиция до сих пор ничего не знает. Все знали лишь то, что убийство – дело рук кагуляров и что данное преступление стало второй и окончательной частью пролога к 1937 году, бурному, страшному, кровавому, потрясшему всю Францию.
Прежде чем начинать краткую летопись дел Секретного комитета революционного национального действия, несколько слов следует особо сказать о Филиоле.
Много знающие люди уверяли, что он родился в 1909 году (в таком случае мы с Филиолем ровесники), и получается, что к 1936 году этому кагуляру было всего 27 лет. Однако именно он являлся настоящим мотором Секретного комитета, потому что обеспечивал фактическое движение намеченным курсом, то есть совершал свои страшные «подвиги», вызывавшие, кстати, не только у Делонкля, но и у почетных стариков, вслед за Делонклем покинувших «Аксьон Франсез», полнейшее одобрение. Например, маршалы д’Эспере и Петен, генерал Дюсеньер и генерал Вейган воспринимали деяния Филиоля и его молодых подручных как реванш за позорную неудачу королевских молодчиков и ребят из «Боевых крестов» 6 февраля 1934 года. Зато я чем дальше, тем больше приходил в ужас от всего происходящего. Фашистский революционный отряд Филиоля на деле оказывался просто шайкой убийц-садистов.
Кто же был сам Филиоль? На мой взгляд – чистый безумец, настоящий маньяк, хоть и высокий профессионал своего дела. Он был истинный виртуоз, даже маг штыкового удара, хотя мог лихо действовать и бритвой, и кинжалом. У Филиоля была превосходная коллекция бритв, обширная и разнообразная, содержащая лезвия самых причудливых форм. Он ею гордился, однако в первую очередь предпочитал в качестве оружия штык, и до прозвища Убийца кличка его была Штык.
Так вот Филиоль со всеми этими своими способностями лишь ждал часа, чтобы проявиться в полной мере, однако в «Аксьон Франсез» у него не получилось сыграть никакой особой роли. Казалось, что 6 февраля 1934 года наконец подвернулась такая возможность, но снова нет. Вот почему Филиоль взбунтовался и стал одним из кагуляров – ему надоело ждать!
Ещё одним важным обстоятельством для Филиоля явилось то, что он вдруг стал импонировать самому Эжену Шуллеру. Поддержка покровителя Секретного комитета значила в пределах кагулярского круга очень и очень много, а Шуллер обожал личностей чокнутых, способных на всё. И это понятно: он ведь и сам был способен буквально на всё. Пролитая кровь не пугала Шуллера, а скорее наоборот – подбадривала и стимулировала к совершению новых акций. И вот встретились две родственные души – Шуллер и Филиоль.
Так, странноватый молодой человек, а точнее – самый настоящий придурок (уж простите меня за прямоту), довольно долго околачивавшийся на задворках «Аксьон Франсез», бывший тенью Делонкля, вдруг стал очень серьезной политической фигурой. Филиоль вырос в заметную и вполне самостоятельную личность, с совершенно особой репутацией, которая во многих отношениях стала определять облик Секретного комитета революционного национального действия.
Сам же этот человек был маленький, тщедушный, хлипкий. Ручки тоненькие, но при этом необычайно цепкие и гибкие, и двигались они просто с какой-то нечеловеческой быстротой.
О своём проворстве Филиоль говорил мне не раз, и с особою гордостью, между прочим:
– У меня, дорогой Робер, есть свой индивидуальный подход. Надобно подтолкнуть клиента, чтоб он потерял равновесие. Опля! Сзади! Пикнуть не успеешь! Бритвой! Вжик! Перерезать сонную артерию и вену… Два фонтанчика крови… Дело сделано… Одно безупречное движение – и готово.
Также он не раз показывал мастерство владения штыком в редакционной зале «Аксьон Франсез». Филиоль метал штык с необычайной точностью, неизменно попадая в узкую щель меж двумя зеркалами и утверждая, что при этом рисует себе в воображении шею еврея или коммуниста.
Несмотря на то, что я всецело одобряю ненависть к евреям, должен сказать, что у меня вызывал удивление тот факт, что Филиоль при всех своих замашках считал себя добрым католиком. Каждое свое убийство он полностью оправдывал в религиозном смысле и даже видел в этих поступках чуть ли не подвиг во Имя Божие.
Не успев даже очиститься от крови очередной своей жертвы, Филиоль, говорят, падал на колени и истово молился:
– Господи, поведай мне, ради наступления Царствия Твоего, надобно ли, чтобы я ещё кому-нибудь перерезал глотку? Вокруг столько евреев, столько предателей Франции! Я готов это совершить во Имя Твое, Господи. Всех, кто не угодны Тебе, я готов залить их же собственной кровью.
В самом деле, он был готов, и множество раз почти уже механически совершал свои убийства. Раз – и удар кинжалом или штыком в сонную артерию! Вжик – и четырёхгранное лезвие бритвы разрезает шею!
Вы полагаете, я слишком уж сгущаю краски? Тогда предоставлю слово самому Филиолю. Да, есть такая возможность. У меня в блокнотике сохранилась крошечная заметка. Это текст, написанный Филиолем по моему заказу для «Я везде» («Je Suis Partout»). Я напечатал его и вырезку сохранил для истории. Это что-то вроде листовки. Привожу целиком.
Французские патриоты!
Имейте в виду, что у любого человека самое уязвимое место – шея. Именно в шее сосредоточены такие магистральные кровеносные сосуды, как сонная артерия и яремная вена, повреждение которых приводит к смерти мозга.
Помните! Остановить кровотечение из таких сосудов практически невозможно.
Самый верный способ быстро расправиться с врагами нашего народа таков – уничтожим каждого по одному, в единоборстве.
Первый этап. Станьте сзади, схватите коммуниста или еврея за волосы и резко дерните назад, чтобы задрался подбородок.
Второй этап. Нанесите хлесткий режущий удар в боковую поверхность шеи. Это должно перерезать не только сосуды, но и блуждающий нерв, что может привести к остановке сердца.
В любом случае враг будет повержен. После такого удара он останется лежать бездыханным на месте поединка. На одного нашего противника сразу станет меньше.
Крови не бойтесь. Её вытечет достаточно, но уверяю: после десятого – пятнадцатого удара вы перестанете обращать на неё внимание. Главное расправиться для начала хотя бы с десятью евреями и коммунистами.
Для удара лучше всего использовать кинжал или стилет с узким и не очень длинным лезвием. Я лично предпочитаю укороченный штык, но на самом деле хорошо любое колющее средство.
СМЕРТЬ ВРАГАМ ФРАНЦУЗСКОГО НАРОДА!
Но это ещё не всё. Филиоль даже взрывами не брезговал. Так в октябре 1941 года, когда Секретного комитета уже не было и в помине – он был разгромлен в 1938 году – Филиоль при содействии Делонкля и руководства СС устроил в Париже взрывы в семи синагогах… но возвращаемся пока что в 1937 год, когда благодаря усилиям кагуляров были опозорены, оклеветаны идеи чистого и благородного французского фашизма.
Конечно, я понимаю, что кагуляры хотели лишь приструнить французское общество, слишком уж сильно начавшее кривиться влево, в сторону социалистов, но на деле никого приструнить не вышло. Получилось лишь напугать всех до смерти, причём большинство французов так и не поняли, в чём же состоит суть преподанного им урока.
Терпеть не могу Булонского леса, да и в целом самой нынешней Булони, напичканной русскими эмигрантами. Я предпочитаю Венсенский королевский парк и тихие, благополучные Венсен и Сен-Манде, где, слава богу, почти нет никаких эмигрантов.
Однако сейчас я вынужден совершить воображаемую прогулку именно в Булонь, представляя себе, что нынче не 28 января 1945 года, а 25 января 1937-го.
Солидный и вместе с тем чрезвычайно элегантный мужчина, выгуляв в Булонском лесу двух собачек (рыжего спаниеля и белого фокса) возвращался домой. В одной руке мужчина держал концы собачьих поводков, а в другой – трость-шпагу, с которой никогда не расставался. Боялся нападений? Очевидно, да. Но как сейчас увидим, не уберёгся.
Звали солидного мужчину Дмитрий Сергеевич Навашин. Был он когда-то не очень удачливым поэтом, а затем стал преуспевающим банкиром, и этот новый род занятий отчасти объясняет нам, почему человек опасливый, носивший с собой трость-шпагу, подпустил к себе своего убийцу. Навашин боялся грабителей, ведь охотники напасть на банкира найдутся всегда, но его убийца совсем не походил на преступника – он тоже выглядел вполне респектабельно, и это усыпило бдительность Навашина.
Когда банкир уже находился на проспекте Парк де Пренс, к нему приблизился хорошо одетый молодой человек, самой приметной чертой которого были очки в роговой оправе. За спиной молодого человека находились ещё трое юнцов, которые мигом вытащили пистолеты и выстрелили холостыми патронами в воздух. Собачки испугались и рванули. Было это так неожиданно, что хозяин не смог удержать поводки. Его мысли были всецело поглощены убегающими собаками, а троих юнцов с пистолетами он совсем не опасался, решив, что это обычные шутники – любители поиздеваться над солидными и респектабельными людьми. Навашин даже отвернулся от них, готовясь догонять собак, и сделал это совершенно зря, потому что молодой человек в очках вдруг приблизился к банкиру сзади и нанёс один-два удара кинжалом в область сердца.
Однако Филиолю (а это был именно он) показалось, что такой раны недостаточно, и он нанес Навашину всё тем же оружием ещё три режущих удара по лицу. Навашин упал, обливаясь собственной кровью. Что делали трое друзей, явившихся с Филиолем, в точности неизвестно. Может, пырнули по разочку Навашина, а может, смотрели, перенимая опыт у своего учителя-виртуоза.
Так Навашин и лежал в луже крови, пока на место происшествия не прибыли флики. Филиоля же с тремя спутниками, ясное дело, давно и след простыл. После недолгого расследования убийство было объявлено загадочным и не подлежащим раскрытию, что неудивительно, ведь для болванов-фликов почти всё загадочно. Из-за своей тупости, а также легендарной лени они никогда не узнали, кто совершил это преступление. Мне же доподлинно известно, что Навашина убил Филиоль (знаю от самого Филиоля), а помогали ему (ассистировали, так сказать) юные кагуляры Миттеран, Бетанкур и Гросувр.
Что же, собственно, случилось? Чем не угодил Навашин Секретному комитету революционного национального действия? Вопрос это непростой.
Между прочим, русские парижские газеты увидели в убийстве Навашина руку НКВД, что довольно глупо, как мне кажется. Даже умник Троцкий тут же откликнулся из Мексики, написав, что Навашин слишком много знал о проходившем в это время в Москве судебном процессе против так называемых «троцкистов», и это замечание, конечно, было воспринято как подтверждение эмигрантской версии о кровавой руке НКВД. Мол, много знал, оттого и пришили. Я же считаю – полная чушь!
Возможно, Навашин неплохо знал Пятакова, Сокольникова и Серебрякова, которые одно время курировали советские экономические операции за границей, а в 1937 году оказались под судом, но вот «вся правда» Навашину в Париже вряд ли была доступна.
Даже хваленый журнал «Таймс» клюнул на эти бредни и напечатал (прямиком вслед заявлению Троцкого!), что Навашин был убит за несколько дней до выступления с лекцией «Правда о московском процессе».
Лишь вдова Навашина, урожденная княжна Щербатова, сделала предположение совсем не глупое, хоть и невнятное. Она заявила, что на проспекте Парк де Пренс произошло не убийство, а казнь, и это, конечно, соответствует действительности. Но вот кто же казнил Навашина и почему, никто толком не разобрался, а нам, чтобы разобраться в этом, нужно для начала вспомнить, кем же был убитый.
Знаю доподлинно, что Навашин родился на территории Российской империи, в городе Киеве, в семье учёного-ботаника, будущего советского академика. В общем, в семье изменника, который предал российскую монархию и продался коммунистам за учёные регалии!
Сам Дмитрий Навашин в юности пытался снискать славу как поэт. Судить о его стихах не могу, потому что сочинял он не на французском языке, а на русском, но сами русские мне говорили, что Навашин в поэзии полнейшее ничтожество и что ещё до революции 1917 года был российской печатью нещадно разруган.
В результате этот рифмоплёт бросил баловаться стишками и нашел для себя другое занятие – стал вполне приличным финансистом и даже выпустил увесистое сочинение в двух томах «Кризис и экономическая Европа». На французском языке на этот раз! Я пробовал читать, но мало что понял. Вернее, понял одно – Навашин пророчит Европе гибель. Вот подонок! И к тому же ещё сам подтачивал Европе корни, помогая красным. Да, Навашин связался с кремлевскими выродками и ревностно служил им с начала 1920-х, с самого своего приезда в Париж.
Навашин прибыл в наш несравненный город, чтобы работать в советском банке, который действовал по французским законам, но капитал всецело принадлежал Советам. Называлось это учреждение «Коммерческий банк для Северной Европы», а создано оно было специально для советских финансовых операций за границей. Навашин работал там сначала помощником директора, а затем директором, но являлся не просто банкиром, а ещё и вражеским агентом. К моему величайшему сожалению, это был один из тех людей, кто ускорил постыдное дипломатическое признание Францией Страны Советов.
Навашин не афишировал свою красную ориентацию. Для отвода глаз он якшался с парижскими монархистами, а также приятельствовал с самим графом Франсуа де ля Роком и в пору «Боевых крестов», и после, когда граф возглавил Социальную партию, но этим список знакомств Навашина отнюдь не исчерпывался. Этот агент пытался пролезть буквально всюду. Поговаривали даже, что он стал экономическим советником нашего гнусного правительства «Народного фронта».
Но главное совсем не это! Главное, что именно через Навашина из Франции шло финансирование антифашистской оппозиции в Италии. Без всякого сомнения, такие делишки должны были особо не понравиться кагулярам, горой стоявшим за итальянский фашизм. К тому же Секретный комитет революционного национального действия был связан с ближайшим окружением Муссолини, а значит – и с самим Муссолини. Как я знаю, именно из этих кругов поступила «просьба» к кагулярам избавиться от братьев Росселли, поэтому вполне могла поступить и «просьба» на счёт Дмитрия Навашина.
В любом случае для меня совершенно очевидно – как раз за финансирование антифашисткой оппозиции в Италии Секретный комитет Делонкля-Шуллера решил предать Навашина казни, а Муссолини, конечно, оказался благодарен.
В 1930 году, за четыре года до гибели, Навашин оставил свой пост советского банкира и всюду начал трезвонить, что стал невозвращенцем. Поверили в это немногие, но кое-кто поверил – в частности, русская идиотка Нина Берберова, из эмигрантов, купилась сразу же и стала подпевать Навашину.
Меня всегда поражали эти русские эмигранты в Париже. Они жили в каком-то воображаемом пространстве, тешили себя всякими побасенками собственного сочинения, а Франция для них была загадочным объектом, где все события так или иначе связаны с Москвой. Как будто у французов своей жизни нет.
Очень странные эти русские, что ясно видно по истории с Навашиным, ведь Берберова после его смерти заявляла не раз, что у Навашина якобы хранились секретные финансовые фонды троцкистов. Чушь собачья!
Я знаю, что у этой Берберовой репутация серьезной литературной дамы, но, уж поверьте мне – можно разбираться в литературе и ни черта не понимать в современной европейской политике. Заподозрить Берберову в том, что она болтала не по дурости, а была подкуплена красными, я не могу, но Советам её поведение оказалось очень даже на руку – таково моё мнение.
Из банка Навашин и в самом деле ушёл, но продолжал преспокойно платить за особняк, в котором жил, двадцать тысяч в год и на остальное тратил ничуть не меньше, чем прежде. Источник дохода-то оставался тот же – красные, а если бы Навашин ушёл с их службы, то начал бы жить скромнее. Вот я и думаю, что невозвращенцем он не стал, а просто получил новое задание.
Через два года после его загадочного убийства парижские «Последние новости» (газета издавалась таким вроде бы серьезным человеком, как Петр Милюков) опубликовали статью, где было заявлено, что Навашина убили агенты НКВД. Это лишнее доказательство, что наивные и вздорные белые эмигранты, выбравшие местом обитания Париж, искренне верили в свои фантазии.
Мне гораздо ближе позиция русской варшавской газеты «Меч», где в одной из статеек было сказано, что Навашин не только являлся агентом НКВД, но еще и личным другом знаменитого чекиста Артура Артузова. Вот это куда ближе к истине!
Правда, тут же в «Мече» было добавлено, что Навашин одновременно являлся английским шпионом, сотрудником британской Секретной разведывательной службы, работавшим под номером 178. Ну и фантазеры же эти русские! Это же надо! И секретный номер вездесущему «Мечу» известен! Ну, насмешили ребята! Вот так всегда – если уж в русских эмигрантских головах и мелькнёт здравая мысль, то тут же скроется под целой кучей бредовых фантазий.
Конечно же никакого отношения к английской разведке Навашин никогда не имел. А если бы вдруг имел, то варшавской газете «Меч» не удалось бы узнать его секретный номер. А вот на Кремль Навашин честно и долго работал – это ни для кого не секрет. Более того – я абсолютно уверен, что Навашин был убит как агент НКВД за то, что через него французское правительство «Народного фронта» финансировало антифашистов в Италии (он ведь был экономический советник «Народного фронта»!). Да за это Навашина просто не могли не прикончить!
Да, Шуллер и Делонкль, безо всякого сомнения, разобрались в Навашине гораздо лучше здешних русских, сумели собрать верные сведения, и тогда на заседании Секретного комитета было принято решение о незамедлительной ликвидации Навашина. И Филиоль не подвёл, выполнил полученный приказ виртуозно, хотя и чересчур жестоко, тем самым окончательно определив кровавую стилистику дальнейших «казней».
С убийства Дмитрия Навашина началась реальная, практическая работа тайного ордена кагуляров, но почему Секретный комитет выбрал этого человека в качестве первой жертвы?
Думаю, что тут не было никакой случайности, ведь к тому времени во Франции развелось слишком много русских, и слишком уж шумно, дерзко они себя вели, так что следовало припугнуть их, напомнить, что они только гости, а не хозяева. Ошибка кагуляров состояла лишь в том, что указать на причастность ордена к этому убийству требовалось более явно. Тогда эту акцию устрашения не приписали бы сотрудникам НКВД. Кагуляры не учли, что русским в Париже очень хотелось видеть Навашина именно в роли невозвращенца и врага Советов, а не в роли советского агента. Истинный облик Навашина русскую эмиграцию не интересовал. Ну а главной причиной, из-за которой именно Навашин стал первой жертвой кагуляров, следует считать заказ, полученный от Муссолини.
Как я уже говорил, доказательства того, что Навашин был убит по просьбе Муссолини, у меня есть только косвенные, но вполне серьёзные. Во-первых, сам Филиоль как-то проболтался мне, что Делонкль и его люди имели контакты с генералом Роатта, возглавлявшим при Муссолини итальянскую разведку. Во-вторых, мне известно, что сам дуче вёл переговоры с кагулярами через своего зятя, графа Галеаццо Чиано, являвшегося министром иностранных дел Италии. Мне известно, что в качестве вознаграждения за убийство братьев Росселли (об этом преступлении я подробно расскажу чуть позже) Муссолини прислал для Секретного комитета сто пистолетов-пулемётов (их ещё называют автоматами) «Беретта». К тому же мы знаем, что Навашин сильно мешал итальянским фашистам. Так почему бы Муссолини не воспользоваться услугами кагуляров, если была причина и возможность для этого?
Здесь я должен отклониться от темы и признаться, что в своё время оказался слишком легковерным, потому что весьма серьёзно воспринял слова Люсьена Ребате и Пьера Дрие Ла Рошеля о том, что французские компании якобы передали Секретному комитету революционного национального действия около ста миллионов франков. Когда я узнал о кагулярах чуть больше, то понял, что Люсьен Ребате – большой сказочник, хоть и серьёзный фашист, а Пьер (я это и раньше говорил) вообще был чокнутый. Верить в россказни про сто миллионов мне не следовало, а следовало здраво поразмыслить. Вот и теперь я думаю – окажись у кагуляров такая сумма, стали бы они суетиться из-за ста пистолетов-пулемётов? Стали бы принимать подачки от дуче? На сто миллионов франков можно было приобрести куда больше оружия или столько взрывчатки, чтобы взорвать всех евреев в Париже, однако кагуляры предпочитали очень простые, незатратные способы убийств, а также занимались убийствами в обмен на оружие. Из этого я заключаю, что больших денег у ордена не было, несмотря на покровительство Эжена Шуллера.
Так вот, по моему мнению, убийство Навашина, как и убийство братьев Росселли, стало для кагуляров способом заработать. За Навашина Секретному комитету наверняка что-то перепало (возможно, опять в виде пистолетов-пулемётов «Беретта»), но даже мысль об этом меня совсем не радует.
Казалось бы, объединение сил французских и итальянских фашистов следует приветствовать, но я держусь иного мнения. Пусть оружия у кагуляров стало больше, но грядущая победа над гниющей демократией отошла на второй план. Да, кагуляры оказались очень даже покупаемыми. Это скоро стало известно (ведь слухи всегда просачиваются даже из самых закрытых организаций), и многие в нашей фашистской среде испытали отвращение посильнее, чем при виде кровавых дел ордена. Получалось, что фашисты-кагуляры лишь исполняют чужие поручения вместо того, чтобы идти собственным путём. Для растущего, только-только поднимающегося движения это было не совсем то, что нужно. А затем появились ещё и немцы, которые за определённые услуги передавали в распоряжение Секретного комитета пулеметы «Шмайссер» (это помимо денег!) В общем, кагуляры своей деятельностью дискредитировали не только фашистское движение, но и самих себя.
Я так считал и продолжаю считать, будучи при этом убежденным, нераскаявшимся фашистом… но ни в коей мере не нацистом. Прошу запомнить и не передергивать! Кагуляры для меня ничуть не лучше, чем гестапо. Я против насилия, которое стоит над законом. Я – за европейский порядок!
Однако я опять увлёкся, а ведь мне надо хоть немного поспать, чтобы на свежую голову приступить к рассказу о другой кагулярской казни, оказавшейся совсем не громкой – казнью местного значения, если можно так выразиться – но обойти её никак нельзя.
Жертвой новой казни стал Морис Жюиф, молодой парижанин двадцати двух лет. Он умер в феврале 1937 года. Как можно видеть, это произошло почти сразу после убийства Навашина, которого кагуляры прикончили в конце января.
Морис Жюиф не был ни евреем, ни коммунистом. Кагуляры же по некоторым причинам считали его предателем, но и предателем он, возможно, не был.
За полгода до смерти Жюиф вступил в орден кагуляров по протекции своего приятеля Франсуа Миттерана, а затем Миттеран, случайно оказавшись на набережной Ювелиров, будто бы увидел, как Морис Жюиф входил в здание полицейской префектуры.
Обознался Миттеран или нет, так до сих пор и не ясно, поскольку он не потрудился удостовериться в том, что видел именно Жюифа. Сам Жюиф, разумеется, всё отрицал, однако комитетским руководством был сделан вывод, что оснований, чтобы приговорить молодого человека к казни за сотрудничество с полицией, вполне достаточно. Сам Жюиф выслушал свой приговор менее чем за минуту перед исполнением. (Об этом мне доверительно сообщил Филиоль).
В результате 12 февраля 1937 года Жюиф был найден мертвым в своей квартирке на рю Микеланджело, 26. В шее его торчал короткий штык с приделанной рукояткой – Филиоль преднамеренно оставил свой фирменный знак, чтобы в этот раз никто не сомневался, что за убийством стоят именно кагуляры.
Если я ничего не путаю, вместе с Филиолем последний визит Жюифу нанесла уже известная нам троица, те самые подмастерья, участвовавшие в покушении на Блюма и в убийстве Навашина, а к ним присоединился ещё один приятель Миттерана – Габриель Жеанте. Он был казначей кагуляров, но ему тоже очень хотелось перенять высочайшее мастерство Филиоля.
Между прочим, в начале 1940-х годов, когда пришли немцы, этот Габриель Жеанте начал издавать в Виши правительственную и, соответственно, профашистскую газету «Государственное обозрение». Сами можете видеть, что среди кагуляров это была фигура важная, но 12 февраля 1937 года в компании молодчиков, пришедших разделаться с Жюифом, оказалась фигура и поважнее. Я имею в виду Жозефа Дарнана.
Начиная свой путь кагуляра, Дарнан был не юнцом, а взрослым, солидным человеком, профессиональным журналистом, печатавшимся в «Аксьон Франсез». Однако этот журналист тоже вдохновился лозунгом перехода от слов к действию и впоследствии поднялся даже выше Филиоля, став его шефом – не в ордене кагуляров, разгромленном в 1938 году, а уже в другой организации.
Несмотря на то, что Дарнан так и не научился метать штык или кинжал прямиком в шею своей жертве, это был убийца божьей милостью, если мне будет позволено так выразиться – самый настоящий срам для нашего фашистского движения. В 1940 году, когда пришли немцы, Дарнан основал и возглавил Легион французских бойцов («Légion française des combattants»), а затем, в 1942-м – Легион службы порядка, сделавшись генеральным секретарём этой службы. В начале января 1943 года Легион был переименован в Национальную милицию, а 30 января – во Французскую милицию, которая, как можно догадаться, развернула бурную деятельность, ну а летом 1943 года из особо отличившихся представителей этой милиции сформировалось элитное подразделение – Франкская гвардия.
Филиоль служил в этой милиции под началом Дарнана, однако имел вполне самостоятельную позицию – был командиром отделения в Лиможе, а точнее, командовал батальоном Франкской гвардии, дислоцированном в Лиможе, и натворил там такого, что те, кто остались в живых, ещё долго будут его помнить и проклинать. Кроме того, Филиоль состоял в руководстве особой школы агентов, которую Дарнан создал при своей милиции.
Пусть орден кагуляров был разгромлен в 1938 году, но настоящего разгрома всё же не случилось, и вот вам доказательство – Филиоль и Дарнан лишь ненадолго прервали свою деятельность, а с приходом немцев орден, по сути, возродился, но уже под новым названием. Основным костяком всех формирований Дарнана являлись бывшие кагуляры – главным образом те, которые прошли у него муштру в Ницце в 1936–1937 годах. Тогда это были юнцы, ездившие на мотоциклах и щеголявшие в черных кожанках, а к 1940 году это были уже вполне сформировавшиеся звери, готовые разорвать любого еврея, коммуниста или иного врага.
Фактически милиция Дарнана творила то, что Делонкль и Шуллер в свое время не успели или не решились осуществить. А этим уже было море по колено. Море крови, разумеется, а больше всех её пролил Филилоль, которого Дарнан привлек в ряды милиции как легендарного и образцового бойца.
Между прочим, генерал СС Карл Оберг полагал, что милиция Дарнана мало в чём уступает СС (это была чрезвычайно высокая оценка!), и намеревался заменить людьми Дарнана французскую полицию, становившуюся все менее надежной по мере ухудшения известий с Восточного фронта.
Уже в 1943 году Дарнан, будучи директором милиции, стал генеральным секретарём французской полиции и начал вливать туда эту самую милицию, уже расширившую свои ряды до тридцати тысяч человек. В это же время немецкими властями были отданы под управление Дарнана все французские тюрьмы. Вы только подумайте, сколько власти имел Дарнан в 1943–1944 годах, но кончилось всё очень быстро и плачевно. Явились союзнички, и новым кагулярам пришлось уходить в подполье.
Дарнан скрыться не успел и сейчас сидит в форте Шатийон, подобно мне ожидая дня, когда придётся встать к стенке. То, что Дарнана расстреляют, совершенно очевидно, и пусть мы с ним товарищи по несчастью, но у меня всё же есть претензии и к нему, и к его людям.
Я вовсе не порицаю их за то, что они уничтожили огромное количество евреев, участников Сопротивления и так называемых «сочувствующих», но уж слишком грязно работали. Слишком грязно.
Не вызывает сомнений, что в 1936–1937 годах, во времена существования кагулярского ордена, Филиоль оказал на Дарнана сильнейшее влияние. Не пройди Дарнан эту «школу», разве смог бы он так страшно, кошмарно развернуться, как он развернулся при немцах, так что Филиоль в ответе не только за свои дела, но и за дела своего лучшего ученика.
Думаю, им обоим – и учителю, и ученику – никак не светит выжить в нынешней Франции. И Филиоль, и Дарнан здесь слишком известны в отличие от некоторых других бывших кагуляров и франкских гвардейцев. Даже если Дарнану каким-то чудом удастся сбежать, ему никак не удастся раствориться в толпе. Это совершенно исключено и для Филиоля, так что даже если он ещё не пойман, они оба обречены.
Как и предсказывал Робер Бразильяк, к расстрелу приговорили и Дарнана, и Филиоля. Однако Филиоль, несмотря на смертный приговор, всё-таки сумел выжить. Этому убийце помог спастись и устроиться за пределами Франции покровитель ордена кагуляров Эжен Шуллер.
После слова «обречены» хотел приписать «увы», но затем передумал, ведь идеи этих двоих мне во многом близки. Я лишь против крови, против методов, используемых Филиолем и Дарнаном, но в то же время убежден, что Франция должна избавиться от евреев и что для французов это вопрос национального выживания. Мне искренне жаль, что Жозеф Дарнан в какой-то момент стал просто неприличен, если не сказать «непотребен». Этот человек превратился в одиозную личность, не могущую вызывать у нас никаких других чувств, кроме омерзения и страха. Этот бывший журналист, которого в прежние времена я мог отнести к французам болтающим, превратился во француза действующего – в самое настоящее чудовище, дикое и кровожадное существо.
Дарнан у очень многих вызывает страх или брезгливость – даже у убеждённых фашистов, и здесь нет никакого противоречия, ведь быть фашистом ещё не означает быть преступником.
Я уже не раз говорил, что настоящий фашизм может быть только честным и что правоверный фашист, действительно разделяющий наши святые идеи, не способен стать торгашом или коррупционером. Настоящий фашист даже евреев никогда не станет уничтожать ради собственной выгоды или из личной мести. Истинный фашист уничтожает их лишь для общего блага – надеюсь, это ясно. А теперь я должен сделать ещё одно очень важное добавление – истинный фашист действует неизменно по правилам, в соответствии с инструкциями и распоряжениями, которые получает, а не произвольно. Так вот Дарнан в 1940–1944 годах очень часто действовал по своему усмотрению, и для Дарнана не может служить оправданием то, что он в итоге поднялся так высоко, что мог сам себе давать распоряжения и инструкции. Вы же прекрасно понимаете, что это только отговорка, жалкая увёртка! Дарнан потерял ориентиры и творил, что хотел.
Я не могу сказать, что он научился этому у Филиоля. Филиоль ведь никогда не действовал самочинно и даже не мог помыслить о таком. Казалось бы, ничто не мешало Филиолю развернуть бурную деятельность ещё тогда, когда он состоял в «Аксьон Франсез». Он мог бы начать орудовать своим штыком без чьей-либо санкции. Однако Филиоль поступил иначе! Ему потребовалось выйти из лиги «Аксьон Франсез», вступить в орден кануляров, получить от руководства ордена соответствующее задание и только после этого начать действовать.
Получается, Филиоль являлся настоящим фашистом, так как не переступил черту. Вернее, он её почти переступил, потому что получал от выполнения поручений истинное удовольствие. Правоверный фашист не должен позволять себе проявления чувств в подобных ситуациях, и вот он результат – Дарнан, перенимая у Филиоля опыт, сделал неправильные выводы. Ученик уже явно переступил ту черту, которую почти переступил учитель.
Вот потому-то мне и неприятно называть Филиоля фашистом. Он был бешеный, яростный, по-зверски яростный и убивал с невыразимым наслаждением. Это нельзя охарактеризовать как точное исполнение полученных приказаний. Точность предполагает холодную рассудочность, а Филиоль, когда приступал к казни, уже почти не понимал, что с ним происходит, слишком уж входил в раж. Я в первую очередь ощущал в Филиоле не столько фашиста, сколько садиста. Ненасытность, кровожадное удовольствие, нездоровый азарт – вот что смущало меня в его работе, ведь настоящий фашист – это законник, чьё поведение определяют не эмоции, а строжайшее подчинение правилам.
Кто-то может возразить, что наша латинская раса по природе своей сумбурная, хаотичная, взрывная, но я отвечу, что это чисто внешнее проявление, а в основе нашего характера лежат рациональность, точность и мера. Никакого разгула! А если он и есть, то тончайше просчитанный.
Все наши эмоциональные бури происходят лишь оттого, что галльская душа совершенно нетерпима к любому нарушению меры. Мы ни перед чем не остановимся, чтобы восстановить нарушенное равновесие, и можем даже разнести в щепки весь устоявшийся порядок, но делаем лишь с целью установления другого порядка, более совершенного, рационального, разумного. А своеволие отдельных представителей нашей расы, игривости всякие – это лишь пена, и не более того. Главное в нас – неудержимая страсть к порядку.
Так что фашизм на самом-то деле в высшей степени наше учение, французское по духу. Мы, галлы, очень склонны к фашизму и по сути своей все фашисты. Фашизм – наиболее естественное проявление нашего национального существа, как и у германцев, с той лишь разницей, что у них всё это гораздо очевиднее и, я бы даже сказал, проще и примитивнее. Германцы тяготеют именно к внешнему порядку, ко всяким мелочам, в то время как мы, при внешней безалаберности, тяготеем к порядку внутреннему, к внутренней гармонии, которой германцам с их показушным порядком порой не хватает.
В этом смысле мы намного выше и совершенней хваленых германцев. Настоящие, подлинные фашисты – это именно мы, так что даже если партия, исповедующая очень правые взгляды, не возьмет у нас власть (как не взяла до сих пор), для нас ничего принципиально не изменится. Мы, галлы, всё равно останемся фашистами, потому что глубоко внутри нас сидит идея внутреннего порядка, проявляющаяся в нашей латинской сухости и расчетливости, в строжайшей мерности нашего бытия.
Мы были бы обречены на успех, если б не угроза, идущая от евреев. Вот что нам мешает и создает опасность для всего нашего существования! Проблема серьезнейшая и теперь уже, при новых властях, неразрешимая. Нашей нации все время надо бояться евреев и постоянно ждать подвоха с их стороны. Если же успокоиться, не обращать внимания на их противную возню, то когда-нибудь мы можем потерять нашу фашистскую идентичность.
Гнусные, вероломные, самоуверенные донельзя евреи не зря придумали сказку о волшебном черве, называвшемся Шамир. Малюсенький, с ячменное зернышко червячок, с виду невзрачный, но могущий очень многое – это ведь и есть народ Израиля, по их, евреев, хвастливому представлению о самих себе.
Шамир был способен расколоть любой камень, даже самый твёрдый, и именно эту способность червя Шамира использовал царь Соломон, чтобы построить первый храм в Иерусалиме. Для нас же, французов, такой еврейский червячок смертельно опасен, ведь он способен расколоть, разломать на кусочки нашу прочнейшую внутреннюю основу.
Думаю, что еврейскую сказку о Шамире каждому французу следует и правильно понимать, ведь по еврейскому представлению именно мы (все, кто не еврей) – это каменные плиты, которые еврейство разломает и из разломанных плит будет построен новый храм. Не допустим этого!!! Не позволим гнилому еврейскому червячку разломать, раскрошить нас на кусочки!!! Пусть сам сдохнет, а мы целенькими останемся!
К сожалению, мы не сумели извести этого червя, не сумели вышвырнуть его, хотя в ходе прошедшей войны усилия в этом направлении предпринимались колоссальные. Наш опаснейший враг так и не уничтожен, но будем же помнить, что представляют собой евреи, с виду трусливые и слабые. Это мой завет нежно любимой Франции – держитесь до последнего и берегите, и лелейте наш родной фашизм, фашизм галлов. Мы должны любой ценой сохранить его, уберечь от раскола и очистить от грязи (в том числе и от кагулярской). Иначе нашей нации придёт конец.
16 марта 1937 года Секретный комитет революционного национального действия устроил нечто очень серьёзное и значительное. Попадания штыком в сонную артерию уже не было, потому что оно и не планировалось, но без нескольких смертных случаев всё-таки не обошлось.
Рассказывая об этом, следует напомнить, что после неудачного выступления фашистов 6 февраля 1934 года лига «Боевые кресты» была запрещена, но граф де ля Рок выкрутился. Он зарегистрировал её снова, переименовав в Социальную партию, которая продолжила свою привычную деятельность, а 16 марта 1937 года руководство партии устроило для ветеранов войны показ фильма Николая Фаркаша и Виктора Туржанского «Битва».
Фильм был снят в 1933 году. Премьера состоялась 5 января 1934-го. Я был на ней и могу сказать, что эта картина для наших ветеранов вполне подходила, выбор удачный. Я, между прочим, неплохо знаю и самого Туржанского. Это довольно серьезный мастер, а вот жена его – актриса Кованько – хоть и смазлива, но абсолютно бездарна, но это не так уж важно, а вот действительно любопытно, пожалуй, вот что: фильмы Туржанского любил сам Адольф Гитлер.
Фюрер многократного приглашал этого Туржанского к себе, вел с ним долгие, проникновенные беседы, после чего Туржанский переехал на жительство в Германию, стал гражданином Третьего рейха и начал снимать нацистские фильмы (например, «Тайный знак ЛБ 17»). О, сколько же яростных завистников у этого режиссёра сразу появилось! И особенно среди русских киношников. Туржанского даже называли «русский режиссер фюрера». Однако для меня важнее то, что Туржанский сделал для Франции, и не подумайте, что речь идёт о неких заслугах. Это можно назвать заслугами лишь с иронией, ведь он причинил столько зла нашей французской культуре.
Именно Туржанский (русский!) открыл для нашего кино Симону Синьоре, эту евреечку, сняв её сначала в «Неизвестном певце», а потом в картине «Очи чёрные». Впрочем, позднее Туржанский реабилитировался, когда, уже живя в Германии, снял фильм «Чернобурка» с «нацистской Гретой Гарбо» Царой Леандер. Этот фильм поистине чудесен. Я всегда им восхищался.
Фюрер же выше всего, как я слышал, ценил другой фильм Туржанского – «Враги», живописующий, как немецкие жители Польши страдали от притеснений этнических поляков накануне последней войны.
Фильм был сделан весьма убедительно, хоть и отличался прямолинейностью как любое пропагандистское кино. Он должен был оправдать зверства гестапо и СС на территории Польши, так что по фильму получалось, что эти зверства стали всего лишь ответной реакцией на то, какие безобразия вытворяли с немцами поляки. Разумеется, фюреру фильм очень понравился! «Враги» – это был со стороны режиссера абсолютно беспроигрышный ход. Гитлер называл эту картину очень нужной для Третьего рейха и для победы.
Увы, теперь фильм «Враги» не нужен никому и, похоже, никогда больше никому не понадобится. Нацистское пропагандистское кино кануло в историю, но Туржанскому-то что! Он такой человек, что с легкостью приспосабливается к любым изменениям и, на кого бы ни работал, делает это со страстью, преданно. Я уверен, что он извернётся и на этот раз, станет истово работать на евреев, чего я, к своему счастью, уже не увижу. Меня, как я уверен, уже в самые ближайшие дни уничтожат.
Ясно, что мой приговор уже не будет отменён – мне уготовили роль жертвенного барашка – но если вдруг выживет наш кинокритик и правоверный фашист Люсьен Ребате, то гибель нашего кино окажется отсрочена. Хоть бы Люсьен выжил! А ещё я очень желаю, чтобы не тронули нашего утонченного киномастера Марселя Лербье, создавшего при немцах Высшую школу кинообразования. Тогда искусство Франции получит серьёзную поддержку в противовес еврейскому гнёту. Хоть бы Лербье не тронули!!! А еще пусть не трогают Анри-Жоржа Клузо, сделавшего своего гениального «Ворона» на созданной Геббельсом киностудии «Континентал Филмс». Дай-то бог! О, как бы я хотел оказаться единственной жертвой расправы, которая, как я опасаюсь, постигнет тех, кто имеет отношение к фашистскому киноискусству во Франции!
Однако вернёмся из нынешнего гадкого 1945 года в 1937-й, когда для меня всё было совсем не так безнадёжно. Именно 1937 году – в конце июня – я с огромным воодушевлением приступил к редактированию «Я везде» («Je Suis Partout»), в итоге сделав это издание по-настоящему фашистским, чем горжусь до сих пор. Однако те события, о которых я хочу рассказать сейчас, имели место в начале весны, поэтому я следил за ними не как главный редактор профашистского издания, а как рядовой наблюдатель.
Итак, 16 марта 1937 года граф де ля Рок устроил для ветеранов просмотр фильма «Битва», для чего в Клиши был арендован зал «Олимпия». Собралось примерно пятьсот ветеранов, которым, как следовало ожидать, спокойно посмотреть фильм не дали, ведь Клиши – это вонючее гнездо социалистов.
Мэр Клиши, тоже социалист, привёл к кинотеатру своих сторонников, причём в большом количестве. «Олимпию» окружило никак не менее пяти тысяч демонстрантов. Обстановка стала резко накаляться, но ветераны не хотели начинать драку, ведь расклад сил был не в их пользу – десять на одного.
И всё же побоище состоялось, потому что в Секретном комитете заранее знали как о планах де ля Рока, так и о планах мэра Клиши. 16 марта в толпу ветеранов затесался отряд кагуляров во главе с Филиолем. Именно они-то и спровоцировали начало драки, пырнув ножом одного из социалистов, а как только брызнула первая кровь, началась дикая свара. Крики. Рев. Стоны. Ругательства. Пришлось вмешаться фликам, которые пробовали растаскивать дерущихся, а на деле получалось, что лупили и тех, и других.
Как впоследствии выяснилось, около зала «Олимпия» оказалось убито семь человек, и очень многие были ранены. Разумеется, такой трагический исход драки, которую не хотели начинать ветераны, во многом являлся заслугой Филиоля, но никто об этом не знал. Социалисты обвиняли ветеранов, а ветераны, в свою очередь, – социалистов.
Разразился грандиознейший всефранцузский скандал, нанесший серьёзный ущерб репутации социалистов, которые тогда играли первую скрипку в правительстве под управлением Леона Блюма.
Провокация, устроенная Филиолем и его ребятами, сработала на славу. Мало того, что социалисты, выглядели мерзавцами, которые пятитысячной толпой пришли бить полтысячи своих противников, но ещё и газеты подлили масла в огонь. Многие издания вышли с заголовками: «Полиция “Народного фронта” стреляет в народ!»
Премьер Леон Блюм, страшно напуганный, примчался в больницу, куда свезли всех раненых. Он прибежал прямо из театра, во фраке, и начал лично приносить извинения пострадавшим, а кагуляры просто растворились в толпе демонстрантов, исчезли.
То, что именно кагуляры устроили потасовку, мне рассказывал сам Филиоль. Он всегда был безудержно хвастлив и при этом отнюдь не лжив, но даже если бы я не доверял ему, то всё равно оказался бы вынужден признать, что скандал, разразившийся из-за событий 16 марта 1937 года, был кагулярам на руку. Он вовсю обсуждался в прессе, где социалистов честили по-страшному. Члены бывшей лиги «Боевые кресты» на их фоне выглядели ягнятами, да и сам фашизм многим обывателям начал казаться симпатичным и благородным. Делонкль, Шуллер и вся их компания должны были остаться довольны.
Жаль только, что «Битва» Туржанского и Фаркаша в таких обстоятельствах вряд ли запомнилась своим зрителям-ветеранам. Им запомнилась совсем другая битва – страсти-то перед кинотеатром кипели нешуточные, не сравнимые ни с одной кинобаталией. Филиоль уж постарался.
Я повторял и ещё раз повторю, что методов Секретного комитета революционного национального действия отнюдь не одобряю, считая их грязными, но виртуозность работы Филиоля в этот раз вызвала у меня невольное восхищение. Красота исполнения была такова, что этические соображения просто отступили в сторону. Я ничего не мог с собой поделать. Я повторял себе, что Филиоль – самый настоящий безумец, но его профессионализм, а также исключительная сила ненависти к евреям и коммунистам импонировали мне и импонируют даже теперь.
Я точно знаю, что и меня многие в нынешней Франции (особенно левые) принимают за безумца. Ну и что с того? Пусть болтают! Меня это совсем не удивляет и не огорчает. Может, я ещё с ними и соглашусь… если успею, конечно, ведь меня могут расстрелять уже завтра, не дожидаясь 6 февраля.
Может, я и безумец, но у кого сейчас всё в порядке с головой? Взять, к примеру, генерала де Голля, который убежден, что я, не заложивший ни одного еврейчика, а нескольких даже спасший (да, было, каюсь), несу ответственность за массовые казни сыновей и дочерей Израиля. Если де Голль уверен, что я несу за это ответственность, у него всё в порядке с головой? А ещё он явно считает себя новоявленным Наполеоном Бонапартом. Это уже попахивает манией величия. Так что же? У него всё в порядке с головой?
Если уж зашла речь о безумии, то не будем выискивать отдельных безумцев в толпе безумцев и признаем – в нынешней войне большинство из нас проявили себя как помешанные, уничтожая друг друга с таким остервенением, которое обычно наблюдается у буйных сумасшедших. Нормальных людей у нас почти нет. А я, если и безумец, то тихий.
Конечно, есть то, что приводит в бешенство даже меня – еврейская наглость и пронырливость. Я этого на дух не переношу, но людей, которые остаются тихими всегда, в принципе не бывает. Так уж Господь решил, когда над Адамом колдовал и Лилит мастерил.
Говорю же я сейчас обо всём этом только потому, что абсолютно уверен – разные идиоты и прохвосты непременно попытаются представить меня безумцем, как только я покину наш наигнуснейший мир. Хе-хе… Пусть болтают! Но пока что возвращаемся к Филиолю, персонажу жутковатому и одновременно весьма любопытному.
Весна 1937 года выдалась для кагуляра Жана Филиоля не менее плодотворной, чем зима. Его криминальные «подвиги» множились, да и вообще деятельность Комитета набирала обороты.
КАГУЛЯРЫ – таково в 1937 году было самое употребляемое и даже модное слово во Франции. Началось всё именно с весны, когда произошло очередное убийство, о котором расскажу чуть позже, а сейчас мне важно отметить, что после этого убийства французское общество наконец увидело нешуточный размах деятельности кагуляров и стало по-настоящему бояться. Вот почему сами кагуляры называли это своё преступление «несомненной и великой удачей».
Согласитесь, как-то стыдно называть удачей преступление, но они его называли именно так. Делонкль даже посмеивался и повторял: «Какие же мы страшные, очень страшные!» Он повторял свои слова и впоследствии после каждого нового преступления кагуляров, когда Париж, обнаружив очередной труп, кричал, содрогаясь от ужаса, а затем этот крик эхом слышался во всей Франции.
Страха добавляло и то, что о кагулярах почти никто ничего не зал точно. Слава их не сияла подобно солнцу, а покрывала их, как ночная темнота. Чем известнее были кагуляры, там таинственнее становились. О них говорили всегда шёпотом, при этом бросая на собеседника многозначительные взгляды – дескать, сам должен всё понимать – а ведь никто ничего толком не понимал. Говорили, что есть организация, называющая себя Секретным комитетом революционного национального действия, и что комитетчики собираются на таинственные совещания, скрывая друг от друга лица. Иногда упоминали даже офис фирмы Шуллера как место собраний, но тут же оговаривались, что всё это фикция, а настоящее место сборищ находится совсем не там.
Также очень многие пытались предугадать, кто станет следующей жертвой – женщина или мужчина, бедняк или человек состоятельный, еврей или социалист. Догадки эти редко оказывались верными, а непредсказуемость казней создавала ещё больше страха перед кагулярами.
Больше всех паниковали левые, но оказалось потрясено и столичное общество в целом. Даже для нас, фашиствующих писателей, радости во всём этом было крайне мало. Мы видели в происшедшем лишь позор для нашего движения.
Делонкль, Шуллер, маршал д’Эспере и другие члены Секретного комитета, думаю, гордились созданной ими организацией. Ну а Филиоль и его подмастерья (Гросувр, Жеанте, Миттеран, Бетанкур и Дарнан) просто блаженствовали и ощущали себя героями. Ещё бы!
А теперь хватит общих рассуждений. Пора перейти к сути, но о «великой удаче» кагуляров я поведаю завтра, если, конечно, за мной не придут, чтобы вести на расстрел.
Представьте себе благоухающий майский Париж 1937 года. В мае наш город как-то особенно роскошен, незабываем, в том числе и благодаря пряным сладостным ароматам весенних цветов, но из-за кагуляров никто уже не мог наслаждаться всем этим великолепием. Парижан охватил дикий, животный страх.
16-го числа 1937 года, когда несколько человек вошли в пустой вагон на станции метро «Порт Доре», они увидели рыжеволосую молодую женщину в зеленом платье, распростертую на полу в луже крови. Несчастная доживала свои последние мгновения. В шее у неё торчал штык с самодельной рукояткой.
Позднее удалось найти свидетелей, которые рассказали, что же произошло. На предыдущей станции эта женщина зашла в пустой вагон, и в это самое время некто, стоявший на перроне, метнул ей в шею штык. Тут двери захлопнулись. Поезд тронулся, увозя смертельно раненную пассажирку, а её убийца тотчас скрылся. По показаниям свидетелей метатель штыка был молодым человеком невысокого роста, белокурым, в очках в роговой оправе. В общем, все приметы указывали на Филиоля.
Что же касается его очередной жертвы, то её звали Летиция Туро. Это была двадцатидевятилетняя итальянка, работавшая кладовщицей на свечном заводе. Одним из её многочисленных любовников, с которыми она обычно встречалась в грязных захудалых отелях на окраинах Парижа, оказался не кто иной, как Габриель Жеанте, журналист, казначей кагуляров и по совместительству ученик Филиоля.
Чем же Летиция сумела так прогневать кагуляров? Вероятнее всего, она даже не знала о том, что встречается с казначеем Секретного комитета. Думаю, всему причиной стала банальная ревность. Летиции, встречавшейся с Жеанте, просто не следовало при этом заводить интрижки ещё с двумя мужчинами, но она оказалась недальновидной, за что и поплатилась.
Жеанте узнал об изменах и, желая проучить свою любовницу, но не чувствуя в себе сил разделаться с ней собственными руками, решил использовать для этой цели своих товарищей, кагуляров. Он будто бы невзначай высказал Миттерану подозрения, не сотрудничает ли Летиция с полицейскими. Жеанте признался, что она встречается с двумя неизвестными ему типами, и добавил, что те наверняка являются фликами.
Я бы на месте Миттерана не поверил в такое предположение ни на миг. Флики слишком тупы, чтобы устраивать авантюру с любовницей, однако Миттеран всё же решил подстраховаться и рассказал обо всём Филиолю. Тот, конечно, поведал Делонклю, Делонкль довёл до сведения Секретного комитета, и вот на одном из кагулярских заседаний было принято решение, что Летицию Туро надо проверить. У самого Жеанте никаких доказательств её сотрудничества с полицией конечно же не было. Он божился, что ничего не говорил Летиции о кагулярах, и тогда ему велели проболтаться ей, что на чердаке пансиона для престарелых дам в Булони хранится оружие.
Жеанте всё исполнил или притворился, что исполнил. Самого-то его никто не проверял, а ведь обманутому любовнику не обязательно было ничего говорить Летиции. Он мог просто сделать анонимный звонок в полицейскую префектуру, и наверняка именно так и поступил. В Париже предостаточно телефонных аппаратов, расположенных в ресторанах и других общественных местах, где можно звонить, не опасаясь, что тебя затем найдут. И вот через четыре дня после того, как Жаенте отрапортовал Комитету, что разговор с Летицией состоялся, в булонский пансион нагрянули полицейские.
И всё же Секретному комитету это показалось странным. Зачем Летиции, если она действительно шпионка, вот так сразу себя выдавать? Ей следовало бы подождать недели две, чтобы между её разговорами с Жеанте и действиями полиции нельзя было провести прямую параллель.
Назначили ещё одну проверку. Теперь Жеанте получил указание во время одного из ближайших свиданий проболтаться Летиции, что из Швейцарии в Париж направляется легковая машина, в которой оборудован тайник с оружием, и что машина должна пересечь границу примерно в такой-то день. И именно в тот день все легковые машины на границе досматривали особенно тщательно.
Все! Сомнений более не осталось… вернее, их не осталось у кагуляров.
Я же узнал об этом после, когда дело совершилось. Мне рассказал Филиоль, но я не рискнул поделиться с ним своими соображениями по поводу Летиции. Совсем не хотелось его сердить, а ведь он бы очень рассердился, если бы я намекнул ему, что Жеанте использовал кагуляров в своих целях и, можно сказать, водил за нос весь Секретный комитет. Я и сам до сих пор не уверен, что мои предположения верны. Может, флики оказались чуть умнее, чем я думал. Может, мне следует похвалить их? Нет, я всё же останусь при своём старом мнении и похвалю Жеанте, который, как мне кажется, оказался талантливым лгуном и мистификатором. Пусть его действия в итоге послужили тому, что наше фашистское движение оказалось опозорено, но как же блестяще он всё это провернул!
Кое-кто, возможно, возразит, что не мог весь Секретный комитет разом так ошибиться, но я отвечу – очень даже мог! Несправедливые приговоры отнюдь не являются редкостью. А для примера возьмите хоть мой случай, ведь я очень скоро буду расстрелян ни за что, совершенно ни за что! Так чем же эта шлюшка Летиция Туро лучше меня!
Ну а теперь о частном и совершенно мирном последствии этой истории. Габриеэль Жеанте, избавившись от неверной кладовщицы свечного завода, завел себе новую любовницу – кажется, актрису. Новой жертвой кагуляров она не стала. Наверно, оказалась всё-таки более порядочной или же умела лучше скрывать свои измены.
Через два дня после того, как на станции метро «Порт Доре» была обнаружена Летиция Туро, в другом месте случилось нечто очень похожее. 18 мая 1937 года на одной из аллей Булонского леса произошло ещё одно убийство.
На просторной садовой скамейке прохожие обнаружили тело юной гимназистки и сразу обратили внимание на то, что из шеи у неё торчал короткий штык. Да, всё тот же фирменный удар Филиоля. Раз – и клиент готов!
Личность убитой полицейские установили довольно быстро – очередной жертвой Филиоля стала тринадцатилетняя Роза Гольдшмидт, дочь булонского старьёвщика, еврея.
Как видите, здесь причина убийства лежит на поверхности, хотя не до конца ясно, почему жертвой стала именно эта юная еврейка, а не другая.
Я ни на минуту не могу предположить, что в данном случае Филиоль действовал по собственной инициативе. Не такой он человек! Ему на всё требовалось одобрение Секретного комитета, поэтому версию о том, что Филиоль прогуливался по аллее и вдруг услышал «глас Божий», повелевший совершить убийство еврейки, я отметаю стразу. Несомненно, Филиоль получил санкцию от кагуляров, но вовсе не обязательно, что ему поручили убить конкретную еврейку. Ему могли поручить убить любую еврейку, а уж жертву выбрать по обстоятельствам.
Эта акция наверняка планировалась как казнь-предупреждение для всех остальных евреев, заполонивших Париж и Францию, но, увы, широкого резонанса не получилось. Внимание парижан приковала к себе казнь Летиции Туро, а на Розу Гольдшмидт никто внимания не обратил. К тому же тупые флики не стали расценивать штык в шее Розы как автограф Филиоля. Они, видите ли, решили, что еврейку мог заколоть некий неизвестный убийца, возомнивший себя кагуляром и просто подражавший Филиолю.
Почему же полиция так решила? Да потому, что не сумела найти свидетелей, видевших, как Филиоль прикончил еврейку. Примет убийцы никто не знал и из всех доказательств был только штык. Казалось бы, это очень весомое доказательство… но не для фликов! Дело закрыли за недостаточностью улик. В большую прессу оно, можно сказать, не попало, о чём я сожалею.
Да, я много раз говорил, что кагулярские казни позорили идею фашизма, но в данном конкретном случае ситуация несколько иная. Казнь Розы Гольдшмидт могла способствовать очень полезному делу – изгнанию евреев с французской земли. В кои-то веки кагуляры решили сделать что-то достойное, то есть напугать не французов вообще, а французских евреев, которых я всем сердцем ненавижу.
Я считаю, что даже такие еврейки, как тринадцатилетняя Роза Гольдшмидт, – на первый взгляд очень милые и безобидные – представляют для нас, французов, большую опасность. Они таят в себе то, что приведёт к гибели нашу республику, и я нисколько не шучу.
Эта гимназисточка уже через 3–4 года, будучи в самом соку, во всеоружии своих еврейских прелестей, вполне могла бы соблазнить какого-нибудь француза. И это ещё ничего, когда мы делаем евреек любовницами. Но мы ведь, что греха таить, и женимся на них, делаем их матерями своих детей, а это уже катастрофа! Ядовитая, враждебная иудейская кровь проникает в самую плоть французского народа и ослабляет, отравляет, разлагает его. Так что в данном случае я вполне одобряю кагуляров, разделяю их праведный гнев, хоть и выступаю против их кровавой уголовщины.
Евреям не мешало бы, наконец, осознать истинные причины того, что их убивают с такой яростью и даже наслаждением. Причина в действиях самих евреев! Так что пускай бы племя Авраамово поразмыслило на сей счет и сделало соответствующие выводы. Этому очень способствовало бы резонансное убийство еврейки, однако оно резонансным не стало.
Причина молчания прессы по поводу смерти Розы Гольдшмидт, как я уже говорил, заключается, во-первых, в тупости фликов, не догадавшихся сразу приписать убийство кагулярам и не захотевших поднимать шум, а во-вторых, я не исключаю здесь еврейский заговор. Да-да! Ведь не могло же так случиться, чтобы убийство с использованием штыка, произошедшее всего через два дня после казни Летиции Туро, не заинтересовало бы газетчиков. Я думаю, в сокрытии смерти Розы Гольдшмидт евреи были очень даже заинтересованы. Думаю, они подкупили и фликов, и полицию, чтобы те молчали, а все отпрыски семени Авраамова, осевшие среди нас, ничего не боялись, разлагали французов дальше и даже не думали бы покидать французских пределов.
Как ни крути, кагуляры в то время были довольно слабы и малочисленны, поэтому, угрожая всем евреям, они не могли убить всех. Акция кагуляров в отношении евреев являлась именно акцией устрашения – в этом состояла её главная цель, а вовсе не в уничтожении одной еврейки как таковой. И вот именно эта, самая главная часть акции, не удалась. Евреи не испугались просто потому, что подавляющее большинство из них не узнали об акции.
Вот вам доказательство, пусть и не совсем убедительное, огромного влияния евреев. История с Розой Гольдшмидт произошла во французском, а не в еврейском государстве, но правят бал здесь евреи, которые могут решать, что французские газеты должны печатать, а чего не должны. Неслучайно евреи так любят забывать, что они находятся не у себя дома, а в гостях. Неслучайно евреи ведут себя, как хозяева, а не как гости, скромно и прилично.
Им всегда хочется покривляться, показать себя, привлечь к себе внимание. Они обожают выпячивать свои будто бы несравненные дарования и таланты, сверкать своими горящими сладострастными глазами. Возьмите хоть кино! Сколько же там еврейских рож! Однако еврейское племя очень хитро и выставляет себя напоказ лишь в том случае, если это выгодно. Если же евреи становятся предметом внимания разгневанных французов, то есть рискуют оказаться битыми и пребольно, поведение племени Аврамова меняется – не высовываются, помалкивают и других помалкивать заставляют, звеня мошной. Вот как в случае с Розой Гольдшмидт. Но как только опасность минет, в ту же минуту евреи опять делаются наглыми и заносчивыми. И продолжают обирать нас, беспардонно лишая того, что исконно должно принадлежать нам. Ведь ни для кого не секрет, что евреи с каждым годом становятся всё богаче, а французы в массе своей – всё беднее. Не поймите меня неправильно – кагулярских изуверств я никогда не одобрял, но даже сейчас я страстно мечтаю о том сказочном дне, когда нежно любимая мною Франция избавится наконец-то от еврейского ига.
Эх, я опять отвлёкся от темы! Впрочем, рассказывать мне уже почти нечего. История весенних подвигов Филиоля скрывается от меня, как корабль, уходящий в туманную даль – чем дальше он уходит, тем менее различимыми становятся его очертания. Вот почему я не стану грешить против истины и однозначно утверждать, что следующее убийство, которое произошло вскоре после этих двух, является делом рук Филиоля или как-то связано с кагулярами. Скажу лишь, что оно, возможно, связано.
В поезде Париж – Ницца была заколота штыком с самодельной рукояткой некая мадам Гарола. Говорят, что опять имело место точнейшее попадание в сонную артерию, но я знаю и другую версию – мадам Гарола была задушена, а это уже, согласитесь, совсем не похоже на почерк Филиоля. Причины убийства мне вообще не известны. Получить разъяснения у кого-либо из кагуляров не удалось, а то, что пишут в газетах, не позволяет сделать сколько-нибудь обоснованных предположений, ведь я даже не уверен в том, что убийство совершилось именно при помощи штыка. О самой мадам Гароле мне тоже ничего не известно. Может, она сочувствовала социалистам, коммунистам или даже евреям?
Признаюсь, я всегда удивлялся, если узнавал, что среди моих соотечественников кто-то сочувствует евреям. Настоящий представитель французского народа, будь то мужчина или женщина, находясь в здравом уме, евреям сочувствовать не может. Это абсурд чистейший! Как сочувствовать лютому врагу и бешеному недоброжелателю? Как сочувствовать пиявке, которая присосалась к тебе и пьет твою кровь?! Как радоваться червю, который выедает твои внутренности? Мыслимо ли это?
Как я уже упоминал, единственное более-менее приемлемое объяснение, которое удаётся найти, – похоть. Когда мы чувствуем зов плоти, то любой из нас может стать безумцем. И всё же в гораздо более опасном положении находятся мужчины. Ох, как наш брат француз падок на евреек – еврейская горячая плоть влечет его неудержимо.
Что же касается мадам Гаролы, то, судя по её фамилии, француженкой по крови она не была. Больше похоже на итальянку, а ведь шлюшка Летиция Туро, заколотая штыком, тоже итальянка. Конечно, нет ничего постыдного в том, чтобы родиться итальянцем. К тому же кагуляры всегда стояли горой за итальянский фашизм, но я бы нисколько не удивился, если б Гарола вдруг связалась с евреем и поплатилась за это.
В любом случае её смерть подлила масла в огонь, показав всем, что убийства могут совершаться не только в Париже. Провинция была взбудоражена и напугана, что, несомненно, радовало кагуляров, особенно если они не имели отношения к убийству. Всякий обрадуется, увидев, что его дело делается само собой. Филиоль, возможно, и пальцем не пошевелил, а все только и говорили о том, что этот человек вездесущ. Как же ему не радоваться!
А вот те фашисты, которые не принадлежали к ордену кагуляров, нисколько не радовались. Не радовался и я. Мы ясно видели, что теперь любое нераскрытое убийство будет отнесено на счёт фашистов, всё больше пятная репутацию нашего движения. Разве это повод для радости?
Следующая ликвидация произошла уже летом 1937-го. Она стала самой жестокой из кагулярских казней. Казалось, что убивали не люди, а дикие звери, которые после убийства ещё долго терзали своих жертв. 9 июня в лесу в окрестностях норманнского городка Баньоль-де-Лорн кагуляры расправились с двумя братьями – Карло и Нелло Росселли. Этих евреев и ярых антифашистов, в 1929 году приехавших к нам из Италии, буквально искромсали ножами или другими острыми предметами. Возможно, там применялись и бритвы, но даже если нет, убийство всё равно получилось жутким.
По рассказам Филиоля, который в этот раз снова разоткровенничался со мной, братья в момент смерти находились в своём автомобиле, большом чёрном «рено», и этот чёрный автомобиль сделался для них чем-то вроде катафалка, который отвёз тела на другое место в лесу, более людное, где их обнаружили бы быстрее.
Весь салон был залит кровью! Признаться, меня начинает подташнивать при одной мысли об этом, хотя речь идёт об убийстве ненавистных мне представителей еврейского племени. То ли дело, смерть Розы Гольдшмидт. Чисто, быстро, раз – и всё! Там и крови-то вытекло сравнительно немного – вся она осталась в теле, а здесь устроили настоящую бойню.
Трупы братьев были найдены 11 июня. Сами понимаете, что два дня пребывания на жаре вовсе не добавили телам привлекательности и аромата. В общем, настоящий кошмар, который, я уверен, до сих пор снится ночами и местной полиции, и местным обывателям.
Как я уже упоминал ранее, расправа с братьями Росселли осуществилась как исполнение заказа, поступившего из Италии от самого Муссолини. Дуче обратился к кагулярам при посредничестве итальянской разведки или же через своего министра иностранных дел, а в награду пообещал прислать убийцам сто пистолетов-пулемётов «Беретта», что и было сделано.
Однако кагуляров и самих чрезвычайно возмущала деятельность братьев Росселли. Эти два еврея много чего натворили, так что кагуляры наверняка разделались бы с ними, даже если бы не поступало никаких просьб со стороны.
Ещё в Италии (в 1925 году) Карло Росселли вместе со своим братом и двумя другими негодяями выпускал паршивую антифашистскую газетёнку «Нон молларе!» («Non Mollare!»), разумеется, нелегально. В следующем году Карло вместе с ещё одним негодяем выпускал такой же паршивый журнал «Куарто стато» («Quarto Stato»). В 1929 году оба брата бежали в Париж, где основали антифашистское движение «Справедливость и свобода» («Giustizia e Libertà»). Одно только название ясно показывает, что движение создавалось с целью оболванивать людей, ведь всем прогрессивно мыслящим интеллигентам уже давно ясно – истинное торжество справедливости и свободы возможно только при фашизме, а называть антифашистское движение «Справедливость и свобода» равносильно шутовству. Однако деятельность братьев Росселли на этом не закончилась. Они даже в Испании успели повоевать против фашизма, летом 1936 года приняв участие в испанской гражданской войне! Вот вам пример настоящих евреев-вредителей, крайне опасных из-за своей невероятной активности!
Братья Росселли, конечно, заслуживали того, чтобы их раздавить. Единственное, чего я не одобряю, это звериной жестокости, проявленной при их убийстве, но Филиоль, к несчастью, никогда не изменял своему стилю, а в этот раз даже превзошел себя, показав, что сам является не просто мстителем, а ещё и садистом.
Обычно Филиоль убивал людей быстро, а вот братья Росселли умирали долго и мучительно. Повторяю – их тела были буквально изрезаны вдоль и поперек. Кинжалы и прочее холодное оружие в данном случае использовались как кухонные ножи, которыми режут мясо. Виртуозный, непревзойденный маг штыка превратился вдруг в самого настоящего мясника.
И, конечно, Филиоль действовал не один. При нём находилась целая группа молодёжи, и если раньше кто-то из них мог оставаться лишь свидетелем очередной казни, то теперь от участия не уклонился никто. Всем пришлось хотя бы по разу резануть тела двух евреев, испачкать руки в крови. В то утро 9 июня 1937 года это были уже не фашисты, а именно садисты, не люди, а звери, и устроили они не казнь, а кровавую вакханалию.
Высшее руководство Секретного комитета полностью одобрило действия Филиоля и подручных, что очень прискорбно. Шуллер в качестве поощрения даже наградил Филиоля именными наручными часами, густо усыпанными бриллиантовой крошкой, что, на мой взгляд, уж совсем неприлично, поскольку выглядит как прямое поощрение садизма. Однако Шуллер есть Шуллер. От него и следовало не ожидать ничего другого, но я поразился, узнав, что форма совершения казни не вызвала сомнения или нарекания вообще ни у кого – даже у герцога Поццо ди Борго и у престарелого маршала Франше д’Эспере. Они знали, что в тот страшный июньский день в Нормандии совершено садистское убийство, но ничего не подобающего в таком убийстве не усмотрели и даже остались чрезвычайно довольными.
Я не устану повторять, что казнь братьев Росселли как таковая – это правильный шаг, но вот исполнение очень сильно испортило репутацию кагуляров, а главное – французского фашизма. Франция содрогнулась от ужаса, и в том числе были потрясены все честные фашисты нашей республики, хотя они сильнейшим образом ненавидели евреев. Кто-то из моих друзей даже сказал тогда, что отныне отказывается признавать кагуляров фашистами. Признаюсь, я мыслил тогда схожим образом, и мне больно было узнать о том, как маршал д’Эспере торжественно заявил: «Справедливость восстановлена. Казнь свершилась».
«Поразительно, как этот старый идиот может радоваться! – сказал я себе тогда. – То, что произошло 9 июня 1937 года, отнюдь не справедливо! Это несправедливо для всех честных фашистов, которые в глазах общественности теперь будут невольно ассоциироваться с кагулярами. Маршал, как видно, совсем помутился рассудком, если не понимает, что фашизму как учению нанесён серьёзный удар!»
Ну, ладно д’Эспере впал в старческое слабоумие, но Делонкль – совсем не старый человек. Как он мог не видеть разницу между казнью и пыткой?! Людей ведь освежевали, как свиные туши!
По данному пункту я предвижу возражения от многих своих друзей, так что вынужден оговориться – конечно, евреи это люди совсем не в том смысле, как, например, чистокровные французы, но всё же это и не животные. А даже если считать евреев животными, то всё равно они заслуживают лёгкой и быстрой смерти.
Когда французский крестьянин берёт ружьё, чтобы пристрелить взбесившуюся собаку, то мы, горожане, считаем это отголоском варварства. (Точно также я считаю отголоском варварства предстоящий мне расстрел, хотя ни коим образом не сравниваю себя с взбесившимся псом.) Короче говоря, взбесившуюся шавку лучше усыпить, то есть обойтись без крови, и если так же мы поступили бы со всеми евреями, то я был бы совершенно счастлив.
Какой-то русский сказал: «Когда враг не сдается, его уничтожают». Да, я согласен, но уничтожить можно по-разному. Нелло и Карло Росселли – два неукротимых врага фашизма, два наших непримиримых противника – были подобны взбесившимся псам, но метод уничтожения, выбранный для них, оставляет желать лучшего. Слишком грязно всё получилось, слишком.
Весь 1937 год орден кагуляров вёл себя очень активно и, как бы странно это ни показалось, быстро рос. Учитывая мои прошлые высказывания об отвратительности кагулярских казней, сложно себе представить, что кто-то кроме небольшого числа законченных садистов и маньяков захочет вступить в ряды кагуляров, однако желающих оказалось довольно много.
Когда кагуляров разогнали и началось следствие, полиция установила, что в Париже количество бойцов-кагуляров доходило до трёх тысяч человек. Это значительное число, поскольку требования к кандидатам на вступление в орден предъявлялись высокие. Правда, Делонкль утверждал, что Секретный комитет революционного национального действия мог выставить сто двадцать тысяч бойцов, а в одном только Париже – двенадцать тысяч, но лично мне эти утверждения кажутся блефом. Кагуляры создали вокруг себя много мифов, и утверждение Делонкля – один из них.
Ещё одной байкой, в которую и я когда-то верил, было то, что Секретный комитет получил от представителей французской деловой элиты денежные пожертвования в размере ста миллионов франков. Позднее стали говорить, что часть этой колоссальной суммы пошла на закупку гранат, пистолетов, автоматов, пулеметов, а также взрывчатки, и что всё это припрятано в тайниках, расположенных в туннелях под Люксембургским дворцом. И в другой главе я расскажу, откуда взялись эти сплетни и почему они появились.
Также ходили слухи, что в распоряжении Секретного комитета находилась не одна подпольная лаборатория для производства бактериологического оружия (бульона К), а что касается арсенала кагуляров, то в нём помимо перечисленного Бразильяком якобы имелись пистолеты с глушителями и оружие ослепления.
В общем, чего только не было у кагуляров!
Единственная история, заслуживающая доверия, касается начальника парижского гарнизона, генерала Гуро. Генерал вроде бы тоже был кагуляром, что давало ордену серьёзный козырь при подготовке вооружённого восстания. Опять же не будем забывать о других крупных военных фигурах, тоже считавшихся членами Секретного комитета – о генерале Вейгане и маршале Петене.
Эти люди пользовались огромным авторитетом, но вовсе не их авторитет позволил расширить ряды кагуляров. В этом отношении всех затмил Филиоль – темпераментный исполнитель приказов высшего руководства. Именно его личность привлекала молодых и рьяных – всех тех, кого пролитая кровь не пугала и не вызывала чувства брезгливости.
Феномен Филиоля объясняется довольно просто. Этот кагуляр оказался одним из немногих, кто оправдывал название Секретного комитета революционного национального ДЕЙСТВИЯ. Филиоль действовал, а остальные тысячи кагуляров оказались вынуждены ждать, сложа руки, а оружием пользоваться только в учебном бою.
До сих пор я совсем не говорил о том, что конечной целью кагуляров были не разовые казни, а захват власти во Франции – реванш за неудачную попытку, которую предпринимали фашисты 6 февраля 1934 года. Именно для этого реванша кагуляры активно набирали людей и запасались оружием. Для акций, которые проводил Филиоль, такого количества бойцов не требовалось. Его казни являлись чем-то вроде рекламы, но вот беда – те, кто оказывался привлечён этой рекламой, с трудом могли уяснить себе, что должны не действовать, а затаиться и ждать приказа. Максимум, на что следовало рассчитывать большинству кагуляров, это попадание в учебный лагерь, где можно размяться и хотя бы частично выплеснуть бурлящие эмоции.
Однако решающий час, к которому все готовились, так и не наступил. Приказа, которого все ждали, не последовало. Вооруженная трёхтысячная парижская армия так и не была введена в бой, потому что орден кагуляров оказался разгромлен раньше.
Единственным утешением для всех этих молодчиков стало участие в движении, которое организовал Дарнан после прихода немцев в 1940 году, но сейчас мне следует рассказывать о другом.
Наиболее крупной акцией, устроенной кагулярами, без сомнения, следует считать ту, которая состоялась в начале осени, ведь в этой акции использовались не штыки, не ножи, не бритвы и даже не огнестрельное оружие, а взрывчатка, причём израсходовано её было огромное количество.
11 сентября 1937 года недалеко от площади Этуаль – на улицах Буасьер и Пресбург – раздались страшные взрывы, в буквальном смысле слова потрясшие весь центр Парижа. Бомбами, заложенными накануне ночью, оказались разрушены фасады зданий Всеобщей конфедерации французских предпринимателей (Confédération générale du patronat français) и Союза предпринимателей металлургической промышленности (Union des industries et métiers de la métallurgie). Началась страшная паника. Многие решили, что это не террористический акт, а самая настоящая война.
Провокация со взрывами была задумана по модели недавнего поджога рейхстага в Берлине. Немецкие фашисты, устроившие эту акцию, обвинили во всём левых и в итоге использовали пожар как предлог, чтобы ввести в Германии чрезвычайное положение, таким образом, сосредоточив всю власть в своих руках.
Секретный комитет революционного национального действия собирался устроить всё по похожему сценарию – свалить вину за происшедшее на левых, однако во Франции этот номер не прошёл. Версии об участии левых у нас мало кто поверил. И в самом деле – зачем левым, которые и так всё контролируют, что-то взрывать? В Германии фашисты вели ожесточённую борьбу с другими партиями за парламентские кресла, а во Франции дело обстояло иначе. Фашисты скрывались в подполье, а левые полностью победили, имея большинство в парламенте и, как следствие, поставив человека из левой партии во главе французского кабинета министров.
В общем, у левых не было ни малейшего повода что-то взрывать, поэтому все быстро поняли, откуда на самом деле дует ветер, и опять зашептали: «Кагуляры, кагуляры». Для нашего фашистского движения взрывы 11 сентября не принесли никакой пользы, а только один вред!
Кстати, вы знаете, кто погиб в результате взрывов? Это чрезвычайно интересно, ведь погибло всего два человека, причём ни один из них не был ни евреем, ни левым. А знаете, кто же они?
Это же чистая комедия, потому что в результате акции, устроенной кагулярами, погибло… вы не поверите… погибло два кагуляра. Случайно, конечно, но факт остаётся фактом. В результате акции кагуляров, которая задумывалась как самая масштабная, погибло всего два человека, да и те – кагуляры. Подозреваю, что это оказались те самые бедолаги, которые приводили в действие одну и другую бомбу. Обычные бритвы и ножи на поверку оказались куда более эффективными, а здесь кагуляры ничего не добились, а только взорвали сами себя. Зря только потратили взрывчатку.
Просто смех! Хотя, если уж быть до конца честным, то смешно мне сейчас, а тогда я испытал чувство жгучего стыда за всё наше фашистское движение, потому что люди, которые называли себя фашистами, действовали, как полные идиоты. Получалось, что в этот идиотизм вовлечён и я, потому что во всеуслышание объявил себя фашистом ещё три года назад, а в 1937 году уже являлся редактором профашистского издания «Я везде» («Je Suis Partout»). Я вдруг представил, как меня у входа в здание редакции ловит кто-то из моих политических оппонентов и кричит: «Поздравляю вас, господин Бразильяк! Вы в компании идиотов!» Мне в лицо кричат оскорбление, а у меня нет ни одного слова в защиту, потому что всё это правда – я в компании идиотов. 11 сентября – день кагулярского позора. Таким ему и суждено войти в историю Франции. Конечно, было бы лучше, если б французы о нём начисто забыли, но они, увы, любят позубоскалить и поехидничать над всякого рода промашками, поэтому обязательно станут вспоминать.
Прогноз Робера Бразильяка не оправдался. 11 сентября 1937 года оказалось забыто французами начисто, поскольку о кагулярах они говорить совсем не любят.
Приходится признать, что Секретный комитет революционного национального действия, начиная от Делонкля и заканчивая Петеном, очень крупно ошибся, но лично я склонен думать, что сама идея устроить взрывы изначально принадлежала химику Шуллеру, который был серым кардиналом кагуляров. Мне кажется, именно он, постоянно работая над рекламой своих косметических средств и внушая покупателям определённые идеи, возомнил, что является властителем умов также в политике, то есть может повлиять на общественное мнение и свалить всю ответственность за взрывы на социалистов. Шуллер посчитал, что французы – болваны, которые поверят в любую сказку, и просчитался! Секретный комитет не смог извлечь из взрывов вообще никакой выгоды.
Вы думаете, что эта акция могла хотя бы послужить к устрашению французов? Вы думаете, что кагуляров после 11 сентября стали больше бояться? Нет! Вовсе нет! Получилось как раз наоборот, поскольку после этой истории кагуляры получили от французского правительства, то есть от ненавистных левых, что-то вроде предупреждения – начались аресты среди кагуляров.
Правда, схватили всего четверых и весьма мелких. Сколько-нибудь значительных персон трогать не стали, ведь это было лишь предупреждение, но весьма серьёзное, а в дополнение к этому газеты начали трезвонить, что в антикварных лавках, ремонтных мастерских, гаражах, семейных пансионах и других местах обнаружены тайники оружия – сотни пулеметов и автоматов, тысячи гранат, взрывчатка, двести радиопередатчиков. Конечно, газеты врали, ведь у кагуляров никогда не было столько оружия, а вместо передатчиков использовались для связи телефоны, но газетные сообщения, как мне кажется, играли на руку левым. Не удивлюсь, если само правительство и распускало слухи о таких невероятных находках, ведь обнаружение тайников показывало, что французская полиция может разделаться с кагулярами в кратчайшие сроки.
Однако репутацию кагуляров удалось лишь пошатнуть, но не уничтожить. В ответ сами же кагуляры начали распускать слухи, что главные склады расположены в туннелях под Люксембургским дворцом. Попробуйте найти, тупые флики! Разумеется, склады так никогда и не были найдены, а сама байка о складах до сих пор будоражит воображение некоторых парижан, верящих, что оружие кагуляров рано или поздно дождётся своего часа.
Аресты, произведённые после 11 сентября 1937 года, нисколько не образумили руководителей Секретного комитета. Предупреждение со стороны левых было воспринято как вызов. Вместо того чтобы на время затаиться, верхи кагуляров решили, что нужно действовать совсем уж всерьез, пока орден не начали теснить ещё больше.
Как я уже говорил, главной целью кагуляров являлось вооружённое восстание по примеру 6 февраля 1934 года, причём в Секретном комитете были уверены, что на этот раз доведут дело до конца, поэтому Делонкль, генерал авиации Дюзеньер (в прошлом знаменитый летчик-истребитель), генерал Вейган и ещё некоторые другие кагуляры высшего ранга (даже маршалы д’Эспере и Петен) стали разрабатывать план.
Кстати, члены Секретного комитета заседали уже не в офисе фирмы «Лореаль», а в подземных туннелях под Люксембургским дворцом, где по слухам, распускаемым самими же кагулярами, находились тайные склады с оружием, однако вряд ли почтенные генералы и маршалы лазали по тёмным тоннелям, распугивая дворцовых крыс. Такое поведение больше присуще Филиолю и его подмастерьям.
Чем больше я об этом думаю, тем больше утверждаюсь в мысли, что почтенные вояки, хоть и являлись членами Секретного комитета, никогда сами не присутствовали на заседаниях, а руководили издалека – из своих уютных кабинетов. На заседаниях же присутствовали только представители, а военные всё-таки были достаточно умны, чтобы не участвовать в кагулярском маскараде, не напяливать на себя плащ с капюшоном или маску и колпак.
Эжен Шуллер, конечно, на маскарад заглядывал. Натура авантюриста требовала! Заглядывал, наверное, и герцог Поццо ди Борго, но оба позволяли себе подобное не каждый раз. Ничем другим я не могу объяснить того факта, что Шуллер, герцог, а также упомянутые мной многочисленные военные вышли сухими из воды. Их причастность к деятельности Секретного комитета так никогда и не была по-настоящему доказана.
Короче говоря, план нового вооружённого выступления кагуляров разрабатывался не в тёмных подземельях, а в светлых уютных кабинетах. Подробности плана, разумеется, держались в строжайшей тайне, поэтому я знаю о нём совсем немного, но то, что знаю, расскажу.
По предварительному плану всё должно было произойти в ночь с 15 на 16 ноября 1937 года. На эти даты был назначен штурм Елисейского и Матиньонского дворцов, захват министерств, аресты и ликвидации по спискам. Разумеется, трёх тысяч бойцов, которыми кагуляры располагали в столице, для этой операции было явно недостаточно, так что в Париж начали понемногу перебрасывать отряды кагуляров, проходивших обучение в специальных лагерях под Ниццей. За переброску отвечал небезызвестный Жозеф Дарнан.
Эме-Жозеф Дарнан, журналист из «Аксьон Франсез», а впоследствии кагуляр, при немцах занимал важнейшие посты, поскольку сумел снова собрать под фашистское знамя тех молодчиков, которых когда-то тренировал под Ниццей. Помимо того что уже упоминалось в записках Бразильяка ранее, следует отметить, что Дарнан при немцах получил звание штурмбаннфюрера и был государственным секретарем по безопасности правительства в Виши, но в первую очередь считал себя не просто фашистом, а именно кагуляром. Перед расстрелом в октябре 1945-го он произнес такие слова: «Я клялся в верности нашей организации, целовал трехцветное знамя. Секреты Кагула я унесу с собой в могилу».
Подготовка всех арестов и ликвидаций была поручена персонально Филиолю, поскольку целый ряд лиц, включенных в списки, было решено в тюрьму не сажать, а прикончить на месте. В частности, такой расправе подлежал Леон Блюм, на которого кагуляры уже однажды покушались.
В ночь с 15 на 16 ноября основные силы кагуляров, стянутые в столицу для предстоящей операции, должны были собраться в Венсенском лесу в полной боевой готовности, однако в установленное время на место сбора не явились десятки бойцов, причём никто не мог назвать точную причину их отсутствия.
Дарнан, проверявший готовность личного состава, пришёл в ярость и обещал после разобраться с «трусами и предателями». Тем не менее о ситуации следовало доложить, и он, оставив вооружённые отряды ждать дальнейших приказов, на мотоциклетке рванул в сторону Люксембургского дворца, ведь в туннелях под дворцом в те дни располагалось что-то вроде Генерального штаба армии кагуляров.
Прибыв на место, Дарнан обнаружил там Шуллера, Делонкля и многих других видных участников Секретного комитета, которые тщетно пытались призвать к порядку Филиоля. Главный кагулярский убийца потерял всякое самообладание – он кричал, размахивал руками, то и дело повторял, обращаясь к Делонклю:
– Хочешь, чтоб тебе глотку перерезали?! Выступаем сейчас или никогда!
Из этой речи, довольно бессвязной, Дарнан всё же понял, что нынешней ночью операция не состоится. Оказалось, что маршалы и генералы, разрабатывавшие её, не планировали проводить государственный переворот с 15 на 16 ноября, а устроили генеральную репетицию, причём результатами этой репетиции остались недовольны.
Что касается Дарнана, то ему высказали претензии ещё до того, как он не успел доложить, что не досчитался нескольких десятков человек. Выяснилось, что Шуллер с Делонклем уже обо всём знали.
Очевидно, давнишнее предательство Франсуа де ля Рока, сорвавшего фашистское выступление 6 февраля 1934 года, кое-чему научило нынешних кагуляров, ведь многие в руководстве Секретного комитета ранее являлись членами «Аксьон Франсез» – в частности, маршал Франше д‘Эспере и герцог Поццо ди Борго. Они прекрасно помнили, что предатели могут появиться повсюду, и построили свою новую организацию совсем по другому принципу. У кагуляров в отличие от «Аксьон Франсез» везде и всюду был двойной контроль. Возле каждой более-менее значительной фигуры ордена находился неприметный человек, который докладывал о деятельности своего подопечного, куда надо. Получалось, что такой неприметный человек присматривал и за Дарнаном.
Тот факт, что некоторые бойцы не явились в Венсенский лес, очень встревожил кагулярское руководство. Отсутствующие могли оказаться доносчиками левых. Об этом Делонкль говорил даже Филиолю:
– Ты требуешь выступать немедленно… А что, если на нас донесли? Что если в Елисейском и Матиньонском дворцах нас уже ждут? Мы не можем позволить себе ещё одного провала.
К тому же выяснилось, что не все точно знают свою роль в предстоящей операции – некоторые, и даже Филиоль, отвечая Шуллеру и Делонклю, путали хронологию и последовательность действий, что могло привести к сумятице и неразберихе. А если отряды кагуляров, встретившиеся не в том месте и не в то время, начали бы по ошибке стрелять друг в друга?
В общем, приказ о начале операции так и не был отдан в ту ночь. Шуллер, несмотря на уговоры со стороны Филиоля и Дарнана, твёрдо стоял на своём. Действовать в обход остальных руководителей Секретного комитета он не хотел, как и Делонкль.
Впоследствии сам Дарнан рассказал мне об этом. Рассказал и о том, что Филиоль рыдал в неподдельном горе, а ведь тогда, в ночь с 15 на 16 ноября ещё никто не знал о скором конце ордена кагуляров – не знал, что тщательно подготовленная операция, если и могла состояться, то именно в ту ночь и никак не позже. Прав был Филиоль, когда кричал: «Выступаем сейчас или никогда!» – однако он не сознавал, насколько прав.
Отряды кагуляров, находившиеся в полной боевой готовности в Венсенском лесу, разошлись по домам, чтобы никогда уже снова не собраться – по крайней мере в том месте и в том составе, который предполагался для проведения операции, задуманной Секретным комитетом.
Увы, скрыть от полиции возросшую активность кагуляров не удалось. Несмотря на распоряжение руководителей Секретного комитета о том, что бойцы из Ниццы, прибывая в Париж, должны стараться не привлекать к себе внимание, многие из «рыцарей» Дарнана, вышколенные на манер итальянских «Гладио», разгуливали по Парижу в чёрных кожанках, перепоясанных голубыми ремнями. Даже тупые флики поняли, что дело не чисто, а кагулярские манёвры, проведённые в ночь с 15 на 16 ноября, окончательно прояснили для левых всю опасность создавшегося положения – стало очевидно, что кагуляры готовы к выступлению.
Наше республиканское правительство, которое вечно запаздывает с действиями, в этот раз сработало на удивление быстро, просто молниеносно. Оно не стало дожидаться момента, когда Секретный комитет всё же отдаст приказ выступать.
Министр внутренних дел в правительстве «Народного фронта», социалист Макс Дормуа (проклятый бородач!) начал последовательный разгром ордена кагуляров. Всю ночь с 17-го на 18-е в кабинете Макса Дормуа кипела работа. Ранним утром 18 ноября были подписаны первые приказы об арестах, а утром 19 ноября уже начались первые аресты.
К счастью, у Секретного комитета революционного национального действия были свои агенты даже в Министерстве внутренних дел, поэтому многие кагуляры успели своевременно скрыться.
Во всяком случае, команда сподручных Филиоля разлетелась в разные стороны – в основном, в Италию и Испанию, где им было безопасно и спокойно. Как видно, всю эту группку берегли на будущее. Миттеран сбежал одним из первых – просто растворился. Позднее исчез и бравый Дарнан, а вот Филиоль оставался в Париже до последнего. Лишь 4 декабря (аресты шли вовсю уже 2 недели) он уехал в Сан-Ремо вместе с начальником разведки кагуляров Анри Мартеном, ускользнув буквально из-под носа у фликов, которые как раз направлялись на квартиру Мартена. Перед побегом эти двое высокопоставленных кагуляров сожгли архив разведки Секретного комитета, и в результате никто так никогда и не узнал, от кого комитет получал сведения о действиях своих противников. Возможно, Филиоль и Мартен так долго оставались в Париже, потому что надеялись предать огню зашифрованную картотеку всех членов Секретного комитета, но добраться до неё, увы, не удалось. Она попала в руки полиции, была расшифрована и в итоге способствовала аресту очень многих лиц. Газеты сообщали о 120 арестованных, но я просо уверен, что было намного больше.
Схватили даже и некоторых руководителей Секретного комитета. Например, генерала Дюзеньера, арестованного 24 ноября. А ещё – самого Поццо ди Борго, не посмотрев на его герцогство, однако довольно-таки скоро выпустили и извинились. Думаю, причина в том, что герцог был чистый идеолог, то есть просто болтун, не способный на настоящие дела, и все это знали.
Очевидно, таким же безобидным посчитали и маршала д’Эспере, или не захотели брать на себя ответственность за здоровье ветхого старика. К тому же он был настоящий французский маршал, герой Марны и еще член Французской академии, а причастность д’Эспере ещё требовалось доказать, чего так никогда и не удалось. Такую личность было бы совсем неудобно подвергнуть аресту даже на время, это выглядело бы как позор для всей Франции.
Не тронули и маршала Петена. Не тронули генерала Гуро, занимавшего должность начальника парижского гарнизона. Избежал преследования и генерал Максим Вейган (в недавнем прошлом – начальник Генерального штаба и вице-президент Высшего военного совета Франции).
В общем, выявился целый круг кагуляров, ни в коей мере не подлежащих аресту, потому что улик против них имелось слишком мало, а ведь нетрудно было догадаться, что именно эти высокопоставленные лица вошли бы в новое фашистское правительство, если бы захват власти удался. Эти люди хорошо позаботились о себе – вышли чистенькими из всей этой грязной кагулярской истории. Разумеется! Ведь военные, дослужившиеся до командных постов, просто обязаны уметь просчитывать всё на несколько шагов вперёд, в том числе своё будущее. Лишь одно меня удивляет и ужасно огорчает – с такими руководителями орден кагуляров всё-таки умудрился проиграть сражение. Я до сих пор испытываю невыразимую душевную боль при мысли об этом. Я не в состоянии постигнуть – как же можно было проиграть?! Как же можно было проиграть с таким бравым начальством, столь опытным в военном отношении?!
Не тронули также и Шуллера – как видно, он просто откупился, ведь не мог же Шуллер отрицать свою причастность к кагулярам, если заседания Секретного комитета одно время проводились прямо в офисе фирмы «Лореаль». Его просто обязаны были арестовать, однако в 1938 году, когда начались суды над кагулярами, имя его, великого парфюмера, даже не упоминалось.
Здесь не могу не сказать ещё об одной любопытной фигуре, которая тоже избежала ареста. В Секретном комитете состоял некий Лустано-Лако, который всецело ведал взаимоотношениями кагуляров с представителями армии, так вот этот господин… хе-хе… приятель и однокашник нынешнего диктатора генерала де Голля. Интересно, не правда ли? По-моему, очень! Выходит, что ваш хваленый де Голль был для Секретного комитета не таким уж и чужим человеком. Жаль, что приходится упоминать об этом вскользь, ведь это заслуживает отдельной главы. Я бы так и назвал её – «Генерал де Голль и орден кагуляров». Как звучит! Скандально, конечно, но зато завлекательно, и, главное, в этой теме нет ничего надуманного! Что же касается Лустано-Лако, то у нас, надеюсь, еще будет возможность поговорить о нём, а пока вернёмся к судьбе кагулярской верхушки, ведь я ещё не обо всех поведал. Остался ещё Делонкль.
Единственным высокопоставленным кагуляром, подвергшимся аресту на долгий срок, оказался именно Делонкль. Всё-таки он был председатель Секретного комитета и к тому же фашист, завоевавший себе определённую репутацию в ходе столкновений с полицией 6 февраля 1934 года. Тут-то Делонклю всё и припомнили!
Разумеется, Делонкль пытался спрятаться подобно Филиолю и многим другим своим товарищам, однако отставной инспектор Бонни сумел заманить Делонкля в ловушку. Да, следует признать, что Бонни был одним из немногих умных фликов среди огромного количества непроходимых тупиц, ведь именно он в своё время гонялся за Стависким – этим еврейским негодяем. Добыв важные улики в связи с аферами Ставиского, Бонни первым допрашивал и его вдову, красотку Арлетт. Так вот именно благодаря отставному Бонни, а не полицейским кретинам, находящимся на службе, Делонкль 26 ноября 1937 года был наконец арестован и незамедлительно допрошен персонально самим министром внутренних дел, Максом Дормуа.
Впрочем, никаких кагулярских бумаг в квартире у Делонкля не нашли, поэтому обвинения против него звучали довольно невнятно. Да, он руководил Секретным комитетом, но ведь совершал убийства отнюдь не Делонкль, а своевременно сбежавший Филиоль.
Именно поэтому самой главной удачей фликов следует считать вовсе не арест Делонкля, а нечто другое, о чём я уже вскользь упоминал. Величайшая удача министра Макса Дормуа и огромное несчастье для кагуляров – это обыск, произведённый у Аристида Кара, архивариуса кагуляров.
В квартире Кара при обыске нашли множество любопытнейших документов и полные списки членов ордена. Фактически это была целая картотека (зашифрованная, конечно, но для специалистов из Министерства внутренних дел разгадка шифра не составила большого труда). Если бы не обыск у господина архивариуса, то разгром кагуляров был бы не столь полным и масштабным.
Что ж эти горе-заговорщики картотеку не уничтожили или хотя бы не спрятали?! Они должны были это сделать в первую очередь, а потом уже только разбегаться. Но они предпочли сразу же дать деру. Даже Филиоль и Мартен, которые всё же позаботились об уничтожении бумаг кагулярской разведки, так и не довели дело до конца – не уничтожили главный архив.
Сам же Аристид Кар почему-то уничтожать не стал. Может, не решился это сделать без приказа? Секретный комитет ведь являлся организацией не только тайной, но и военной, так что без приказа высшего руководства Кар не имел права что-то делать. А может, архивариус просто струсил и сохранил картотеку для того, чтобы предложить её фликам, такой ценой купив для себя неприкосновенность? Аристид Кар ведь имел непосредственное отношение к расправе над братьями Росселли и догадывался, что его за это по головке не погладят. Как ни горько мне это сознавать, я всё же склоняюсь ко второй версии – версии о предательстве, совершённом из-за трусости. К несчастью, это так часто происходит в фашистских рядах – предательство. Вот и в этот раз случилось!
К Аристиду Кару явились с обыском 21 ноября 1937 года, а ведь аресты и обыски начались еще 19-го! Нет, Кар не мог не успеть получить приказ. Значит, имело место сознательное невыполнение приказа ради спасения собственной шкуры. А уже 23 ноября министр внутренних дел Макс Дормуа выступил с заявлением, в котором было сказано, в частности, и следующее (я сохранил у себя газетную вырезку): «Захваченные документы неопровержимо устанавливают, что виновные поставили себе целью заменить республиканскую форму правления, которую наша страна добровольно установила у себя, диктаторским режимом». О! Такие документы действительно стоили дорого!
Итак, по указанию министра-социалиста Макса Дормуа Секретный комитет революционного национального действия оказался раздавлен, однако я не стану преувеличивать достижений Макса Дормуа. Несомненно, ему было бы выгодно считать, что он победил наимощнейшую организацию, которая могла соперничать по силе не то что с полицией, а с регулярной армией, однако на поверку оказалось, что кагуляры были не так уж могущественны. Тягаться с полицией они вполне могли, но что касается армии – увы, нет, несмотря на обилие военных в руководстве Секретного комитета.
Вот, например, что хранилось на самом крупном кагулярском складе с оружием из тех, которые удалось обнаружить за всё время, пока шла охота за кагулярами. В доме номер 10 на улице Жана Бозира в Париже изъяли следующее: 11 пистолетов-пулемётов (автоматов), 1500 ручных гранат, 14 противотанковых ружей, 5 пулемётов и 17 обрезов. Конечно, это немало, но до армейских арсеналов этому складу далеко. Всё найденное уместилось в один грузовик, который флики, невероятно гордые собой, нагружали при большом скоплении зевак. А ведь если бы слухи о необъятных кагулярских складах, активно поддерживаемые самими кагулярами, оказались хотя бы наполовину правдой, фликам понадобилась бы целая автоколонна, чтобы вывозить найденное вооружение.
А вот другая находка, которой флики также хвастались (очевидно, ничего более существенного, чтобы похвастаться, они не нашли!). На пустующей вилле в Вильмомбле под Парижем обнаружились 2 ружья, небольшое количество самодельных (бутылочных) гранат и энное количество ящиков с патронами. Я видел фотографию и до сих пор не могу отделаться от мысли, что эти ящики нарочно были поставлены так, чтобы их казалось больше. Просто смех!
А ещё очень забавна толпа фликов, которые безрезультатно искали динамит, якобы заложенный под зданием нашего парламента. В бумагах, обнаруженных у кагулярского архивариуса Аристида Кара, якобы содержались сведения, что Секретный комитет планировал устроить взрыв этого здания на манер той акции, что была осуществлена 11 сентября 1937 года. Флики излазили всю канализацию, но так ничего и не нашли, а ведь заранее были уверены в успехе и даже пригласили прессу. В итоге пресса запечатлела не успех, а неудачу французской полиции. Я смеюсь, но это грустный смех, веселье с привкусом горечи.
У меня до сих пор сердце обливается кровью, когда я вспоминаю те мерзкие, отвратительные дни, но при этом жалости к кагулярам у меня не было и нет – лишь сожаление по поводу ещё одной упущенной возможности для нашего фашизма. Я полагал, что ещё одна неудача добьёт нас окончательно. Сначала неудача 6 февраля 1934 года, а теперь такой же провальный конец 1937 года. Я полагал, что знамя фашизма уже никогда не будет гордо реять над землёй Франции, но, слава богу, я ошибся. Во тьме забрезжил свет, слабый, но всё-таки свет… Ставлю многоточие, потому что здесь необходима многозначительная пауза.
Пока шли аресты, допросы и велось следствие, проклятый Леон Блюм наконец-то покинул премьерское кресло и уступил место Камилю Шотану. Новый премьер тоже был левых взглядов, но закоренелый взяточник, что для кагуляров стало самым настоящим спасением.
Да, это оказался тот самый Шотан, в своё время прикупленный отвратительным еврейским жуликом Александром Стависким, а когда комплот Шотана со Стависким обнаружился, Шотан избавился от неудобного приятеля, приказав его пристрелить. Тем не менее репутацию Шотана это не спасло, и ему пришлось буквально бежать в отставку, но через некоторое время после начала расследования кагулярского дела он опять всплыл, опять стал премьером, но уже в правительстве «Народного фронта».
Вот тут-то и начались чудеса – несмотря на энергичные протесты министра внутренних дел Макса Дормуа, по распоряжению премьера арестованных кагуляров стали выпускать на свободу. Конечно, не скопом, а постепенно, но при этом регулярно. Кто-то из осуждённых получил срок условно, а кто-то, всё же попавший в тюрьму, вышел на свободу намного раньше положенного срока.
Я слышал, что Шуллер и ещё де Вандель, один из регентов Французского банка, очень серьезно заплатили Шотану за услугу. От таких денег не отказался бы, наверное, никто, а прожжённый взяточник тем более не мог отказаться.
Кагуляры возрадовались, и единственное, что омрачало им свободную жизнь, это необходимость сидеть совсем тихо, чтобы снова не оказаться за решёткой. Для остальных же фашистов, не принадлежащих к Секретному комитету (и в том числе для меня), поводов для печали оставалось достаточно.
Я не раз говорил, что кагуляры серьёзно опорочили наше фашистское движение, но после разгрома ордена ситуация стала ещё хуже. Кагуляров, и так испачкавшихся в крови, ещё больше опорочила полиция, ведь в связи с арестами кагуляров все разговоры о кровавых преступлениях начались заново. Даже те французы, кто раньше по счастливой случайности ничего не знал о кагулярах, теперь узнали о них, причём вся деятельность Секретного комитета предстала перед французской публикой в самом отвратительном свете. Прискорбно, конечно, но я просто обязан в свои предсмертные дни быть честным и не приукрашивать действительность.
А сейчас неминуемо придется вспомнить об одной оторванной голове. Да-да! Именно о голове, оторванной в буквальном смысле этого слова. Если кто-нибудь однажды прочтёт эти записки, то уже по первым строчкам наверняка поймёт, что за историю я здесь собираюсь изложить. История грустная, страшная, но кое-кого она в своё время привела в самый настоящий восторг.
Итак, в 1938-м и 1939 годах кагуляры в основном уже оказались на свободе. Правда, Делонкль, председатель Секретного комитета, несмотря на все усилия Шулера, по-прежнему оставался за решёткой и получил свободу только в 1940 году незадолго до прихода немцев. Все знали, что за время заключения Делонкль не изменил своих взглядов, то есть по-прежнему остаётся фашистом, однако освобождение, как ни странно, было мотивировано тем, что председатель Секретного комитета по специальности – инженер-судостроитель и является незаменимым специалистом для военно-морского ведомства. Как будто во Франции не осталось других специалистов! Чушь! Очевидно, деньги Шуллера всё же сыграли свою роль, однако они оказались потрачены совершенно напрасно. Когда немецкие войска вошли в Париж, власть левых кончилась. Делонкля непременно бы освободили без всяких взяток, но кто же знал, что так получится. Наверное, Шуллер очень досадовал, а вот Камиль Шотан потирал руки.
Да, этот Шотан хорошо овладел искусством брать взятки, которое состоит именно в том, чтобы заставить людей раскошеливаться, когда они вполне могут обойтись без этого. А ещё взяточник должен уметь вовремя смыться, чтобы его не поймали и не вытрясли из него обратно все деньги. Я думаю, только это и спасло его от мести кагуляров, которые уже в июне 1940-го перестали чего-либо опасаться. Они оказались опять востребованными. Немецкое командование надеялось, что кагуляры помогут навести во Франции фашистский порядок.
Эжен Шуллер одним из первых ринулся в объятия немцев и рассказал им о блестящих перспективах сотрудничества. Вот почему Отто Абец, бывший немецкий связник, имевший когда-то контакты с кагулярами, а теперь ставший послом Третьего рейха в Париже, пригласил к себе Делонкля как старого приятеля. Возможно, Шуллер тоже присутствовал на той встрече – я точно не помню.
Разумеется, новые парижские власти тоже желали сближения с кагулярами, коль скоро этот орден поддерживался самим фюрером. Особенно заинтересована была полиция – почти та самая полиция, которая ещё два года назад громила орден, проводя аресты и обыски.
В такой ситуации, когда Секретному комитету всё благоприятствовало, было бы странно, если бы кагуляры не попытались расквитаться со своими прежними врагами, и вот тут-то произошла история с отрыванием головы – головы министра. Главную роль в этом деле сыграл наш старый знакомец Филиоль по прозвищу Убийца, этакий кагуляр-берсерк, бешеный кагуляр (уж простите меня за аналогию, но мне, приговорённому к казни, такие аналогии позволительны).
Северная граница Прованса. Долина реки Роны. Чудесный старинный городок Монтелимар, знаменитый своей особой нугой (я её просто обожаю и не упускаю случая полакомиться).
В Монтелимаре я был всего один раз, но зато имел возможность несколько дней разъезжать по окрестностям на автомобиле, любоваться лавандовыми полями, сразу привлекающими к себе внимание своим ярко-фиолетовым цветом, и замками в горах – живописнейшее зрелище.
Добрался я и до замка Гриньян, давшего название расположенному рядом городку, а позднее заслужившего наименование «южный Версаль». В середине XVII века замок принадлежал некоему де Монтею из рода Адемаров, зятю знаменитой мадам де Севинье, так что де Монтей просто обязан был соответствовать запросам своей тёщи – устраивал в замке великосветские приёмы, о которых говорили даже в Париже, и в результате разорился. Поместье пришло в упадок, но лет сто назад начало возрождаться, и теперь в замке можно увидеть много восхитительных вещей эпохи мадам де Севинье.
В Монтелимаре я поселился в отельчике «Робион». Робион – это имя речки, протекающей через город; канал соединяет её с Роной. Занятно, но именно в этом отельчике в 1941 году жил под арестом социалист Макс Дормуа, занимавший в правительстве «Народного фронта» должность министра внутренних дел – тот самый Дормуа, что разгромил организацию кагуляров. Немцы его не трогали, но решили изолировать.
21 июля 1941 года в город прибыла весьма интересная пара: невысокий светловолосый молодой человек в очках с роговой оправой и высоченная молодая брюнетка, похожая скорее на гренадёра, чем на женщину.
Она была актриса. Звали её Анн Феликс Мюрай. В кино она выступала под именем Анни Морен, но в отеле представилась как Флоран Жеродиас. Не помню, как назвался её спутник, в котором нетрудно было узнать Жана Филиоля – того самого Убийцу, великого кагуляра, непревзойденного мага штыкового удара.
Поселилась эта пара в одном номере, но Анн прямо в день приезда познакомилась с Максом Дормуа и уже 23 июля переселилась к нему. У них возникло что-то наподобие любовного романа, чему охранники, приставленные к арестованному экс-министру, никак не препятствовали.
В ночь на 26 июля 1941 года мнимая Флоран Жеродиас подложила под подушку своему новому возлюбленному бомбу, после чего кинулась в номер к Филиолю, и уже через пятнадцать минут эта интересная пара спешно покинула отель, не забыв, впрочем, расплатиться. Ещё через полчаса раздался оглушительный взрыв, и оказалось, что Максу Дормуа оторвало голову.
Приказ Делонкля и Шуллера был выполнен безукоризненно. Сам Филиоль позже рассказывал мне, как довольны оказались оба его патрона рассказом об оторванной голове Макса Дормуа – они пришли в неописуемый восторг! Ещё бы, ведь мерзкий социалист, непосредственно руководивший разгромом ордена кагуляров, оказался обезглавлен. Праведная месть удалась на славу! Не только Делонкль и Шуллер – все кагуляры торжествовали.
После этой акции Филиоль окончательно закрепил за собой репутацию надёжного исполнителя чужих приказов и профессионального убийцы высочайшего класса. К тому же Филиоль обладал ещё одним очень ценным качеством – он был достаточно скромен, чтобы не рваться к власти. Очевидно, этот факт сыграл не последнюю роль в том, что Филиолю повезло больше, чем его товарищам-кагулярам. Делонкль был застрелен ещё в 1944 году. Дарнан сидит в заключении, ожидая расстрела. А вот Филиоль по-прежнему свободен, хотя я уверен, что со временем он тоже окажется пойман и расстрелян.
И всё же судьба пока что благосклонна к нему. И не только она. Совершенно ясно, что Шуллер и другие видные кагуляры дорожат Филиолем куда больше, чем Делонклем или кем-либо ещё в этом ордене. Пешек у них всегда хватало, как и амбициозных малых, стремящихся на руководящие посты. А вот талантливых исполнителей, которые не мечтают о власти, очень мало. Их надо беречь. И потому Филиоля берегут! В Париже его собирались использовать в час «Z» для новых казней, но положение на фронте приняло неблагоприятный оборот. Фашизм безнадёжно проигрывает в этой войне, но даже сейчас о Филиоле заботятся. Я знаю, что Филиоль прячется где-то в Германии, но даже после полного поражения германцев в войне, которое неизбежно, этого человека не бросят.
Вот парадокс нынешних дней – закоренелого убийцу и садиста стремятся сберечь всеми силами, а таких, как я, которые за всю жизнь не убили никого, приговаривают к расстрелу и не испытывают при этом ни малейшего сожаления. Я уже не увижу, поймают ли Филиоля, но искренне желаю, чтобы поймали, предали суду и расстреляли. Таким образом будет достигнута хотя бы относительная справедливость.
Пожелания Бразильяка так и не исполнились. Филиоля никогда не преследовали, ни разу не арестовывали и даже не допросили. С лета 1944-го по весну 1945-го Филиоля с сообщниками прятали в Германии, на отдалённой ферме, а при появлении советских, американских и английских войск он бежал в Испанию. Там же, кстати, оказалась и Анн Феликс Мюрай, его сообщница в убийстве Макса Дормуа.
В Испании Филиоль устроился прекрасно. Эжен Шулер сделал его испанским представителем фирмы «Лореаль», и даже потомки заслуженного Убийцы занимали в фирме весьма солидные посты.
А вот Делонкль, главный заказчик и организатор убийства Макса Дормуа, оказался гораздо менее удачлив. 7 января 1944 года Делонкль был застрелен в своей собственной квартире на улице Лезюер марсельскими бандитами из группы Карбоне и Спирито. Эти люди сотрудничали с гестапо и даже имели на улице Вельжюст, 48 свой офис (там базировался отдел «французского гестапо», специализировавшийся на наемных убийствах и похищениях).
Делонкль просто стал жертвой конкуренции между различными германскими ведомствами, хотя, казалось бы, он поступил правильно, когда после отставки генерала СС и патрона всех спецслужб Франции и Бельгии Макса Томаса завёл себе много новых друзей. Созданная Делонклем и Шуллером новая партия в годы оккупации оказывала немецкому командованию максимальное содействие и, прежде всего, командованию СС и СД в лице генерала Оберга и штандартенфюрера Кнохена. Однако связи Делонкля с абвером в лице самого адмирала Канариса и представителей авбвера в Париже стали казаться Обергу и Кнохену подозрительными. В итоге желание услужить абсолютно всем и сгубило Делонкля. Широта его взглядов была неправильно понята – его приняли за двойного агента. С Делонклем было решено покончить, но неофициальным образом – без лишней бюрократической волокиты. Он был застрелен у себя дома, прямо на глазах у жены и близкого приятеля (тоже фашиста и тоже из кагуляров).
Этот приятель, кстати говоря, личность вполне известная. Звали его Жак Коррез. Даже после формального упразднения ордена кагуляров (кагуляры бывшими не бывают) Коррез продолжал идти одной дорогой с Делонклем и вместе с ним теснейшим образом сотрудничал с немцами. Правда, печальную судьбу своего друга он не разделил. Для Корреза всё складывалось очень удачно.
После смерти Делонкля он даже женился на его вдове, а после войны, отсидев пять лет, вышел на свободу и с помощью Шуллера обеспечил себе достойное существование – серый кардинал кагуляров ввёл Корреза в ряды высшего руководства своей фирмы «Лореаль». Это было очень серьезно, но Франция молчала. О кагулярах тогда вслух не принято былого говорить, а уж писать – тем более.
Впоследствии Коррез уехал в Штаты и основал там компанию, которая выпускала продукцию по лицензии «Лореаль», что было бы невозможно без участия всё того же Шуллера. Выходит, изобретатель безвредной краски для волос и первого шампуня целые десятилетия продолжал поддерживать своих друзей-кагуляров.
И еще один прелюбопытный штришок в связи с делом об оторванной голове.
Несмотря на то, что убийство получило большой общественный резонанс, широкая публика очень долго пребывала в неведении относительно того, кто выступил заказчиком и исполнителем. Лишь в 1943 году всем заинтересованным людям наконец стало известно, что голова у бывшего министра внутренних дел была оторвана по поручению Делонкля, а грязную работу взяли на себя кагуляр Филиоль вместе с Анн Феликс Мюрай, актрисой по специальности.
О роли Делонкля и Филиоля в этом деле рассказала газетка «Франс», выходившая в Лондоне. Была она вполне республиканская по своему духу, а выпускал её некто Комер. Так вот когда он посмел написать в своей газетке, что Макс Дормуа был убит кагулярами, то получил строжайший нагоняй от информационной службы генерала де Голля.
Интересно, правда? У кагуляров вдруг обнаружился неожиданный (а для меня совершенно ожидаемый) защитник в лице генерала де Голля. Связь де Голля с кагулярами очевидна, но не будем сейчас об этом. Даже по самым оптимистичным подсчётам мне осталось жить не более двух дней, а я должен успеть изложить ещё очень многое.
Как я уже не раз повторял, Секретный комитет революционного национального действия, официально разгромленный в 1938 году, никогда по-настоящему не был разгромлен. Смерть Макса Дормуа является этому прямым доказательством, а вот и ещё одно – вскоре после того, как германские фашисты ступили на территорию Франции и положили конец всевластию левых, на обломках Секретного комитета выросло Социально-революционное движение (Mouvement social révolutionnaire), многое унаследовавшее от «разгромленного» ордена кагуляров.
Ничего удивительного в этом нет, потому что флики сделали не так много. В метафорическом смысле они сорвали и изрубили в куски стебель, но корни остались в земле и дали новые ростки. Несмотря на то что к фликам попали списки участников ордена, многие рядовые кагуляры так и не были арестованы. В одном только Париже пришлось бы единовременно схватить три тысячи человек, чего конечно же сделать не удалось. Хватали постепенно, а пока шли аресты одних, другие кагуляры успели скрыться. Наконец, в 1940 году, все они снова собрались под знамёна своих руководителей, по-прежнему готовые к борьбе с евреями и социалистами.
Главными вдохновителями нового движения стала всё та же парочка – Делонкль и Шуллер, которые сразу же осознали всю пользу от сотрудничества с немцами, поэтому их движение следует считать не просто фашистским, но и прогерманским. Особо отмечаю этот важный факт, ведь далеко не все французские фашисты были прогермански ориентированы. Многие из нас (в том числе я) исповедовали особый, галльский фашизм, не признававший абсолютное превосходство германцев над всеми остальными. Мы, галлы, ничем не хуже.
Помню, один мой приятель-фашист частенько говаривал:
– У нас два главных врага. Один внешний, другой внутренний. Внешний – немцы. Внутренний – евреи. Немцев интересуют наши земли и другие материальные ресурсы. Евреи же явились за нашей душой.
Не стану скрывать, что я вначале и сам оказался сильно очарован германским фашизмом, но со временем это чувство само собой потухло и даже протухло, хотя я и сейчас фашист. Я останусь фашистом до самого конца, до расстрела, пусть эта финальная минута и приближается неотвратимо. Я выступаю именно за галльский фашизм и ни за какой иной.
Однако вернусь к повествованию, ведь организация Социально-революционного движения стала для Делонкля и Шуллера только первым шагом. Следующим стал визит на авеню Фош, где разместилась главная администрация немецких ведомств, включая и гестапо.
Принял гостей не кто-нибудь, а сам доктор Макс Гереон Александр Томас. Говорю «доктор», ибо он являлся настоящим доктором медицинских наук и одно время работал психиатром. Правда, к тому времени, о котором сейчас идёт речь, врачебную практику Томас уже оставил. В 1941 году это был бригаденфюрер СС, командующий всеми войсками СС и СД на территории Франции (северная оккупированная зона) и Бельгии. Короче говоря, важная птица.
Генерал Томас принял Делонкля и Шуллера очень любезно, поскольку в Париже заигрывал со всеми местными профашистскими организациями, и довольно умело. Недаром же Томас когда-то работал психиатром! Он отлично знал, как найти подход к собеседнику и расположить к себе. Понимая, что далеко не все французские фашисты любят немцев, он делал ставку не на взаимную симпатию между французскими и немецкими фашистами, а на ненависть – на общую для всех фашистов ненависть к евреям. На встречах с представителями фашистских партий он говорил, что надо, прежде всего, решить еврейский вопрос, а остальные вопросы можно пока отложить.
В Делонкле и Шуллере он видел гонителей еврейства, имевших большой стаж, гонителей страстных и деятельных, поэтому Томас принял их с распростертыми объятиями! Он был просто в восторге, хотя восторг у генералов СС, как, впрочем, и у психиатров, выражается довольно скупо, потому что положение обязывает их проявлять сдержанность.
Также Томас признался, что весьма наслышан о Жане Филиоле и настоятельно просил Делонкля и Шуллера, чтобы на следующую встречу они непременно привели с собой этого «выдающегося человека», мага штыкового удара, настоящего истребителя евреев и коммунистов. Однако и самих Делонкля с Шуллером генерал очень хвалил, не скрывая, что чрезвычайно заинтересован в таких «друзьях».
Как позже признался мне Филиоль, Томас был настолько заинтересован, что регулярно посылал к Делонклю одного из своих адъютантов с саквояжем, набитым пачками новеньких купюр. Филиоль рассказывал мне об этом с гордостью, но я бы на его месте не стал так сильно радоваться из-за бумажек, чья ценность в период войны не так уж велика. Вот если бы адъютант приносил золото или драгоценности, это было бы более серьёзным доказательством дружбы, а бумага… Если бы я подобно немецким властям имел доступ к станку, который печатает деньги, я тоже раздаривал бы крупные суммы направо и налево.
И всё же желание дружить с бывшими кагулярами у генерала Томаса было вполне искренним. Немцы страшно нуждались в воинствующих французских антисемитах, могших организовать в Париже грандиозные еврейские погромы – устроить что-то наподобие «Хрустальной ночи», которая имела место в первой декаде ноября 1938 года в Германии. Еврейские погромы 1938 года охватили также часть Австрии, но вот использовать этот опыт во Франции в 1941 году не удалось.
Да, Франция это не Германия! Не могу не напомнить, что и взрывы на улицах Буасьер и Пресбург, осуществлённые кагулярами 11 сентября 1937 года, не имели того эффекта, на который рассчитывали организаторы. А ведь эта акция осуществлялась по аналогии с устроенным германскими фашистами поджогом рейхстага. Поджог во многом помог Адольфу Гитлеру взять под контроль всю Германию, а вот кагуляры своей провокацией ничего подобного добиться не смогли. Получилось как раз наоборот – Секретный комитет революционного национального действия подвергся жесточайшим преследованиям, а его участники, которые и до этого вели скрытную деятельность, оказались вынуждены уйти в совсем уж глубокое подполье.
Кагуляры не сделали из этой истории правильных выводов. Не сделали таких выводов и немецкие фашисты. Если бы сделали, то раз и навсегда отказались бы от идеи устраивать во Франции что-либо «наподобие германского», но, к сожалению, история редко кого-либо чему-нибудь учит. Генерал Томас, человек неглупый, всё-таки пошёл по безнадёжному пути применения во Франции тех планов и стратегий, которые успешно удалось применить в Германии.
Для начала Томас почти сразу объявил Делонклю, что деньги в саквояже это не только доказательство дружбы, но и неофициальная зарплата, поскольку бывший кагуляр теперь является политическим советником Томаса. Генерал СС очень желал разбудить французскую общественность и сделать потаённую нелюбовь французов к евреям явной и активной, а Делонклю требовалось придумать, как претворить эти желания в жизнь.
Здесь следует оговориться, что на самом деле Делонклю ничего не пришлось придумывать. Всё уже придумал сам Томас – он хотел повторить во Франции немецкую «Хрустальную ночь», но обставил всё так, будто это предложил сам Делонкль. Томас, являясь специалистом в области человеческой психологии, прекрасно знал, что люди гораздо охотнее возьмутся претворять в жизнь свою собственную идею, нежели чужую, и поэтому проводил с Делонклем беседы, во время которых исподволь внушал своему «советнику» определённые идеи.
И Делонкль попался! Он начал верить, будто сам придумал повторить «Хрустальную ночь»! Он предложил генералу Томасу для начала взорвать несколько синагог, чтобы подать французам пример того, как надо поступать с евреями, на что немец тут же «согласился».
Конечно, я не могу утверждать, что всё было именно так, но на основе того, что я знаю (в том числе на основе обрывочных сведений от Филиоля, который в беседах со мной часто упоминал о Делонкле), мне представляется именно такая картина развития событий.
Как бы там ни было, предложение по взрыву синагог Томас утвердил, после чего поручил оберштурмфюреру Гансу Зоммеру помогать Делонклю и всему Социально-революционному движению в организации запланированной акции.
Прежде всего, Зоммер должен был раздобыть бомбы для Филиоля, ведь именно на Филиоля, как всегда, возложили ответственность за фактическую реализацию плана. К тому же Филиолю уже приходилось иметь дело с бомбами – опыт у него был, хотя устроенные кагулярами взрывы на улицах Буасьер и Пресбург я не могу назвать удачными.
Ах, как бы я хотел в то время надеяться, что французскому народу окажется достаточно увидеть один пример антиеврейских действий – и погромы начнутся. Но, увы, для меня было слишком очевидно уже тогда, что наша воинственная и мужественная галльская душа невероятно ослаблена тлетворным еврейским влиянием (и в первую очередь из-за тех евреев, которые пробрались в мир кино, журналистики и литературы).
Да, я не верил в возможность еврейских погромов, хотя сам не переношу евреев. Еврейские погромы во Франции могут состояться только в том случае, если у французов не останется другого выхода, а пока альтернатива есть, пускай очень невыгодная и губительная, французы воздержатся от решительных действий. Вы и на моём примере видите, что я способен лишь на слова, а вот если бы дошло до дела, я испугался бы вида крови.
Я ничем не похож на Филиоля даже в мечтах. Именно поэтому я в своё время (как уже признавался в этих записках) спас нескольких еврейчиков. Я нисколько не горжусь этим, потому что проявил малодушие. Их судьба была в моих руках, но у меня просто не хватило духу воспользоваться подвернувшейся мне возможностью так, как следовало бы.
Вот что делают с нами евреи! Проклятое племя Авраамово! Вот почему они чрезвычайно опасны для Франции. Говорю это как француз, сам испытавший всю силу их влияния. К тому же я необычайно остро чувствую, как они забирают гонорары, причитающиеся мне, забирают читателей, забирают успех, который должен быть моим. И всё же я не могу поднять руку на еврея – я слишком слаб.
Вот если бы во Франции был устроен антиеврейский судебный процесс, я с радостью выступил бы на нём свидетелем обвинения. Да, устроить судебный процесс вместо погромов было бы отлично! На это французам непременно хватило бы сил, несмотря на противодействие со стороны евреев, которое непременно последовало бы. Если бы евреям официально был вынесен приговор как изменникам (а ведь тот, кто действует во вред Франции, и есть изменник!), вот тогда бы французская рука не дрогнула. Мы бы изгнали евреев или даже уничтожили их – устроили бы казнь, много казней. Всё в рамках закона, не нарушая европейский порядок.
А проект, предложенный Делонклем по внушению Томаса, я считаю глупым и вредным, никак не способствовавшим тому, чтобы уничтожить или хотя бы чуть преуменьшить еврейскую опасность. Получилась обычная кагулярская провокация, чьи отрицательные последствия перекрывают весь позитивный эффект. Взрывы синагог никак не могли вызвать у французов энтузиазма, на который рассчитывали Макс Томас, а также Делонкль, Шуллер и другие участники Социально-революционного движения. Наша общественность не всколыхнулась, не поднялась против еврейства, а оказалась лишь напугана.
Итак, 30 сентября 1941 года Филиоль получил от Зоммера заветные бомбочки германского производства и завершил последние приготовления. 1 октября на совещании, которое генерал Макс Томас устроил в своем огромном кабинете на авеню Фош, дом 72, все детали были обговорены в последний раз.
Сама же акция состоялась в ночь со 2 на 3 октября. Париж был разбужен целой серией оглушительных взрывов.
В 2.30 раздался взрыв, который серьезно повредил синагогу на улице Турель.
Чуть больше, чем через час, в 3.40, сработало устройство на улице Нотр-Дам-де-Назарет.
Ещё через час, в 4.30 взрыв сотряс большую синагогу на улице Виктуар.
Ещё через полчаса, в 5.00 взрыв раздался на Сент-Изор, а в 5.15 – на улице Коперника.
Также сработали бомбы на улице Павэ и в одной частной еврейской молельне на улице Монтеспан.
Генерал Томас ликовал и на следующий же вечер пригласил Делонкля, Шуллера и Филиоля в ресторан «Две кокотки» на авеню Ниель, чтобы отметить удачно проведённую операцию, которую он теперь именовал не иначе, как «Парижская хрустальная ночь». Да, именно так!
Ещё находясь в ресторане, вся весёлая компания с нетерпением ждала известий о том, что парижане начали громить еврейские дома, лавки и магазины. Томас утверждал, что всё это должно начаться именно вечером. Последние взрывы синагог прогремели утром, новость об этом облетела весь Париж уже после восхода солнца, а при свете дня мало кто решится на погромы. Другое дело – под покровом темноты. Однако Томас, этот дипломированный знаток человеческой психологии, ошибся. Парижане так и не пошли ничего громить.
Выходит, Филиоль с подручными старались напрасно, а ведь они сделали всё от них зависящее. Устроив взрывы, прославленный Убийца, а также знакомые нам Франсуа Миттеран, Габриель Жеанте и Франсуа де Гросувр сразу же отправились на Елисейские поля бить витрины в роскошном магазине мебели Левитана и выкрикивать антиеврейские лозунги. Рассвет застал всю четвёрку как раз за этим занятием. Полиция, разумеется, не вмешивалась, но и прохожие не поддержали горластых молодых людей.
Возможно, Филиоль с подручными неправильно выбрали магазин. Ведь дело было в военное время, и парижан совсем не интересовала мебель. Вот если бы разгрому подверглась табачная лавка или же лавка, где продают что-нибудь съестное, то среди прохожих наверняка нашлись бы желающие поучаствовать в грабеже.
В общем, Филиолю так и не удалось воодушевить парижан, поэтому вечером в ресторане, принимая поздравления с успешно проведённой операцией, этот мастер кровавых провокаций напрасно ждал, что вот-вот придёт весть о начале масштабных погромов.
По сути дела, от взрывов синагог больше всех пострадал… сам генерал Макс Томас. Звучит неожиданно, но именно так и было, ведь во время взрывов случайно оказались ранены немецкие солдаты, проводившие ночное патрулирование парижских улиц. Солдат ранило довольно серьезно, а вот среди евреев никто особо не пострадал.
А дальше сработал принцип извечной конкуренции между различными немецкими ведомствами – в данном случае между спецслужбами и армией. Военные власти отреагировали на происшедшее молниеносно, провели экстренное расследование, и в итоге комендант парижского гарнизона генерал Штюльпнагель накатал жалобу в Берлин Гиммлеру, пожаловавшись на самоуправство СС, от которого страдают солдаты вермахта, верой и правдой охраняющие город Париж. Кроме того, комендант потребовал, чтобы Макс Томас был отозван.
21 октября письмо со штемпелем военной администрации в Париже было также направлено шефу секретной полиции СД, то есть Гейдриху. О происшедшем узнал и фюрер, человек весьма вспыльчивый. В общем, генерал Макс Томас потерпел крупнейшее фиаско за всю свою карьеру, а Гейдрих ничем не помог, хотя по слухам завёл интрижку с дочерью Томаса за спиной у своей жены.
У Гейдриха и без этого хватало забот. Незадолго до всей этой истории со взрывами синагог он стал исполняющим обязанности Имперского протектора Богемии и Моравии. 27 сентября он уже находился в Праге, откуда, как всем известно, больше не вернулся, став жертвой покушения, устроенного участниками так называемого Сопротивления в 1942 году.
Что же касается Томаса, то ему из-за разразившегося скандала пришлось оставить Париж, распрощаться со всеми гостеприимными заведеньицами на Плас Пигаль, которые генерал так любил, и поехать начальником СС и СД в Киев. На Украине Томас был серьезно ранен несколько раз (стал чуть ли не инвалидом) и уже в 1943 году отправился на покой, в отставку.
Незадолго до прибытия Макса Томаса в Киев недалеко от города состоялся массовый расстрел евреев, известный как «расстрел в Бабьем Яру». С 29 по 30 сентября 1941 года зондеркоманда 4А, возглавляемая штандартенфюрером Паулем Блобелем, расстреляла 34 тысячи человек, в том числе женщин и детей.
В начале ноября 1941 года Макс Томас, ставший новым командующим айнзатцгруппы Ц, в которую входила зондеркоманда 4А, упомянул о Бабьем Яре в очередном сообщении в Берлин. Томас назвал организацию этой операции «необычайно квалифицированной» и отметил, что изначально предполагалось собрать на место расстрела не более 5–6 тысяч евреев, но благодаря дезинформации (евреям сообщили, что их собираются переселить, а не расстрелять), в Бабий Яр явилось более 30 тысяч.
В июле 1942-го, попав в засаду устроенную партизанами, Томас подорвался на мине и получил ранение грудной клетки. В конце того же года генерал снова оказался в госпитале, вынужденный лечиться от последствий алкоголизма. В июле 1943-го был ранен осколками мины в голову и в ногу, после чего по состоянию здоровья оставил все свои должности.
В декабре 1944-го был переведен в резерв СС.
После мая 1945-го изменил фамилию и скрылся.
6 декабря 1945 года был обнаружен и покончил жизнь самоубийством.
В общем, взрывы семи парижских синагог и союз с бывшими кагулярами вышли Томасу боком, а если кто и выиграл в этой истории, то Филиоль и Делонкль, получившие за устроенную акцию очень неплохое вознаграждение от Шуллера, который, как мы знаем, и сам неплохо заработал на сотрудничестве с немцами.
Филиоля Шуллер наградил перстнем, украшенным редкими алмазами, сказав при этом следующее: «Я горжусь вами, Жан. Вы были и остаетесь доблестным кагуляром. На вас должна равняться наша молодежь».
Однако на этом подарки не закончились. Филиолю и Делонклю были оплачены услуги трёх опытных проституток, непревзойденных мастериц в деле любовных утех. Шуллер выкупил их на некоторое время у мадам Билли, имевшей фешенебельный дом свиданий «Звезда Клебер» на улице Вельжюст, дом 5, что вблизи площади Этуаль. Филиолю и Делонклю предстояло наслаждаться обществом этих шлюх аж шесть ночей.
Вообще надо сказать, что благодарность Шуллера в данном деле была более чем естественна, но дело не в фашистских воззрениях создателя империи «Лореаль». В этот раз кагуляры помогли своему покровителю очень неплохо заработать. Используя Филиоля и Делонкля как приманку, Шуллер сумел наладить связи с немецкими властями и получить от них еврейскую недвижимость, последующая продажа которой существенно преумножила его капитал. Немцы совсем не обязательно стали бы иметь дело с Шуллером, если бы тот не являлся представителем кагуляров, после разгрома 1938 года снова собравшихся под знаменем Социально-революционного движения. Так что Филиоль и Делонкль полностью заслужили свою награду. Мне даже кажется, что Шуллер пожадничал. Я, конечно, ничего не понимаю в торговле недвижимостью, но уверен, что прибыль покровителя кагуляров оказалась куда значительнее, чем стоимость дорогого перстня и не менее дорогих услуг лучших парижских проституток.
Конечно, всё это не означает, что Шуллера не радовали взрывы синагог сами по себе. Он ведь совершенно искренне ненавидел евреев, хотя первопричину этой ненависти я не знаю. Все мы, фашисты, ненавидим евреев, и у каждого из нас есть на то основание. Имелось оно и у Шуллера, но я никогда прежде не задумывался, что же это за основание. Может, он не мог пережить того факта, что самым великим химиком нашего несчастного столетия оказался не француз, а еврей (Менделеев, из России). Теперь я уже этого не узнаю, ведь жизнь моя скоро оборвётся, мой расстрел состоится завтра, поэтому сейчас я могу с абсолютной уверенностью сказать лишь о собственном опыте ненависти – мне всегда отравляла жизнь жуткая активность евреев в сфере французской литературы, публицистики и кино. Еврейская культура проникает во все поры французской культуры, гнусно, подло, загрязняя её и убивая изнутри. Лишь с приходом немцев дышать стало легче, но сейчас всё опять возвращается к прежнему отвратительному состоянию.
Даже взорванные синагоги, кажется, уже восстановлены и продолжают действовать, но меня интересуют не сами синагоги, а те, кто их посещает. Существование зданий, украшенных шестиконечными звездами, мне лично никаких особых опасений не внушает. Это не суть важно. Неприятно, конечно, но совершенно нестрашно. Камень есть камень, и сам по себе он вредить никак не может, а вот евреи, собирающиеся в этих синагогах, – совсем другое дело.
Ах, если бы наши парижские синагоги вдруг взяли и опустели на веки вечные, это была бы чудесная новость! А здания пусть остаются и пугают своим видом прохожих, как пугают некоторых впечатлительных особ заброшенные могилы на старом кладбище. Что за люди покоятся в этих могилах, Бог знает, но эти мертвецы никогда не причинят зла.
Перечитав свои заметки, я вдруг обнаружил, что совсем мало рассказал о последней карательной акции Филиоля в Лиможе, и раз уж сегодняшние мои записи посвящены теме сотрудничества бывших кагуляров с немецкими оккупационными властями, то рассказу о Лиможе самое место здесь.
Подробное повествование просто необходимо, ведь я надеюсь, что когда-нибудь мой дневник всё же окажется опубликован, а если это случится, то читатель будет возмущён, не найдя в книге о кагулярах того, о чём я сейчас собираюсь поведать. Я просто уверен, что о Лиможе во Франции не забудут никогда и что на долю Филиоля достанется ещё много страшных проклятий.
Прежде он предавал казни евреев, иностранцев, коммунистов, и это затрагивало далеко не всех из нас, не всех по-настоящему задевало. Я имею в виду французских фашистов, у которых вовсе не вызывали ужаса новости об убийстве очередного человека, не имевшего с ними ничего общего. В таких ситуациях мы, фашисты, могли испытать некое злорадное удовлетворение.
Однако после Лиможа сложилась принципиально иная ситуация. Даже фашисты поняли, что им есть чего опасаться, ведь Филиоль посягнул на жизни своих невинных соотечественников – чистокровных французов, которые не были коммунистами и не имели ровно ничего против фашизма. Они просто оказались жителями славного региона Лимузен, столицей которого являлся Лимож, и именно туда, как уже упоминалось, был направлен Филиоль, вставший в соответствии с приказом Жозефа Дарнана командиром местного батальона Франкской гвардии.
Я обожаю Лимож. Это чудесный городок, знаменитый своими художественными мастерскими, где производились изделия, украшенные выемчатой эмалью, в Средние века славившейся на всю Европу, и даже сейчас лучшие европейские музеи гордятся, если в их коллекции присутствует хотя бы один образец тех изделий. Ещё раньше в этом месте жило галльское племя лемовисов, которое говорило, кстати, на особом лимузенском наречии – диалекте окситанского языка, который генетически связан с каталонским, а я ведь по рождению как раз каталонец. Так что это местечко мне в высшей степени симпатично. Я даже как-то принимался за изучение лимузенского наречия и пытался как можно больше узнать о быте и обычаях лемовисов. Но вот что для меня невыразимо грустно и обидно – Лимож имел вполне заслуженную репутацию красного города, его даже называли «Римом социализма».
Разумеется, что Филиолю, назначенному на должность в Лимож, было чем (или вернее кем) заняться. Красный Лимож бесповоротно побледнел, с «Римом социализма» было покончено, и это я вполне одобряю, но вот то, что случилось далее, вызывает ужас даже у меня.
6 июня 1944 года в Нормандии высадились союзники, и этот факт будто подстегнул Филиоля, начавшего действовать в подведомственном ему Лиможе с ещё большим бешенством, остервенением. Утром 9 июня Филиоль явился в штаб дивизии СС «Рейх» и заявил, что знает, где находится захваченный партизанами штурмбаннфюрер Гельмут Кемпфе. Командир дивизии попросил назвать это место, и Филиоль назвал. Тем местом был один из посёлков, расположенных поблизости от Лиможа – Орадур-сюр-Глан.
10 июня приказом по дивизии «Рейх» в Орадур-сюр-Глан был отправлен 1-й батальон полка «Дер Фюрер» под командованием гауптштурмфюрера Канна, а повел всех не кто иной, как Филиоль со своими гвардейцами, упорно утверждая, что знает, где партизаны прячут исчезнувшего Гельмута Кемпфе.
Прибыв в Орадур, Филиоль от имени гауптштурмфюрера Кана приказал всем жителям собраться на центральной площади поселка для проверки документов. В том числе было задержано шестеро человек, которые не являлись местными жителями, а просто проезжали мимо на велосипедах. Эти шестеро даже не подозревали, насколько им не повезло! Ничего не подозревали и орадурцы, которые собирались на площадь. Они понимали, что немцы ищут партизан, но партизан в поселке уже не было. Вот почему жители оставались почти спокойными, рассчитывая, что с ними поступят справедливо и что будут наказаны только виновные, если таковые вообще обнаружатся.
Когда все собрались на площади, Филиоль со своими гвардейцами отделил мужчин от женщин и детей, после чего мужчины были отведены к складским помещениям, расположенным на краю посёлка. Теперь для солдат батальона «Дер Фюрер» настала пора действовать, и они начали стрелять по безоружной толпе, причём целились по ногам. Затем гвардейцы Филиоля облили тела раненых бензином и подожгли. 197 мужчин погибли, сгорев заживо. Пятеро человек спаслось, сумев убежать в то время, когда всех вели к складам.
Тем временем все женщины и дети были заперты в поселковой церкви на краю городской площади. Их охраняла небольшая часть гвардейцев Филиоля и солдаты, ожидавшие, пока начальство разделается с мужской частью населения посёлка. Как только Филиоль снова явился на площадь, он лично установил внутри церкви мощное зажигательное устройство. Как обезвредить этот механизм, женщины и дети конечно же не знали. Им оставалось только в ужасе смотреть на него и ждать, когда устройство сработает.
Это случилось через 20 минут, церковь тут же вспыхнула, пламя охватило всё помещение, а солдаты СС и гвардейцы Филиоля стали стрелять по всем, кто пытался вырваться из огня. 205 детей и 240 женщин были убиты. Спаслась только одна.
Так прошла эта ужасная акция, в которой Филиоль, бывший кагуляр по прозвищу Убийца, принял участие, а фактически инициировал её проведение, ведь немецкое руководство отдавало распоряжения, основываясь на сведениях Филиоля. Именно он повинен в массовом убийстве французов в Орадур-сюр-Глан, большинство из которых не имело никакого отношения к партизанам. А поиски Гельмута Кемпфе, ставшие формальным поводом для акции в посёлке, так и не увенчались успехом. Оказалось, что партизаны уже расстреляли его, а труп сожгли. Возможно, именно поэтому для всех жителей селения Орадур-сюр-Глан в качестве казни было выбрано именно сожжение.
Как бы там ни было, финалом карьеры Филиоля как революционера-мстителя стало массовое убийство невинных соплеменников. Начал с предателей, шпионов и евреев, а закончил невинными французами.
В общем, я подумал и решил переменить своё мнение. Не так давно я называл Филиоля фашистом, но теперь полагаю, что мы с Филиолем просто не можем быть оба фашистами. Одно из двух – или я фашист, или Филиоль, потому что наши взгляды на фашизм диаметрально расходятся.
Я абсолютно убеждён, что истинный фашист просто не мог совершить того, что было совершено в Орадур-сюр-Глан. Те, кто исповедует галльский фашизм и заботится о сохранении французской нации, просто не может истреблять французов. Это просто безумие! Так что если Филиоль, этот убийца из убийц, не будет предан казни, то справедливости на этом свете вообще не существует.
Кагуляр Жан Филиоль был заочно приговорен к смертной казни не только за кагулярские акции, но и за службу в милиции Дарнана, а также за сотрудничество с гестапо и СС, однако, насколько мне известно, французское правительство никогда не потребовало у Испании его выдачи. Филиоль долгие годы продолжал жить на испанской земле, возглавляя отделение «Лореаль».
Филиоль – не фашист! Я же ухожу из жизни не раскаявшимся фашистом. Прошу это запомнить. Собственно, я и принялся за ведение этого дневника, чтобы расставить все точки над «i».
Я должен непременно позаботиться о том, чтобы успеть передать мои записки адвокату. Только так они сохранятся. Если же они останутся в камере, то конечно же окажутся уничтожены, причём так тщательно, что не найдётся ни единого клочка, на котором можно будет хоть что-нибудь прочесть.
Уничтоженными мои записи могут оказаться главным образом из-за того, что я планирую изложить этой ночью – ночью накануне моего расстрела, который, как я теперь знаю совершенно точно, состоится именно 6 февраля. Так вот в эту ночь я намерен разоблачить генерала де Голля!
Возможно, кто-то из моих читателей спросит, почему я не сделал этого на суде, и я отвечу – потому что на суде мне просто не дали бы говорить. Меня обвинили бы в неуважении к правосудию, и дело слушалось бы в моё отсутствие, а пропустить процесс, на котором меня должны были приговорить к смертной казни, я никак не мог. Такие события не повторяются, знаете ли.
Ну а теперь никто не заткнёт мне рот. Мне уже нечего терять, совершенно нечего, поэтому я скажу всё, но начну издалека. Я могу позволить себе начать так, потому что не опасаюсь, что меня кто-нибудь перебьёт. Когда мы этого опасаемся, то стремимся сказать всё самое главное в первую очередь, а разные детали оставляем напоследок. Я же начну с одной детали, очень любопытной…
Был такой человек, заклятый враг французского фашизма и фашизма вообще – Жорж Мандель. Настоящая его фамилия Ротшильд, хотя он совсем не из рода знаменитых банкиров – его отец был портным – но это не важно, а важно то, что совсем не зря Черчилль, этот спесивый толстяк, окрестил Манделя «самым первым участником Сопротивления».
В том же духе высказывался и твердолобый социалист Леон Блюм, хотя не особо сочувствовал Манделю, всегда стоявшему на страже правых сил Третьей республики. Пусть Мандель подобно Блюму принадлежал к проклятому еврейскому племени, но их политические взгляды очень мало сходились меж собой. Главное же, что я хочу сказать, так это то, что, по мнению многих, именно Мандель стал у нас первым, кто заговорил о необходимости борьбы с немецкими фашистами. Разумеется, он и с французскими призывал бороться, потому я и называю этого человека заклятым врагом.
Врага можно ненавидеть и в то же время уважать, поэтому я должен отметить, что Мандель был личностью сильной и решительной, и это смотрелось особенно выигрышно на фоне тогдашнего французского правительства – гнилого, продажного, трусливого. Это было правительство коллаборационистов во главе с Петеном, и вы думаете, что я как человек, которого осудили по обвинению в коллаборационизме и завтра расстреляют, должен бы им сочувствовать. Нет! Никакого сочувствия у меня нет ни к Петену, ни к его министрам, многие из которых не были ориентированы прогермански, но из-за слабости характера и полного отсутствия принципов приняли линию поведения, предложенную Петеном.
Из-за этого старикашки, кажется, и появилось понятие «коллаборационизм». Петен – отец коллаборационизма! А Мандель оказался кем-то вроде непокорного сына, решившегося обнародовать свою непримиримую позицию по отношению к германскому фашизму. В те дни Жорж Мандель дозволял себе такие речи, которые приводили в ужас наибольшую часть правительства. Министры уже решили отдать немцам буквально всё и боялись, что даже этого будет недостаточно, если Мандель своим поведением рассердит Германию.
Примечательно, что 16 июня 1940 года, когда правительство пало, Черчилль прислал за Манделем из Лондона самолет с генералом Спирсом, однако Мандель наотрез отказался лететь и сказал посланцу английского премьера примерно следующее:
– Вы думаете, господин генерал, что здесь я нахожусь в особой опасности, как еврей? Именно поэтому заявляю со всей решительностью, что я и остаюсь. Остаюсь, чтобы продолжить борьбу от имени правительства французов. Мое место сейчас не в Лондоне.
И этим самолетом вместо Манделя улетел в Лондон не кто иной, как генерал де Голль. Сами судите, кто оказался трусом, а кто – храбрецом! В кругу друзей де Голль объяснял свой отъезд тем, что ещё в 1938 году в пух и прах рассорился со своим бывшим командиром Петеном и опасался мести со стороны могущественного старика, но эта отговорка представляется мне неубедительной. Если бы Петен хотел отомстить, то у него имелось на это достаточно времени (с 1938-го по 1940-й), то есть 2 года!!! Да и средства имелись, ведь он был связан с кагулярами, к тому времени уже разгромленными, но так до конца и не уничтоженными. Де Голль просто испугался немцев и всё, а Черчилль впоследствии очень сожалел, что в Лондон вместо Манделя прилетел де Голль, и выражал это сожаление почти открыто, говоря:
– Эх, если бы в июле сорокового мне удалось вывезти Манделя.
Приходится согласиться с Уинстоном Черчиллем, хотя его особу я совершенно не переношу. Вынужден признать, что он умел разбираться в людях и понимал, кто ценнее, но его мнение и готовность поддержать Манделя ничего не стоили, пока этот смельчак (хоть и еврей) находился во Франции.
Манделя в правительстве как будто поддерживал наш премьер Рейно, но, как потом выяснилось, только для вида. Рейно буквально бежал в отставку, и это привело к тому, что власть была вручена старикашке Петену, выжившему из ума. Что касается Манделя, то он и после этого решительно настаивал, что ни в коем случае нельзя заключать мир с Гитлером, и призывал правительство эмигрировать не в Бордо, что означало полную капитуляцию, а перебираться в наши колонии, в Северную Африку, чтобы оттуда продолжать руководить борьбой против немцев.
Фактически Манделя в то время не поддержал никто. Даже генерал де Голль, ставший на десять дней заместителем военного министра. Де Голль бежал, так что шесть из этих десяти дней он провёл в Лондоне.
Интересно? Как мне кажется, очень! И всё же, несмотря на признание достоинств Жоржа Манделя и его исключительного патриотизма, я убеждён, что Франции не нужен патриот-еврей. И уж тем более он никак не должен быть в первых рядах французских патриотов. Это просто оскорбительно для нас и для нашего патриотизма. Это выглядит как укор всем нам в бездеятельности, или даже как прямая насмешка. Поэтому я открыто объявил Манделя заклятым врагом французов и утверждал, что от него совершенно необходимо избавиться в интересах общего спокойствия.
К несчастью, я оказался неправильно понят. Я отнюдь не призывал к убийству Манделя. Если бы он всё-таки улетел в Лондон и сидел там тихо, меня бы это вполне устроило. Однако на недавнем процессе мой обвинитель посмел заявить, что я (именно я!) несу моральную ответственность за убийство Жоржа Манделя.
Это просто неслыханная, подлая еще клевета! Сказать, что кто-то мешает нашему движению или хотя бы неприятен нам, вовсе не означает призывать именно к убийству.
Я вовсе не собираюсь нести ответственность за его смерть, тем более что в деле об убийстве Манделя явно виден след совершенно конкретных персон, а точнее, целой группы, когда-то именовавшихся кагулярами. И вот здесь я снова должен вспомнить о моём давнем утверждении на счёт связи де Голля с орденом кагуляров.
Поскольку я не боюсь, что меня прервут (ночь ещё только началась!), свой рассказ о связях генерала де Голля с кагулярами я опять начну издалека, с описания лондонского окружения де Голля, который теперь выступает арбитром в вопросах чести и берёт на себя смелость распоряжаться жизнями французов, в том числе и моей. Так вот лондонское окружение этого человека, ныне считающего себя безупречным, было самой настоящей клоакой, а даже если туда по чистой случайности попадал честный малый, то он просто не мог там выжить.
Одним из таких малых был Жан Мулен, который был весьма порядочен, хоть и близок к коммунистам. Де Голль, как известно, сделал его председателем Национального совета Сопротивления (Le Conseil national de la Résistance, CNR), чтобы Мулен убедил разрозненные отряды участников Сопротивления подчиниться де Голлю и тем самым объединиться. В отличие от де Голля Мулен не отсиживался в Лондоне, а с риском для жизни действовал на территории Франции, будучи чем-то вроде связного.
Этот человек с блеском выполнил поставленную перед ним труднейшую задачу – в Национальный совет вошли представители 16-и основных организаций, участвовавших в Сопротивлении – однако вернуться в Лондон для Мулена оказалось не суждено. Его арестовали сотрудники гестапо, подвергли пыткам, но он никого не выдал и в итоге был замучен до смерти. Я вовсе не одобряю этого, хотя Мулен имел тесные связи с коммунистами и другими левыми, а вот де Голль, как мне кажется, был рад этой смерти. Он в тайне недолюбливал Мулена и не только за его левый запашок, но и за то влияние, которое этот «связной» имел во Франции среди участников Сопротивления. Да, Мулен работал на де Голля, но де Голль завидовал ему, и вот тут уже начинается подлинно интересное.
Из-за чего Мулен оказался в руках немцев? Его выдал некто Арди. А кто такой Арди? Это был ни много, ни мало человек самого генерала де Голля. Арди заведовал канцелярией у Анри Френе, министра по делам военнопленных, депортированных и беженцев в правительстве де Голля.
Как вам нравится эта история?
Штандартанфюрер Гельмут Кнохен говорил мне, что в 1943 году де Голль передал Френе (отвратному типу, между прочим), что Мулен, к тому времени уже выполнивший поставленную задачу по объединению участников Сопротивления, уже не должен вернуться в Лондон. И Френе принял меры.
Так утверждает Кнохен. И я ему доверяю. Это великолепный, потрясающий сыщик и вообще человек чрезвычайно тонкого, проницательного ума, который во многом открыл мне глаза на те нравы, которые царили в деголлевской клоаке.
Сейчас я перескажу то, что слышал. Никак не хочу лечь в могилу, пока не совершу данного поступка, видя в разоблачении де Голля свой прямой долг. И вообще раз уж я напоследок оказался историографом, то мне надо доигрывать эту роль до конца.
Весьма любопытно и показательно, как в Лондоне при генерале де Голле работала разведка. Эта организация постоянно меняла названия, что весьма подозрительно. Точно так же вызывал бы подозрения человек, постоянно меняющий имена. Вот почему я в своё время отметил в блокноте хронологию смены названий.
Деголлевская разведка первоначально называлась Второе бюро, чтобы подчеркнуть преемственность от военной разведки Третьей республики. В апреле 1941-го это бюро было переименовано в Службу разведки (Service de Renseignements, SR), а в январе 1942-го стало называться Центральное бюро разведки и военных действий (Bureau central de renseignements et d’action militaire, BCRAM). Но это ещё не всё! В сентябре 1942 года появилось наименование Центральное бюро разведки и действия (Bureau central de renseignements et d'action, BCRA). Потрясающе! Не правда ли? Такое впечатление, что разведка не работала, а только и делала, что меняла вывески. А ведь всё это происходило ещё до реорганизации 1944 года, после чего, в 1945-м, разведка была реорганизована снова!
На мой взгляд, любая реорганизация – это прекрасный повод, чтобы спрятать концы в воду. В общей суматохе всегда теряются некие записи, архивы и так далее, поскольку пропажу всегда можно оправдать словами: «Я не знаю, куда что делось. Это уже не в моём ведении. Спросите нового сотрудника». А новый сотрудник, разумеется, ничего не знает, потому что он новый. И тоже разводит руками – дескать, ему ничего не передавали. И винить некого.
Также показательно, что разведслужбу возглавлял человек, также сменивший имя. Он получил известность как «полковник Пасси», хотя на самом деле звался совсем не Пасси, и даже не был полковником.
Пасси – это кагулярский псевдоним, происходящий от названий одной из станций парижского метро. Кагуляры в большинстве случаев предпочитали брать себе клички именно по названиям этих станций. Такая уж сложилась в ордене традиция, причина возникновения которой мне не известна.
Пасси (подлинное имя Андре Деваврен) в 1936–1938 годах был кагуляром, но и позднее, несмотря на все преследования, которым подвергся Секретный комитет, сохранял свой кагулярский псевдоним. Я даже думаю, что Андре Деваврен оставит его за собой навсегда.
Предчувствие Бразильяка не обмануло. Андре Деваврен до конца своих дней не отказался от кагулярского прозвища.
Что же касается нового чина, то Деваврен имел звание капитана, а в полковники произведён без всякого соблюдения процедуры. Де Голль ведь в те дни являлся всего лишь отставным замом военного министра Французской республики, фактически дезертиром, сбежавшим в Англию, так что производить французского военного в новый чин не имел никакого права.
Забавно, что Пасси, который так держался за свой кагулярский псевдоним, при этом заверял многих, в том числе и британцев, что не имеет к кагулярам никакого отношения. Ясное дело, никто в эти россказни не поверил, но открыто обвинить Пасси во лжи тоже никто не решался.
Сам Пасси, как мне говорили люди из абвера, любил изображать историю своего назначения при де Голле, произнося реплики сначала от имени своего начальника, а затем – от себя:
– Как тебя зовут?
– Деваврен, господин генерал. Капитан Андре Деваврен.
– Забудь об этом. Отныне ты – полковник Пасси и будешь командовать моим Вторым бюро.
– Да, мой генерал.
– А теперь – вольно, полковник!
Вся сцена – чистейшее вранье, плохо приправленное юмором. Полковник Пасси, как видно, рассчитывал на полных кретинов, которые стали бы громко гоготать, ни на мгновение не задумавшись, возможна ли представленная им ситуация в действительности.
Как де Голль мог доверить пост Второго бюро человеку, о котором мало что знает?! При всей своей сильнейшей антипатии к генералу, моему убийце, я не могу представить подобное. Де Голль, конечно, знал, что берет на работу профессионального заговорщика – кагуляра. Ему нужен был именно заговорщик, и никто иной.
Позднее, кажется, в 1943 году, лондонская газетка «Пикчер Пост» прямо заявила (воспроизвожу по памяти, но за точную передачу смысла ручаюсь): «Основная деятельность полковника Пасси заключается в использовании льгот, предоставленных ему британскими властями для военных целей, чтобы создать политическую организацию захвата власти во Франции после войны».
Как мне рассказал штандартенфюрер Кнохен, будущий полковник Пасси прибыл в Лондон летом 1940 года, а до этого состоял при штабе генерала Антуана Бетуара, возглавлявшего весь французский контингент войск в Норвегии. При генерале Бетуаре, как я слышал, Деваврен занимался армейской разведкой, хотя до этого являлся саперным капитаном и преподавал фортификацию в военной школе Сен-Сир. Такая перемена деятельности кажется странной, но только если забыть, что Деваврен был кагуляром, то есть прошёл своеобразную школу разведчика.
Также весьма существенно, что генерал Бетуар в своё время был довольно-таки видным кагуляром и он прислал Деваврена в Лондон со своей рекомендательной запиской, которая в глазах де Голля значила очень много. Генерал Бетуар представил де Голлю капитана Андре Деваврена именно как кагуляра, знающего толк в заговорах и сохранившего к тому же старые кагулярские связи.
Это я считаю нужным особо подчеркнуть – де Голль, взяв на службу Андре Деваврена, тем самым приблизил к себе одного из кагуляров. Пусть это был 1940 год, то есть орден уже формально перестал существовать, но, как я уже говорил, бывших кагуляров не бывает. К тому же Пасси являлся не рядовым кагуляром. Дело обстоит гораздо интереснее…
Насколько я знаю (так, во всяком случае, считалось в нашем фашистском кругу), Андре Деваврен в 1936–1937 годах работал секретарем Эжена Делонкля, то есть кагуляра, самого первого по рангу, председателя Секретного комитета революционного национального действия.
Андре Деваврен это отрицал, как и то, что когда-либо являлся кагуляром, но верить ему вообще не стоит, ведь большего лжеца трудно найти, а даже если бы Деваврен не проявлял склонности ко лжи, то в данном случае оказался бы вынужден соврать, потому что этого требовала клятва верности ордену. Недаром ведь комитет был секретный!
Несомненно, Деваврен сохранил контакты с Делонклем, а тот с лета 1940 года имел несомненные контакты с парижским руководством СС и СД. Это потом уже, в 1942–1944 годах, он стал человеком абвера, за что и поплатился головой.
Все-таки поразительно, не правда ли?! Де Голль вступил в войну с Третьим рейхом, посягнувшим на независимость и целостность Франции, а разведку у него при этом возглавил человек, бывший шеф которого создал пронемецкую партию в Париже (Социально-революционное движение) и стал выполнять прямые указания генерала СС, возглавлявшего все германские карательные организации на территории Франции и Бельгии.
Даже любовницей Деваврена, к тому времени уже успевшего стать полковником Пасси, была женщина, сотрудничавшая с немцами, – некая Паскаль Фелин. И она тоже сотрудничала с немцами! Однако ей удалось выйти сухой из воды и заработать себе репутацию политически благонадежной и в Лондоне, и во Франции при де Голле. Вот так несправедливо теперь французское правосудие! Меня же осудили на смерть. Наверное, мне в своё время следовало устроить себе короткую командировку в Лондон и переспать там с кем-нибудь. В этом случае я был бы неприкосновенен для нового деголлевского правосудия.
Самое поразительное, что де Голль, несомненно, знавший и о том, что Деваврен когда-то был секретарем Делонкля и что Деваврен открыто живет с немецкой агентшей, относился к этому очень спокойно. Значит, на это имелись причины!
Что же касается Деваврена, то есть полковника Пасси, то перед де Голлем он своих кагулярских связей, конечно, не скрывал и даже хвастался своим прошлым, хотя это прошлое не может не быть темным и скорее даже грязным. Рассказывал Пасси и о своих приятелях, которые могли бы принести пользу, работая в разведке де Голля. Де Голль был явно не прочь использовать и их, поэтому полковник Пасси тут же привлек во Второе бюро целый ряд бывших кагуляров, окружил себя своего рода кагулярской гвардией.
Можно смело утверждать, что у деголлевской разведки было самое настоящее кагулярское ядро! Генерал сознательно сделал ставку на бывших кагуляров, решив, что их заговорщический опыт неоценим и что они и есть его подлинная гарантия прихода к власти, истинный залог грядущей победы. К тому же британцы с самого начала не считали де Голля достойным возглавить Французскую республику, а в 1942 году вместе с американцами уже откровенно начали присматривать генералу замену.
Вот почему де Голль и позволил полковнику Пасси развернуться, собрать кагулярскую гвардию, и Пасси собрал. Например, одним из кагуляров при полковнике Пасси был Морис Дюкло (кагулярское прозвище Сен-Жак), и я совсем не случайно решил упомянуть именно его.
В августе 1939 года Морис Дюкло проходил по одному судебному делу вместе с Делонклем, и оба были осуждены, а с августа 1940 года Сан-Жак уже состоял в Лондоне при Пасси, бывшем секретаре Делонкля. Это позволяет предположить, что Пасси поддерживал связи со своим бывшим начальником Делонклем через Сан-Жака и делал это вплоть до смерти Делонкля в январе 1944 года, после чего Сан-Жак под благовидным предлогом исчез.
Когда в августе 1944-го в Париж вошли англо-американцы и полковник Пасси вслед за де Голлем вернулся во Францию, Сан-Жак сказал, что не будет чувствовать себя там в достаточной безопасности, после чего тайно отправился в другую страну, кажется, в Аргентину. Как видно, он боялся возмездия за свои связи со спецслужбами Третьего рейха, а если бы не испугался, то мог бы вместе с дружками-кагулярами (и в первую очередь вместе с Пасси) «наводить порядок» в своем отечестве. Даже не знаю, чего так испугался Дюкло, ведь я до сих пор не слышал, чтобы де Голль направил репрессии против кого-либо из своих подчинённых, будь они даже кагулярами.
Признаюсь, что я на месте генерала де Голля не стал бы работать с этими людьми, хоть и являюсь убежденным, несгибаемым фашистом, а вот де Голль, объявивший себя бескомпромиссным борцом с «коричневой чумой» (то есть с тем же фашизмом), оказался нисколько не брезгливым. Да его самого надо бы завтра поставить к стенке рядом со мной, а лучше – вместо меня, но этого, конечно, не произойдёт.
Насколько я могу судить на основе мнений, высказанных людьми моего круга, служба полковника Пасси зачастую действовала крайне жестко – ничуть не мягче, чем это делалось в гестапо у немцев. Между прочим, разведку полковника Пасси в Париже и в Виши неоднократно так и называли – «деголлевское гестапо». Пытки там применялись довольно-таки регулярно, и слухи об этом дошли до самого Уинстона Черчилля, который был крайне недоволен и потребовал от де Голля держаться в рамках.
Но самое важное, пожалуй, было то, что команде полковника Пасси участники французского Сопротивления доверяли весьма мало или совсем не доверяли. Я слышал, что для большого числа участников Сопротивления полковник Пасси был не столько шеф, сколько страшный и чрезвычайно опасный противник.
Еще бы! Ведь полковник Пасси преследовал и давил как мог (а он мог!) всех участвовавших в борьбе с немцами французских левых, а особенно коммунистов. Он хотел очистить от них Сопротивление, полностью их уничтожить, полагая, что для этого все средства хороши. Лично мне это до известной степени импонировало, ведь такое основательное истребление левых было на руку всем фашистам, но вот действовал полковник слишком уж вероломно и даже бесчеловечно, чего я не одобряю. Я стою за честный, открытый фашизм, а это были лживые фашисты, привыкшие действовать лишь тайком, обманом, из-за угла.
И всё же факт остаётся фактом – начальник военной разведки де Голля, дискредитируя и даже убирая коммунистов, участвовавших в Сопротивлении, тем самым вольно или невольно помогал немцам, а вовсе не боролся с ними. Вот почему разведка де Голля немцев совершенно устраивала. И тут нет никакой моей выдумки. Об этом мне штандартенфюрер Гельмут Кнохен говорил напрямую, совершенно искренно высказывая похвалы в адрес полковника Пасси.
И вот ещё занятный факт – де Голль, этот «великий борец с нацизмом», 23 октября 1941 года (эту дату я запомнил навсегда) выступил по лондонскому радио с призывом НЕМЦЕВ НЕ УБИВАТЬ и ожидать его, де Голля, особого приказа на сей счёт.
Да с кем вы на самом деле, господин генерал?! Уж не в сговоре ли с самими немцами?! Этот вопрос возникает самым естественным образом, и никуда от него не деться, но и это ещё не всё.
Когда в июне прошлого года в Нормандии высадились так называемые союзники, то генерал Кёниг, назначенный де Голлем командовать повстанческими силами, или, как их официально называли, Внутренними французскими войсками (Forces Francaises de l'Interieur), издал предательский приказ, вполне пронемецкий, как мне кажется: «Максимально сокращайте активность партизан. Создавайте небольшие разрозненные группы, а не крупные отряды. Прерывайте всюду, где только возможно, соприкосновение партизан с противником».
Этот приказ вполне согласуется с предыдущим, касающимся запрета на убийство немцев и ложится несмываемым пятном позора на репутацию генерала де Голля и его приспешников, этих изменников, напяливших на себя маски патриотов! Генерал и его помощники пытались не столько сплотить французское Сопротивление, сколько урезать, уничтожив всё, что не согласовывалось с их особой жёстко-правой политической позицией. Это демагогически именовалось «очищением Сопротивления».
Повторю, что германские спецслужбы были весьма довольны деятельностью де Голля и всей организации «Свободная Франция» (с июля 1942 года – «Сражающаяся Франция»), а наибольшие похвалы заслужила разведка во главе с полковником Пасси и его «людьми», часто проявлявшими звериную жестокость.
Не исключено, что Пасси сотрудничал с немцами, чтобы вместе избавляться от тех участников Сопротивления, которые одинаково мешали и немцам, и де Голлю, но это только мои предположения. Разумеется, штандартенфюрер Кнохен мне ничего такого не говорил, потому что о таких вещах не болтают, но подозрения не оставляют меня.
Полковник Пасси мог быть связан с гестапо, но, вероятнее всего, он выдавал немцам подпольщиков не через гестапо, а через абвер. В своих предположениях я опираюсь на тот факт, что после 1942 года, когда французское Сопротивление заметно активизировалось, Делонкль был в первую очередь связан с абвером.
Конечно, есть и ещё один возможный вариант – Пасси мог быть связан с гестапо и с абвером одновременно, ведь в целом ряде случаев эти службы, яростно соперничавшие друг с другом, объединялись. Я знаю несколько историй, имевших место во Франции, когда гестапо и абвер ловко доили одну и ту же корову, делая это в полнейшем согласии друг с другом. Не исключено, что так же было и с полковником Пасси.
Как бы там ни было, в разведке генерала де Голля была выработана и отлажена целая система выдавливания из сетей Сопротивления опасных элементов, то есть левых, причём их не только выдавливали, но и давили, уничтожали. Разработал эту систему полковник Пасси со своими помощниками, в основном такими же кагулярами, как и он сам.
В эту систему входили «надёжные люди», связанные со службой безопасности Виши, но работавшие на полковника Пасси. В Виши регулярно наведывался из Лондона бывший кагуляр Фурко по кличке Барбес, а майор Франсуа Лустано-Лако (в прошлом однокашник де Голля по военной школе Сен-Сир и очень видный кагуляр) находился там почти постоянно. Во время войны он работал на английскую разведку, ну и с Пасси напрямую контактировал. Думаю, Фурко и Лустано-Лакло давали вишистам информацию о местоположении тех или иных участников Сопротивления, в свою очередь, полученную от Пасси, а Пасси, разумеется, выдавал тех, кого считал опасными – коммунистов, социалистов и прочих левых.
А может (и это даже вероятнее всего!) Лустано-Лако сам или через свои каналы отправлял списочки прямо в Париж, к штандартенфюреру Кнохену, который с начала лета 1942 года и вплоть до осени 1944 года был начальником СД и полиции безопасности во Франции. В общем, схема полковника Пасси работала!
А теперь я расскажу о Франсуа Лустано-Лако чуть подробнее, ведь он занимался очень интересными делами. Я абсолютно убеждён, что гибель целого ряда участников французского Сопротивления это его заслуга.
Начну с того, что Лустано-Лако в прошлом был не просто видный кагуляр, а одна из ключевых фигур – возглавлял кагулярскую секцию в Генеральном штабе французской армии, то есть в ведении Лустано-Лако находилось военное ответвление Секретного комитета революционного национального действия.
Впоследствии, когда пришли немцы и маршалу Петену была вручена верховная власть на юге Франции, Лустано-Лако стал первым адъютантом маршала и чуть ли не главой службы безопасности при нём. И здесь сработали кагулярские связи! Петен ведь был самым именитым из высших кагуляров, и, кстати, именно ему и планировалось вручить власть после переворота, задуманного кагулярами, но неосуществлённого.
И вот летом 1940 года, когда маршалу вручены наконец бразды правления, он делает первым адъютантом как раз Лустано-Лако, с которым в свое время имел контакты как с кагуляром-заговорщиком. Все это чрезвычайно логично и очень последовательно. Правительство Петена явно явилось воплощением старой кагулярской модели.
И ВДРУГ Лустано-Лако сам налаживает связи с полковником Пасси и оказывается будто бы врагом петеновского режима?! В Лондоне такой поворот событий не вызвал никаких подозрений. Как я слышал, сам Уинстон Черчилль пришёл в полнейший восторг от такой удачи британской разведки. Но была ли здесь удача и была ли здесь смена ориентиров со стороны Лустано-Лако? Я думаю, нет. Просто кагуляры, с комфортом устроившиеся на разных должностях, пусть даже в противоборствующих лагерях, по-прежнему продолжали контактировать друг с другом и действовать ради общей цели – уничтожения левых. Лустано-Лако вовсе не предавал маршала Петена, а Пасси не слишком уж преданно служил генералу де Голлю. Просто генерал позволял Пасси делать то, что сам Пасси считал нужным, и пока это происходило, Пасси учитывал интересы своего лондонского патрона.
Итак, главная цель состояла в том, чтобы истреблять левых и им сочувствующих. Запомните это, мои читатели, потому что иначе поведение Лустано-Лако покажется вам противоречивым, если не сказать абсурдным!
Лустано-Лако не просто стал информатором британской разведки. Он еще создал в Виши разветвленную подпольную сеть «Альянс» (возглавив её, он взял себе псевдоним Наварра), а помогала ему его подруга Мадлен Мерик, ставшая его заместителем по «Альянсу».
Кстати, эти двое знали друг друга очень давно. Когда Лустано-Лако возглавлял кагулярскую секцию Генштаба, Мадлен была довольно-таки важной дамой в Секретном комитете революционного национального действия и не раз выполняла поручения, поступавшие непосредственно от Шуллера и Делонкля. В общем, настоящая кагулярша и чуть ли не единственная женщина, добившаяся в Секретном комитете такого высокого положения.
И вот, когда Лустано-Лако в 1944 году куда-то исчез, подпольную сеть «Альянс» возглавила сама Мадлен Мерик, а потом сама же и сдала почти всех участников своим немецким хозяевам и с гордым видом отправилась в Лондон. Сколько левых в итоге попалось в эту огромную ловушку, расставленную хитро и основательно, я даже не берусь подсчитать, однако британцы не пожелали верить в измену Мадлен Мерик, а полковник Пасси объявил эту кагуляршу отважной участницей Сопротивления, сумевшей избежать казни.
Пока же «Альянс» существовал, в Париж на авеню Фош к генералу СС Карлу Обергу и штандартенфюреру Гельмуту Кнохену (или в отель «Лютеция» в отдел абвера «Запад») регулярно переправлялась информация о многих участниках Сопротивления, действовавших под носом у маршала Петена, так что Петен, который и сам был не прочь разделаться с этими участниками, не испачкал рук в крови. Пачкать руки предоставили немцам, ещё раньше заслужившим репутацию зверей в человеческом обличье, и немцы выполнили эту самую грязную часть работы, в то время как основную часть сделали Лустано-Лако и Мадлен, ловившие участников Сопротивления оригинальным способом. Подпольная сеть, которую они сплели, в итоге стала сетью, с помощь которой вся рыбка была поймана!
Единственное, что мне не нравится в этом способе ловли, так это очень большое количество невинных, которые при этом тоже оказываются пойманы. В «Альянс» входили люди разных убеждений, а не только левые, однако немцам были сданы все – в том числе те, кто просто не одобрял коллаборационистскую политику Петена и хотел помочь нашей несчастной Франции. Однако Лустано-Лако и его подруга безжалостно сдали всех этих людей. Проклятое кагулярское братство! Братство убийц!
Надо ли говорить, что немецкое начальство было чрезвычайно довольно первым адъютантом маршала Петена, и в не меньшей степени был доволен полковник Пасси, что вполне объяснимо, а вот причину, по которой оказалась довольной ещё и британская разведка, я понять не могу. Очевидно, эта разведка и, в частности, отдел PF (где агент Наварра котировался чрезвычайно высоко) до поры просто не подозревали об истинной роли Лустано-Лако и его самоотверженной подруги Мадлен Мерик. Когда же провокаторство их было наконец-то раскрыто, в Лондоне шума поднимать не стали. Зачем расстраивать Черчилля, так радовавшегося факту «вербовки» Лустано-Лако? Да и кому нужны скандалы, которые ставят компетентность британской разведки под сомнение?! Вот почему дело замяли. Лустано-Лако и Мадлен Мерик даже не были арестованы, к полнейшему удовлетворению полковника Пасси.
Конечно, тут можно возразить, что всё сообщённое мной о майоре Лустано-Лако и его подруге Мадлен Мерик является лишь предположением, пусть и весьма вероятным, однако я располагаю и вполне весомым свидетельством, которое можно рассматривать как доказательство моих предположений. Моим свидетелем является капитан Радеке из абвера. Я не раз наведывался к Редеке в отель «Лютеция», а после мы шли в «Анжелину», чтобы выпить кофе с великим, незабываемым пирожным «Монблан». И вот однажды, где-то в первых числах июня 1944 года капитан поведал мне, что прошедшей весной была проведена одна любопытная операция совместно с Пасси.
В рамках этой операции полковник Гаспар, командовавший крупным (4-тысячным) партизанским соединением в горном районе Монмуше департамента Канталь, получил из Лондона предписание от Пасси вывести почти всех своих людей в равнинный район, потому что туда якобы предполагалось сбросить с самолетов предназначенные для партизан противотанковые ружья. Редеке особо отметил, что полковник Гаспар не доверял Пасси и как правило не выполнял его предписаний, но противотанковые ружья были партизанам очень нужны, поэтому на сей раз Гаспар отдал приказ спускаться с гор… а внизу уже ждали немецкие танки. Разумеется, партизанское соединение понесло тяжелейшие потери, лишь немногие с трудом прорвались обратно в горы. Обещанные же полковником Пасси самолеты с оружием не прилетели вовсе.
Так немцы при посредничестве деголлевской разведки заманили партизан в ловушку, а координатором действий между Пасси и абвером выступил Пьер Фурко, который, как уже говорилось, часто наведывался в Виши в качестве личного эмиссара полковника Пасси.
Я глубоко убежден, что этот случай не является исключительным, а наоборот – типичен и показателен.
В Лондоне штаб-квартира полковника Пасси и его разведслужбы располагалась на Дюк-стрит, так что полковника и его помощников зачастую именовали «убийцами с Дюк-стрит», намекая, что на этой улице, в доме № 10, целиком занятом этой службой, пытают и даже убивают. Говорят, что из подвальных помещений здания иногда доносились крики жертв, но, думаю, это преувеличение. Так рассказывают обо всех подобных организациях, в том числе о представительствах немецких спецслужб в Париже, но я, проходя мимо, никаких криков не слышал. Кричать там, наверняка, было кому, но профессиональный истязатель никогда не допустит, чтобы его жертва кричала, если пытка проходит в секретной обстановке. Такую ошибку допустит лишь тот, кто мнит себя профессионалом.
Первым палачом у полковника Пасси был его заместитель, капитан Роже Вибо, который, как и его начальник, работал под псевдонимом. Настоящая фамилия Роже была Варен. Внутри секретной службы при де Голле этот Вибо-Варен создал своего рода тайную полицию – завёл свои чёрные списки, секретные досье, в соответствии с которыми производились аресты, допросы, пытки, казни. Эта новая структура была вполне «достойна» конкурировать с IV отделом Главного управления имперской безопасности Третьего рейха, поэтому можно утверждать, что у де Голля в Лондоне появился свой «папаша Мюллер», свой первый гестаповец, «мясник», которым оказался тридцатилетний Вибо. Мне в очередной раз стыдно за кагуляров, которые абсолютно серьёзно называли себя фашистами и полагали, что все их «подвиги» это и есть истинный фашизм.
Вдобавок ко всему, Вибо ввёл в деголлевской разведке тотальную слежку и доносительство, думая держать на крючке едва ли не каждого сколько-нибудь видного участника Сопросивления, так что я был до глубины души потрясён, когда узнал, что Роже Вибо теперь является одной из главных звёзд французской контрразведки.
Верить не хочется, но приходится, увы. Да, плачевна судьба Франции!
Роже Варен так навсегда и остался работать под псевдонимом Вибо, подобно своему шефу Деваврену, оставшемуся полковником Пасси. После освобождения Франции союзниками Вибо-Варен был назначен директором контрразведки, уже выведенной из подчинения военному ведомству и ставшей самостоятельной организацией, подчинённой непосредственно де Голлю. Официально эта служба называлась Управление наблюдения за территорией (Direction de la Surveillance du territoire, DST). Назначение Вибо произошло 1 декабря 1944 года. Он занимал этот пост почти пятнадцать лет.
Думать о Роже Вибо мне сих пор противно. И не мне одному. Ещё в Лондоне его зверства стали вызывать всё больше и больше возмущения. Слухи о его делах докатились и до Франции, так что де Голль оказался вынужден услать Вибо с боевым заданием в Италию, чтобы улеглась шумиха. Вот и все меры, которые принял де Голль, чтобы унять этого зверя. Вибо не был отстранен и не получил ни единого официального замечания, а после освобождения Франции снова получил возможность развернуться как начальник контрразведки, безжалостно уничтожая людей и превратив это ведомство в инструмент внутреннего террора.
Просто уму непостижимо, как генерал де Голль, связанный с такими людьми, как Вибо и Пасси, ещё смеет осуждать меня?! Он окружен бандой самых настоящих убийц, которые по горло в крови, а на моей совести нет ни единой капельки чужой крови!
Нет, не стану поддаваться эмоциям – мне сейчас не до них. Возвращаюсь к своему повествованию, чтобы сказать несколько слов о ещё одном негодяе, упоминавшемся ранее – о Пьере Фурко.
Именно Фурко после отбытия Вибо в Италию занял место начальника тайной полиции при полковнике Пасси, и, как я уже говорил, Фурко тоже был кагуляром. Вот такая оказалась у де Голля кадровая политика! Но особенно интересно другое. Почему Фурко вдруг оказался среди кагуляров? Он ведь был по происхождению не француз, а украинец. Его семья в своё бежала из России, спасаясь от большевистского террора. Конечно, в этом переселении во Францию я ничего ужасного не вижу (Фурко же не еврей), но всё же странно, почему украинец вступил в организацию, отстаивающую идею Франции для французов, а не для эмигрантов.
Полковник Пьер Фурко – бывший кагуляр и помощник полковника Пасси – 1 июня 1945 года стал замом директора французской военной разведки. Это была Служба внешней документации и контрразведки (Service de documentation extérieure et de contre-espionnage, SDECE), просуществовавшая до 1982 года.
Первым директором SDECE был, как уже упоминалось в записках Бразильяка, полковник Пасси. До января 1946 года, пока де Голль не ушел в отставку с поста премьера, Пасси имел полную свободу действий.
Также важно напомнить, что ещё один кагуляр, Роже Вибо, был назначен директором контрразведки – Управления наблюдения за территорией (Direction de la Surveillance du territoire, DST). Таким образом вся разведка во Франции того времени находилась в руках своеобразного «кагулярского триумвирата»: Пасси, Фурко и Вибо.
Как мне неоднократно уже пришлось говорить, я всегда ненавидел и буду ненавидеть коммунистов, однако же средства, которые применялись кагулярами в 1940-е годы для расправы с этими врагами фашизма, совершенно неприемлемы. Подобные методы расправы ставят кагуляров на одну полку с кошмарным ведомством Гиммлера (СС), который, как я убежден, так же опозорил чистые фашистские идеи, как это сделали у нас Филиоль и Дарнан.
Так что дело было не просто в кагулярском прошлом полковника Пасси и его пособников, а в том, что они продолжали воплощать в жизнь идеи кагуляров даже тогда, когда никто этого не требовал и переход к более мягким, бескровным методам борьбы с коммунистами не мог повлечь за собой обвинение в предательстве, как это было в 1930 годах, когда Секретный комитет революционного национального действия существовал официально.
Между прочим, как я слышал, многие участники Сопротивления, приезжавшие в Лондон, предпочли бы сотрудничать напрямую с английской разведкой, а не с организацией де Голля, но не имели такой возможности. В то же время, если де Голль и Пасси узнавали об этом, то воспринимали таких участников Сопротивления как самых настоящих изменников, хоть эти «изменники», рискуя собственной жизнью, боролись за свободу Франции.
Участников Сопротивления, не горевших желанием сотрудничать с де Голлем, могли в качестве профилактической меры затащить в подвал на Дюк-стрит и подвергнуть суровому допросу, в том числе с использованием пыток, а оправдывалось это тем, что с предателями только так и следует поступать.
Как я уже говорил, даже Уинстон Черчилль оказался взбешён, узнав об этом, а вот де Голль и Пасси оказались очень раздосадованы тем, что произошла утечка информации. Именно во избежание таких утечек вход в подвальные помещения дома номер 10 на Дюк-стрит был строго ограничен, а те, кто в этом подвале подвергался пыткам, но вышел живым, предпочитали помалкивать из страха перед новыми истязаниями, да и лишний раз вспоминать пережитые унижения не хотелось.
История, вызвавшая личный протест Черчилля, случилась летом 1942 года.
6 августа француз Дюфур, выполнивший несколько заданий на территории Франции по распоряжению британского Управления специальных операций, подал иск в лондонский суд на генерала Шарля де Голля, обвинив его разведслужбу в том, что заместитель полковника Пасси Роже Вибо с одним своим подчиненным подвергли его многократным избиениям и даже пыткам.
Десять суток Дюфура держали в подвале дома № 10 по Дюк-стрит, причём каждую ночь допрашивали и избивали, требуя, чтобы он рассказал, какие задания выполняет по поручению британцев.
Дюфур утверждал, что его избивали стальным прутом в кожаном чехле. Однако суд так и не состоялся, потому что Дюфура уговорили, во избежание скандала, который мог повредить репутации Сопротивления и де Голля, забрать свое заявление.
Что касается полковника Пасси, то он и после этой истории продолжал называть Дюфура типичным авантюристом и обманщиком, но никаких доказательств не приводил.
Дыма без огня не бывает, и если о полковнике Пасси ходила такая недобрая слава, то это должно иметь основания. Не исключено, что Пасси, который всегда оставался кагуляром, поддерживал контакты даже с пресловутым Жозефом Дарнаном, главой французской милиции, мало чем уступавшей немецким головорезам, ведь приказ об убийстве Жоржа Манделя в лесу Фонтенбло был отдан именно Дарнаном.
Не думаю, что это простое стечение обстоятельств, ведь все кагуляры, давая клятву на французском знамени, оказывались связаны друг с другом навеки. А если даже сам Пасси и не сохранил контакты с Дарнаном, это вполне могли сделать его ближайшие помощники – Дюкло и Фурко, чьи кагулярские прозвища были Сен-Жак и Барбес соответственно.
В общем, я говорил и буду говорить, что кагуляры никогда не теряли связь друг с другом, а де Голль обо всём прекрасно знал и использовал кагулярские связи в своих интересах! В моём разоблачении де Голля основной пункт обвинения состоит именно в этом!
В качестве косвенного подтверждения слов Бразильяка сохранилось свидетельство знаменитого советского дипломата академика И. Майского: «Окружение де Голля – кагуляры и проходимцы. Есть почти наверняка немецкие агенты».
В этой связи не могу не упомянуть о ещё одном человеке по имени Франсуа Метенье. Это тоже бывший кагуляр, возглавлявший региональный отдел Секретного комитета. В 1940 годах работал на правительство в Виши, возглавлял личную охрану маршала Петена, но при этом был связан с Лондоном и работал всё на того же полковника Пасси.
Разумеется, генерал де Голль обо всём этом знал, и всё, что творилось в его разведке, делалось при попустительстве и покровительстве генерала.
Через несколько месяцев после того, как де Голль покинул свой пост премьер-министра, полковник Пасси, по-прежнему возглавлявший Службу внешней документации и контрразведки (Service de documentation extérieure et de contre-espionnage, SDECE), был арестован на 60 суток. Затем ему дали еще 60 суток, но Пасси избежал повторного ареста, поскольку «заболел».
Причина ареста заключалась в том, что в распоряжении у Пасси обнаружились неучтенные государственные средства (77 миллионов франков), которые были растрачены полковником. Часть пошла на обустройство квартиры для любовницы Пасси, а основная часть – на подкуп представителей прессы.
На допросе полковник Пасси заявил, что эти деньги в свое время предназначались для Сопротивления, были сброшены на парашютах и спрятаны, чтобы лечь в основу резервных фондов Сопротивления на случай продолжения военных действий с немцами.
Почему эти деньги оставались в распоряжении Пасси даже после того, как Третий рейх пал, полковник объяснить так и не смог, однако сумма в 77 миллионов не так велика по сравнению с теми деньгами, которые были обнаружены у Пасси чуть позже.
После того как полковник Пасси был отправлен в отставку, в Лондоне были обнаружены 629 миллионов франков из тех, что были переданы в распоряжение разведки де Голля с 1 ноября 1943-го по август 1944-го.
Эти данные получены в результате расследования, проведенного по распоряжению Анри Рибьера, нового директора SDECE после ухода Пасси в отставку.
Интересно, что на следующий же день после своего назначения Анри Рибьер попал в автомобильную катастрофу, но выжил, а его сотрудники всё-таки довели расследование по делу Пасси до конца. 5 мая 1946 года полковник был арестован, а уже 24 мая отчет по поводу финансовых махинаций полковника лег на стол премьера правительства.
Вина главного деголлевского контрразведчика в расхищении государственных средств была полностью доказана, однако суд над Пасси так и не состоялся.
Примечательно, что одна британская газета утверждала, что Пасси украл около миллиарда франков, то есть далеко не все средства, похищенные полковником, были обнаружены, однако достоверность этого утверждения никогда не была официально проверена. Пасси намеревался подать на издание в суд, но передумал.
А теперь мне просто необходимо добавить ещё несколько слов о Жорже Манделе, ведь на суде на меня возложили ответственность за его убийство, но я абсолютно убеждён, что эту ответственность несёт де Голль. Да, я открыто заявлял, что от Манделя совершенно необходимо избавиться в интересах всеобщего спокойствия, но, как мне кажется, де Голль говорил то же самое и куда более настойчиво своему подчинённому, полковнику Пасси.
Я вижу очень много общего между смертью Манделя и смертью Мулена, которому де Голль несомненно завидовал из-за того влияния, которое Мулен имел среди участников французского Сопротивления. Именно поэтому де Голль избавился от Мулена, о чём я уже рассказывал. А что же Мандель? Разве де Голль не завидовал ему? О! Ещё как! Де Голль вообще очень болезненно относился к разговорам Черчилля о том, что Францию, освобождённую от фашистов, должен возглавить не де Голль, а кто-то другой. Поэтому де Голль так и не смог простить Манделю, что тот в 1940 году получил приглашение от Черчилля приехать в Лондон, а вот де Голль такого приглашения не получал и отправился в Лондон по собственной инициативе, проявив ужасную бесцеремонность.
То, что именно де Голлю было выгодно устранение Манделя, факт неоспоримый. «Первый участник Сопротивления», как окрестил Манделя Черчилль, одним своим существованием чрезвычайно мешал «бравому» генералу. Пока был жив Мандель, де Голль не мог претендовать на единоличную власть во Франции. Так почему бы де Голлю не воспользоваться помощью своих подчинённых, то есть кагуляров, которые всегда ненавидели Манделя!
Несмотря на то, что он был одним из самых чистых и незапятнанных врагов фашизма, этого человека было за что ненавидеть. Во-первых, еврей. Во-вторых, непримиримый борец с фашизмом. В-третьих, Мандель никогда не желал сидеть тихо, как полагалось бы еврею, а всегда вёл агрессивную, наступательную политику.
Еврейская наглость всегда раздражает, а меня раздражает особенно, и поэтому я призывал избавиться от Манделя, но не равняйте меня с де Голлем! У нас с генералом были совсем разные основания желать исчезновения Манделя. Де Голль желал этого из-за собственных амбиций, а я думал о благе любимой мною Франции, и в своё оправдание приложу маленькую справку об этом зловредном еврее…
Жорж Луи Мандель начинал как журналист, сотрудник препротивной газетенки «Аврора», причём уже тогда был чрезвычайно задиристый и дерзкий. Его приблизил к себе Клемансо, когда был редактором этого издания. Когда же Клемансо стал министром внутренних дел, то и Манделя забрал с собой в министерство.
С тех пор эта парочка больше не расставалась, ведь когда Клемансо получил премьерское кресло, то сделал Манделя своим помощником – тот возглавил канцелярию премьера.
Изучая все эти факты, можно подумать, что Мандель был ужасный проныра, подобно большинству евреев, которые лезут во все щели французского государства, лишь бы было, куда лезть. Однако в случае с Манделем было иначе. Он не проявлял черт проныры и приспособленца, а наоборот – демонстрировал несгибаемость характера. Давить на Манделя или напугать его было просто невозможно. Пробовали не раз и подкупить, но все попытки с треском проваливались. Почти таким же был сам Клемансо, и именно по причине схожести характеров он и Мандель держались вместе.
Досадно, что такой человек, как Мандель, является врагом фашизма, и именно поэтому я призывал избавиться от этого еврея. Именно поэтому!
Как известно, Мандель принял в штыки Мюнхенское соглашение, подписанные Даладье, заклеймил того позором и не раз заявлял, что французам ради победы над Гитлером необходимо идти на союз с Советами.
В мае 1940 года, став министром внутренних дел, Мандель целенаправленно давил профашистские элементы во Франции, и единственное что меня утешает, так это то, что на французском политическом олимпе он не нашёл единомышленников, которые были бы так же несгибаемы, как сам Мандель. Французские политики всё делали для того, чтобы сдать Францию немцам, и лишь Мандель говорил, что надо продолжать войну с Германией, даже если для этого правительству придётся переехать в Алжир.
Когда же у власти оказался безмозглый старикашка Петен, уже мало на что способный, прошлые высказывания о войне с немцами обернулись против Манделя, как и его еврейское происхождение. Получив власть, Петен тут же приказал арестовать Манделя, но уже через несколько часов этот еврей был отпущен на свободу, причём потребовал от Петена публичных извинений и получил их. Старый дурак Петен поддался Манделю. Вот позор!
А Мандель, выйдя на свободу, сразу же начал действовать.
Его подловили в Марокко, где он вопреки всему пытался собрать правительство в изгнании. По приказу губернатора Шарля Ногэ, получившего соответствующее указание от премьер-министра Лаваля, Мандель был снова арестован, отправлен во Францию, в Виши, а затем в Германию, где до лета 1944 года содержался в концлагере.
Тогда дело Манделя продолжил Филипп Рок, его личный секретарь, но он в отличие от своего патрона оказался человеком очень недалёкого ума, потому что сразу отправился в Лондон, где поступил в распоряжение генерала де Голля.
Через некоторое время этот Рок был заслан во Францию, на оккупированную территорию, получив задание передать ряду участников Сопротивления секретные письма-распоряжения де Голля. Думаю, даже те мои читатели, которые не знают данную историю, уже догадываются, что случилось дальше. Все письма Рок передал по назначению, но когда пробирался назад, то в условленном месте на испанской границе его ждал не проводник, а сотрудники гестапо. Рок был застрелен при попытке убежать.
Особенно подозрительным в этой истории является то, что полковник Пасси будто бы заявил на одной из вечеринок, устроенных генералом:
– Рок провалит эту миссию.
Откуда Пасси знал об этом? Или он имел в виду, что Рок неопытен в подпольных делах и поэтому рискует попасться? Но если Пасси так думал, то зачем же было доверять такому неопытному человеку секретные письма де Голля?!
Что касается самого Манделя, то он закончил примерно так же, как его наивный секретарь Рок.
Будучи отправленным в Германию, Мандель сидел в Заксенхаузене и Бухенвальде, а 4 июля 1944 года его вдруг вернули во Францию, якобы на судебный процесс, но отдали в руки печально известного кагуляра Жозефа Дарнана. Уже 7 июля труп Жоржа Манделя с изрешеченной пулями спиной был обнаружен в лесу Фонтенбло.
Зачем немцам понадобилось вывозить Манделя во Францию, если его всё равно собирались убить? Это можно было сделать и в Германии, причём в концлагере для этого имелись все условия. В высшей степени странно! Но если вспомнить о де Голле, то всё сразу встаёт на места.
Интересно во всей этой истории ещё и то, что Мандель не считал де Голля своим соперником – возможно, просто не воспринимал всерьёз – а вот наш бравый генерал относился к этому совсем иначе! Вот и делайте вывод, мои читатели, и осудите де Голля сами, если уж французское правосудие настолько объевреилось, что уже не в состоянии определить, кто истинный преступник.
Сидя над моими записками, я, казалось, лишь на мгновение закрыл глаза… казалось, лишь на мгновение и… вот оно, утро 6 февраля. Сегодня та самая годовщина, невыразимо грустная – день неудачи фашистской революции на площади Согласия.
Пожалуй, можно даже говорить о двойной неудаче нашей революции, ведь именно этот день стал началом истории кагуляров, опозоривших и очернивших наши чистые фашистские идеалы. Пусть лига «Аксьон Франсез» была не чем иным, как собранием бездействующих фашистов, но действий, предпринятых кагулярами, это не оправдывает.
Я сам знаю, что уже говорил подобное, но считаю это хорошим знаком – если я повторяюсь, значит, мне удалось выговориться полностью. Я перенёс на бумагу, пусть лишь в общих чертах, всё, что хотел. Подробностей не хватает, но тем, кто хорошо знаком с событиями последних 10 лет в нашей несчастной Франции, будет вполне достаточно изложенного здесь, чтобы меня понять.
Кровавые деяния кагуляров ещё очень даже живы в памяти французов. Годы немецкого присутствия не заслонили этого воспоминания, но, возможно, исказили его. Многие французы имели возможность воочию познакомиться с фашизмом германским, начали сравнивать нацистов с кагулярами и пришли к мнению, что французские фашисты все точно такие же. Это мнение глубоко ошибочно! И потому я обращаюсь к моим возможным читателям и прошу их исполнить последнюю волю приговорённого к смерти – не валите с больной головы на здоровую. Не смешивайте меня и других сторонников галльского фашизма с кагулярами и с фашистами германскими! Это несправедливо!
Брутальный германский фашизм ныне безжалостно раздавлен. Французский пока жив, и я призываю всех не поддаваться всеобщей антифашистской истерии и не топтать его нежные ростки. Да, галльский фашизм не брутальный, а тонкий, изящный и даже нервный, но нервный в лучшем смысле этого слова.
Однако особых надежд, что меня послушают, я не питаю. Если уж Гитлер, как показывает трагический опыт нашего времени, оказался всего лишь мечтателем, то у нас во Франции фашизм тем более не добьётся успеха.
Евреи вопреки всем расчётам оказались просто неистребимы. Казалось, было уничтожено неисчислимое множество представителей этого племени, чему мое сердце так радовалось, но окончательного решения еврейского вопроса не произошло, хотя оно было обещано!
Фюрер же оказался даже не мечтателем, а просто самоуверенным хвастуном. Да, это так, увы. Он, обладая всей полнотой власти, так и не смог решить еврейского вопроса, а ведь было сказано столько громких слов и даже объявлено, что в отдельных странах Европы этот вопрос вот-вот решится. Мы, французские фашисты, поверили – мы рассчитывали в этом деле на немцев, и только это обстоятельство заставляло нас терпимо относиться к присутствию немецких оккупационных властей на французской земле – но, как оказалось, наши надежды были совершенно напрасны.
Проклятье! Мы проиграли. Совсем скоро воспрянет гнилая еврейская эстетика и продолжит свое чёрное дело уничтожения французского культуры, наподобие того червя-паразита, который все выест внутри.
Постойте, я понял… На самом-то деле евреи у нас существуют в виде двух разных червячков! Один – червь-паразит, проникающий в живой организм и поедающий все внутри, а другой червь ещё более опасный. Я уже припоминал сказку про шамира, полную нестерпимого еврейского бахвальства – маленький червячок, способный расколоть любую каменную плиту. Эти два червячка и станут причиной нашей катастрофы: Франция неотвратимо погибает, и ничего с этим, как видно, поделать уже нельзя.
Немцы, которых мы не очень жаловали, ушли, но евреи вернулись. Они с нами и в нас, эти два чудовищных червячка. И это гораздо страшнее, чем немецкая оккупация. Немцы не влезали в нашу великую культуру. У них есть своя собственная, богатая и самобытная. При них мы свободно снимали наше кино, освободившись наконец-то от страшного, губительного еврейского воздействия. Но это, к несчастью, был всего лишь миг свободы, растянувшийся на 5 лет.
Теперь всё вернулось на круги своя. Сто раз, тысячу даже раз хочется прокричать, прорыдать: «УВЫ!» И неугомонные евреи со своей извечной наглостью как обычно и даже ещё решительней занимают свои прежние места, с которых оказались было согнаны. А за ними или даже вместе с ними лезут американцы.
В который раз я должен возблагодарить судьбу, уготовившую мне скорый конец – я не стану свидетелем плясок гнусной радости над трупом несчастной Франции. Не будь этого утешения, я, кажется, рехнулся бы окончательно, а так с превеликим удовольствием покину свет божий.
Если быть до конца честным, я уже чувствую, как еврейская отрава пропитывает меня, всю мою душу, и чей-то голос подговаривает меня стать конформистом, то есть сотрудничать с евреями. «Они ведь, недобитые, теперь вернулись, и надолго, – говорит мне голос. – Они теперь возьмут свое, так что выхода у тебя просто нет».
Господин генерал де Голль, я очень рассчитываю, что вы, столь неуважаемая мною личность, не передумаете в последнюю минуту, и приказ о моём расстреле будет приведён в исполнение. Только этого я и желаю. Жить в вашей Франции, господин генерал, в лучах вашей отвратительной диктатуры никак не входит в мои планы. Я хочу поскорее присоединиться к тем, кто геройски погиб в трагический день 6 февраля 1934 года. Мы – единая когорта. Я уже практически с ними и среди них. Осталось сделать лишь несколько шагов.
Что ни делается, всё к лучшему. Произношу это слово вслух, чётко и уверенно: К ЛУЧШЕМУ!
Всё, на что был способен, я уже сделал. И дурного, и хорошего. Не одно ведь только дурное я совершал, прийдя в этот мир, грешный, мерзкий, подлый.
Конечно, многие думают иначе и считают меня одним из чудовищ, порождённых на свет фашизмом. Я устал с этим спорить. В данную минуту мне кажется, что ничего путного я на самом деле не сделал, а просто излил свою бессильную ярость в отношении евреев и теперь ухожу. Ощущение собственной никчемности всё больше охватывает меня, и жизнь уже не кажется привлекательной. Эта привлекательность потеряна, исчерпана. Источник пересох.
Таковы мои соображения на самом краю бездны – на рассвете нового дня, 6 февраля, истинно трагической годовщины.
Фашизм у нас просто обязан был победить ещё в 1934 году! Пример Европе должны была показывать вовсе не Германия и не Италия, а Франция! Мы просто ДОЛЖНЫ БЫЛИ стать страной порядка, но демагогия, разболтанность, продажность одолели праведную силу – силу, которой мы, фашисты, безо всякого сомнения являлись тогда.
Безмерно наглые еврейские жулики всех мастей грабили мою несчастную родину, обирали моих единоплеменников, причём особенно активны стали в последние лет 30, а мы привыкли к этому, постепенно пропитались еврейским ядом и не смогли собраться, слиться в единый стальной кулак, призванный раздавить наших врагов. Очевидно, в этом причина нашей грандиозной неудачи. Я, кажется, уже упоминал данную причину, но никак не могу отделаться от этой навязчивой мысли, всё время возвращаюсь к ней.
Пока за мной не идут… Что ж… Подожду… Главное, чтобы явился мой адвокат, который обещал быть со мной до последней минуты, то есть присутствовать на моей казни. Я надеюсь, что ему будет позволено навестить меня в камере до того, как меня поведут на расстрел, но даже если нет, я передам адвокату мои записки через одного из охранников. Я договорился. Я должен действовать наверняка, а не вверять плод моего многодневного труда воле случая.
Есть ли сейчас что-нибудь кроме судьбы моих записок, о чём я беспокоюсь? Есть ли что-нибудь в этом мире, что мне жалко будет оставить? Нет. Хотя есть у меня одно предчувствие, которое, признаюсь, гложет меня в эти самые мгновения. Правда, это чисто личное.
Алис Саприч, моя очаровательная, несравненная возлюбленная (единственная моя, ведь кроме неё у меня были одни лишь любовники) теперь спутается с евреем, что будет так символично и показательно для нынешних отвратительных дней. Да… После меня – к еврею… Сознавать это ужасно неприятно… Мерзко становится на душе. Но что же можно поделать?!
Представьте, я даже знаю, с кем именно моя возлюбленная сойдётся после того, как я исчезну из этого мира. Да, с этим адвокатишкой Леви, не добитым немцами в лагере! Ну и намучается она с ним, бедняжка… Вернее, мне хотелось бы так думать. Вот если бы я в результате временного помутнения рассудка вдруг сошёлся с еврейкой, то мучился бы несказанно!
А может, Алис уже ушла к нему? Нет, нет, она исключительно порядочная, хоть и актриса… Она непременно дождется моей казни, я абсолютно уверен в этом, хотя нынче ни в чем нельзя быть уверенным. И всё же я уверен в своей единственной возлюбленной – моей прелестной Алис Саприч. Пока моей.
Однако было бы наивно думать, что меж ней и Леви ещё ничего не решено. Они уже явно уговорились. Я знаю через своего адвоката (никакого не еврея!), что Алис наводила справки, есть ли возможность помилования для меня, и ей ответили, что помилование исключается. Так что она уже, видимо, предприняла шаги к устройству своей дальнейшей жизни.
Бедная, бедная моя Алис! А мне вот будет хорошо – я ведь не увижу всего того позора, который ждёт Францию. Казнь явится для меня истинным спасением. И чем быстрее она будет совершена, тем лучше. Пусть уже поскорее приходят за мной. Честно признаюсь: я жду не дождусь…
Наверное, правду говорят, что надежда умирает последней. Вот и я вопреки всему верою в то, что нежно любимая мною Франция когда-нибудь возродится по-настоящему и что наши враги рано или поздно окажутся повержены.
Мне думается, что победившее у нас еврейство и разные другие негодяи вроде де Голля теперь станут почивать на лаврах, расслабляется, потеряют бдительность, а вот наш проигравший фашизм затаится, притворится окончательно сдавшимся, но сам при этом исподволь начнёт готовиться к тому, чтобы неожиданно нанести смертельный удар.
Мне хочется, чтобы во Франции произошло именно так. Главное, чтобы фашисты помнили о 6 февраля и постоянно извлекали из этого уроки.
Евреи и коммунисты, трепещите, потому что мы ещё вернемся! В Европе ещё установится НАШ порядок! Причём французские фашисты справятся сами! Обойдёмся без немцев, которые ведь происходят от древних франков, некогда завоевавших нас и захвативших у нас верховную власть.
Франкского наследия нам не надо, оно ведь только деформирует, делает более примитивным наш острый, парадоксальный галльский ум. Я выступал и выступаю за чистоту и свободу проявления галльского духа! Тем более что, избавившись от королей, мы тем самым отказались и от франкского начала.
Скажу прямо – новая попытка подчинения Франции германскому племени была предпринята фюрером, но она потерпела крах! Только теперь можно по-настоящему возвращаться к истокам, чтобы наконец воспрянул наш здоровый, жизнеутверждающий, бесконечно светлый и по-настоящему творческий дух.
Авантюра с фюрером у немцев, можно сказать, закончилась, так что теперь очередь за французами, за галлами. Нам предоставляется возможность сказать своё слово в политической истории, доделать то, чего не успел Наполеон. И мы никак не должны осрамиться, потому что по силе изобретательности изначально превосходим этих исполнительных, но при этом чересчур прямолинейных франков. Именно галлы должны управлять Европой!
Все… Теперь пусть за мной приходят вестники смерти – посланцы генерала де Голля, возомнившего, что он имеет право самолично распоряжаться жизнями других французов. Кажется, он спутал себя с Господом, хе-хе!
Но хватит уже говорить об этом де Голле, очень мне несимпатичном, да ещё в такой рубежный момент.
С этим самовлюбленным, чрезмерно самоуверенным генералом, всё ясно; впрочем, как и со мной.
Я готов. И я спокоен как никогда, и, утверждая это, ничуть не кривлю душой. Я вообще всегда старался быть честным. Может, говорил возмутительные для кого-то, безумные вещи, но зато свои мысли не камуфлировал, даже если они могли показаться страшными и дикими.
Главная моя мысль касалась евреев, но в отличие от многих моих трусливых соотечественников, я никогда не скрывал своей ненависти и мистического ужаса пред народом Израиля.
БУДЬ ПРОКЛЯТЫ ЕВРЕИ!!! Пусть это окажутся мои последние слова в земной жизни. Все остальное доскажу уже с того света, если будет, конечно, такая возможность.
Эти разрозненные и краткие заметки представляют собой лишь небольшую часть комментариев к страницам предсмертного дневника Робера Бразильяка. Из огромного числа записей, сделанных мною на протяжении последних пятнадцати лет, для данной публикации были отобраны именно эти, лучше всего подходящие, чтобы подвести некоторые итоги.
Остальной наработанный материал, надеюсь, будет использован при подготовке академического собрания сочинений Робера Бразильяка. Безо всякого сомнения, появится том Бразильяка и в «Плеядах». Каждое слово этого писателя, пусть и обладавшего весьма специфическими взглядами, но оставившего богатое и разностороннее наследие, должно дойти до читателя. Большую ценность представляют также его письма и дневники.
Прозаик, поэт, драматург, публицист, историк кино и критик Робер Бразильяк был расстрелян в форте Монруж 6 февраля 1945 года в 11 часов утра по приговору Высшего суда юстиции Французской республики.
Вскоре после казни Бразильяка его возлюбленная, актриса Алис Саприч, сошлась с адвокатом Пьером Роланом Леви, коммунистом, бывшим узником лагеря Ораниенбург.
За две недели до расстрела Бразильяк был осмотрен комиссией врачей-психиатров, обсуждавших следующий диагноз: страх еврейской опасности как регулярное проявление прогрессирующего бреда преследования при паранойяльном синдроме.
Такая или почти такая была формулировка, данная в 1945 году, когда газовые камеры ещё только-только перестали использоваться.
Лично я уверен в правильности этого диагноза и считаю, что Робер Бразильяк, весьма эмоционально рассуждавший о еврейской опасности и мифологизировавший её, действительно находился во власти бреда преследования, но синдром может проявляться и в слабой форме, то есть он не обязательно означает невменяемость.
Так считали и врачи, обследовавшие Бразильяка. Вот почему двое из пяти членов собранной комиссии отказались признать, что психическое расстройство, которым страдает Робер Бразильяк, является достаточно серьёзным. Отсутствие единодушия в том, что касается признания Бразильяка официально невменяемым, привели к тому, что смертный приговор остался в силе.
Судя по всему, де Голль тоже не считал Бразильяка безумцем, то есть человеком, не осознающим своих действий и их последствий. Прошение о помиловании Бразильяка, которое подписали Поль Валери, Франсуа Мориак, Жан Ануй, Жан Кокто, Альбер Камю и др. знаменитости, генерал решительно отклонил.
Все, что в последней записи от 6 февраля 1945 года сказано о грядущей победе галлов (французов) над франками (немцами) и о том, что именно галлы, а не франки в конечном счете установят новый порядок в Европе, это бред в чистом виде.
Психиатрам, надеюсь, будет любопытно ознакомиться с этой частью дневника и взглянуть на Бразильяка как на пациента.
Следует отметить, что смертной казни по примеру Бразильяка подлежала целая когорта французских интеллектуалов, сотрудничавших с немцами. Особенно это касается представителей мира французского киноискусства, которые были куплены оккупантами, можно сказать, с потрохами, так что казнь Бразильяка имела глубоко символическое значение.
Бразильяк, создавший концепцию «разумного антисемитизма», но никогда не применявший её на практике, должен был ответить за многих своих собратьев по перу – драматургов, кинокритиков, журналистов, прозаиков, сотрудничавших с нацистами. И он ответил.
Робер Бразильяк, судя по всему, прекрасно понимал свою роль ритуальной жертвы, выбранной для показательного убиения генералом де Голлем, но фактически это была тройная жертва. Вместе с Бразильяком были осуждены и казнены писатели Сюарез и Поль Шак, проповедовавшие фашизм. Просто Бразильяк был главным в этой тройке.
Бразильяк, почувствовав, какая роль ему уготована генералом де Голлем, очевидно, решил идти действовать на опережение и принять весь удар на себя, чтобы выжили остальные фашиствовавшие французские интеллектуалы, хотя массовый расстрел деятелей литературы, журналистики и киноискусства был во Франции невозможен, то есть опасность, от которой Бразильяк стремился всех уберечь, оказалась мнимой. Он достойно сыграл роль спасителя, прикрывающего собой других, но действительной необходимости играть эту роль не было.
Тем не менее Бразильяк отнёсся к своему делу очень серьёзно, поэтому проделал большую работу по подготовке к той миссии, которая выпала на его долю. Он оставил что-то вроде политического завещания, в последние дни и даже часы своей жизни набрасывая повествование о кагулярах, дабы очистить, облагородить французский фашизм.
Бразильяк хотел отделить себя и своих сподвижников от шайки кровожадных убийц, которая навевала ужас почти на всю Францию и даже вызывала омерзение. Кагуляры очень сильно мешали Бразильяку интерпретировать французский фашизм как идеологию порядка, а не кровавого хаоса, и он решительно отмежевался от них. Так «Прощальный дневник» Робера Бразильяка вырос в сжатый очерк кагулярства, в краткую историю преступлений, совершенных кагулярами, и такая трансформация дневника, превращение его в исторический трактат, а точнее, в своего рода «Анналы» совсем не случайны. Тут был и замысел и умысел.
Акт публичного порицания, который был ему уготован в освобожденной от немцев Франции, Бразильяк решил во что бы то ни стало превратить в свой триумф, сделав свой уход в высшей степени патетическим.
Каким же образом Бразильяк собирался это сделать? Во-первых, он очень ярко выступал в зале суда, споря со своими обвинителями, а по окончании судебного процесса спор продолжился, но уже на страницах дневника. Бразильяк сочинял свой дневник не только как апологию французского фашизма вообще и как последнее слово в защиту этих убеждений, но и как собственную апологию.
Этот писатель-фашист хотел уйти победителем, до конца чувствовать за собой моральную правоту, поэтому настаивал, что генерал де Голль ведь и в самом деле привел убийц-кагуляров в карательные органы, в службу безопасности. «Разоблачение де Голля» не является случайным элементом дневника, созданным лишь для того, чтобы отвлечься от мысли о скором расстреле. Эта часть была запланирована и продумана.
Бразильяк максимально упирал на то обстоятельство, что его негласный верховный судья генерал де Голль на самом-то деле не имеет никакого морального права судить. Я же считаю, что процесс над Бразильяком – это был суд времени и суд истории, и здесь уж писатель-фашист ничего не смог бы возразить, ведь этому суду подлежат все сколько-нибудь известные люди.
Вне зависимости от того, насколько справедливы утверждения по поводу связей де Голля с убийцами-кагулярами, это вовсе не снимает с Бразильяка вины за те бредовые античеловеческие фантазии, которые этот писатель и журналист представил широкой публике и отстаивал. Наличие бредовой идеи ещё не означает, что человек полностью невменяем.
Несомненной заслугой Бразильяка, пусть и руководствовавшегося в своих разоблачениях личными мотивами мести де Голлю, является то, что он вскрыл истинное положение дел относительно кагуляров.
Факт остаётся фактом – члены этого ордена с успехом встраивались в разные политические институты. Кагуляры оказывались и на стороне маршала Петена, и на стороны генерала де Голля, также служили немецким оккупационным властям, да и позднее, когда с фашизмом в Европе было уже официально покончено, продолжали занимать во Французской республике очень высокие посты.
Если при де Голле кагуляры занялись организацией спецслужб Французской республики, то при Миттеране, который и сам был кагуляром, члены этого ордена проникли не просто в государственный аппарат, а получили сильнейшие рычаги влияния на французскую политику.
Заговор кагуляров со временем не затух. Пусть тайные собрания в подземных тоннелях прекратились и орден формально перестал существовать, но кагуляры бывшими не бывают, поэтому их деятельность не прекратилась, а уподобилась тлеющему костру, который периодически вспыхивает. Верховная власть все больше обрастала, а точнее, пропитывалась кагуляризмом. Это была своего рода компенсация за проигранный 1937 год.
Не исключено, что заговор кагуляров продолжается ещё даже и в наши дни и что он перешагнул из XX в XXI столетие.
Не нынешние ли кагуляры подстроили ловушку Доминику Стросс-Кану?! Что-то очень похоже по методике, исполнению и сути произошедшего с наиболее возможным кандидатом в президенты Франции. Это совершенно по-кагулярски – любым способом исключить возможность того, чтобы в борьбу за пост президента Франции мог вступить еврей. Мы ведь помним, что одним из наипервейших пунктов в программе кагуляров было вырвать всех евреев из французской политической элиты. Зарезать, опозорить – для кагуляров все средства хороши.
Также несомненно, что Эжен Шуллер, великий создатель безвредной краски для волос и первого шампуня, рассчитывал на долгосрочную перспективу, когда всячески опекал Секретный комитет революционного национального действия, вкладывал в него свои денежки, чтобы фанатики-убийцы и всякого рода провокаторы, бешено ненавидящие евреев и коммунистов, могли воспитываться и закаляться в благоприятных условиях. Короче говоря, кагуляры, как и любая другая разновидность фашизма, – это очень надолго, и было бы даже наивным думать, что Секретный комитет как проект Шуллера был рассчитан всего лишь лет на 5—10. Нет, совсем нет!
Кагулярство не победило явным образом, не смогло прийти к захвату власти прямым путём, а формально было даже разгромлено, но в итоге оно всё-таки прижилось в политической системе, незаметно проникло во властные структуры и тихо процветало на благословенной французской земле.
У кагуляров-заправил Делонкля и Шуллера, у кагуляра-исполнителя Филиоля и его подручных обнаружились наследники. Скорее всего, в нынешней Франции есть группы людей, втайне исповедующие кагулярский лозунг «Ad malorem Galliae gloriam» («К вящей славе Галлии» (
К тому же не надо забывать, что в ней состояло много представителей деловых кругов, то есть предприниматели, для которых финансовая сторона дела очень важна. Орден кагуляров с самого начала показал себя ещё и как организация, которая способна сама себя кормить и даже приносить прибыль своим руководителям. В 1937 году Секретный комитет заработал свои первые деньги за счёт заказных убийств. В 1938 году, как я уверен, эта организация тоже получила деньги или оружие от различных лиц, претендовавших на министерские портфели в новом правительстве, которое должно было сформироваться после переворота, планировавшегося кагулярами.
Переворот не состоялся, Секретный комитет, можно сказать, обанкротился, но Шуллер понял, что потенциал именно с точки зрения прибыли здесь огромен. Военные действия 1940–1944 годов, когда Франция столь страшно обнищала, принесли кагулярам, собранным в новую организацию, очень большой доход – они получили имущество истребляемых евреев и других людей, на которых были направлены репрессии немецких оккупационных властей.
Да, меха, драгоценности, картины и прочее в основном утекали в Германию. А вот жилая недвижимость и производственные помещения фирм ясное дело оставались на месте. Порой, то, что находилось внутри этих помещений, оказывалось даже не до конца разграблено, поэтому тут было чем поживиться.
После 1940 года не только руководство кагуляров, но и другие звенья этой организации поняли, как нужно зарабатывать. Грабежом и ещё раз грабежом! Устрой хаос и хватай всё, что попадает тебе в руки, однако вплоть до окончания Второй мировой войны в мире и так царил хаос – оставалось только грабить.
Большой талант в этом деле проявил полковник Пасси. Громадные денежные поступления из североафриканских колоний прямиком попадали в БСРА, к полковнику, который пользовался безграничным доверием генерала де Голля. Немалые суммы регулярно отстегивали и британские спецслужбы.
Ещё одна интересная фигура – господин Дорник. В правительстве Виши он отвечал за сохранение конфискованного еврейского имущества и одновременно работал на полковника Пасси. А после освобождения Парижа Пасси назначил Дорника управляющим имуществом французской разведки. На мой взгляд, это же просто символично!
Сам собой напрашивается вывод, что кагулярство именно как способ получения доходов живо до сих пор, и система работает, потому что всегда найдутся люди, которые ради больших денег готовы на всё. Именно они и пополняют собой кагулярские ряды. Так что представленный выше дневник Робера Бразильяка, где скрупулезно было рассмотрено большинство акций Секретного комитета, очень даже актуален в наши неспокойные, смутные времена.
К сожалению, Франсуа де Гросувр, являющийся главным героем повествования Николь, не является последним кагуляром – лишь одним из последних. Название записок, конечно, получилось эффектное, но имеет место явная неточность, и я вынужден на неё указать.
В то же время можно утверждать, что де Гросувр был последний из известных и крупных фигур кагулярства, вознамерившийся вдруг приподнять завесу над некоторыми тайнами кагулярского ордена, официальное название которого переводится как Секретный комитет революционного национального действия (Organisation secrète d'action révolutionnaire nationale, OSARN).
За своё намерение Франсуа де Гросувр заплатил жизнью, ведь среди кагуляров с самого начала чрезвычайно строго соблюдалось обязательство о неразглашении тайн этого сообщества, которое, казалось, просто не выносило дневного света. Всякий, кто ещё только собирался предпринять что-либо, могущее привести к разглашению кагулярских секретов, подвергался казни в соответствии с обычаями ордена.
В целом могу констатировать, что записки Николь при всей их субъективности и излишней эмоциональности представляют собой вполне серьезный и основательный исторический документ, который является ключиком к пониманию целого ряда событий и вскрывает суть некоторых интриг политического закулисья последеголлевской Франции. В общем, записки Николь, имеющие подзаголовок «История моего возлюбленного», повествуют не только о личном.
Фамилии своей называть не стану. Кто знает – тот знает, а кто не знает, ему и не надо знать. Ограничусь одним именем. Этого будет достаточно. Зовут меня Николь.
Вечером 7 апреля 1994 года мой любовник Франсуа де Гросувр, которого во Франции часто называли «герцог де Гиз», был найден мёртвым в своём кабинете во дворце на Елисейских Полях, то есть в президентском дворце.
Флики, вызванные на место происшествия, в качестве основной версии своего расследования выбрали самоубийство. Это же проще всего! Не надо искать преступников и к тому же мало кому захочется, проводя расследование, впутываться в грязную политическую интригу. Флики – не того полёта птицы, чтобы тягаться с теми, кто парит на уровне облаков политического Олимпа.
В общем, полиция выдвинула на первый план версию самоубийства, совершенно не раздумывая, но это не единственное упущение в данном расследовании. Официальный осмотр места происшествия произошёл с сильным запозданием, пусть и не по вине полиции. Дело в том, что поначалу тело Гросувра намеревались перенести в его квартиру на набережной Бранли, в которой я к тому времени жила уже лет пять.
Так и представляю себя на пороге этой квартиры, наспех одетую в шёлковый пеньюар, а мимо меня какие-то типы несут труп моего Франсуа, причём не выносят, а вносят. Слава богу, этого не произошло! Если бы я стала участницей чего-либо подобного, у меня был бы нервный срыв, но о женских нервах никто никогда не думает, особенно в Елисейском дворце. Вот там поначалу и решили, что будет меньше шума, если полицейские станут осматривать тело не во дворце, а в квартире.
От идеи перенести тело отказались лишь потому, что вспомнили – квартира принадлежала президентской администрации, так что скандал был всё равно неминуем. К тому же слишком уж много набралось бы свидетелей, могущих подтвердить, что Гросувр умер именно в президентском дворце. Это и я бы подтвердила!
Наконец, во дворце решили, что тело «герцога де Гиза», главного ответственного по всем тёмным делам при президенте Пятой республики, следует оставить покоиться в громадном кожаном кресле в рабочем кабинете, и только после принятия этого решения был сделан звонок префекту парижской полиции Филиппу Массони.
После звонка, разумеется, началась суета. В Елисейский дворец незамедлительно приехал Мадлен, комиссар квартала, явившийся в сопровождении толпы инспекторов, тщательно осмотревших кабинет и нашедших именно то, что им полагалось найти.
Рядом с громадным креслом, в складках бордового ковра, затаился револьвер. Это была грозная штука – Манурин МП-73, калибр 357 «Магнум». В то же время, как мне после объяснили, это оружие не только эффективное, но и весьма распространённое.
Во-первых, это штатное оружие французской жандармерии, а также специальных антитеррористических групп. Кроме того, это ещё и популярный в Европе спортивный револьвер, так что даже если бы полиция выдвинула в качестве основной версии убийство, оружие напрямую никак не указывало на преступников. Возможно, выяснилось бы, что данный экземпляр – это полицейское оружие, утерянное в перестрелке с бандитами. А возможно, что это было оружие, приобретённое для частных целей, хозяин которого уже умер.
В общем, тёмная история, поэтому Мадлен, доверившись своему полицейскому чутью и поняв, что убийство всё равно никогда не будет раскрыто, поспешно объявил о самоубийстве. Собственно, у комиссара просто не оставалось никакого иного выхода.
Реакция обитателей Елисейского дворца на слова о самоубийстве Гросувра была единодушной – все присутствовавшие закивали головами, как китайские болванчики. А вот согласились ли они в глубине души со словами комиссара?!
Господи! Да как можно всерьёз думать, что это самоубийство?! Слова комиссара могли убедить лишь тех, кто не имел сколько-нибудь чёткого представления о человеке, называвшемся «герцог де Гиз», а вот обитатели Елисейского дворца эпохи Миттерана знали Гросувра хорошо, очень хорошо! Франсуа де Гросувр просто не был способен на самоубийство. Это исключалось. Самоубийство равносильно бегству после проигранной битвы, а он дрался, даже если у него оставалось хоть четверть шанса, и даже если шансов не осталось бы вообще.
К тому же в тот день, 7 июля, он с самого утра был настроен чрезвычайно бодро и весело, в общем пребывал в отличнейшем расположении духа – могу засвидетельствовать.
Сразу же после завтрака он встретился с гравировщиком – тот принес Франсуа охотничье ружье с виртуозно выгравированными там утками. И Гросувр, не просто любитель, а заядлый охотник, был поистине счастлив. Затем он встретился с одним своим приятелем, известным в качестве обладателя своры превосходнейших гончих, и условился поохотиться в выходные, что ещё больше улучшило настроение «герцога де Гиза».
К тому же к восьми часам вечера я и Франсуа были приглашены на званый ужин, поэтому около двенадцати часов дня Франсуа послал хозяйке дома, в который мы собирались, букет бесподобных белых роз. К букету была приложена записка, где говорилось, что Франсуа счастлив встретиться с мадам такой-то сегодня вечером и с нетерпением ждёт этого мига.
Отправив цветы, Гросувр поехал в президентский дворец на Елисейских Полях, и совсем не в таком настроении, которое приводит к самоубийству, но после семи часов вечера оказался найденым в собственном рабочем кабинете со смертельной раной в области горла.
Собственно, в семь часов вечера он должен был спуститься к машине, чтобы заехать за мной, ведь нас ожидал званый вечер, но к машине мой Франсуа так и не спустился. Когда охранник поднялся за ним, то обнаружил бездыханное тело.
Вдобавок ко всему на лице Гросувра красовался свежий синяк. Удивительно, почему этот синяк не заметил ни охранник, ни толпа фликов, прибывшая на место происшествия! Может быть, синяк скрылся под пятном крови? Не знаю, потому что меня в Елисейском дворце не было, а обо всём, что там произошло, я узнала по чужим рассказам. Кстати, в заключении о вскрытии содержалось упоминание, что у покойного оказалось вывихнуто плечо. Могу ручаться, что утром у Франсуа не было синяка на лице, да и вывих отсутствовал…
Получается, что перед тем, как совершить самоубийство, Франсуа сначала ударил себя по лицу, а после умудрился повредить плечо. Совершенно не представляю, что нужно сделать, чтобы сознательно вывихнуть себе что-либо, но главное в другом – вы сами видите, что версия о самоубийстве Гросувра не выдерживает никакой критики. Это полный идиотизм, а не версия, но она была официально принята!
И вдобавок ещё оказалось, что из кабинета Гросувра в президентском дворце вдруг исчез сейф, но Мадлен даже после этого упорно держался своей версии. Поначалу он и его инспектора старались не замечать пропажи, хотя пустое место в кабинете, где прежде явно что-то находилось, не заметить было трудно. Затем один из служителей дворца (или дурак, или отчаянный храбрец) указал комиссару на пропажу, но Мадлен тут же заявил, что данное обстоятельство не имеет никакого отношения к делу. Дескать, нет оснований предполагать, что сейф похищен именно после смерти Гросувра и что, вероятнее всего, это сам Гросувр, замышляя самоубийство, предварительно озаботился судьбой своего сейфа и приказал его где-нибудь припрятать. Да, вот такое идиотское умозаключение сделал комиссар, посланный на Елисейские поля префектом Парижа.
Все молчали, хотя никто из обитателей дворца ничуть не сомневался, что Франсуа де Гросувр был убит и что сейф похищен, ведь в этом сейфе хранились документы, могшие скомпрометировать очень многих политиков не только Пятой, но и Четвёртой республики.
И вдруг, когда прозвучали глупейшие слова Мадлена насчёт сейфа, один из присутствующих не выдержал и дал волю гневу. Это был Пьер Берриль, начальник антитеррористической службы Елисейского дворца, то есть такой человек, который досконально знал как видимую, так и невидимую жизнь Елисейского дворца. Кроме того, Берриль подчинялся Гросувру напрямую, находился с Франсуа в постоянном рабочем контакте и поэтому видел чрезвычайно много такого, чего сторонний человек даже и не заподозрит. И вот Берриль, человек в высшей степени осведомлённый, не просто выразил возмущение нарочитой слепотой комиссара, но и закричал, что Гросувра грохнул Жиль Менаж.
Опять воцарилась тишина, но если раньше она подчёркивала всеобщее чувство неловкости (ах, как неудобно! труп в Елисейском дворце!), то теперь тишина сделалась гнетущей, страшноватой.
Лишь комиссар не испугался, а обиженно нахохлился. Очевидно, ему в его полицейской практике уже приходилось выслушивать громкие обвинения, и он привык. По всему было видно, что для Мадлена главное – не выяснить суть дела, а показать всем, что он не позволит манипулировать собой и сбивать с обозначенного пути. Комиссар повторил, что основная версия – самоубийство, а если у кого-то из свидетелей есть другие версии, то эти версии надо излагать в префектуре, а не здесь.
Мадлен, как видно, опасался, что и другие присутствующие начнут настаивать на версии убийства, но все кроме Берриля изобразили нарочито отсутствующий вид, притворяясь, будто и не слышали реплику насчёт Жиля Менажа.
Их вполне можно понять, ведь Менаж был тогда директором президентской администрации. Тут сразу сделаешь вид, что совершенно ничего не слышал и не понял, ведь представлялось очевидным, что Жиль Менаж мог убить Гросувра лишь в одном случае – если бы поступило личное распоряжение самого президента Пятой республики.
Лично я убеждена, что страшное, жесткое распоряжение президента – убрать моего Франсуа – действительно имело место. Ясное дело, что оно давалось устно и без лишних свидетелей, но правда всегда выплывает наружу.
Семья Гросувра, официальная его семья – вдова Клодетт Берже и шестеро детей – не пустила президента Миттерана на отпевание. Объяснений, конечно, никаких не последовало. Да и какие могли быть объяснения?! Но для обитателей Елисейского дворца позиция семьи убитого сделалась более чем ясной.
Кстати, президент, несмотря на запрет семьи Франсуа, всё же явился на отпевание, однако Патрик, сын Гросувра, так и не заметил протянутой ему президентской руки. Это, мне кажется, уже выглядело как прямое обвинение.
Для меня этот человек – мой несравненный возлюбленный, самый потрясающий мужчина из тех, кого я когда-либо встречала. В 1994-м моему Франсуа шёл уже 76 год, а он, как и прежде, был неукротим и неотразим. Казалось, что законы природы на него не распространялись. У него не было никаких признаков старости, если вы понимаете, о чём я говорю. Мне хотелось надеяться, что наше счастье продлится хотя бы лет десять, но оказалось не судьба…
Следует сказать, что Франсуа в отличие от меня предчувствовал беду и не раз повторял:
– Николь, детка, знай – эти люди рано или поздно расправятся со мной. И знаешь, почему? Я им помогаю, причём успешно. И чем более моя помощь действенна, тем более они зависят от меня, а они не любят ни от кого зависеть. Чем значимее я для них, тем опаснее. Родная моя, имей в виду – меня уберут, и я очень надеюсь, ты не окажешься в этот момент рядом и не станешь случайной жертвой того, что тебя не касается.
Я, по правде говоря, не верила. Я знала, что Франсуа очень могущественный, и даже представить себе не могла, что кто-то может сделать с ним что-то плохое.
Разумеется, Франсуа не принадлежал к тем политическим шишкам, которые всё время на виду, но у него в руках была очень большая власть. Он дергал за ниточки и при желании мог погубить очень многих людей, а главное – ведал тайнами президента Миттерана. Если во имя интересов Франции надо было кого-то подкупить, убрать или, наоборот, строжайше охранять, тут в дело вступал «герцог де Гиз».
Это именно он стерёг Анн Пенжо, любовницу Миттерана, и делал так, чтобы посторонние ничего не могли узнать об этой связи. Анн Пенжо родила от Миттерана дочь, получившую имя Мазарин, а Франсуа стал крёстным отцом девочки и заботился о ребёнке. Когда Мазарин подросла, он поселил её в квартире под своей, а позднее купил ей дом в провинции и проявлял столько внимания, что многие во Франции были уверены: Мазарин – это любовница Гросувра.
Франсуа не опровергал этих слухов, потому что делал буквально всё, чтобы оберегать любовную тайну Миттерана, к тому времени уже ставшего президентом Пятой республики.
В то же время официальная должность Гросувра казалась никак не связанной с этими делами. С 1981 года он числился политическим советником Миттерана по вопросам безопасности, а затем в дополнение к этому получил пост, чьё название звучало совсем уж невинно и даже старомодно – президент Комитета президентской охоты (Comité des chasses présidentielles).
Миттеран, между прочим, просто ненавидел охоту, а если и охотился, то для отвода глаз. Охотничьи забавы Миттерана использовались как прикрытие для неформальных встреч с различными людьми, с которыми было бы неудобно говорить официально. Франсуа как раз и занимался организацией этих встреч, то есть был и оставался при президенте главным советником по тёмным делам.
В общем, обязанностей у Франсуа имелось много, и все они были связаны с очень таинственными политическими сферами. Как советник по безопасности он курировал Ливан, Габон, Чад, Персидский залив, Пакистан, то есть едва ли не все самые опасные точки планеты, в которых Пятая республика предпринимала определённые действия в интересах государства, не подлежащие разглашению. Франсуа был прямо причастен к проекту «Гладио» («Gladio»), направленному на ослабление политических позиций левых партий в Европе, а также на подготовку к войне с СССР посредством создания тайной армии в странах, тогда входивших в НАТО. В переводе с латыни слово «gladio» означает короткий обоюдоострый меч, которым пользовались гладиаторы, но главное – это сравнительно небольшое оружие легко было спрятать под плащом, и данное свойство, как объяснил мне Франсуа, стало ключевым в глазах тех, кто придумывал название для операции.
Думаю, что уже нет смысла рассказывать подробности операции, ведь после того скандала, случившегося в 1990 году, когда в Италии на правительственном уровне был официально опубликован доклад, касающийся проекта «Гладио», все заинтересованные лица и так всё знают. Единственное, что я хочу добавить, – Франсуа тоже имел отношение к созданию тайных армий и к тайной борьбе с левыми, и это парадоксально, ведь его начальника, Миттерана, считают социалистом. Как можно быть социалистом и при этом бороться против СССР? Впрочем, некоторые говорят, что Миттеран такой же левый, как и правый, и что он готов поддержать любые политические идеи, лишь бы иметь власть.
Я всего лишь женщина и ничего не понимаю в политике, но на счёт своего возлюбленного могу говорить совершенно точно – он имел прямое отношение к проекту «Гладио». И, кстати, именно Франсуа от имени Франции и президента оказывал помощь повстанцам, воевавшим против СССР в Афганистане.
В общем, политические и интимные тайны Миттерана – это всё сфера деятельности моего Франсуа. Вот такой был человек – исключительный, совершенно особенный. Миттеран без него вряд ли стал бы тем Миттераном, которого мы знаем.
Возможно, вы спросите – если «герцог де Гиз» был столь необходим президенту, зачем же понадобилось убийство? Тех кратких пояснений самого Франсуа, которые я приводила совсем недавно, явно не достаточно для полного понимания вопроса, а ведь этот вопрос очень важен.
Чтобы ответить на него, я и решилась делать записи. Прочитайте до конца, и вы всё узнаете, а сейчас я позволю лишь один намёк, вполне прозрачный. Причины событий, происходящих в настоящем, почти всегда кроются в прошлом.
Президент Миттеран не раз заявлял, что познакомился с Франсуа де Гросувром на званом вечере у Франсуазы Жиру, необычайно знаменитой журналистки – женщины в высшей степени удачливой, но в конце жизни удача от неё отвернулась. Франсуаза крайне неудачно упала с мраморной лестницы и проломила себе голову. Вы, конечно, подумали, что её смерть тоже могла быть неслучайна и что Франсуаза слишком много знала, однако, если это так, то её смерть, последовавшая 19 января 2003 года, вряд ли связана с убийством моего Франсуа 7 апреля 1994-го. Слишком уж далеко эти даты отстоят друг от друга.
Как бы там ни было, Миттеран упорно утверждал, что его знакомство с Гросувром произошло на вечере у Франсуацы в 1959 году, но эти утверждения – чистейшая ложь, обдуманная и преднамеренная!
Ай-яй-яй, господин президент! Как же можно так врать! Могли бы сказать правду хотя бы тогда, когда уже покинули свой президентский пост, но нет!
Могу утверждать совершенно уверенно, потому что своего возлюбленного я знаю, что мой Франсуа действительно виделся с Миттераном в 1959 году на званом вечере и даже оказался сфотографирован, но вот познакомились они гораздо раньше, а именно в 1935–1937 годах. Франсуа как-то проговорился, что он и Миттеран «с ранней юности» были ближайшими приятелями и даже единомышленниками. В 1959 году моему Франсуа было уже за 40, из чего я делаю вывод, что речь шла не о приёме у Франсуазы, а именно о 1930 годах.
Дело в том, что Миттеран и Гросувр были кагуляры, члены Секретного комитета революционного национального действия, и признать свое общение с Гросувром в 1930-х и 1940-х годах Миттеран никак не мог, ведь в середине 1930-х Комитет сформировался и начал действовать, а после 1940 года, когда Франция оказалась оккупирована немцами, пережил второе рождение. Миттеран не мог и не хотел раскрывать своё кагулярское прошлое, ведь согласно официальной биографии в 1930-х годах он просто жил в Париже и не был замешан в истории с кагулярами, а в 1940-х являлся участником Сопротивления немецкой оккупации, хотя в то же время работал и на правительство в Виши.
Итак, мой Франсуа и его друг Миттеран были кагулярами, так что наверняка участвовали в провокациях и ликвидациях, которые устраивал Жан Филиоль, кагуляр по прозвищу Убийца, виртуозный мастер штыкового удара в сонную артерию. Франсуа и Гросувр были молодой кагуляской порослью, подававшими надежду мальчиками. В 1940-х годах оба контактировали и с правыми, и с левыми. Горссувр сначала вроде бы примкнул к левым, но затем вступил в ряды милиции Дарнана, в прошлом тоже кагуляра, одного из учеников Филиоля. Про Миттерана я уже говорила. В общем, прошлое у обоих оказалось весьма запутанное.
Признаюсь, мне не хочется верить, что Франсуа был кагуляром, но приходится, и теперь я думаю, что его взаимоотношения с левыми основывались на холодном расчёте, а не на убеждениях. Все мы знаем, что фашисты преследуются до сих пор, так что выгоднее было считаться левым, а не ультраправым.
После 1959 года кагулярское прошлое оказалось как будто забыло, но дружба сохранилась. Франсуа, происходящий из совсем не бедной семьи, частично финансировал избирательные кампании Миттерана в 1965–1981 годах, но это вовсе не значит, что Франсуа пребывал в тени своего друга и во всём ему подчинялся.
Кто кому подчинялся это большой вопрос, но я почти ничего об этом не знаю. Сам Франсуа не рассказывал, но я, сравнивая его характер с характером Миттерана, всё же думаю, что именно Миттеран оказался в роли подчинённого.
К тому же я как будто слышала, что во внутренней кагулярской иерархии именно Франсуа занимал более высокую ступень, а ведь кагуляры бывшими не бывают. Я не уверена, но где-то как будто слышала, что именно Франсуа подал идею по поводу ритуала кагулярских заседаний – что все участники должны быть в масках с прорезями для глаз. Никаких доказательств у меня, конечно, нет, но женская интуиция подсказывает мне, что старшим был всё-таки Франсуа, даже если к разработке кагулярских ритуалов он не имел никакого отношения.
Миттеран тогда особо не выделялся. Лишь при немцах и после их ухода он вдруг стал заметной фигурой, а причина этого заключалась в Эжене Шуллере, основателе компании «Лореаль». Только из-за Шуллера получилось так, что Миттеран сделался публичным человеком, а мой Франсуа стал теневым руководителем, стоявшим у своего друга за спиной.
Как все знают, Шуллер оказывал покровительство и денежную помощь ордену кагуляров, что с приходом немцев в 1940 году стало очень важным фактом биографии этого предпринимателя. Шуллер завёл теснейшие контакты с высшим руководством СС и СД во Франции, открыто заявлял, что у нас не хватает такого динамичного лидера, как Адольф Гитлер, а взамен немцы буквально озолотили Шуллера – капитал «Лореаль» существенно вырос. Правда, все эти успехи вскоре обернулись полосой невезения, ведь когда немцы ушли, владельцу «Лореаль» стали грозить серьезные неприятности. Началось официальное следствие по обвинению в коллаборационизме и ещё в чём-то, а компании «Лореаль» грозила национализация, то есть Шуллер из-за своих связей с немцами потерял бы фирму, которой посвятил более 35 лет жизни, так что плохо бы пришлось Шуллеру, если б его не помог выгородить Миттеран. Шуллер не забыл этого и поставил Миттерана редактором женского журнала «Вотр Боте» («Votre Beauté»), а также главой всего издательского объединения фирмы «Лореаль».
Став публичным человеком, Миттеран начал рваться в политику, и здесь Шуллер снова его поддержал, начал финансировать политическую партию, в которой Миттеран состоял. Так и пошло.
Между прочим, мой Франсуа в беседах со мной отзывался о Миттеране свысока и никогда не называл его президентом, а только своим другом или приятелем. А вот на Шуллера Франсуа смотрел снизу вверх, и меня даже удивляло, что мой возлюбленный, который и сам не последний человек в деловых кругах, ставит покойного главу фирмы «Лореаль» выше президента республики. Это явно было неспроста!
И вот ещё один интересный факт, который не даёт мне покоя – дружба между Франсуа и Миттераном по-настоящему возобновилась только в 1959 году, а Шуллер умер в 1957-м. Мне почему-то кажется, что Миттеран вспомнил о моём Франсуа только тогда, когда стал нуждаться в деньгах на свои политические проекты. Шуллер уже ничего дать не мог, а дочь Шуллера, унаследовавшая фирму, проявляла скупость и пеклась только о карьере своего мужа Андре Беттанкура, который в том числе благодаря Миттерану стал депутатом, затем сенатором, а затем занимал должности в правительстве и сменил несколько министерских портфелей…
Странное дело! Я так страстно обожала своего Франсуа, восторгалась им и даже боготворила, но как только узнала, что он принадлежал к ордену кагуляров, мне стало страшно. Никогда бы не подумала, что стану испытывать страх по отношению к самому любимому мной человеку.
Возможно, меня пугает не он, а вся эта история с убийством, ведь если бы Франсуа не был кагуляром, то наверняка продолжал бы жить. Но, с другой стороны, если бы Франсуа не состоял в ордене, то вряд ли стал бы «сердечным другом» Миттерана – именно так называли моего Франсуа, если не использовали наименование «герцог де Гиз». А если бы Франсуа не был другом президента, то мы бы с моим возлюбленным никогда не познакомились.
Конечно, я читала об ужасных кровавых делах кагуляров, и меня бросало в дрожь, но если бы мне представилась возможность воскресить любимого мной человека, я бы не задумываясь согласилась, пусть даже все вокруг называли бы его чудовищем.
Теперь я понимаю, почему Франсуа иногда делал для меня какие-то туманные экскурсы в далекую пору, когда Секретный комитет революционного национального действия только-только образовывался. Наверное, мой возлюбленный собирался когда-нибудь рассказать мне всю правду о себе и исподволь готовил меня к этому. Я думаю, Франсуа хотел, чтобы я любила его не только нынешнего, но и давнего со всеми его грехами.
Кроме того, мне случалось оказаться свидетельницей, а вернее, слушательницей некоторых телефонных разговоров, которые вел Франсуа, и разговоры эти были весьма таинственного свойства. Полагаю, если бы мой возлюбленный не хотел посвящать меня в свои дела, то никогда не допустил бы, чтобы я что-то услышала, и вряд ли поселил бы меня в своей квартире. Признаться, из этих разговоров я тогда мало что поняла, но зато многое запомнила (у меня вообще на всякие мелочи особая память), ну а после того, как Франсуа убили, кое-что начало для меня проясняться.
Мне кажется, я могу выстроить некую общую картину, не до конца четкую, но всё же достоверную, а помог мне в этом капитан Пьер Берриль, по долгу службы тесно контактировавший с Франсуа и, как я уже, кажется, говорила, знавший о нём чрезвычайно много. Он поведал мне целую кучу совершенно невероятных историй о «герцоге де Гизе» современной Франции.
Произошло это в вечер сорокового дня после смерти Франсуа, когда я пригласила к себе капитана, чтобы мы могли вместе повспоминать о покойном. Тогда мне и пришлось узнать, кем же на самом деле был мой потрясающий возлюбленный, с кем же он работал и от кого зависел.
Как я уже дала понять, Франсуа никогда не говорил мне о своей кагулярской деятельности напрямую, а только намёками и полунамёками. Об ордене он рассказывал так, как будто является сторонним наблюдателем, а не участником событий, но при этом не скрывал своей симпатии ко многим участникам Секретного комитета.
Франсуа, между прочим, был замечательным рассказчиком и вёл повествование о кагулярах примерно так, как ребёнку рассказывают страшную сказку. От его слов мне хотелось спрятаться с головой под плед, и я иногда так делала, чем ужасно забавляла своего возлюбленного, а он, воодушевившись, продолжал говорить страшным голосом, пока я не начинала просить:
– Хватит! Пожалуйста, хватит!
Я слушала о таинственных заседаниях, проходивших по ночам в офисе фирмы «Лореаль», а затем – в мрачных подземных тоннелях Парижа. Слушала я и о смертных приговорах, которые выносились в ходе этих заседаний, и вообще о том, как Париж в 1937 году буквально с ума сходил, читая в газетах о зверских кагулярских ликвидациях иностранцев, коммунистов, евреев.
Франсуа, лукаво подмигивая мне, говорил, что за точность своих слов не ручается, потому что вблизи никогда ни одного кагуляра вживую не видел. Ну а я принимала его речи за чистую монету, потому что мне совсем не хотелось, чтобы мой возлюбленный оказался связан с такими ужасными людьми, как кагуляры.
Говорил мне Франсуа не раз и об Эжене Делонкле, создателе Секретного комитета революционного национального действия, но теперь-то я доподлинно знаю, что Делонкль и мой Франсуа были лично знакомы. Покровительствовал ли Делонкль ему, утверждать не берусь, но мой возлюбленный знал о Делонкле довольно-таки много.
Эжен Делонкль изначально был участником широко известной в 1930-е годы ультраправой организации «Аксьон Франсез». По образованию являлся инженером-судостроителем, но в «Аксьон Франсез» его занимали совсем другие вещи. Инженерный ум Делонкля работал над тем, как сделать из подручных средств эффективное оружие, которое могло бы пригодиться при столкновениях с полицией и с представителями других политических партий.
Вот тогда я и узнала от моего Франсуа, что металлический прут, выломанный из ограды, куда страшнее обычной палки и прекрасно ломает кости, а обычная бритва тех времён могла помочь в противостоянии даже с конным противником. Это сейчас бритвы делаются с безопасными лезвиями, а в те годы бритва выглядела почти как нож, причём он был ужасно острый – острее кухонного ножа.
До сих пор не могу без страха смотреть на старинные бритвы, а Франсуа вопреки всем достижениям технического прогресса предпочитал бриться именно такой раскладной бритвой с опасным лезвием.
Что же касается Делонкля, то после провала путча 6 февраля 1934 года, устроенного правыми, этот «инженер-изобретатель» понял, что наработанные методы, позволяющие увечить и калечить людей, в «Аксьон Франсез» уже вряд ли когда-нибудь окажутся востребованы. Именно тогда во время одного из заседаний «Аксьон Франсез» Делонкль во всеуслышание объявил, что вся эта организация – пустая говорильня и что он покидает её: Вот тут-то его и заметили.
Целый ряд видных политиков и представители деловых кругов (в том числе Шуллер) помогли Делонклю создать Секретный комитет революционного национального действия, и, когда он начал действовать, вся Франция содрогнулась от ужаса.
Франсуа как-то изобразил мне манеру поведения Делонкля, и мне поначалу было очень смешно. Когда Делонкль говорил о тех, кого считал врагами Франции, и в первую очередь о евреях, руки и ноги у него начинали ходить ходуном, голова тряслась, изо рта брызгала слюна. Всё это сопровождалось рыком:
– Они погубят нас, пожрут всю Францию, если их вовремя не уничтожить.
Я смеялась, но после того, как Франсуа поведал мне, как развернулся Делонкль в 1937 году и о его последующих «подвигах» при немцах, мне стало совсем не смешно. Оторванная взрывом голова бывшего министра, взрывы синагог – всё это настолько живо предстало у меня перед глазами, что моему возлюбленному пришлось успокаивать меня и говорить, что всё это давно позади и что мне незачем бояться событий, случившихся ещё до моего рождения.
Даже странно, что Эжен Делонкль был сыном героя Франции. Да-да! Его отец – тот самый капитан Антуан Делонкль, отказавшийся покинуть капитанский мостик шедшего ко дну корабля «Бургундия». Родной дядя Эжена был сенатором Третьей республики, а сам Эжен поначалу тоже подавал хорошие надежды, получив отличное образование, поскольку окончил, как уже говорилось, не что-нибудь, а наш великолепный Политех.
К сожалению, хорошее образование не излечивает от безумия, а, на мой взгляд, Делонкль являлся именно безумцем. Вспоминая, как изображал мне его мой Франсуа, я всё больше укрепляюсь в мысли о безумии, хотя Франсуа конечно же утрировал, как и положено, когда кого-то пародируешь.
Уже после смерти Франсуа я сопоставила его рассказы с рассказами капитана Пьера Берриля, который убедил меня в том, что мой возлюбленный вместе со своим другом Миттераном входил в организацию Делонкля едва ли не с первого дня её возникновения. Для меня это был удар!
Поначалу я не хотела верить и даже предположила, что Берриль из-за чего-то обозлился на Франсуа и поэтому оговаривает его, но очень быстро я поняла, что Берилль не имел никаких оснований лгать.
Капитан был связан с моим Франсуа многолетними деловыми отношениями, основанными на полном доверии, и никакая кошка меж этими двумя мужчинами не пробегала. Более того – Берриль с полным на то основанием видел в Гросувре своего благодетеля. Что же касается принадлежности Франсуа к ордену кагуляров, то именно Берилль должен был об этом знать по долгу службы, ведь он отвечал за безопасность в Елисейском дворце и должен был иметь досье на каждого, кто там регулярно появляется.
В общем, я приняла рассказ капитана. Пришлось смириться с правдой – мой несравненный Франсуа по доброй воле вошёл в преступную организацию сумасшедшего Эжена Делонкля. И всё же те чувства, которые я испытывала, слушая Берриля, были весьма противоречивы. Да, для меня это был удар, но в то же время, поскольку моего Франсуа уже не было в живых, я обрадовалась, что могу узнать о моём возлюбленном что-то, чего раньше не знала. Этот рассказ стал ниточкой, по-прежнему связывавшей меня с моим Франсуа.
Однако слова Берилля о Делонкле стали только началом долгого жуткого рассказа. В 1942 году, по словам капитана, мой возлюбленный примкнул к Жозефу Дарнану и оказался в рядах Службы порядка (Service d'ordre légionnaire (SOL).
Ужасно! Примкнуть к Жозефу Дарнану, этому исчадию ада, истинному проклятию Франции! Это человек-зверь, убежденный садист! И получается, что Франсуа служил под его началом, выполнял его приказы, а об общем содержании этих приказов нетрудно догадаться.
Неудивительно, что сам Франсуа никогда не рассказывал мне о Дарнане, а только о Делонкле, потому что по сравнению с Дарнаном сумасшедший Делонкль просто белая овечка. Все знают, что в 1945 году Дарнана казнили за коллаборационизм, за массовые казни и за высылку евреев в концентрационные лагеря. Деятельность Делонкля никогда не имела такого размаха.
Мне кажется, что моего Франсуа извиняет лишь то обстоятельство, что в 1942 году он не знал, во что превратился Дарнан, с которым познакомился гораздо раньше, в 1936–1937 годах. В те времена Дарнан был вовсе не палачом на службе немцев, а журналистом, который так сильно сочувствовал кагулярам, что вступил в орден. Убивал ли Дарнан кого-либо в то время, я не знаю, как не знаю и о том, что делал мой Франсуа. Капитан Берриль не располагает достоверными сведениями на этот счёт.
Говорят, перед казнью своей 10 октября 1945 года в форте Шатийон Дарнан будто бы заявил: «Я клялся в верности нашей организации, целовал трехцветное знамя. В могилу с собою я унесу секреты кагула». Получается, что Дарнан всегда ощущал себя в первую очередь кагуляром, а не пособником нацистов.
То же самое, наверное, Дарнан сказал и моему Франсуа:
– Мы – прежде всего кагуляры, а кагуляры должны держаться вместе.
Важно и то, что уже в 1943 году Франсуа покинул Дарнана, очевидно, поняв, что соратник по ордену перешёл некую черту, за которую переступать нельзя. Тем не менее «человек Дарнана» – это клеймо, выжженное навеки, и его не стереть никакими деяниями.
Когда капитан Пьер Берриль сообщил мне, что уже в мае 1943 года мой Франсуа оказался вдруг в рядах партизан, высоко в горах, на плато Веркор, эти слова меня безумно обрадовали. Обрадовали несмотря ни на что!
Капитан пытался убедить меня, что мой Франсуа был заслан туда Дарнаном, но в этот раз я упорно не верила и не верю до сих пор, потому что Франсуа-партизан гораздо больше похож на того Франсуа, которого я знала.
Напрасно капитан качал головой и говорил:
– Не обольщайтесь, милая Николь. Не стоит делать преждевременных выводов, тогда и разочарование не будет столь страшным и разрушительным.
Должно быть, за время работы в Елисейском дворце Беррилль превратился в законченного циника и пессимиста, поэтому из всех возможных вариантов ему кажется наиболее вероятным самый худший. Берриль не был на плато Веркор и не мог знать ничего наверняка, но твердил мне, что Франсуа прибыл на плато Веркор по личному указанию своего шефа Жозефа Дарнана, а Дарнан получил распоряжение заслать своего человека в Веркор из Лондона от полковника Пасси, начальника деголлевской разведки.
Получается, что Дарнан, фактически состоящий на службе у немцев, сотрудничал ещё и с разведкой де Голля, лидера французского Сопротивления? Нет, во мне пока нет столько цинизма, чтобы в это поверить! Пусть Берриль объяснял мне, что кагуляры всегда сотрудничали друг с другом ради борьбы с коммунистами и что Пасси был таким же кагуляром, как Дарнан, но для меня это вовсе не означало, что Франсуа состоял в рядах партизан как шпион и провокатор.
Капитан старался говорить со мной предельно корректно, очень осторожно и даже нежно. Он подал мне носовой платок, когда я уже готова была разрыдаться от всех этих рассказов, которые мне пришлось выслушать, но я всё равно не верю капитану до конца. Берриль может искренне заблуждаться. Все они в Елисейском дворце циники! Именно эта мысль спасала меня от погружения в самую бездну отчаяния, а капитан продолжал говорить:
– Николь, милая моя девочка, примите, пожалуйста, в расчёт, что дисциплина у кагуляров даже не военная, а еще покруче, ведь это сверхсекретная организация. Если бы Франсуа не подчинился, это неминуемо означало бы для него смертный приговор.
Итак, по версии Берриль мой Франсуа, получив задание от Дарнана, добрался до Гренобля, а оттуда с проводниками поднялся в горы и прибыл в Веркор, где первые партизанские отряды появились ещё в 1941 году. К 1943-му там скопилось множество партизан, хотя их число значительно уменьшилось в мае 1943 года, когда против них была проведена крупная операция, и в результате 2 из 5 ключевых руководителей Веркора были арестованы. Эту операцию проводили итальянские военные, поскольку Италия получила данную территорию после того, как Францию целиком оккупировали немецкие войска. Ситуация улучшилась в сентябре, когда в Италии высадились союзники, и итальянским фашистам стало не до Веркора, однако партизаны всё равно сидели тихо из-за недостатка оружия. Командиры из Веркора взывали о помощи в Лондон, к генералу де Голлю и его «Сражающейся Франции», но генерал оружием почти не помогал, зато утвердил план «Свободной Республики Веркор», которая должна была стать плацдармом для освобождения Франции от фашистов.
В марте 1944 года доставку оружия партизанам организовали британцы. 30 самолётов сбросили 580 контейнеров с оружием и боеприпасами. Выброска проводилась днем, а для опознавания парашюты были раскрашены в цвета французского флага.
В ответ на это немецкие части и отряды французской милиции Дарнана разбили партизанские отряды на плато Глиэр, находившемся недалеко от Веркора. 125 партизан погибло, около 400 попало в плен. Снабжение оружием было приостановлено, чтобы не выдавать врагу местонахождение партизан.
Берриль уверял меня, что в этом был замешан Франсуа, который предупредил Дарнана о готовящейся операции и о том, что все окрестные партизаны двинутся в Веркор, чтобы получить для себя хотя бы часть оружия.
Слова Берриля на первый взгляд казались убедительны, но затем я спросила:
– Неужели у немцев не было самолётов-разведчиков, которые могли заметить, что британцы сбрасывают некий груз? Ведь очевидно, что за этим грузом явятся.
Берриль только пожал плечами, наверное, думая, что я очень наивна, а затем продолжил рассказ.
6 июня началась высадка в Нормандии, и в связи с этим англичане обещали снова помочь Веркору оружием, но выполнили это обещание только в конце июня.
Оружие, как и в прошлый раз, было сброшено с самолётов, и, кроме того, в Веркоре высадили группу американских парашютистов, но этого было недостаточно. Половина партизан оставалась вообще без оружия, да и людей было мало. На помощь партизанам, которых уже насчитывалось около 3000, когда-то обещали сбросить ещё 4000 человек из Алжира, но… это оказались только слова.
И вот тут Берриль сказал то, что меня чрезвычайно заинтересовало. Оказывается, в это время в Веркоре находился ещё и посланник генерала де Голля полковник Пьер Фурко, тоже кагуляр. Он занимал должность первого зама полковника Пасси. Пасси регулярно посылал Фурко с инспекциями на юг, в Виши и в другие места, а летом 1944 года Фурко был отправлен с инспекцией в Веркор.
Разумеется, я заметила, что передавать Дарнану информацию мог Фурко, а вовсе не Франсуа, но Берриль возразил:
– Фурко вскоре отбыл, а де Гросувр остался.
И тут я стала опять безутешно, горько рыдать. Ну, как же могло быть иначе? Я ведь отлично знала, что в Веркоре было уничтожено множество партизан, да и мирных жителей тоже. В пещере Люир безжалостно, зверски перебили всех – раненых вместе с медсёстрами. И вот оказывается, что эта дикая бойня стала возможна во многом благодаря моему несравненному Франсуа. Какой ужас!
Итак, 14 июля 1944 года, когда Фурко в Веркоре уже не было, партизаны ожидали от британцев очередную партию оружия, но план доставки не осуществился. Не успели британские транспортные самолеты отлететь, как подлетали немецкие бомбардировщики и беспощадно разбомбили те площадки, куда перед тем было сброшено оружие. Между тем через горные ущелья уже пробирались к Веркору посланцы Дарнана – отряды франкской гвардии.
По словам капитана Берриля, дарнановцев поджидал в Веркоре именно мой Франсуа. Это именно он встретил их и отвел к городку Вассье, который был сожжен милиционерами, а жители истреблены, а вскоре после этого, 21 июля, немцы провели в Веркоре высадку крупнейшего планерного десанта за всю историю Второй мировой войны. Около 20 планеров высадили там четыре роты татарских и туркестанских СС, и некий 501-й штрафной батальон СС. Причём использовался для этого аэродром, специально подготовленный партизанами, но вовсе не для СС, а для приема авиагруппы «Родина», набранной из французских лётчиков-патриотов, желавших воевать с фашизмом, но де Голль так и не утвердил план создания этой авиагруппы.
И слабо вооруженная партизанская армия Веркора в два дня была буквально стерта с лица земли. Эту страшную, чудовищную историю я знала и раньше, но только никак не могла представить, что «герцог де Гиз» – мой рыцарь – имел к этому кошмару самое непосредственное отношение.
О кагулярах я теперь даже слышать не хочу, такое у меня к ним отвращение, но мне просто необходимо передать бумаге всё, что я узнала, потому что держать это в себе я не могу.
О послевоенной жизни Франсуа капитан Берриль говорить не стал. Да в этом и не было нужды, ведь общее представление об этом периоде жизни моего Франсуа, более или менее верное, я и так уже имела. Гросувр занимался сахарным бизнесом, добился у американцев эксклюзивного права на производство во Франции кока-колы и т. д. Да, всё уже исключительно мирно, благопристойно и даже полезно – ничего не скажешь.
Ну а потом начались общие дела с давним другом – Миттераном, восходившей звездой политического небосклона. Мой обожаемый Франсуа стал курировать разные секретные проекты, но говорить об этом капитан Берриль уже мне никак не мог, потому что этот рассказ затрагивал чрезвычайно много заметных персон, ныне живущих.
Думаю, что именно эти секреты хранил сейф, украденный из кабинета моего Франсуа. Как я уже говорила, полицейский комиссар самым решительным образом настаивал, что исчезновение сейфа никак не связано со смертью владельца.
Просто чепуха! Франсуа, если бы в самом деле думал о самоубийстве, мог бы сжечь наиболее секретные бумаги либо вытащить их из сейфа, чтобы припрятать или передать на хранение верным людям. Никакой надобности вывозить сам сейф не было. А вот если моего Франсуа убили и вознамерились захватить содержимое сейфа, то убийцам и их сообщникам ничего не оставалось, кроме как вывезти из Елисейского дворца сам сейф. Шифр от него знал только Франсуа и больше никто.
А может, в сейфе были даже не документы? Я помню, как Франсуа обмолвился, что пишет мемуары. Более того – на 14 апреля у него даже была назначена встреча с издателем. Правда, я не поняла, идёт ли речь о уже готовой рукописи или только о подробном плане будущих мемуаров.
Убийство в Елисейском дворце произошло за неделю до этой встречи. Думаю, что кагулярская верхушка решила помешать Франсуа, который, как они думали, вышел из-под контроля. Однако совершенно необязательно, что мемуары (или их подробный план) содержали некое шокирующее признание. Ведь не мог же Франсуа вдруг забыть, как страшно караются те, кто пытается раскрыть кагулярские тайны. Кагуляр, даже весьма могущественный, никак не может позволить себе быть говорливым.
И в завершение моего повествования расскажу ещё кое-что о том, что случилось вечером 7 апреля. Эти подробности сообщил мне капитан Пьер Берриль.
Итак, Франсуа де Гросувр, когда был только-только обнаружен, ещё держал револьвер в правой руке. Флики нашли револьвер на ковре лишь потому, что во дворце было почти принято решение о переносе тела в квартиру на набережной Бранли. Тело приподняли с кресла, и оружие выпало.
У Франсуа была рана в основании шеи – это было входное отверстие пули, а выходное, куда большего размера, находилось в задней левой части черепа. Вскрытие показало смерть в результате разрушения мозга под воздействием сквозного выстрела. Еще одну пулю нашли в потолке кабинета.
Зачем же Франсуа (если это было самоубийство) сначала стрелял в потолок, а затем уже в себя? Господи! Да что говорить! Это было самое настоящее убийство. И выстрел в потолок конечно же совершен потому, что Франсуа сначала сумел отвести руку убийцы в сторону.
Кагуляры, когда их орден только появился, начали свою деятельность с расправ над теми, кого считали изменниками. То есть первыми жертвами кагулярских казней стали сами же кагуляры. Правда, один из казнённых, Леон Жан Батист, формально не был кагуляром. Перед самой церемонией посвящения он заявил, что передумал, и за это был казнен в октябре 1936 года, а вот другая жертва, Морис Жюиф, с которым расправились в феврале 1937 года, уже вступил в орден.
С чего кагуляры начали, продолжается и в наши дни, поэтому мой бедный Франсуа пополнил список тех, кто стал жертвой своих же соратников.
Это ужасно, но это так.
После убийства Гросувра мне пришлось срочно очищать от своих вещей квартиру Франсуа на набережной Бранли.
Перетряхивая громадный платяной шкаф, вытаскивая оттуда свои неисчислимые наряды, я вдруг обнаружила на дне шкафа сложенный вчетверо листок. Раскрыв его, я тут же узнала почерк любимого и решила оставить листок себе на память. Полагаю, что это была страничка, вырванная зачем-то им самим из его записной книжки, засунутая потом в карман пиджака или брюк и второпях оброненная.
Впрочем, это всего лишь моё предположение. Несомненно лишь то, что листок покоился на дне платяного шкафа.
Текст привожу целиком, не делая ни малейших изъятий. Надеюсь, что он так или иначе поможет уяснить, чем же на самом деле занимался «герцог де Гиз».
«Должен признать, что террор нам совершенно необходим, без него Франции никак не обойтись, просто не выжить ни сейчас, ни в обозримом будущем.
Террор должен быть избирательный, точечный, но зато долгий и планомерный. Это нужно для блага Франции, для её процветания.
Массовые казни бессмысленны, вредны и опасны. Они не столько исправляют, столько ожесточают народ. Опыт германского нацизма неопровержимо доказал нам это. Итак, никаких массовых казней.
А вот выборочно, раз за разом нейтрализовывать внутренних врагов Франции – это полезно для нас. Это наиболее продуктивный и единственно надежный путь. Таким путём и должен следовать настоящий галльский национализм.
В то же время уничтожение врага должно быть не только физическим. Просто убить – мало! Врага надо ещё и дискредитировать. Можно дискредитировать и живого, но лучше, надёжней – мёртвого. Дискредитация необходима в любом случае, ведь враг, пусть побеждённый, но вызывающий симпатии, по-прежнему очень опасен.
Кстати, именно так и поступили в своё время с мерзким жуликом Стависким, евреем, едва не разорившим Францию. Его было просто необходимо объявить жуликом, а следовательно – лжецом, то есть человеком, чьи свидетельства не заслуживают доверия, иначе он мог бы очень многое рассказать о французской элите и дискредитировать её со своей стороны.
К счастью для нашего фашизма дискредитирующая кампания против Ставиского, задуманная властьимущими, удалась только наполовину. Саша Ставиский был признан жуликом, но властьимущие оказались запятнаны связями с таким человеком. Власть тоже признали лживой, и это создало благоприятную почву для фашистского выступления в Париже 1934 года.
Так или иначе должны быть уничтожены все внутренние враги нашего великого отечества, но из их смерти мы должны извлекать максимум пользы, как из смерти еврея Ставиского.
Мы должны хорошо помнить события 1934 года как наиболее удачный пример фашистского выступления, не поддержанный извне. Самостоятельное выступление, готовившееся в 1937 году, было полностью провалено, а надеяться на то, что к нам на помощь снова придёт германский фашизм, не приходится.
Нам следует своими силами уничтожить всех врагов Франции. Вместо нас эту страшную, грязную, кровавую, но такую необходимую работу никто не сделает.
Мы, кагул, выступаем за восстановление исторической справедливости и должны действовать соответственно, не сходя с намеченного пути.
Как известно, поздней осенью 1937 года кагуляры намеревались совершить государственный переворот, и пусть задуманное так и не состоялось, но в ходе его подготовки кагуляры вышли из укрытия, продемонстрировали свою мощь. Конечно, после этого так и не произошедшего переворота ордену пришлось нелегко – его весьма ощутимо прищучили. Были многочисленные обыски, аресты и громкие судебные процессы.
Правда, главных кагуляров тронуть никто не посмел. Так что Секретный комитет революционного национального действия, к величайшему сожалению, не был разгромлен до конца.
Буквально через пару лет, когда пришли немцы, глава разгромленной организации при полнейшем поощрении высших чинов СС, заправлявших тогда во Франции, создал Социально-революционное движение, объединившее людей с откровенно фашистскими и антисемитскими взглядами.
С образованием этой организации «бывшие» кагуляры (на самом деле бывших кагуляров не бывает) еще раз вышли из подполья, обнаружили себя во всей красе, и это обстоятельство нанесло им тяжелый урон, что стало очевидно, как только фашистская Германия оказалась разгромлена.
Опять начался судебный процесс, и в 1948 году ряд кагуляров были осуждены (11 человек), однако к суду снова привлекли отнюдь не самых важных кагуляров – в основном исполнителей, а не властителей.
Лишь маршалу Петену, который был одним из патронов организации, пришлось провести последние годы в несколько стесненных условиях – в тюрьме на острове Йе, департамент Вандея, но зато в непосредственной близости от законной супруги, так что было на кого поворчать. Да и пострадал маршал отнюдь не за кагулярство, а за своё сотрудничество с фюрером.
Судили в первую очередь исполнителей, но и их довольно быстро отпустили, и даже не стали требовать у Испании выдачи главного исполнителя кагулярских терактов – Жана Филиоля (Убийцу). Тот так и остался спокойно жить в Испании.
Совершенно очевидно, что послевоенный процесс над кагулярами был устроен только для проформы, чтобы в обществе создалось впечатление, будто с «Секретным комитетом революционного национального действия», который основательно запятнал себя сотрудничеством с нацистами, наконец покончено.
С тех пор кагуляры больше никогда не пытались грубо захватывать власть, и благодаря этому обстоятельству кагулярство как раз и выжило – благодаря новой обдуманной и взвешенной политике. Всё дело в том, что послевоенными вождями «Секретного комитета», как я могу предположить, была выработана принципиально иная и долговременная стратегия, в которой пункт о силовом захвате власти, который был когда-то для кагуляров определяющим, был просто снят с повестки дня.
Как фашизму сохраниться как можно долее? Только как можно долее оставаясь в глубочайшей тени. Захват власти по системе, использованной Адольфом Гитлером, конечно, возможен, но удержать власть надолго будет весьма проблематично, что и показал немецкий опыт.
В общем, на высочайшем кагулярском уровне, судя по всему, было предложено отныне действовать только исподтишка и только из-за угла. Ловко придумано, ничего не скажешь!
Интересно всё-таки узнать, кто же были эти аналитики-реформаторы кагулярства? Увы, это тайна, покрытая мраком неизвестности, однако смысл произошедшей перемены очевиден.
Во имя сбережения сил, во имя будущего великой Франции – совершенно никаких переворотов, никакого выхода из подполья; отныне – только провокации и скандалы, точечное физическое устранение врагов и уничтожение их репутаций.
Стратегия эта явно действует и теперь, и, наверное, ещё долго будет действовать – до тех пор, пока кагуляры не окажутся по-настоящему разоблачены и наказаны.
Пока же будущее кагуляров во Франции выглядит радужным. Даже мало-мальским разоблачением пока не пахнет! Более того, тайны «Секретного комитета революционного действия» охраняются в наши дни так же строго, как в 1935–1936 годах, когда эта организация только появилась, или даже ещё строже, чем на заре кагуляризма.
Тогда, например, было известно хотя бы, кто возглавил «Секретный комитет революционного действия» (Эжен Делонкль) и кто конкретно являлся его главным спонсором-покровителем (Эжен Шуллер), а имена нынешних кагулярских руководителей вовсе не ведомы широкой публике.
Страшно даже думать стало о кагулярах, но они – эти респектабельные убийцы и солидного вида провокаторы – увы, себя ещё покажут, хотя мне ужасно хочется, чтобы я ошибся в своём прогнозе.
Да, кагуляры (организация, как я уже подчеркивал, сугубо тайная), так и не осуществили прямой захват власти во Франции, но зато исподволь, не в один этап проникли, проползли в эту власть, пронизали её своими корнями, пропитали собой основные силовые структуры республики.
Особенно это бросалось в глаза в годы премьерства де Голля, когда внутренняя и внешняя разведки вдруг оказались в руках кагуляров. Причем совершенно мирным образом. Безо всякого насильственного переворота. Потом это принимало более или менее естественный вид, но по сути своей не изменило.
Когда в начале 1946 года де Голль покинул свой премьерский пост, кагуляра Пасси, возглавлявшего военную разведку, тут же сняли с должности, но, увы, не судили (а было за что!). Однако первым замом нового руководителя по-прежнему был ревностный кагуляр полковник Фурко.
Начальником же внутренней разведки и после ухода де Голля остался страшный Роже Вибо, о котором ещё в лондонский период было известно, что он самолично пытал арестованных.
В итоге оказалось, что власть в Пятой республике изнутри окагулярилась, если мне позволительно будет так выразиться.
Так что вроде бы получается, что кагуляры хоть и не основными рычагами управления в современной Франции, но всё же они победили. Да, приходится признать: кагуляры победили!
Эта победа, может, и не на века, но вот в XXI столетие она явно проскочила.
На этой невеселой ноте я вынужден окончить цикл моих разрозненных историй (невероятных на первый взгляд, но при этом совершенно достоверных) на тему заговора кагуляров, который имел начало, но пока не имеет конца.
А неплохо бы по модели Плутарха написать теперь, в XXI столетии, новые «Сравниительные жизнеописаниия», но образовывать при этом пары не из государственных деятелей и полковдцев греческого и римского мира, а из наиболее близких друг другу убийств, совершенных в разные эпохи. Пусть эта заметка будет пробной главкой.
Итак, поведаю на сей раз о кладовщице с фабрики по производству клея и писателе, авторе детективов.
Эжен Шуллер, создатель великой косметической компании «Лореаль» и едва ли не главный вдохновитель кагулярства, хранитель традиций этой чудовищной организации, в свое время разразился следующей тирадой:
«Любой, пытающийся приоткрыть завесу над кагулярскими тайнами, должен быть рано или поздно разыскан и предан казни. Лучше, конечно, рано, но, главное, чтобы казнь была немнуема, была неотвратима. И тут не может быть никакого срока давности. Принцип глубочайшей тайности всех наших деяний должен строжайше соблюдаться. В противном случае – смерть. И об этом должны знать буквально все – и единомышленники, и враги».
Предполагаю, что было сказано это где-нибудь году в 36—37-м, когда Секретный комитет только разворачивал свою кровавую, убийственную деятельность. Однако правило, сформулированное некогда Эженом Шуллером, смею предположить, в полной мере действует, увы, еще и поныне.
За примерами далеко ходить не надо.
Довольно популярный автор всякой забавной детективной дребедени Пьер Синьяк, член ассоциации писателей-детективщиков «813», в 2001 году разразился вдруг романчиком, в котором совершенно не было ничего забавного и не было в нем при этом ни тени выдумки.
Синьяк впервые в своей творческой практике создал по-настоящему реальный детектив, а точнее, детектив, имевший свою совершенно определенную реальную предысторию, причем с явным скандальным оттенком. И последствия сего были, и совсем не шуточные, надо сказать, и даже убийственные.
Уже 11 апреля 2002 года в его уютной квартирке было обнаружено разлагающееся тело хозяина, Пьера Синьяка, мастера иронического детектива.
Следствие следов насилия не обнаружило, как не обнаружило и следов взлома квартиры (предположительно смерть Синьяка наступила где-то в марте 2002 года), но кто же теперь верит заявлениям парижской полици?! Я, во всяком случае, ни на гран не верю.
Да, книжка Пьера Синьяка «Преступление в последнем метро» оказалась для автора просто роковой.
В общем-то, дело, как я лично полагаю, даже и не в самой книжке, а в преступно легкомысленной болтливости автора.
Роман имел явный успех, более того, вызвал в обществе живейший интерес, и Синьяк громогласно несколько раз заявил, что он обнаружил подлинные кагулярские документы и на их основе напишет еще и продолжение «Преступления в последнем метро», которое будет уже совершенно сенсационным и поразит многих во Франции.
Да, думая подогреть интерес публики к своему творчеству, писатель явно сболтул лишнее, как видно, смутив тем самым покой нынешних кагуляров, которые страх как не любят разоблачения тайн Секретного комитета и вообще не любят каких бы то ни было разговоров на кагулярские темы.
Теперь о самом романе Пьера Синьяка, а вернее, об его предыстории, хотя бы вкратце.
Пьер Синьяк довольно-таки живо рассказал, как 16 мая 1937 года в поезде парижского метро, следовавшем от Порт де Шарантон до Порт Доре, была убита 29-летняя Летиция Туро. Ну, все переделал, перелицевал так сказать (другая линия метро, рыжеволосая красотка заменена персионером и т. д.), и все же все узнали в романе Пьера Синьяка историю Летиции Туро, тем более, что изустно сам об этом говорил.
Итак, предыстория романа «Преступление в последнем метро».
В вагоне восьмой линии прелестная Летиция находилась совершенно одна. Видимо, когда на станции Порт де Шарантон она входила в вагон первого класса, кто-то (а это был не кто иной, как кагуляр Жак Филиоль по прозвищу «Убийца») успел прямо на перроне всадить ей в сонную артерию нож. Летиция Туро упала на пол вагона и тут же стала истекать кровью. И когда через минуту на станции Порт Доре двери вагона открылись, то вошедшие в него три пассажира обнаружили тело агонизирующей рыжеволосой молодой женщины в зелёном платье и белой шляпке.
Тогда это происшествие потрясло, привело в ужас всю Францию. Но потом были война, оккупация, и убийство Летиции Туро как будто подзабылось, и вот Пьер Синьяк в 1971 году на свою погибель решил о нем напомнить. Впрочем, как можно судить, на самом деле не очень-то и подзабылось.
Загадочное убийство Летиции Туро, смею предположить, помнили еще долго, и при этом в памяти общества оно связывалось именно с кагулярами, и те пробовали навести своих сограждан на ложный след.
Именно этим и было вызвано то обстоятельство, что в 1962 году некий аноним из Перпиньяна прислал в префектуру Парижа письмо. В коем заявлял, что в 30-е годы он учился в Париже на врача, познакомился на танцульках с Летицией Туро, но она отвергла его домогания, и он из ревности убил ее. В префектуре на это письмо не обратили ни малейшего внимания, и правильно сделали.
Да, еще справочка. Летиция Туро, кладовщица на фабрике по производству клея, работала сначала на одно частное детективное агентсво, а потом стала платным осведомителем парижской полиции. Завела она романчик с Габриелем Жеанте, журналистом и кагуляром (кстати, он был довольно близким приятелем, Франсуа Миттерана, будущего президента).
Сей Жеанте стал подозревать, что она доложила полиции о нескольких тайных складах, где кагуляры хранили оружие. Было принято решение проверить предположение Жеанте. В общем, он рассказал красотке, что из Швейцарии в такой-то день и час будет отправлен для доставки кагулярам грузовик с оружием. На границе грузовик был задержан, но никакого оружия там, ясное дело, не нашли.
Таким вот образом и была решена судьба Летиции Туро. Жаку Филиолю была поручена казнь доносчицы, что он в совершенстве и осуществил. Но можно ли с достоверностью говорить, что казнь была поручена Жаку Филиолю? Думаю, что можно.
Дело в том, что в ходе следствия были арестованы два кагуляра. И оба они после ряда хитроумно выстроенных допросов показали, что Летицию Туро убил Жак Филиоль по прозвищу «Убийца». Впоследствии, правда, один из них полностью отказался от своих показаний, а другой был избит сокамерниками до такой степени, что уже не мог давать никаких показаний.
Так и всплыло в той истории имя Филиоля. Во всяком случае, в полицейских кругах и за их пределы тогда как будто не вышло. В 1937 году страшная репутация Филиоля в общественном сознании французов еще не сложилась как будто.
Загадочное и кровавое убийство всколыхнуло, кажется, всю Третью республику, но кагулярский след для большинства населения тогда не был так уж очевиден, хотя довольно многие, видимо, все же догадывались, что гибель Летиции Туро – дело рук кагуляров. Это потом уже, когда «Убийца» (Жак Филиоль) показал себя во время оккупации, когда он взрывал синагоги и творил кровавые расправы как руководитель милиции в Лиможе, он, собственно, и «прославился».
И это не в 1937 году, а впоследствии о нем стали довольно широко говорить, как об виртуозе удара в сонную артерию, как об мастерском исполнителе целой серии убийств. И тогда-то как раз история убийства Летиции Туро осветилась совершенно по-особому и точнейшим образом вписалась в перечень кровавых деяний Филиоля. Но он уже был недостижим для французского правосудия.
При содействии Эжена Шуллера Филиоль осел после войны в Испании, стал представлять там фирму «Лореаль», а во Франции его хоть и приговорили заочно к смертной казни, но одновременно старались не вспоминать о нем.
А тут вдруг выскочил Пьер Синьяк со своим неуместным «Преступлением в последнем метро». Вот кагуляры и отреагировали. Не исключено, что по инициативе самого Эжена Шуллера, основателя и владельца компании «Лореаль» и едва ли не главнейшего вдохновителя организации кагуляров.
Ну, самого-то Шуллера к 2002 году не было, конечно, на этом свете уже, но вполне был жив и продолжал его дело любимый ученик-кагуляр и по совместительству зять Андре Бетанкур, оберегавший и пестовавший «Убийцу» – Жака Филиоля, и вообще свято соблюдавший все кагулярские принципы и неукоснительно следивший за тем, чтобы тайны Секретного комитета по-прежнему сохранялись герметически закупоренными. Все это и предрешило печальный конец писателя Пьера Синьяка.
Между прочим, в его квартире так и не были обнаружены документы, которые имели хоть малейшее отношение к кагулярам. Скорее всего, их вообще не имелось в распоряжении писателя – он это присочинил, дабы максимально расширить читательскую аудиторию своего будущего романа.
А ежели Пьер Синьяк все же смог каким-то неведомым образом на самом деле заполучить какие-то тайные бумажки, имевшие хоть какое-то отношение к деятельности Секретного комитета, то они, без сомнения, были изъяты и унесены непрошеными гостями его квартирки – кагулярами. Последние должны были там побывать, дабы установить, есть там что, связанное с делами Секретного комитета, или нет.
Однако я сам все же остаюсь при убеждении, что никакими кагулярскими документами Пьер Синьяк, скорее всего, не располагал. Ежели бы он располагал ими, то никак не стал бы заранее, до публикации, разглагольствовать об этом публично.
Наверняка мастер французского иронического детектива и всевозможных детективных фантасмагорий был наказан за свою излишнюю болтливость касательно кагулярских тайн. Он еще только пообещал эти тайны раскрыть, и уже за одно только это был наказан, причем самым жесточайшим образом.
Да, с последователями Эжена Шуллера, кстати, провозгласившего в свое время Адольфа Гитлера Прометеем новой Европы, шутки весьма плохи.
Между прочим, по официальной полицейской версии, насколько мне известно, тайна гибели Летиции Туро так до сих пор и считается нераскрытой. Утверждают даже, что это одно из самых загадочных убийств.
Ехала женщина, находилась совершенно одна (!!!) в вагоне метро первого класса, и на станци Порт Доре она была обнаружена уже в состоянии агонии и с кинжалом, торчавшим из ее беленькой шейки.
И что же? Получается, что она сама вонзила себе кинжал в сонную артерию. Какой же еще тут можно сделать вывод?! В вагоне ведь никого больше не было.
Значит, выходит, что убийства вовсе как бы и не существовало?! Что ж… Думайте, как хотите. Что знаю и о чем наверняка догадываюсь, я честно, ничего не утаивая, поведал в настоящей заметке, которая есть итог весьма долгих моих раздумий.
Причем я уверен: то, что на самом деле произошло 16 мая 1937 года с Летицией Туро, вполне должно быть совершенно очевидно и для наших полицейских.
Полагаю, что тайна этого убийства, потрясшего некогда всю Францию, давно должна была быть нашими фликами разгадана, и она на самом-то деле не так уж и запутана, просто они ведь страшились и страшатся кагуляров, буквально как огня. В этом как раз все дело и заключается.
Еще бы! Полицейские, я уверен, просто не могут не помнить, как кагуляры оторвали голову Максу Дормуа, министру внутренних дел, который руководил разоблачением кагулярского заговора в 1937–1938 годах. Вообще это было весьма знаковое, даже чрезвычайно символическое убийство. Оторвать голову министру внутренних дел (бывшему), согласитесь, это весьма впечатляет.
Дело как будто весьма уже давнее теперь, но при этом отнюдь не случайное и даже, пожалуй, показательное. Рецидивы были и еще будут, и не раз, увы. Как же тут полицейским ищейкам не притихнуть и причем надолго?! Очень уж они, если можно так сказать, «боятся» обидеть кагуляров.
Вот и стала гулять по свету насквозь лживая, сочиненная версия о загадочной гибели Летиции Туро, прямиком вытекающая из архивов парижской префектуры, из установок и указаний высшего полицейского начальства.
А на самом деле загадки-то никакой вовсе и нету. Да, да: нету… Именно так.
И сколько бы нынешние кагуляры ни пугали нас, граждан Пятой республики, истина как-нибудь да вылезет на свет божий. Пускай она вылезет боязливо и станет осторожно и с опаской оглядываться по сторонам, но все ж таки она рано или поздно вылезет. Я совершенно уверен в этом!
И готов сему процессу посодействовать по мере сил своих, но вот только имени своего я никоим образом не назову, уж не обессудьте, ибо не хочу, чтобы меня постигла судьба Пьера Синьяка. С бешеными кагулярами, признаюсь, связываться мне неохота.
Итак, Летиция Туро была зверски убита в поезде парижского метро, и полиция, на которую она исправно вроде бы работала, так и не смогла или не пожелала защитить ее.
Скорее всего, безопасность Летиции Туро в полиции просто никого не волновала. А если бы вдруг там кто и озаботился этим, то никаких конкретных шагов явно все равно бы не было предпринято. Летиция была мелкой сошкой, ее жизнь не стоила ничего. Ради грошового заработка она шла на смертельный риск, но это был ее личный выбор.
Но убийство платного полицейского агента было произведено абсолютно демонстративно, оно было совершено в публичном месте, хотя и оказавшемся на тот момент пустынным, в вагоне метро, и это был вызов обществу. Все было сделано так, чтобы привлечь внимание к происшедшему, так, чтобы убийство Летиции Туро взорвало Францию.
Вот, по сути, и вся «загадочная» история. Жесткая, безжалостная, страшноватая, – да, но отнюдь не таинственная при этом, замечу я напоследок.
Продолжение этой истории, произошедшее уже в наши дни, тоже весьма страшновато и внушает мне весьма серьезные опасения. Кагулярство оказывается отнюдь не локальным, чисто дискретным явлением, оно образует целую тенденцию в нашей французской жизни и тенденцию очень прискорбную и опасную.
Алис Саприч пережила своего возлюбленного Робера Бразильяка более чем на 50 лет. Как киноактриса (она также играла в театре и выступала на эстраде с песнями) прославилась через много лет после того, как Бразильяк был расстрелян. Слава пришла к ней в 1971 году вместе с фильмами «Мания величия» и «Гадюка в кулаке». С 1950 по 1989 год Алис Саприч сыграла в кино не менее 70 ролей. Интересно, что она была армянка родом из Стамбула и никак не вписывалась в ту идею чистоты латинской расы, за которую так страстно ратовал Бразильяк. Кстати, Алис Саприч в самом деле была мила и незабываема, но не из-за красоты, как кто-то из читателей мог подумать, а благодаря исключительной резкости своих черт. Многие даже считали эту женщину безобразной (примечание публикатора).
Серж Александр Ставиский родился в 1886 году на территории Российской империи, в Киевской губернии. В возрасте 12 лет переехал во Францию вместе с родственниками. В 1910 году получил французское гражданство. Неоднократно задерживался французской полицией за финансовые злоупотребления и мошенничество. Известность приобрёл после так называемого «дела Ставиского», когда при попустительстве властей отделение банка «Муниципальный кредит» («Crédit municipal») в городе Байонна выпустило в обращение фальшивые чеки на предъявителя на огромную сумму в 25 миллионов франков. Также были выпущены фальшивые векселя, но французская общественность была возмущена даже не этим, а тем, что многочисленные знакомые Ставиского из высших эшелонов власти всячески препятствовали аресту Ставиского и расследованию этого дела. У многих наблюдателей появились подозрения, что представители власти сами участвовали в афере, получая с этого определённый процент. Фактически же были арестованы и осуждены лишь несколько человек – например, байоннский мэр, являвшийся также депутатом парламента. Афера Ставиского привела к глубокому политическому кризису во Франции и попытке фашистского путча в Париже 6 февраля 1934 года. По официальной версии Ставиский покончил жизнь самоубийством, застрелившись 8 января 1934 года, однако есть основания утверждать, что на самом деле он был застрелен.